Читать книгу: «И на дерзкий побег»

Name: И на дерзкий побег
Author: Валерий Ковалев
ISBN: 978-5-4226-0435-7

Шрифт:

Моему отцу, Николаю Леонтьевичу Ковалеву, его другу, Дмитрию Дмитриевичу Вонлярскому, и всем фронтовикам, прошедшим лагеря ГУЛАГА, посвящается

Серия «Библиотека „Мужского клуба“»

Книги Валерия Ковалева:

«Морской ангел»

Книга о легендарном разведчике, морском пехотинце Дмитрии Дмитриевиче Вонлярском

«Чистильщик»

Книга о бойцах СМЕРШ

«Диверсанты»

Книга о легендарном диверсанте Михаиле Андреевиче Усатове, впоследствии близком соратнике Ю. В. Андропова

«Комдив»

Книга об Александре Антоновиче Ковалеве, прошедшем путь от ротного командира Красной Армии в Гражданскую войну до комдива, начальника погранвойск НКВД СССР

«Красный шайтан»

Книга о прототипе начальника таможни Верещагина из к/ф «Белое солнце пустыни», Михаиле Дмитриевиче Поспелове, выдающемся русском офицере, легенде Красного Туркестана и Погранвойск СССР

«Агент Абвера»

Книга рассказывает о судьбе легендарного советского разведчика Александра Петровича Демьянова, который был внедрён в школу военной разведки гитлеровской Германии.

«Комиссар госбезопасности»

Книга о П. Судоплатове, легендарном диверсанте и герое советских спецслужб

«Рукопись из Тибета»

История о том, как герой, заново родившись, возвращается в 1952-й год

Глава 1
В поверженной Германии

1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием – Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных экспедиционных сил.
2. Германское Верховное Командование немедленно издаст приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23–01 часа по центральноевропейскому времени 8-го мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время и полностью разоружиться, передав всё их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителям Союзного Верховного Командования, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.
3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии и Верховным Командованием Союзных экспедиционных сил.
4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным объединенными нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.
5. В случае, если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии, а также Верховное Командование Союзных экспедиционных сил, предпримут такие карательные меры, или другие действия, которые они сочтут необходимыми.
6. Этот акт составлен на русском, английском и немецком языках. Только русский и английский тексты являются аутентичными.
Подписано 8 мая 1945 года в городе Берлине.
От имени Германского Верховного Командования: Кейтель, Фриденбург, Штумпф
В присутствии:
По уполномочию Верховного Главнокомандования Красной Армии Маршала Советского Союза Г. Жукова
По уполномочию Верховного Командующего экспедиционными силами союзников Главного Маршала Авиации Теддера
При подписании также присутствовали в качестве свидетелей: Командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс
Главнокомандующий Французской армией генерал Делатр де Тассиньи
(Акт о военной капитуляции)

Стояло лето 1945-го. На разбитых улицах и площадях Бреслау копошились немцы под охраной поляков, разбирая баррикады и завалы. На перекрестках махали флажками девушки-регулировщицы, пропуская военную технику, по обочинам неспешно двигалась пехота.

– Эй, красивая! Как нам попасть на Мензель-штрассе? – остановился перед одной из регулировщиц пыльный «джип» с тремя офицерами в кабине. Машина была новая, полученная по ленд-лизу и с номерным знаком на борту.

Спрашивал молодой майор, сидевший за рулем. Спутники, оба капитаны, улыбались. Девушка действительна была хороша. Такие нравятся мужчинам.

– Повернете налево, два километра прямо, затем перекресток, справа будет она, – девушка указала флажком и отвернулась, пропуская колонну танков.

Когда, обдав синими выхлопами, колонна прогрохотала по брусчатке, майор прокричал «Спасибо!» и, врубив скорость, крутанул руль. По сторонам замелькали остовы домов с пустыми глазницами окон, изредка встречались прохожие в цивильном, катящие тележки со скарбом.

Звали майора Николай Лосев. Это был рослый широкоплечий офицер с русыми волосами и жесткими серыми глазами под козырьком полевой фуражки. На отглаженной гимнастерке со свежим подворотничком сияли орден Отечественной войны, два ордена Красной Звезды и несколько медалей.

Войну Лосев начал курсантом Подольского пехотного училища. В октябре 41-го после боёв под Москвой он был одним из немногих оставшихся в живых курсантов. Получив ранение в плечо, месяц провалялся в госпитале, а зимой стал лейтенантом и был назначен командовать взводом. В марте следующего года, уже будучи ротным, под Ржевом попал «под раздачу».

Рота дважды атаковала господствующую высоту в лоб, потеряв три четверти личного состава, приказ о третьей атаке Лосев выполнять отказался. Далее были военный трибунал и штрафбат, второе ранение, госпиталь и медаль «За отвагу». А потом реабилитация с предложением продолжить службу командиром штрафной роты.

«Бог не выдаст, свинья не съест», – прикинул Лосев и дал согласие. По натуре был вспыльчивый, в поступках быстрый и решительный. Рота, которую принял, состояла из рядовых бойцов и бывших младших командиров, а ещё из заключенных, пожелавших смыть вину кровью.

Рота оказалась не подарок. При первом знакомстве офицеры постоянного состава рассказали Лосеву, что его предшественника застрелили во время атаки в спину. Дисциплина была низкой, отмечались факты дезертирства.

Через неделю роту отправили на позиции, там случилось новое «ЧП». Боевое охранение из трех бывших зеков задержало ночью в степи женщину с двенадцатилетней дочкой. Бывшие зеки привели женщин к себе в землянку, где обеих изнасиловали. Утром об этом стало известно Лосеву, он приказал выстроить личный состав и провёл мать перед шеренгами.

– Вот эти, – показала она пальцем на насильников.

– Три шага вперед! – приказал ротный, расстегнув кобуру «ТТ».

Двое, понурясь, вышли, а третий отказался.

– Да пошел ты, – харкнул на землю.

В ответ грянул выстрел. Бывший зек рухнул на землю, посучил ногами и затих.

Подельников Лосев приказал взять под стражу и вместе с женщиной и ребенком отправил в штаб. Вскоре оттуда нагрянул особист на мотоцикле и взял с Николая объяснение. Пряча бумагу в полевую сумку, спросил:

– Зачем одного расстрелял сам?

– Чтоб другим было неповадно, – буркнул лейтенант. – По военному времени имею право.

– Ну-ну, – хмыкнул контрразведчик и укатил обратно.

Ночью поступил приказ о начале наступления, утром Лосев повел роту в атаку. В спину никто не выстрелил, поставленную задачу штрафники выполнили. Потом были ещё бои, переменный состав менялся. Сорок третий год Николай встретил старшим лейтенантом и был принят в ряды ВКП(б).

На Дону получив контузию, попал в госпиталь. После выписки назначили начальником штаба штрафного батальона 1-го Украинского фронта. Во время Львовско-Сандомирской операции¹ командир батальона погиб при бомбежке, Лосев занял его место. Победу встретил в Бреслау.

И теперь вместе с заместителем Каламбетом и начальником штаба Орешкиным возвращался из штаба дивизии, куда отвозили списки личного состава. Штрафные подразделения упразднялись, переменный состав подлежал реабилитации с последующим направлением в другие части или демобилизации. Постоянный зачислялся в резерв до особого распоряжения.

В штабе случайно узнали, что на Мензель-штрассе поляки открыли ресторан. Орешкин предложил там отобедать.

– Командир, ты когда последний раз был в ресторане? – начштаба спросил майора, когда, выйдя из здания, шли к машине.

– Не приходилось, – пожал тот плечами. – Сразу после школы училище, потом война.

– А ты? – взглянул Орешкин на Каламбета.

– За неделю до неё. Обмывал с сослуживцами очередное звание.

Каламбет был самым старшим из троих. Войну начал капитаном, под Харьковом. За отход с позиции был разжалован в лейтенанты и после этого сам напросился в штрафбат, где дорос до заместителя командира батальона. Орешкин же до недавнего времени являлся ротным, штаб возглавил на подступах к Бреслау. За время совместной службы все притёрлись друг другу, отношения были, можно сказать, дружеские.

Вскоре выехали к перекрестку, по булыжникам цокал копытами эскадрон казаков. Сразу за командиром в первом ряду растягивал меха гармошки чубатый парень в кубанке.

Ты ждёшь, Лизавета,
От друга привета.
Ты не спишь до рассвета,
Всё грустишь обо мне.

Одержим победу,
К тебе я приеду
На горячем боевом коне!

– душевно выводил чистый высокий голос

Одержим победу,
К тебе я приеду
На горячем боевом коне!

– дружно потягивала ещё полтораста глоток.

– Хорошо поют, черти, – притормозил Лосев, пропуская всадников, и свернул направо.

– Точно Мензелыптрассе, – указал Орешкин на надпись готической вязью на стене разбитого до нижних этажей дома.

– Эта вроде целее других, – оценил с заднего сидения Каламбет.

Многие дома на улице действительно сохранились, как и трамвайные пути, и посеченные осколками деревья (на некоторых зеленели листья). Людей на тротуарах здесь было чуть больше, а транспорта меньше. Часто попадались открывшиеся магазины и лавки. Иногда – «блошиные рынки». Там что-то меняли, продавали и покупали местные обыватели.

– Хозяйственный всё-таки народ фрицы, – покосился на них Лосев. – Вчера воевали, сегодня уже торгуют.

– Это силезские немцы. Изначально, в десятом веке, Бреслау звался Вроцлавом, и тут жили поляки. Затем их вытеснили германцы, – со знанием дела поведал Орешкин, в прошлом студент истфака.

– Тогда ясно, почему город передаем «ляхам», – хмыкнул Каламбет. – Они дадут этим силезцам жизни.

– Что-что, а загребать жар чужими руками умеют, – согласился Лосев. – Те ещё вояки.

Союзников все трое не уважали, на что имелись причины.

Во время Висло-Одерской операции армия Войска Польского особой отваги не проявляла, а порой срывала поставленные перед ней задачи. При наступлении на Сандомирском плацдарме в составе 1-го Украинского фронта её части не смогли прорвать на порученном участке немецкую оборону. За них это сделали штрафники. Тогда батальон Лосева потерял половину личного состава, и Николай после боя дал в морду польскому комполка.

На следующий день остатки штрафбата перебросили на другой участок, операция продолжалась. После её окончания батальон пополнили, и дивизия, которой тот был придан, в составе других двинулась на Бреслау. История последствий не имела.

– Вроде то, что нам нужно, – сказал Орешкин, заметив на одном из зданий вывеску «Restauracja Konspira».

Юркая машина пересекла трамвайные пути и, развернувшись, подъехала к ресторану. У тротуара стояли трофейный «опель» и наша «эмка», припарковались рядом. Лосев заглушил двигатель, вышли из кабины. Одернув гимнастерки под портупеями, направились к двери. За ней были небольшой холл. Сдав фуражки гардеробщику, поднялись по ступеням на второй этаж в зал. Под высоким потолком плавал табачный дым, слышался веселый смех и звяканье приборов. В центре на небольшой круглой сцене аккордеонист со скрипачом исполняли вальс Шуберта.

– Ничего шалман, прямо как у нас в Одессе, – растянул в улыбке губы Каламбет.

Рядом тут же возник сухонький официант в белой накрахмаленной куртке:

– Цо паны бажают?

– Выпить и поесть, – ответил Лосев.

– Пшепрашем, – указал рукой на освободившийся столик у окна, с которого второй официант убирал посуду, а когда гости расселись, поспешил выполнять заказ. Спустя короткое время на столе появились холодные закуски, домашней выпечки белый хлеб и графин янтарной зубровки. Каламбет, вынув пробку, тут же наполнил стаканы. Молча сдвинув, выпили, налегли на закуску.

Как только всё съели, официант доставил горячее – красный наваристый борщ и рубленые бифштексы с молодым картофелем, посыпанным укропом. Под них приняли по второму.

– Да, так жить можно, – когда закончили обед, оценил Орешкин.

