Читать книгу: «Иллюзия»

Глава

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ФАСАД

Глава 1.

Где правда стоит дешевле тушёнки

Город Зареченск располагался на берегу реки, которая когда-то, вероятно, была голубой и звонкой. Теперь она отливала всеми оттенками серого — от цвета мокрого асфальта до цвета уставшего свинца. По утрам над рекой висел туман такой густой, что казалось: сам город решил сыграть в прятки сам с собой и на удивление успешно в этой игре преуспел. Местные остряки говорили, что зареченский туман — единственное местное производство, которое не остановилось с развалом завода. Завод, кстати, когда-то кормил