Заказав по чашке кофе, расплатились, дали официанту на чай, закурили и с интересом оглядели зал.

Народу в нём хватало. Советские офицеры различных родов войск, в том числе военные моряки, польские союзники и даже гражданские. Одни были с женщинами, другие без, все раскрасневшиеся и оживленные.

Веселье нарушило появление польского патруля: офицера в чине поручика и двух солдат в конфедератках² и с красными повязками на рукавах. Махнув музыкантам рукой (те прекратили играть), старший громко объявил о проверке документов. Несмотря на окончание войны в городе по ночам стреляли, действовал комендантский час и солдат поодиночке не увольняли. Бегло просмотрев документы у двух польских жовнежей с дамами за соседним столиком, патрульные подошли к Лосеву с товарищами.

– Предъявите ваши, – сказал на русском поручик. Был он среднего роста, угрюмый и с тяжелым взглядом. Все трое извлекли из нагрудных карманов гимнастерок и протянули удостоверения начальствующего состава РККА³. Сверив фото на них с лицами и полистав, поручик вернул документы Лосеву с Каламбетом, а последнее удостоверение задержал.

– Непорядок.

– В смысле? – удивленно поднял брови Орешкин.

– Судя по погонам, вы капитан, а в документе значится старший лейтенант.

– Месяц назад присвоили, не успел сменить.

– А ещё похожи на одного разыскиваемого, – процедил поляк. – Попрошу проехать в комендатуру.

– Слушайте, вы, – закипая гневом, поднялся со стула Лосев. – Это мой начальник штаба и никуда он не поедет, – отобрав удостоверение, вернул Орешкину.

– Цо?! – пошел пятнами по лицу поручик. – Забираю всех троих!

И стал расстегивать кобуру.

Не успел. Лосев сгреб поручика за плечи и выкинул в открытое окно.

– Матка боска! – донесся визг, за ним шлепок.

Один патрульный лапнул на груди НИШ⁴.

– Не вздумай, – выхватили пистолеты Орешкин с Каламбетом.

Кругом наступила тишина.

Все трое покинув зал, быстро спустились по ступеням вниз и, прихватив в гардеробе фуражки, оказались на улице. Под окном прохожие поднимали с тротуара поручика. Голова у того болталась, кто-то звал врача.

Запрыгнули в «джип», взревел мотор. Развернувшись, покатили обратно.

– Вот суки, испортили обед, – пряча удостоверение в карман, сказал Орешкин.

– А ловко ты его комбат, – рассмеялся Каламбет. – Надолго запомнит.

Минут через двадцать, миновав центр, выехали на южную окраину.

В десятке километров от неё, в лесу рядом с озером, в брошенном эсэсовцами военном городке дислоцировался батальон. Его списочный состав составлял шестьсот человек, после штурма осталось триста двадцать пять. Остальные, искупив вину, погибли или лежали в госпиталях.

Часовой, подняв шлагбаум, козырнул. «Джип» вкатился на территорию и, описав дугу, остановился перед затененным соснами особняком с красной черепичной крышей. Внизу находился штаб, на втором этаже жили офицеры. Перед зданием серел плац, по сторонам располагалось несколько казарм, возле них слонялся, дымил махоркой и загорал на травке переменный состав. На спортивной площадке босяком гоняли мяч две команды.

Выйдя из машины, все трое зашли в штаб, дежурный доложил: «Товарищ майор! Происшествий в батальоне нет. Личный состав отдыхает».

– Добро, – кивнул Лосев. Поднялись на второй этаж.

– Может, искупнемся? – предложил Орешкин, когда шли коридором. – Вон как запылились. И чихнул.

– Не помешает, – толкнул одну из дверей комбат. – Встречаемся внизу.

Комната, которую занимал Николай, имела два окна и всю нужную для проживания мебель. При драпе оставили бывшие хозяева. Расстегнув ворот гимнастерки, Лосев определил на вешалку планшетку, взял с умывальника кусок мыла и, завернув в вафельное полотенце, направился обратно.

Вскоре, оставив позади казармы, они шли по лесной тропинке к недалекому озеру, блестевшему под июльским солнцем. В кронах деревьев щебетали птицы, на полянах золотились россыпи одуванчиков.

На зеленой травке у берега, в тени дуба сидел человек с коротким седым ежиком, в белой рубахе и галифе. Рядом на рогульках висел котелок (под ним сухой хворост), сбоку лежал вещмешок. В воде у зарослей камыша возились с бреднем ещё двое.

При виде подходивших офицеров человек в галифе хотел встать.

– Сидите, Андрей Иваныч, – махнул рукой комбат.

– Что? Решили сварить уху? – кивнул заместитель на напарников.

– Решили, – улыбнулся седоголовый.

– Хорошее дело, – одобрил Лосев, и все трое направились к песчаной косе неподалеку. Вода там лучше прогревалась.

Говоривший с ними в недалеком прошлом был подполковником, командиром артиллерийского дивизиона⁵. По пьяной лавочке повздорил с замполитом, тот обвинил комдива в нелюбви к Сталину. Доказывая обратное, всадил майору пулю в лоб, комиссара с почестями закопали. Родным ушло извещение «пал смертью храбрых». Виновного же, лишив звания и орденов, отправили в штрафбат. Теперь, как другие, оставшиеся в живых, ждал реабилитации.

На косе офицеры разделись, аккуратно сложили обмундирование (сверху пистолеты в кобурах) и, белея телами, с гоготом помчались в воду. Она была прозрачной, в меру холодной и приятно освежала.

Пока Каламбет с Орешкиным плескались у берега, Лосев саженками сплавал к другому берегу, метрах в ста. Там выбрел на глинистый откос, забрался на склонившуюся к озерной глади иву и сиганул головой вниз. Вынырнул почти на середине, так же резво замелькал руками обратно.

– Ну и здоров ты, командир, – оценил заместитель, а начштаба рассмеялся, – я уж подумал, утонул.

– Это вряд ли, – Лосев шевельнул мускулистыми плечами с пулевой отметиной на одном. Бок украшал второй шрам, от осколочного ранения.

Накупавшись и вымывшись с мылом, все трое улеглись на тёплый песок и замолчали. Солнце клонилось к закату, над водой мелькали стрижи, где-то в лесу вела счёт годам кукушка.

– Даже не верится, что кончилась война, – мечтательно глядя в небо, произнёс Орешкин. – Демобилизуют, вернусь к себе в Казань, закончу университет и стану преподавать историю. А вы? – повернул голову к товарищам.

– Я кадровый, – зевнул Каламбет. – Буду служить дальше.

– И я, – чуть помолчал Лосев. – Дома никто не ждет.

– Это как? – сделав удивленные глаза, приподнялся на локте Орешкин. – Совсем никто?

– Совсем, – вздохнул комбат. – Отец у меня был военный летчик, погиб в тридцать девятом на Халхин-Голе⁶. Мать через год вышла замуж и уехала в Ленинград. Умерла там во время блокады. Была ещё девушка. Дружили со школы, потом встречались, хотели пожениться. Не успели – началась война. Сначала переписывались, потом исчезла. О её судьбе ничего не знаю.

Опять замолчали, а когда шар солнца коснулся зубчатых вершин леса и от воды потянуло прохладой, стали собираться. Натянули гимнастерки, бриджи и сапоги, затянули портупеи. Прихватив полотенца, пошагали обратно.

Теперь у дуба потрескивал огонь, на нём, издавая манящий аромат, побулькивал котелок. На расстеленной плащ-палатке лежал кирпич черняшки⁷, несколько пупырчатых огурцов, ложки и немецкая, в войлочном чехле фляга.

– Давайте с нами, – поднял глаза бывший подполковник, напарники поддержали.

– Спасибо, ребята, – отказался Лосев. – Как-нибудь в другой раз.

– А во фляге что? Спирт? – ткнул в неё пальцем Каламебт.

– Нет, шнапс, – сказал усатый крепыш. – Он того, слабенький.

– Можно задержаться до вечерней поверки?

– спросил второй, в прошлом лётчик.

– Хорошо, – разрешил комбат, и они пошли дальше.

В части роты шли на ужин в столовую, офицеры тоже подкрепились за своим столом, после чего занялись текущими делами. Далее состоялись вечерняя поверка и отбой («рыбаки» вернулись вовремя). Плац перед казармами опустел, по нём у бегала стайка бродячих собак, выставленные на ночь посты охраняли территорию.

Когда на землю опустилась ночь и в небе зажглись звёзды, Лосев в начищенных сапогах и чисто выбритый зашел в комнату Каламбета. Тот в майке и трусах, лёжа на койке, дымил папиросой и листал трофейный журнал с картинками.

– Я отъеду до утра. Если что, где искать меня, знаешь.

– Добро, командир, – ответил заместитель.

Выйдя, майор спустился по ступеням вниз. Дежурный лейтенант за стойкой, встав, козырнул. Хлопнула входная дверь.

На улице было тихо и свежо, в траве стрекотали сверчки. Обогнув здание, Лосев проскрипел сапогами по гравийной дорожке к трём кирпичным боксам у ограды. Отпер ключом дверь крайнего, распахнул створку и вошел внутрь. Через пару минут оттуда выкатился трофейный «цундап» с коляской, Николай слез с седла и закрыл бокс. Снова уселся, включил скорость, мотоцикл с тихим рокотом двинулся к КПП. Остановившись у него, Лосев просигналил, из будки выбежал часовой и поднял шлагбаум. Набирая скорость, машина исчезла в темноте.

Отъехав от части пару километров, майор свернул с асфальта на проселочную дорогу, луч фары высветил по сторонам сосновый бор. Потом он кончился, «цундап» спустился в низину и по каменному мосту пересёк реку. За ней находилось небольшое местечко с кирхой⁸ в центре, застроенное одно- и двухэтажными домами. Лосев свернул на одну из улиц. Миновав два особняка, въехал по короткой аллее во двор третьего. Заглушил мотор, погасил фару и слез с седла. Отряхнул рукой бриджи⁹ и поднялся на увитое плющом крыльцо. Дважды крутнув флажок звонка, стал ждать.

В одном из окон наверху возникло пятно света, через минуту из-за двери тихо спросили:

– Кто?

– Это я, Злата. Николай.

Внутри провернулся ключ, брякнул запор, комбат переступил порог. Шею тут же оплели горячие руки, губы слились в поцелуе. Чуть позже оба голые лежали на кровати в одной из комнат второго этажа. Майор курил, а женщина, опершись на локоть, перебирала его волосы. На вид ей было лет двадцать пять, стройная и красивая блондинка.

Знакомство состоялось вскоре после капитуляции Бреслау. Штрафбат сначала разместили в этом местечке под названием Крафтборн. Там уже стояла какая-то тыловая часть, и, проезжая улицей, Лосев услышал доносившиеся из особняка крики.

– Ну-ка туда, – приказал сидевшему за рулем сержанту.

Тот свернул в аллею и тормознул у входа. Взбежали на крыльцо, Лосев рывком открыл дверь. В холле на ковре два пехотинца насиловали молодую женщину. Один держал за руки, а второй, задрав платье, ловил ноги. Та отчаянно лягалась и визжала.

– А-атставить! – рявкнул майор, выхватив «ТТ». – Перестреляю, гниды!

За спиной лязгнул автоматный затвор, оба насильника, побледнев, вскочили.

– Пошли вон! – махнул Лосев стволом на дверь.

Топоча кирзачами, пехотинцы ломанулись к выходу.

– Шевели копытами! – дал последнему здоровенного пенделя сержант.

Женщина оказалась чешкой по имени Злата, служила в этом доме гувернанткой. С её слов, за месяц до подхода советских войск хозяева уехали в Швейцарию, поручив ей сторожить усадьбу.

– Я извиняюсь за этих солдат, они сюда больше не вернутся, – сунул пистолет в кобуру Лосев. – В городе будет стоять моя часть, гарантирую спокойствие и порядок.

– Благодарю, пан офицер, – утерла гувернантка слезы.

– Кстати, – окинул глазами холл и лестницу, ведущую на второй этаж. – Не могу ли я здесь на время поселиться?

– О да, – часто закивала Злата.

– В таком случае не прощаюсь, – и вышел вместе с сержантом. Женщина проводила взглядом.

Разместив батальон в школе на площади и в пустующих домах, к вечеру Лосев вернулся. Сержант внёс в прихожую чемодан и туго набитый вещмешок, после чего уехал. Чешка показала майору комнату на втором этаже, а потом они вместе поужинали на кухне привезенными продуктами.

– Всё, что осталось, ваше, – кивнул на мешок Лосев.

– Декуи, – опустила ресницы Злата.

А ночью он проснулся в своей кровати от объятий.

– Либеш се ми¹⁰, – шептала чешка, прижимаясь гибким телом. Дальше они любили друг друга до утра. Женщины до этого у Лосева были, в госпитале и на переформировке, чешка стала очередной.

Вскоре батальон передислоцировали в брошенный военный городок, откуда по ночам майор наведывался к подруге. Иллюзий на дальнейшее оба не питали, то была временная связь.

Загасив в прикроватной пепельнице окурок, Николай приобнял Злату, и они уснули. С неба в открытое окно глядела желтая луна.

В четыре утра мотоцикл катил обратно, на востоке алела заря. От основной трассы отходила асфальтированная дорога. Бросив в ту сторону взгляд, комбат поёжился. Километрах в семи от развилки находился концентрационный лагерь смерти, о нём нём узнали случайно.

На следующий день после размещения в Крафтборне Лосев вместе с Каламбетом, оставив батальон на Орешкина, выехали за город для знакомства с окрестностями. Заметив эту самую дорогу с указателем «Aussenkommandos», комбат приказал водителю туда свернуть.

Минут через десять дорога спустилась в обширную зеленую долину, окруженную высокой оградой из колючей проволоки с караульными вышками по углам. За колючкой виднелось административное здание и казарма. Дальше шли плац и три ряда бараков, меж которых мелькали люди в белых халатах. На другом конце огороженной территории находились ещё какие-то строения и высокая кирпичная труба.

Въехав в открытые ворота, «джип» подрулил к зданию. У дверей стояли «эмка» с водителем внутри и несколько грузовиков с тентами, на всех – красный крест. Рядом прохаживался пожилой часовой с винтовкой. Из одной полуторки несколько солдат нестроевого вида выгружали какие-то тюки и ящики. Затормозив рядом, автомобиль остановился.

– Что здесь за часть, отец? – вышли из кабины офицеры.

– Отдельный санитарный отряд, товарищ майор, – приложил к пилотке руку пожилой часовой.

– А как увидеть начальство?

– Вон оно идёт, – часовой кивнул в сторону.

От казармы по бетонной дорожке к ним направлялись двое. Седоголовый старичок с бородкой клинышком, в форме подполковника медицинской службы и лет тридцати женщина-капитан.

– Чем обязаны? – подойдя ближе, близоруко прищурился подполковник.

Лосев с Каламбетом представились, после чего мужчины обменялись с рукопожатиями.

Подполковник, назвавшийся Семеновым, был из армейского САНУПРА¹¹, женщина – начальником его санитарного отряда по фамилии Цветкова. Лосев сообщил, что он командир дислоцирующейся в Крафтборне части и заехал узнать, что здесь за объект.

– Немецкий лагерь смерти, – ответил подполковник. – Один из восьмидесяти на территории Восточной Пруссии. При отступлении эсэсовцы не успели уничтожить всех узников. Тех, что остались, выхаживаем на месте. Нетранспортабельны.

– И сколько их здесь? – кивнул на бараки Каламбет.

– Полторы тысячи. Ну ладно, товарищи, мне надо ехать, – взглянул на наручные часы. – Если имеются ещё вопросы, Ольга Петровна на них ответит. Прощайте.

Козырнув, направился к «эмке». Зарокотал мотор, машина выехала за ворота.

– Так как насчет вопросов? – обратилась начальница к офицерам.

– Не имеем. Всё ясно.

– Может, желаете осмотреть лагерь? Увидеть, что такое нацизм.

– На фронте уже видели. Спасибо, – нахмурились.

– Такое вряд ли, – горько сжала губы.

– Хорошо, ведите, – принял решение майор.

Для начала зашли в казарму, пропитанную запахами хлорки и лекарств. Вдоль стен тесно стояли койки. На них лежали обтянутые кожей серые скелеты, их обихаживал медперсонал.

– Здесь у нас лежачие, с тяжелой формой дистрофии, многие безнадежны, – обвела капитан помещение рукой.

– Ольга Петровна, камфара заканчивается, – подошла от одной из коек усталая медсестра.

– К вечеру из Бреслау подвезут ещё. Пока колите заменители.

– Майор, – прохрипели с койки рядом.

– Слушаю тебя, браток, – наклонился Лосев.

– Отомстите за нас, – горячечно заблестели глаза… Погасли.

Цветкова тоже наклонилась, пощупав пульс, и подозвала санитара: «В мертвецкую». Тот, молча кивнув, натянул умершему на голову простыню.

Вышли на свежий воздух.

– Здесь все русские? – нервно закурил Каламбет.

– Нет, – покачала головой капитан Цветкова. – Большинство поляки, чехи и евреи. В сорок первом было три тысячи советских военнопленных, осталось пятьдесят восемь. Ну что? Идём дальше?

– Идём.

В бараках было то же самое. Похожие на мумии люди на нарах, ставящие им капельницы сёстры, кормящие и поящие санитары.

– Эти будут жить – уверено сказала Цветкова. – А теперь покажу главное.

Направились во вторую часть лагеря, отделенную от первой колючей проволокой, тоже с открытыми настежь воротами. Зашли в обширное, похожее на склад помещение.

– Основное производство в лагере – каменоломни в двух километрах. Здесь вспомогательное, – сказала женщина. – Вот в этом отсеке, – подвела к крайнему отсеку с многочисленными тюками, – волосы заключённых. Шли для изготовления матрацев на подводные лодки. Тут (перешли к соседнему, со штабелем ящиков) мыло из жира заключённых. А вон в том, – показала пальцем, – мешки с пеплом для удобрения полей.

– Н-не может быть, – побледнели офицеры. – Что же это такое?!

– Обыкновенный фашизм. В завершение покажу их фабрику смерти. Это тоже надо видеть.

Словно сомнамбулы, прошли за Цветковой к зданию, что сначала посчитали котельной. Ошиблись. То был крематорий, где сжигали людей. Внутри имелись три футерованные¹² печи с железными лотками, белесый пепел, остатки костей и черепов.

У Лосева с Каламбетом зашевелились волосы под фуражками. Назад шли молча, до боли сжав зубы и кулаки.

– Спасибо, Ольга Петровна, теперь будем знать, – простились за руку с Цветковой.

– Главное, чтобы не повторилось, – жестко сказала она. – Никогда.

Вернувшись назад, Лосев вызвал к себе помощника по тылу.

– Тут на складе я видел сотню складных кроватей и матрасы.

– Есть такие, – ответил старший лейтенант.

– А что имеется из трофейных продуктов?

– Много всего. Фрицы, убегая, бросили.

– Загрузишь два грузовика кроватями и продовольствием, отвезёшь в концентрационный лагерь. Сдашь капитану Цветковой. Куда ехать, мой водитель покажет.

– Разрешите выполнять?

– Давай…

…Закатив «цундап» в бокс, Лосев притворил створку и пошагал в штаб.

Сонный дежурный, встав, изобразил строевую стойку, комбат в ответ махнул рукой и поднялся на второй этаж. Вошёл внутрь своей комнаты, повесил на вешалку фуражку. Расстегнув, снял портупею с кобурой и гимнастёрку, определил на вешалке рядом с фуражкой и, усевшись на стул, стащил сапоги. Через минуту с кровати раздался храп.

Проснулся в семь, бодрым и отдохнувшим. За окнами на плацу шла зарядка. Умывшись, побрился опасной бритвой, сполоснул лицо «Шипром» и вместе с другими офицерами сходил на завтрак. Далее начались политзанятия, после них вернулся к себе и занялся служебной документацией. С окончанием войны её стало много больше.

Когда дело подходило к концу, в дверь постучали.

– Да, – поднял голову от бумаг.

– Товарищ майор! – возник на пороге помощник дежурного. – На проводе начштаба дивизии.

Быстро спустились вниз, лейтенант из-за перегородки подал трубку.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – приложил к уху.

– И тебе не хворать, – донеслось издалека.

– Слушай приказ. В квадрате 4715 обнаружена остаточная группа немцев. К тебе выехал Артюхов из разведотдела с более детальной информацией. Выдвинуться в квадрат и уничтожить. Об исполнении доложить. Удачи.

– Слушаюсь, – вернул лейтенанту трубку.

– Боевая тревога!

На улице тоскливо завыла сирена. Из казарм, получив оружие, вываливал и строился на плацу личный состав.

Глава 2
Последний бой

Несмотря на капитуляцию Германии отдельные группировки нацистских войск не спешили складывать оружие. Особо тревожное положение сложилось в западной части Латвии – Курляндии. Здесь закрепились остатки немецкой группы армии «Север», зажатые двумя советскими фронтами.
В окруженной группировке имелось около тридцати дивизий неполного состава, общей численностью от ста пятидесяти до двухсот сорока тысяч солдат и офицеров немецкой армии. Группа «Курляндия» продолжала сопротивляться вплоть до середины мая 1945 года. Всего в плен сдалось до двухсот тысяч человек, включая четырнадцать тысяч латышских добровольцев. 22 мая был уничтожен крупный отряд эсэсовцев, численностью более трехсот человек. Под развернутыми знаменами 6-го армейского корпуса СС во главе со своим командиром Вальтером Крюгером он пытался вырваться из окружения. Был уничтожен. С советской стороны погибли двадцать пять красноармейцев, сам Крюгер застрелился.
Сразу после общей капитуляции, фашисты высадили морской десант на датский остров Борнхольм. Немецкий гарнизон выставил ультиматум о сдаче только американцам.
Бои продолжались два дня. В плен захватили одиннадцать тысяч нацистов.
12 мая ожесточенный бой разгорелся возле чехословацкой деревни Сливница. Отходившую на запад группировку СС блокировали и разбили. Тысячу эсэсовцев уничтожили, ещё семь тысяч попали в плен.
14-15 мая в Словении произошла «Полянская битва». Целая армия в количестве тридцати тысяч фашистов и хорватских усташей пытались уйти в Италию к союзникам. На их пути встали югославские партизаны и советские офицеры, прорывавшиеся были разгромлены. Длительные бои шли на нидерландском острове Тексел. Здесь ещё в апреле 45-го подняли восстание советские военнопленные. Им обещали помощь союзники, но позже забыли. Не было связи, и остров оказался отрезанным от материка. Там никто не знал, что война закончилась, и только когда один местный житель сбежал с острова и вызвал канадских военных, боевые действия завершились, немцы сдались.
(Военно-историческая справка)

Через полчаса с территории городка, гудя моторами, выехала колонна «Студебекеров». В кузовах покачивались бойцы, впереди пылил «джип». Рядом с водителем сидел Лосев, позади Артюхов и Каламбет.

Разведчик подполковник Артюхов был родом из Одессы и, как говорится, свой человек. Иногда он наезжал в батальон, где подобрав группу добровольцев, ходил за линию фронта. А ещё был веселым и компанейским человеком. После удачных поисков¹³ Лосев не раз пил с ним водку.

По информации Артюхова, остаточная группа немцев в количестве до роты проявилась в искомом квадрате. Прошлой ночью, выйдя к дороге, атаковала несколько грузовиков с продовольствием, расстреляв водителей и охрану.

– Не иначе жрать нечего, – констатировал разведчик. – Вот и напали.

Колонна быстро продвигалась к юго-востоку, благо дорожная сеть это позволяла.

– Нам бы такие дороги, – обернулся Лосев к Артюхову с Каламбетом.

– Это да, – согласились оба. – В России подобных мало.

– Что-то не вижу твоего замполита, – наклонился вперед подполковник. – Никак ранен или погиб?

– Уехал поступать в военно-политическую академию, – снова обернулся Лосев.

– Да, растёт, – покрутил головой разведчик.

– Шустрый малый.

– Куда шустрей, – хмыкнул заместитель. – Хотите о нём историю?

– Давай.

– Значит так. Было это год назад, под Кутно. Нас тогда отвели на пополнение. Помнишь, комбат?

Лосев молча кивнул.

– Так вот, – продолжил капитан. – Разместили в какой-то деревне, замполит определился на постой к молодой дебелой польке. Ну и ребята решили пошутить.

Ночью подобрались к окнам, заглянули – он в кровати дерет хозяйку. Один саданул прикладом в стекло, а второй дико заорал: «Немцы!»

Замполит в подштанниках заскакал к двери, а оттуда в лес. Утром едва нашли.

– Га-га-га! – грянул в кабине дружный смех. Громче всех ржал представитель штаба.

– И чем всё закончилось? – утёр слезы разведчик.

– Не стали разочаровывать, – пожал плечами Каламбет. – Он до сих пор в неведении.

Колонна между тем двигалась всё дальше. По сторонам тянулись живописные ландшафты: зеленые поля перемежались лесами, голубели реки и озера, у горизонта в бледной дымке проступали горы.

Спустя полтора часа, миновав небольшой городок со средневековым замком на скале, прибыли месту назначения. Это был уходящий к югу лесной массив, возле которого у дороги темнели три сожженных полуторки. Лосев приказал остановиться. «Джип», сбавив ход, подвернул к первой, сползшей в кювет машине. Скрипнули тормоза, «джип» встал. За ним – вся колонна. Комбат и остальные вышли из кабины, Лосев достал из планшета карту, развернул на капоте.

– Значит так, – упер палец в координатную сетку. – Лес тянется вдоль дороги на несколько километров. С флангов поля, в тылу река, – чиркнул ногтем. – Окружим и прочешем, – обернулся к заместителю: – Ротных ко мне!.

Через короткое время те стояли у «джипа», Лосев поставил боевую задачу.

– Начало через десять минут, – взглянул на наручные часы. – Выполнять!

Офицеры, козырнув, побежали к грузовикам, хлопнули дверцы кабин. Затем три грузовика тронулись вперёд, задние развернулись к началу леса. Остальные остались на месте.

– К машинам! – донеслась оттуда команда.

Открылись задние борта, на траву спрыгивали бойцы, строились за кюветом в две шеренги. Затем всех рассредоточили на расстоянии нескольких метров друг от друга. По истечении контрольного времени последовала команда «Вперёд!». Держа оружие наизготовку, цепь двинулась по оставленному немцами следу и исчезла среди деревьев.

Комбат с заместителем и разведчиком остались на месте, там же минометная рота и водители.

– Ну что, подышим? – достал Артюхов из кармана коробку «Герцеговины Флор».

– От таких грех отказываться, – первым взял папиросу Каламбет. Задымили.

Солнце между тем поднялось к зениту, в небе пушились легкие облака, под ними черной точкой дрожал жаворонок.

– Тут словно и не было войны, – нарушил тишину Каламбет.

– Этих мест она не коснулась, – выдул ноздрями дым разведчик. – Прошла мимо.

Лосев уселся на бампер «джипа» и надвинул на глаза фуражку.

Спустя полчаса издалека донеслись звуки стрельбы, все насторожились. Потом из леса вынырнул боец в каске, тяжело дыша, подбежал к машине.

– Вестовой от командира третьей роты, товарищ майор. Наткнулись на охранение фрицев! Завязали бой.

– Добро, – снова взглянул на часы Лосев. – Веди.

Вслед за вестовым потрусили к деревьям. Там ещё была прохлада, пахло хвоей и сыростью. Звуки боя между тем нарастали, теперь стрельба возникла и на флангах. Достали пистолеты.

– Попались, гады, – оскалился Каламбет, щелкнув затвором. Под ногами мягко пружинил мох, выскочили на поляну. Её пересекал санитар с сумкой через плечо, он тащил под мышки раненого.

– Куда его? – бросил на ходу Лосев.

– Пулевое в живот, – просипел тот и поволок дальше.

Затем наткнулись на трупы двух немцев. Из-за деревьев замахали – сюда!

Там залегла цепь. Согнувшись, подбежал ротный, доложил:

– Впереди противник.

– Много?

– В охранении было трое. Судя по интенсивности ответного огня, не меньше взвода. Отошли. Я пока выслал разведку.

– Будем ждать, – принял решение комбат.

Укрылись за выворотнем упавшей сосны, прислушались. Стрельба на флангах стала затихать, а потом сошла на нет. Вскоре появились два разведчика в маскхалатах и сообщили, что впереди в километре пустошь и развалины старого замка немцы укрылись там.

За ними прибежал связной из первой роты. Доложил то же.

– Вроде мы их обложили, а, комбат? – подмигнул представитель штаба.

– Давай быстро назад, – приказал связному Лосев. – Максюте передай, выдвинуться вперёд и залечь. Никаких действий не предпринимать до моей команды.

С таким же распоряжением отправили связного в третью роту.

– Ну что? Двинемся и мы? – кивнули в сторону чащи Артюхов с Каламбетом.

Вместо ответа комбат подозвал лежавшего за соседним деревом усатого сержанта.

– Дуй к дороге, Сальков, и веди сюда минометчиков. Усёк?

– Понял, товарищ комбат, – боец Сальков забросил за спину автомат и поспешил обратно.

– Теперь можно и вперёд. Давай, Яшкин, командуй, – бросил комбат ротному.

Старший лейтенант, встав на ноги, махнул рукой с зажатым в ней «ТТ» на ремешке. Цепь поднялась и осторожно двинулась дальше. Вскоре лес начал редеть, вышли к поросшей кустарником опушке, залегли снова. Перед ними открылась низина с озером. Рядом находилось то, что было когда-то замком.

Лосев достал из футляра бинокль, покрутил наводку. Оптика приблизила остатки стен, наполовину разрушенную башню и каменное здание без крыши. В нем темнели два ряда амбразур.

– Метров пятьсот будет, – сказал наблюдавший в свой бинокль Каламбет.

– Ну-ка дай, – протянул руку Артюхов и чертыхнулся, – из той коробки простреливается вся местность.

– Готовиться к атаке, товарищ майор? – перебежал к комбату ротный.

– Подождём минометы, – Лосев опустил бинокль.

– Умное решение, – согласился подполковник. – Зачем зря ложить бойцов?

Как только минометы прибыли, Лосев приказал развернуть расчеты.

– Готовы, товарищ комбат, – доложил через пять минут командир батареи.

– Восемь залпов, а затем дробь, – повернул к лейтенанту голову. – Давай!

Тот, придерживая полевую сумку, порысил обратно.

– Бат-тарея огонь! – донеслось сзади.

Последовали резкие хлопки, в небо унеслись пристрелочные мины, на развалинах вспучились разрывы. Затем батарея перешла на поражение. Мины начали рваться внутри каменной коробки.

Отзвучал последний залп, над развалинами крепости повисло облако пыли, а когда оно рассеялось, в одной из нижних амбразур замелькало что-то белое.

– Что и требовалось доказать, – сказал Лосев. – Яшкин, принимай капитуляцию.

Старший лейтенант поднял роту. Топоча сапогами, цепь заспешила к развалинам. За ней, сунув пистолеты в кобуры, двинулось начальство.

Когда подошли к форту, у его покрытой лишайниками стены под охраной автоматчиков, понурясь, стоял десяток пленных в камуфляже.

– Wer ist der Alteste?¹⁴ – остановился напротив Артюхов.

Один, в офицерской фуражке с черепом, что-то прохрипел. Последовали ещё несколько вопросов с ответами. Подполковник удовлетворенно кивнул: «Gut»¹⁵.

– Остатки полка Ваффен СС, прорвались из Бреслау. Двигались в землю¹⁶ Гессен, чтобы сдаться американцам, – перевел слова немца.

– Хрен им. Не получилось, – сжал губы Каламбет.

Через низкий проход вошли внутрь. Там валялись изрешеченные осколками тела, оружие со снаряжением, стонали раненые, которых перевязывали двое санитаров. Удушливо пахло взрывчаткой.

– Семьдесят пять дохлых фрицев, – возник рядом Яшкин. – А в том углу, – кивнул на дальний, – ещё один. Не иначе большая шишка.

Хрустя гравием и камнями, направились туда.

На санитарных алюминиевых носилках лежал лет пятидесяти немец в запорошенном пылью мундире. На плечах витые погоны, в петлицах дубовые листья. Правая нога до бедра в гипсе. В откинутой руке «вальтер», из простреленного виска ещё сочилась кровь.

Артюхов наклонился, похлопал мертвеца по нагрудным карманам и извлёк из одного серое удостоверение с орлом. Развернул.

– Командир полка Ваффен СС «Бессляйн», бригаденфюрер¹⁷ Людвиг Фогель. По-нашему, генерал-майор, – отщелкнув кнопки, сунул фашистское удостоверение в планшетку.

– Не захотел идти в плен, гад, – харкнул на землю Яшкин. – Видать сильно зверствовал.

– Ладно, прикажи собрать оружие и документы, – сказал комбат. – Пленных с ранеными и этого, – взглянул на тело, – отправь к машинам.

– Есть, – приложил к пилотке руку Яшкин и оглянулся: – Цивенко, ко мне!

– Слухаю, – подбежал жилистый старшина.

– Этого вместе с пленными, – ткнул в генерала пальцем, – доставить на дорогу.

– Поняв, – Цивенко загремел сапогами по обломкам.

Через пару минут вернулся с двумя немцами.

– Узялы и понэслы, – изобразил жестом. Те послушно подняли носилки и двинулись к выходу.

– А это что? – наклонился Яшкин.

Под ними, в головах, лежал небольшой кожаный саквояж.

– Тэкс, – Яшкин, присев на корточки, отщелкнул замки, раздернул. Внутри матово замерцали слитки.

– Дай один, – протянул руку Артюхов и внимательно осмотрел. – Золотой. С имперским клеймом, вес пятьсот грамм. Сколько там ещё?

– Девять, – посчитал оставшиеся ротный.

– Не пустой шел к американцам этот бригаденфюрер, – сдвинул на затылок фуражку Каламбет.

Подполковник вернул слиток ротному.

– На. Понесешь всё лично. Будет о чём вспомнить.

Спустя ещё час автомобильная колонна, гудя моторами, следовала по шоссе обратно. День клонился к закату.

Прибыв в часть, выгрузились. Автомобили определили на стоянку. Личный состав, сдав оружие, привел себя в порядок и строем отправился в столовую. Лосев вопросительно взглянул на Орешкина (тот оставался за старшего), начштаба утвердительно кивнул.

Чуть позже они вчетвером сидели за столом в одном из помещений штаба. На нем в кастрюле дымилась рассыпчатая картошка, розовело аккуратно нарезанное сало, рядом лежал хлеб. Тут же стояли две открытых банки «второго фронта»¹⁸, стеклянная четверть местного бимбера¹⁹ и солдатские кружки. Каламбет наполнил их до половины. Все взяли кружки в руки.

– За нас, – поднял свою Артюхов. В неё стукнули остальные, выпили.

– Крепкий, зараза, – выдохнул воздух Орешкин. – Никогда не думал, что такой можно варить из яблок.

Стали закусывать. Поле второй закурили, завязался разговор. Вначале о Бреслау. Взяли его большой кровью и с трудом.

– По-другому не могло быть, – глубоко затянулся Артюхов. – Немцы превратили город в крепость, не хуже Кенигсберга. К тому же на момент штурма пятую армию срочно перебросили на Берлин, а в нашей насчитывалось всего двадцать три с половиной тысячи бойцов. Не хватало артиллерии и танков. Крепостной же гарнизон составлял до сорока пяти тысяч, включая войска СС, горных егерей и парашютистов. Кстати, потерь могло быть много меньше, мы предложили ультиматум. Но комендант Бреслау гауляйтер²⁰ Карл Ханке его отклонил. Сам же, приказав сражаться до последнего солдата, бежал из города на самолете.

– Сволочь, – жестко сказал Лосев.

– Разрешите вопрос, товарищ подполковник? – скрипнул табуретом Каламбет.

– Валяй, – Артюхов прищурился от дыма.

– После взятия Бреслау ходили слухи, что Жуков предлагал Сталину форсировать Эльбу и вломить американцам. Это правда?

– Слухи, они и есть слухи, – пожал Артюхов плечами. – Мне об этом ничего неизвестно.

– Ладно, – положил локти на стол Лосев. – Будет ли война с Японией?

– Непременно, – утвердительно кивнул подполковник. – В вышестоящих штабах уже идёт работа.

– Так что? Снова в поход? – ткнул в пепельницу сигарету Орешкин.

– Ну, положим не всем, но часть войск перебросят на Дальний Восток.

– Разве тех, что находились там всю войну мало?

– У японцев только Квантунская армия в Маньчжурии насчитывает семьсот тысяч личного состава. А всего более семи миллионов, включая флот.

– Да, махина, – переглянулись остальные. Заместитель снова плеснул в кружки. Выпили.

– А помнишь, как с тобой ходили в разведку? – крякнув, утёр губы представитель штаба.

– Как же, помню, – тряхнул чубом комбат.

Год назад, когда Лосев был капитаном, а Артюхов – майором, тот в приехал в батальон с тремя своими ребятами. Готовилось очередное наступление, нужен был осведомленный язык, но взять такого не получалось. Дивизионная разведка притащила двух – ефрейтора и фельдфебеля, но они обладали информаций только в пределах своих частей.

Командующий армией учинил разнос начальнику штаба, тот – ниже по инстанции. В конечном итоге начальник разведки вызвал к себе Артюхова (тот курировал спецоперации) и приказал взять языка лично.

– Не можешь организовать фрицевского офицера, иди сам! И без него не возвращайся. Отдам под трибунал!

– Вот такие, брат, дела, – сказал Артюхов Лосеву в его землянке.

На стене горел карбидный фонарь, в углу у полевого аппарата дремал телефонист.

– Дай мне твоего грузина. Он башковитый малый.

Грузин, он же лейтенант Куртадзе, командовал разведвзводом и бывал с ним в поисках.

– Не могу, – вздохнул Лосев. – Он третий день в санбате. Малярия.

– Чёрт! – выругался куратор. – Незадача.

– Слушай. А давай с тобой пойду я? – подался к майору.

Тот знал, что комбат «по-тихому» не раз бывал за линией фронта. И, как правило, ему сопутствовала удача. Делал это Лосев в интересах штрафников, представляя тех к досрочной реабилитации или наградам.

– А за себя кого оставишь?

– Каламбета. Если что, прикроет.

– Ладно. Тогда слушай.

Достал из планшетки карту и карандаш. Развернул карту на ящике, заменявшем стол.

– Вот тут у тебя перед окопами болото, – обвёл нужное место карандашом. – Так?

– Так.

– Пройти можно?

– Вполне. Ребята на днях лазали. Обмелело.

– За ним лес с немецкими позициями, – провел линию. – Насколько плотные?

– Вот тут, тут и тут – огневые точки, – показал пальцем Лосев. – Между ними одна линия окопов. Перед ней колючка. Судя по наблюдениям, на ночь немцы уходят в блиндажи, на точках дежурят пулемётчики.

– А как насчет мин?

– Есть. Пару дней назад перед их позициями пробегал заяц. Подорвался.

– Диспозиция ясна, – пробормотал куратор. – Теперь излагаю план. Вот тут, за лесом, в пяти километрах рокада²¹, – снова провел карандашом линию. – А в этом месте изгиб, – поставил точку. – Ночью по-тихому форсируем болото и минное поле. Для него выделишь двух саперов. Затем перебираемся через окопы и в лес. Оттуда к извилине дороги. Там устраиваем засаду. Ну как? Уразумел, – взглянул на капитана.

– Уразумел, – кивнул Лосев. – Есть предложение в части возвращения.

– Излагай.

– Когда пойдем обратно, нужно отвлечь фрицев огневой поддержкой батальона. Только надо согласовать время. Можно пригласить заместителя с начштабом?

– Валяй.

Через пять минут в землянке сидели Каламбет с Орешкиным. Их ввели в курс дела и дали ценные указания.

– Будет сделано, – заверили оба.

С наступлением темноты разведгруппа, экипированная в полевую форму фельджандармов, привезенную с собой Артюховым, перевалила бруствер на левом фланге и поползла к болоту. Там их уже ждала пара саперов в маскхалатах. Ночь выдалась темной, небо затянули тучи, накрапывал дождь. Изредка над немецкой обороной в двухстах метрах впереди взлетали ракеты, освещая всё мертвенным светом. Лопаясь в вышине, гасли.

Болото действительно изрядно обмелело. Перебрались удачно, поползли дальше.

Действуя короткими щупами, саперы проделали проход в минном поле, сняли семь «лягушек»²². Переждав очередную серию ракет, вырезали в проволоке проход, удерживая концы. Группа исчезла за ограждением.

Через несколько минут справа донесся немецкий говор, приняли левее. У кромки вражеской траншеи ползший первым Артюхов прислушался (внизу было тихо) и махнул рукой. Тенями скользнули туда, вниз, потом наверх. Исчезли во мраке.

Лес встретил шумом дождя в кронах, углубились в чащу. Там с Лосевым, накрывшись плащ-палаткой, в свете фонарика сверились с картой. Выбрав направление, повели группу дальше.

На рассвете вышли к рокаде с примыкавшим к ней лесом, след в след двинулись вдоль опушки. Изгиб дороги оказался в километре впереди, напротив, за кюветом – густой ельник.

– Давай, Миша – передал Артюхов одному из разведчиков бинокль.

Сунув оптику за пазуху, тот ловко полез на ближайшую ель и исчез в кроне. Группа рассредоточилась неподалёку в кустах.

Минут через пятнадцать по дороге пропылила колонна грузовиков с солдатами, впереди – бронетранспортёр. Спустя ещё десять минут в другую сторону пролязгала гусеницами рота «Фердинандов»²³, оставив за собой острый запах выхлопных газов. После этого движение прекратилось.

Распогоживалось. Облака уползли к западу, выглянуло солнце. Над землей поднимались испарения. Тихий до того лес ожил: зачирикали птицы, рядом пробежал ёж, в траве зашуршали муравьи.

– С запада легковой «опель!» – донеслось сверху.

– Приготовиться, – сказал Артюхов.

Разведчики сняли с предохранителей «шмайсеры». Артюхов и Лосев вышли на дорогу. Оправив обмундирование с шейными бляхами «Feldgendarmerie», встали на обочине. Вскоре послышалось жужжание мотора, из-за поворота возник в камуфляжной окраске автомобиль.

– Работаем, – бросил капитану майор, сделав шаг на проезжую часть, и поднял руку: – Aus!

Сбавив ход, машина остановилась. С двух сторон подошли к ней.

– Проверка документов, – сказал Артюхов на немецком высунувшемуся шоферу, вслед за чем грянули два выстрела из «парабеллумов». Он застрелил водителя, Лосев – сидящего рядом унтер-офицера.

В следующую секунду задняя дверца отворилась, наружу выскочил поджарый гауптман²⁴ с портфелем. Майор уцепил его за плечо и получил сильнейший удар в челюсть. Повалился на спину.

Немец же, набирая скорость, понесся к ельнику, Лосев за ним. Когда уже вбегали в лес, Николай в прыжке саданул рукояткой пистолета по черепу. Фашист упал, юзом пропахав землю. Прибежал один из разведчиков. Заломив руки, потащили фрица к машине.

Заурчал мотор, автомобиль свернул в кусты и исчез меж деревьев.

В чаще леса «опель» бросили, замаскировав еловыми лапами, и порысили вместе с пленником назад. Фриц поначалу упирался, что-то мыча через тряпичный кляп, но получил по морде и стал исправно перебирать ногами.

Через час устроили короткую остановку у встреченного ручья, отдышавшись, попили воды и наполнили фляги. А заодно Лосев допросил гауптмана. Тот оказался офицером связи армейской группировки «Центр». В портфеле имелась карта оборонительных рубежей и несколько засургученных пакетов.

– Да, важная птица, – оценил Артюхов. – Теперь главное, всё доставить по назначению.

Сверившись по своей «трехверстке»²⁵, двинулись дальше. К вечеру вышли с тыла к немецким позициям напротив штрафного батальона. В кустах сделали привал, подкрепились сухпаем, стали ожидать ночи.

Краски дня постепенно гасли, лес погружался в темноту. Из вражеских окопов в небо изредка влетали ракеты.

Выставив охранение, подремали до двух часов. Затем, по знаку Артюхова, покалывая Гауптмана финкой, подползли к траншее с тыла в районе колючки, где ждал проход. Затаились. До слуха донеслось пиликание губной гармошки.

– Давай, – шепнул на ухо майор лежавшему рядом разведчику.

Тот приподнялся, приложив ко рту ладони, и трижды прокричал кукушкой.

Как только в лесу затихло эхо, на дальнем фланге штрафного батальона заработал станковый пулемет. К нему присоединился другой. В воздухе зашелестели мины и стали рваться в немецких окопах. Огонь усилился, перемещаясь к центру, на той стороне дружно ударили сорокопятки²⁶.

Немецкая оборона тут же принялась отвечать, всё смешалось в адском вое и грохоте. Под него вплотную подползли к немецкой траншее. Метнув вниз несколько «лимонок», нырнули в громыхнувшие разрывы.

Чуть позже, хрипя и изнемогая, ползли по минному проходу к болоту. Прохлюпав по нему, выбрели к своим окопам. Уже на бруствере пулеметная очередь вдогонку прошила одного разведчика, вместе с пленным втянули его за бруствер.

– Санитара сюда! – прокричал ожидавший там Орешкин и дал в небо зеленую ракету. Огонь на позициях батальона прекратился. Майор с пленным и своими разведчиками тут же уехал в тыл.

Спустя двое суток Лосева вызвали в штаб армии. Там Артюхову и ему вручили ордена «Красной Звезды», разведчикам – медали «За отвагу». Когда же обмывали награды в землянке, куратор поинтересовался:

– Ты случайно не разрядник по бегу?

– Нет, – ответил капитан. – А что?

– Фриц, которого мы взяли, призёр Берлинской олимпиады тридцать шестого года по этому виду спорта.

– Да, – почесал затылок Лосев. – Как же я его догнал?..

…Спустя ещё час, прихватив пленных с мертвым бригаденфюрером и слитки, Артюхов с охраной убыл в Бреслау.

– Бывайте, мужики, – пожал на прощанье офицерам руки. – Кстати, меня переводят в штаб армии. Глядишь, ещё увидимся.

И усевшись в кабину, хлопнул дверцей.

На следующее утро зарядил дождь. После завтрака Лосев, сидя в кабинете, подписывал бумаги. Их стало много больше, как всегда бывает в мирное время. Тут же находился Орешкин.

– Ты что, их рожаешь? – недовольно пробурчал майор. – Уже пальцы затекли.

– Причем тут я? – шмыгнул носом. – Дивизия запрашивает. Раньше было шесть форм, а теперь десять. Писарь не справляется. Помогаю сам.

– Чернильные души, – скривился Лосев, подписав очередную бумагу.

Открылась дверь, появился Каламбет в мокрой плащ-палатке.

– Дежурный передал, тебя вызывает комдив, Николай Иванович, – отряхнув, повесил на крючок.

– Не иначе поощрит, – высказал предположение Орешкин.

– Потом догонит и ещё раз поощрит. Забирай, – отодвинул документы.

– А почему нет? – уселся на стул сбоку заместитель. – Операцию провели тактически грамотно, считай, без потерь. Да ещё прищучили эсэсовского генерала и золотой запас.

– Ладно, поглядим, – встал из-за стола Лосев. Натянул хромовую куртку с фуражкой, взял с сейфа планшетку и покинул кабинет.

Спустившись вниз, миновал дежурного, вышел наружу. Дождь кончился, всё дышало свежестью. На небе из конца в конец висела радуга. У открытого бокса водитель-сержант протирал тряпкой стекло «джипа».

– Заводи, Петрович, едем в штаб дивизии.

– Понял, – водитель уселся за руль. Лосев устроился рядом. Зафырчал мотор, тронулись, покатили к КПП. Солдат поднял шлагбаум, выехали из части, водитель прибавил газу.

– Красивые всё же здесь места, – озирая окрестности, сказал комбат.

– У нас не хуже, – отозвался водитель.

Был он родом с Белгородчины, возрастом за сорок и служил у Лосева автоматчиком ещё в штрафной роте. После реабилитации остался с ним, пересев на «джип», и теперь исправно крутил баранку.

– Что домашние, пишут? – снял фуражку комбат.

– Угу, – переключил скорость. – На неделе получил от жены письмо.

– Ну и как они там?

– Тяжко. Отступая, немцы сожгли село, живут в землянках. Землю пахали на себе, с грехом пополам отсеялись.

– Как это на себе? – повернул голову комбат.

– Да как? Пять баб в упряжке, одна за плугом. Такие вот дела.

Замолчали. Ровно гудел мотор, под колеса уносилась мокрая лента асфальта.

– Товарищ майор, – прервал молчание шофер. – Когда начнут увольнять в запас? Очень уж домой охота.

– Уже начали. Список батальона в дивизии. Ты там в первой очереди.

– Спасибо, – растроганно засопел носом.

Через полчаса въехали в Бреслау.

Штаб находился в центре в одном из уцелевших зданий. На площади пленные разбирали баррикады. Въехали в охраняемый двор, там стоял десяток автомобилей с мотоциклами, припарковались рядом.

– Жди меня здесь, – выпрыгнул из кабины Лосев и, одернув гимнастерку, направился к входу.

Миновав стоящего у двери часового, вошёл внутрь, кивнул говорившему по телефону дежурному, взбежал по ступеням на второй этаж. Прошагав длинным коридором и здороваясь со знакомыми офицерами, вошёл в приемную, доложился адъютанту.

– Присядьте – ответил щеголеватый, с усиками капитан и снял трубку одного из телефонных аппаратов.

– Товарищ полковник, майор Лосев прибыл. Слушаюсь, – опустил на рычаг. – Обождите.

Лосев присел на один из стульев у стены, потянулись минуты ожидания.

Нового комдива не любил. Дивизию тот возглавил в январе 45-го, прежний, генерал-майор Круглов, ушел на повышение. С этим же отношение не сложились.

В отличие от Круглова, благоволившего штрафбату и считавшего его самым боеспособным подразделением, Шмыгаль, так звали полковника, окрестил его личный состав уголовниками. При первой возможности бросал в бой, рапорта Лосева о награждении отличившихся и реабилитации раненых подписывал со скрипом.

Как-то раз Лосев в сердцах высказал ему всё, за что комдив хотел снять его с батальона. Отстояли начальник штаба и куратор из «СМЕРША».

Минут через десять из начальственного кабинета появился упитанный финансист с папкой, просеменил к выходу.

– Теперь вы, – кивнул адъютант на обитую черным дерматином дверь.

Встав и пройдя к ней, отворил.

– Товарищ полковник! – сделал несколько шагов вперед. – Майор Лосев по вашему приказанию прибыл, – поднял к виску руку.

Сидевший в дальнем конце кабинета под портретом Верховного комдив сдвинул брови. Был он лет на семь старше, с глубоко сидящими глазами и бритой головой.

– Ты что себе позволяешь, мать твою?! – грохнул по столу кулаком.

– Не понял? – в свою очередь нахмурился майор.

– С час назад мне звонил военный прокурор! За что изувечил польского офицера?!

– Не увечил. Чуть повоспитывал. Хамски себя вёл, – глядя поверх головы начальника, ответил Лосев.

– Издеваешься!? – тот налился краской.

– Попрошу на меня не орать, – тихо сказал майор. И было в его голосе что-то, отчего комдив сбавил пыл.

– Ладно, – буркнул, – езжай к прокурору. Разберусь с тобой позже.

– Есть, – Лосев развернулся через левое плечо и вышел.

В приемной выяснил у адъютанта, где находится гарнизонная прокуратура. Миновав коридор, спустился вниз.

Глава 3
Трибунал

«Военные трибуналы рассматривают дела, отнесенные к их подсудности «статья 27» Уголовно-Процессуального Кодекса РСФСР и соответствующими статьями Уголовно-Процессуальных Кодексов других союзных республик (статья 8 Положения о военных трибуналах и военной прокуратуре и статья 7 Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 22 июня сего года «О военном положении»).
Военные трибуналы округов, фронтов, флотов, армий и флотилий, кроме того, рассматривают дела, отнесенные к их подсудности Постановлением ЦИК Союза ССР от 10 июля 1934 года. (СЗ СССР, 1934, N 36, ст. 284).
Предусмотренные в статьях 8 и 9 настоящего Положения дела подсудны:
а) военным трибуналам при дивизиях – до командира роты включительно и приравненных к нему по служебному положению лиц;
б) военным трибуналам при корпусах – до командира батальона включительно и ему соответствующих лиц;
в) военным трибуналам при армиях (флотилиях) – до помощника командира полка включительно и ему соответствующих лиц;
г) военным трибуналам при военных округах, фронтах и флотах – до командира неотдельной бригады включительно и ему соответствующих лиц…»
(Из Положения о военных трибуналах в местностях, объявленных на военном положении, и в районах военных действий)

– Всё было, как рассказали? – спросил, расхаживая по скрипучему паркету военный прокурор. Чем-то похожий на Кагановича, с брюшком и в звании полковника юстиции.

– Именно, – ответил сидевший за приставным столом Лосев. – Мои офицеры здесь не при делах.

– Ну-ну, – прокурор уселся напротив и забарабанил по столу пальцами. – Значит так. Сейчас пройдете в двенадцатый кабинет к следователю, он примет объяснение. А завтра пришлёте офицеров, что были с вами.

– Вас понял, товарищ полковник, – встал со стула. – Разрешите идти?

– Идите.

Нужный кабинет с табличкой «Старший следователь Раткевич» оказался этажом выше. Постучав в дверь, Николай вошел, доложился.

– Присаживайтесь, – холодно блеснул очками сухощавый капитан в габардиновом²⁷ кителе и с медалью «За боевые заслуги».

«И на груди его могучей, одна медаль висела кучей», – промелькнуло у Лосева в голове. Он сел на стул против канцелярского стола со стопкой пухлых папок, выжидающе уставился на военюриста. Последний встал со своего места, извлёк из открытого сейфа ещё одну папку – тонкую.

– Польская комендатура передала на вас материалы о нанесении увечья их поручику, – открыл, усевшись в старинного вида кресло. – Что имеете сообщить? – достал из ящика стола несколько листов бумаги и взял в пальцы авторучку.

Лосев снова рассказал то же, что и прокурору. Раткевич аккуратно записал.

– А теперь вопрос. Угрожали ли бывшие с вами офицеры оружием патрулю?

– Такого не было, – ответил Николай, выдержав прозрачный взгляд.

– Хорошо.

Дополнив объяснительную, военюрист протянул бумагу Лосеву.

– Читайте.

– Всё верно, – пробежал тот глазами бумагу.

– Теперь напишите внизу «с моих слов записано верно, мной прочитано» и подпишитесь, – протянул ручку. Лосев, исполнив всё, вернул.

– Пока можете быть свободны, – военюрист определил бумагу в папку. – Завтра к десяти жду офицеров, что были с вами.

– Разрешите вопрос?

– Да.

– Что с тем поручиком?

– Лежит в госпитале. Неудачно приземлился, перелом шейного позвонка.

– Сочувствую, – сказал Лосев и покинул кабинет.

Шофер в машине читал «Красную звезду».

– Заводи, – Лосев уселся рядом на скрипнувшее сидение.

– Куда едем, товарищ майор? – сложив газету, сунул под сидение.

– В часть, Петрович.

Тот запустил стартером двигатель, выехали со двора.

Прибыв на место, Лосев пригласил к себе заместителя и начальника штаба и сообщил о причинах вызова к комдиву.

– Уже нажаловались, засранцы, – крякнул Каламбет, а Орешкин ругнулся матом.

– Ладно, ещё не вечер, – продолжил комбат. – Вся вина на мне. Вы тут ни при делах. Завтра в десять быть в гарнизонной прокуратуре у следователя Раткевича.

– Зачем? – офицеры переглянулись.

– Расскажите, как всё было. Но забудьте, что доставали оружие. Иначе приплетут и вас.

– С какого перепугу?

– За вооруженное сопротивление патрулю. Оно вам надо?

– Нет, конечно.

– А как же ты? – вскинул брови начальник штаба.

– Как получится. Значит, всё понятно? – комбат обвёл подчинённых взглядом.

– Понятно. Не пальцем деланые.

Следующим утром оба укатили на «цундапе» в Бреслау. Вернувшись, доложили, что следователь путал их вопросами, но ничего не добился. Стояли на своём.

– Дотошный, сука, – выпив стакан воды из графина, утер губы Каламбет.

– Ладно, мужики, займитесь делом, – отпустил их комбат.

Минуло ещё три дня, а на четвертый Лосева вызвали в прокуратуру снова. Поехал. Ответственности не боялся. За войну прошёл Крым, рым и медные трубы, надеялся на свою удачу.

В этот раз она подвела.

Бесцветным голосом Раткевич сообщил, что сутки назад потерпевший скончался в госпитале, не приходя в сознание.

– В этой связи против вас возбуждено уголовное дело за причинения тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Это ясно? – пожевал губами.

– Ясно, – отвердел скулами комбат.

– Вот санкция прокурора на ваш арест, – открыв знакомую папку, показал бланк с синей гербовой печатью и, сунув обратно, нажал на столе кнопку.

За дверью послышались шаги. Она отворилась, в кабинет вошли лейтенант и два солдата с автоматами.

– Сдайте оружие, – протянул руку офицер.

Лосев вынул из кобуры «ТТ», молча отдал.

– На выход.

Оставив кабинет, прошли в смежное помещение без окон. Там у майора отобрали награды, личные вещи и портупею с кобурой, оставив папиросы со спичками, после чего отвели в подвал этажом ниже. Был он со сводчатым потолком и бетонным полом, вдоль таких же стен десяток прочных дверей с глазками и кормушками²⁸.

– Заходи, – встретивший внизу надзиратель отпер ключом на связке однуиз дверей.

Лосев шагнул внутрь, позади громыхнул запор, стихли удаляющиеся шаги.

Перед ним была камера три на четыре, тускло освещённая висячей лампой, с забранным решеткой окошком под потолком. Вдоль стен – нары, между ними – колченогий стол.

– О! Нашего полку прибыло, – поднялся с матраса цыганистого вида смуглый офицер и протянул руку. – Будем знакомы, старший лейтенант Трибой.

– Майор Лосев, – пожал руку комбат.

– Слышь, майор, у тебя случаем закурить нету? Мои кончились. Уши пухнут.

– Есть, – Николай достал из кармана пачку.

Уселись рядом на нары, закурили.

– За что сюда, если не секрет? – пыхнул Трибой облачком дыма.

Лосев коротко рассказал. – Сокамерник одобрительно кивнул:

– Правильно сделал.

– А ты? – поинтересовался в свою очередь.

– Я типа немного пошумел.

– И каким же образом?

– Да очень просто. Наш танковый полк стоит в Клетендорфе, на окраине Бреслау. И за это время я, как многие офицеры, обзавелся трофейным транспортом, «Опель-кадетом». Еду на днях в город к знакомой фрау, останавливает военная инспекция и доставляет в линейную комендатуру. Там составляют протокол и машину отбирают – мол, приказ начальника гарнизона. Я было качать права, а дежурный майор: «Вали отсюда, а то будет хуже». «Ладно», – думаю, я тебе устрою. – И назад в полк. Завожу свой «ИС»²⁹, дую на нем обратно. Подъехал к комендатуре и подавил весь транспорт, что там стоял. А ещё саданул из пулемета по окнам на прощанье. Развернулся, только меня видали.

– Ну а потом?

– Через сутки забрала контрразведка. Теперь припухаю здесь.

– Крепко пошумел, – покачал головой майор.

– Ну, дак, – растянул в улыбке губы танкист.

К вечеру громыхнула кормушка, принесли ужин. Две миски жидкого супа, чуть сладкий чай в кружках и по куску хлеба.

Утром после завтрака Лосева под конвоем сопроводили к следователю, тот допросил его в качестве подозреваемого. Далее было опознание и очные ставки с патрульными. Один его уверенно опознал, второй засомневался. В показаниях оба путались.

А через неделю Раткевич предъявил майору обвинение в причинении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть.

– Не расстраивайся, главное, не в убийстве, – успокоил Трибой товарища по несчастью. – Ты орденоносец и старший офицер. Думаю, много не дадут. А то, глядишь, и оправдают.

За время, проведённое вместе, оба сошлись характерами. Трибой, двумя годами моложе, воевал с весны 42-го и командовал танковой ротой. Имел «Красное Знамя», солдатскую «Славу» и медаль «За оборону Кавказа». Родом был из Новочеркасска, потомственный казак.

– Послушай, Семён, – спросил по этому поводу майор. – А как отличить настоящего казака от липового?

– Скажи ему так, Коля: «Дед твой был казак. Отец сын казачий, а ты хрен собачий». Настоящий даст в морду. Сбрехавший промолчит.

– Теперь буду знать, – похлопал его по плечу Лосев.

Еще через неделю Трибоя увезли на суд, в камеру поместили полковника-авиатора. Он вёл дневник, где неблаговидно отзывался о руководстве партии. Это стало известно «СМЕРШУ», записи изъяли и теперь вольнодумца обвиняли в контрреволюционной деятельности.

Полковник, фамилия его была Харламов, оказался весьма общительным и грамотным человеком – наизусть знал программу ВКП(б)³⁰, немецкий и испанский языки, был знаком с Блюхером.

Лосев как член партии её политику одобрял. По этому поводу между ними возникали споры. Харламов утверждал, что ленинские принципы построения социализма в стране извращаются. Комбат не соглашался.

– Ну а что вы скажете насчет репрессий тридцатых? – однажды спросил Харламов. – Когда арестовали, а затем уничтожили почти всех крупных военачальников. За исключением Ворошилова с Буденным.

– Они были заговорщиками, – ответил Лосев. – Так писали газеты.

– Наши газеты много чего пишут. Особенно партийные. Я, к примеру, воевал в Испании в эскадрильи комбрига Пумпура Петра Ивановича. Впоследствии генерал-лейтенанта и Героя Советского Союза. Лично хорошо его знал. Так что вы думаете? В 1942 году его признали врагом народа и расстреляли. Могу ли в это поверить? Нет. И весь этот беспредел творили Ягода с Ежовым. Знал ли про то Сталин? Да. А если знал, почему не прекратил? Молчите? То-то же.

Между тем дело Лосева тоже шло к завершению. Составив обвинительное заключение, Раткевич ознакомил майора со всеми материалами. В том числе с постановлением партбюро части об исключении из партии.

И каково же было удивление Лосева, когда он прочёл характеристику на себя, подписанную комдивом. Там отмечались низкая политическая сознательность и дисциплина, ненадлежащее руководство вверенным подразделением, а также связь с немкой.

– Не ожидали? – заметил его реакцию капитан.

– До этого деятеля, – постучал ногтем по бумаге, – мой батальон считался одним из лучших в соединении. Это как-то отметил даже командующий фронтом.

– Что было, то прошло, – фыркнул Раткевич.

– Как скоро трибунал? – подписав протокол ознакомления, Николай вернул авторучку хозяину.

– За ним дело не станет, – отстегнув клапан, капитан сунул ручку в нагрудный карман кителя.

Спустя неделю, ближе к вечеру в замочной скважине провернулся ключ, громыхнул засов. Дверь отворилась.

– Лосев, на выход, – буркнул хмурый надзиратель.

Когда заключенный выполнил команду «Лицом к стене», надзиратель запер камеру. Пошагали коридором. Лосев впереди, руки за спину, страж, позвякивая ключами, сзади.

– Стой. Лицом к стене, – приказал у последней двери. Распахнул: – Входи.

Лосев переступил порог. Внутри небольшого помещения, на лавке у стола сидели Каламбет с Орешкиным, на полу стоял туго набитый сидор³¹. Оба встали.

– Пять минут, – растопырил пальцы страж и плотно прикрыл дверь.

– Здорово, командир, – поочередно пожали комбату руку. – Вот, добились свидания. Следователь разрешил. Ну как у тебя дела?

Уселись втроём на лавку.

– Терпимо, – пожал плечами командир. – Кормят, поят, сплю от души. Помирать не надо.

– Да ладно, мы серьёзно.

– Ну, если серьёзно, следствие закончено. Жду трибунала.

– Мы тут тебе притаранили жратвы, курева и яловые сапоги.

– За них спасибо, а сапоги зачем? У меня эти нормальные, – качнул хромовым носком.

– В голенищах зашито четыре тысячи. Ребята собрали. Пригодятся, – наклонился к уху Каламбет, а Орешкин многозначительно кивнул.

Лосев ничего не ответил, повлажнев глазами.

– И ещё. Куда определить твои вещи? – нарочито громко спросил заместитель.

– Пусть разберут на память ребята. Как делали после боя.

– Хорошо, – согласились оба и вздохнули.

Каламбет достал из кармана пачку сигарет, все закурили, помолчали. Думая каждый о своём.

– Время вышло, – скрипнув, приоткрылась дверь. Загасив окурки, начали прощаться.

– Не поминайте лихом, мужики, – поочередно обнял Лосев офицеров и, прихватив сидор, вышел в коридор. Надзиратель сопроводил в камеру, звякнули ключи, громыхнул засов.

– Вот, Александр Иванович, дополнительный паёк, – усевшись на нары, Лосев поставил рядом вещмешок. – Так, что тут у нас имеется? – раздернул горловину.

Поочередно выложил кирпич хлеба, хомут копченой колбасы, изрядный шмат завернутого в газету сала, десяток пачек «Беломора» и ржаные сухари в пакете. Напоследок достал согнутые в голенищах новенькие яловые сапоги, сунул их под нары. Всё остальное сложил обратно с мешок, оставив хлеб с колбасой и пачку папирос.

– Угощайтесь, – определив на стол, пригласил сокамерника.

Тот поблагодарил, стали есть. Закончив, с наслаждением закурили.

– Никак передача? – окутался полковник дымом.

– Да. Заместитель и начштаба расстарались.

– А из моих никого нету. Через неделю, как меня забрали, полк перелетел в Минск.

Затем Лосев переобулся в новые сапоги, встав, притопнул. На вопросительный взгляд Харламова пояснил:

– Старые жмут, эти просторнее.

Через сутки, утром его вместе с ещё десятком арестованных, следствие по которым было закончено, погрузили в «черный ворон» и доставили в трибунал. Он находился на другом конце города в средневековом, окруженном старыми липами особняке. Там поместили в общую камеру, с грохотом закрылась дверь.

Комбата вызвали третьим, вооруженная охрана сопроводила в зал.

Дело рассматривали в закрытом заседании грузный полковник юстиции и два майора. Один лысоватый, второй с густой черной шевелюрой. Вину Лосев не признал, заявив, что потерпевший превысил полномочия.

– Так за это что? Нужно выбрасывать в окно? – тяжело уставился на него председатель.

– Виноват, погорячился, – опустил глаза Лосев.

– Привыкли там у себя в штрафбате, – пробурчал лысоватый майор, а второй громко высморкался в носовой платок.

В ходе судебного следствия трибунал допросил свидетелей – поляков из патруля, официанта и Каламбета с Орешкиным. Жовнежи³² утверждали, что спутники майора угрожали им оружием, официант бормотал: «Не вем»³³, а капитаны заявили, что поручик сам пытался достать пистолет.

– Кабы не майор, он бы нас пострелял, – глядя на трибунальцев честными глазами, выдал Каламбет.

– Это точно, – добавил Орешкин.

Те внимательно выслушали всех, председатель огласил имевшиеся в деле документы, и состав удалился из зала. Спустя минут десять вернулся, секретарь крикнул: «Встать! Суд идет!», и полковник ровным голосом огласил приговор Лосева признали виновным в причинении потерпевшему тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, и определили наказание – восемь лет в местах лишения свободы. А ещё лишили звания майора и правительственных наград.

Николай рассчитывал на меньшее, по спине зябко прошел холод.

– Приговор ясен? – взглянул на осужденного председатель трибунала.

– Так точно, – ответил хриплым голосом.

Вслед за этим конвой вывел Лосева из зала. На прощание Орешкин крикнул: «Прощай комбат! Не поминай лихом!»

Доставив в камеру, вызвали очередного по списку, за ним лязгнул дверной засов.

– Сколько дали? – когда Николай присел на лавку, участливо спросил сосед.

– Восемь.

– Лютуют, суки, – сказал кто-то.

Остальные молчали, каждый думал о своём. В полдень всех покормили, выдав по открытой банке консервов и ломтю хлеба. Запили теплой водой из жестяной кружки, прикованной цепью к бачку.

Трибунал ударно трудился весь день. Когда последний подсудимый получил срок (оправданий не было) в решетке окна заблестела первая звезда. Спустя ещё час снова загремела дверь.

– Всем на выход с вещами! – приказал старший конвоя.

Вышли в ночную прохладу, с тощими вещмешками у кого были, погрузились в тот же фургон. Урча двигателем и переваливаясь на ухабах, он выехал со двора на улицу. Спустя полчаса, поколесив по городу, автомашина встала. Донёсся скрежет открываемых ворот, проехали ещё немного. Скрипнули тормоза. Распахнулась задняя дверь, последовала команда выгружаться. Попрыгали на землю, выстроились у борта. Мутный свет фонарей на высоких стенах высветил обширную территорию с кирпичным, в четыре этажа зданием, ещё какими-то строениями и высокой, наполовину разрушенной трубой.

Доставивший конвой по списку передал осужденных новому. Конвоиры с автоматами наизготовку погнали осужденных к входу.

Внутри оказалась настоящая тюрьма: с решетчатыми дверьми меж переходами, глухими – вдоль длинного ряда камер и стальной сеткой, разделяющей этажи. Пахло карболкой, тухлой капустой и безысходностью.

Осужденных подвели к одной из камер с намалеванным белой краской номером «15» на железной двери. Поставили лицом к стене. Внутренний охранник провернул ключ в замке и отодвинул засов: «Пошёл по одному!»

Лосев шагнул за порог первым. Сделав несколько шагов, осмотрелся. Камера с серыми стенами и потолком, освещенная двумя лампами, забранными ржавой сеткой, уходила вдаль. По сторонам в два яруса высились нары, оттуда доносились голоса.

– Майор! Вот так встреча! – раздалось с ближних нар, и в проход спрыгнул Трибой. Обнялись. – Не оправдали? – отстранился.

– Куда там, – махнул рукой Лосев. – Дали восемь лет, попёрли из партии и лишили звания с наградами.

– М-да, – почесал затылок танкист – Но ты не бери в голову. Я получил десять.

– Что-то больно много.

– Да понимаешь, в одной из раздавленных машин дрых часовой. Его тоже всмятку. Так что кроме уничтожения военного имущества добавили неумышленное убийство. Ладно, Никола, давай со мной. У нас тут своя компания.

Влезли на второй ярус.

Скрестив босые ноги, там сидел скуластый азиат с рысьими глазами и в выцветшем х/б³⁴, примерно ровесник Лосева, рядом лежал, закинув руки за голову, здоровенный моряк в тельняшке, этот был чуть постарше. Позади висела черная фуражка с кителем и ещё что-то.

– Знакомьтесь, ребята, мой приятель. Сидели в одной камере на следствии, – похлопал Лосева по плечу Трибой.

– Моя Василий, – протянул азиат жесткую ладонь.

– Николай, – пожал её Лосев.

– Алексей, – приподнялся моряк. – Держи краба.

Положив у стенки вещмешок, Лосев уселся на доски. Разговорились.

Как оказалось, моряк был мичманом (фамилия Громов), командовал бронекатером. При штурме Бреслау они высаживали десант и поддерживали его огнем с Одера. Когда же крепость пала, загуляли и устроили речной круиз. В результате катер налетел на бетонную опору моста и затонул вместе с мотористом.

– Ну, мне и впаяли семерик. Чтоб служба раем не казалась, – закончил свой рассказ Громов.

– Водка надо пить меньше, – назидательно изрек Василий, прихлопнув ползущую по доске вошь.

– А у тебя что за история? – спросил у него Лосев. – Ты вроде казах?

– Зачем казах? – сделал тот обиженное лицо. – Я удэге³⁵ с Амура. Слыхал про такой?

– Как же. Доводилось.

– Был охотник-промысловик, жил в тайге. Потом вызвали в район. Начальник сказал, иди на войну. Пошел. Служил снайпером, убил много немцев.

– Так уж и много? – незаметно толкнул Лосева ногой Трибой.

Удэгеец скосил на него глаза, расстегнул карман гимнастерки и протянул майору сложенный в несколько раз газетный лист.

Николай развернул его. На серой, вытертой по сгибам бумаге – чёткий снимок. Василию с двумя орденами на груди и винтовкой на плече жмёт руку генерал. Ниже пара строк, где сообщалось, что командующий пятой гвардейской армией генерал-полковник Жадов поздравляет лучшего снайпера, ефрейтора Василия Узалу с очередной правительственной наградой.

– Не слабо, – аккуратно сложив, вернул.

– Ты случайно не однофамилец Дереу Узалы³⁶ из книги?

Повесть об этом следопыте, весьма популярную до войны, Лосев читал в школе.

– Зачем однофамилец? Внук, – спрятав в карман газету, застегнул пуговицу.

– Так за что же попал сюда? – снова спросил Лосев.

– Несправедливо, – вздохнул Василий. – Тогда, – ткнул пальцем в карман, – генерал на прощание сказал: «Как только кончится война, солдат, возвращайся домой и бей соболя. Стране нужна пушнина». Я запомнил. После Победы, мал-мал погулял, а потом собрал вещмешок, взял винтовку и отправился на вокзал. Там забрался в какой-то товарняк, идущий на восток, и поехал домой. А утром, на полустанке меня сняла охрана и отвела к начальнику. «Куда едешь?» – спрашивает. «На Амур». «Предъяви документы». Даю солдатскую книжку и эту самую газету. Говорю: «Командующий разрешил». А он: «Не пойдет. Ты, ефрейтор, дезертир». «Какой дезертир? – отвечаю. – У меня три «Славы» и разрешение генерала». «Ну и дурак же ты», – говорит. Вызвал охрану, отправил назад. В части меня уже искали и посадили на губу. Дальше был трибунал, получил семь лет. Теперь вот сижу здесь, – развел руками.

– Да, дела, – сочувственно сказал Лосев.

Разговоры в камере между тем утихали, вскоре вокруг возник храп, по проходу пробежала крыса.

Лежа между сопящими носами Трибоем и моряком, Лосев глядел в темноту сверху. Не спалось. Что его судьба так круто повернётся, не ожидал и проклинал теперь свою излишнюю горячность. Прошёл всю войну, остался жив. Встретил Победу. А тут такое, как в кошмарном сне…

Утром в шесть загремел запор, дневальные унесли параши, а затем второй ходкой доставили завтрак: бачки с чаем и кашей, к ним хлебные пайки и по два куска рафинада.

– Грамм шестьсот будет, – взвесил свою пайку на руке Лосев. – Нормально.

– Семьсот, – уточнил Трибой. – Но ты губы не раскатывай, это на весь день.

– Как на весь?

– Да вот так. Проверено.

После завтрака майор угостил всю компанию папиросами (задымили) и сообщил, у него в мешке имеется ещё курево, а кроме того сало и сухари.

– Лучше приберечь в дорогу, – посоветовавшись, решил коллектив.

Дальше все занялись по интересам.

Василий, достав из своего сидора иголку с ниткой, стащил через голову гимнастерку и принялся зашивать лопнувший на рукаве шов. Громов отправился поискать других флотских, а Лосев с Трибоем, свесив в проход ноги, наблюдали за сокамерниками.

Было их под сотню, различных родов войск. Одни расхаживали по проходу, другие тоже сидели на нарах. У кого была, дымили махоркой, негромко переговариваясь. Имелись и гражданские. Судя по речи – поляки.

Из гуляющих обратил на себя внимание один – рыжий, лет за тридцать, что-то насвистывавший и с руками в карманах. Продефилировав рядом с офицерами, скользнул взглядом по их лицам, а потом вернулся.

– Слышь, командир, – подмигнул Лосеву.

– Давай сыграем на прохаря?³⁷

– Не играю. Из блатных?

– Есть немного.

– Где воевал?

– В пехоте. А ты?

– Тоже. Командовал батальоном.

– Случаем не из Москвы?

– Угадал. Жил на Шаболовке.

– Получается, земляки, – блеснул золотой фиксой³⁸. – Я с Малой Спасской. – Побазарим?

– Залазь. В ногах правды нету.

Трибой чуть подвинулся – рыжий, ловко подтянувшись на руках, уселся сбоку.

За себя он рассказал, что зовут Павел, кличка Шаман, раньше был вором, а потом завязал. Летом 41-го ушел на фронт.

– Воевал в разведке. Сначала батальонной, затем полковой. Младший лейтенант, замком-взвода. Имею «Звездочку» и две «Отваги». А месяц назад получил от жены письмо. Утеряла хлебные карточки, бедствует. Тут как раз объявили приказ, можно отсылать домой посылки. А что я могу послать? От хрена уши? Вот и решили с приятелем подломить склад с трофеями. Был такой рядом с частью. Оказалось, не судьба. Его шлёпнули, меня взяли. Дали пять лет. Ну и все дела.

– Получается, накрылась посылка? – взглянул на рассказчика Трибой.

– Накрылась, – вздохнул. – Как и свобода.

– А зачем у тебя кличка Шаман? Не похож, однако, – сказал сзади Василий, натягивая гимнастерку.

– Знаю, – обернулся к нему рыжий. – У меня фамилия Шаманов. От неё и кликуха. Слышь, комбат, – наклонился к Лосеву. – Прими в компанию. Мы ведь земляки, здесь других москвичей нету. А человек я бывалый. Глядишь, пригожусь.

– Вы как, ребята? – спросил у остальных Лосев.

Оба не возражали.

– Ну, тогда я за шматьем и назад, – спрыгнул в проход Шаман.

– Тёртый калач, – проводил его взглядом Трибой.

– И морда хитрая, как у енота, – добавил Василий.

Вскоре появился Громов, влез на нары.

– Как? Нашел своих?

– Не, – повертел лобастой головой, усаживаясь рядом. – Один я такой дурной попался.

– А вот я нашел земляка, – чуть улыбнулся Лосев. – Будет вместе с нами. Ты как, не против?

– Земляк дело святое, – прогудел мичман.

– Почти родич.

Через короткое время подошел новый знакомый. С ватником подмышкой и тощим вещмешком.

– О! Мореман, – вскинул брови. – Паша, – протянул руку.

– Лёха. Занимай плацкарт.

Шаман прополз на карачках в секцию, уселся по-турецки, раздернул горловину сидора.

– Вот, типа простава, – шмякнул на доски пару банок «второго фронта».

– Откуда? – спросил Лосев.

– Выиграл в карты у одного интендантского. Мордастый такой гад.

– У нас тоже есть чуть продуктов, решили заначить на дорогу. Давай и твои.

– Нет вопросов, командир, – рыжий убрал тушёнку обратно в сидор. – Здесь с шамовкой³⁹ терпимо. В дороге будет хуже.

– Это почему? – кряхтя, стянул сапоги Громов.

– Тут наркомовская пайка четвёртой категории, как у тыловиков. А в дороге этапная, меньше: хлеб, баланда и кипяток с куском сахара.

– Откуда знаешь?

– До войны имел три ходки⁴⁰.

В камере провели ещё двое суток, а ночью третьих всех вывели во двор и построили с вещами. Как оказалось, народу здесь было много больше. В основном военные, человек триста. Напротив конвойный взвод с автоматами наизготовку и собаками на поводках. Со стен бил свет прожекторов.

– Да, погуляли в Бреслау славяне, – пробормотал Шаман.

Затем сверили всех по списку, последовала команда «Напра-во! Прямо шагом марш!»

По бетону зашаркали сапоги и ботинки, два охранника распахнули железные ворота с торчащей над ними пулеметной вышкой. «Левое плечо вперёд!» – помахал фонариком начальник конвоя.

Серый строй с автоматчиками и рычащими овчарками по сторонам, углубился во тьму улиц. Двигались недолго, спотыкаясь и тихо матерясь. Минут двадцать. Потом впереди забрезжили огни, послышались гудки паровозов. Вышли к полуразрушенному вокзалу.

Миновав длинный перрон с несколькими пыхтящими составами, оказались на запасном пути. Там стоял товарняк. Впереди окутанный паром «ФД»⁴¹, дальше штабной вагон, платформа с полевой кухней и десяток теплушек. Перед ними второй конвой. Не меньше роты.

– Стой! Напра-во!

Шаркнули подошвы сотен ног, конвоируемые развернулись лицами к составу. Далее снова перекличка, охрана откатила двери.

– Первая десятка пошла!

Начали грузиться. Лосев с товарищами были в пятой десятке, первым в вагон запрыгнул Шаман. Влез на верхние нары, заорав: «Сюда!»

Быстро их заняли, определив в головах вещи. С матерками и толчеей разместились другие, осмотрелись. Теплушка была обычная, рассчитанная на сорок человек или двадцать лошадей. Вверху два окошка, забранных решетками, на полу остатки соломы. Дюжина мест осталась пустой.

Снаружи накатили дверь, лязгнул запорный крюк.

– Очередная пошла! – донесся хриплый голос.

– Ты смотри, ещё не плотно набили, – сказал кто-то снизу.

– Не боись, дядя, добавят, – откликнулись с середины.

В разных концах задымили, возникли разговоры – куда повезут.

Затем впереди протяжно заревел гудок, по вагонам прошел лязг сцепок, тронулись. Впереди была неизвестность.

1.Львовско-Сандомирская операция – стратегическая военная наступательная операция РККА против войск нацистской Германии и Венгрии.

2.Конфедератка – головной убор в польской армии.

3.РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

4.ППШ – советский пистолет-пулемёт, разработанный в 1940 году конструктором Г. С. Шпагиным

5.Артдивизион – артиллерийское подразделение, включающее в себя несколько батарей.

6.Халхин-Гол – локальный вооружённый конфликт между советско-монгольскими войсками и вооружёнными силами милитаристской Японии, продолжавшийся с весны по осень 1939 года у реки Халхин-Гол на территории Монголии.

7.Черняшка – ржаной хлеб (жарг.)

8.Кирха – католическая церковь.

9.Бриджи – разновидность военных брюк.

10.Либеш се ми – ты мне нравишься (чешск.)

11.САНУПР – санитарное управление.

12.Футеровка – облицовка из огнеупорных материалов.

13.Поиск – в данном случае разведывательная операция.

14.Кто старший? (нем.)

15.Хорошо (нем.)

16.Земля – административно-территориальная единица в Германии.

17.Бригаденфюрер – генеральское звание в войсках СС.

18.«Второй фронт» – в данном случае американская тушенка (жарг.)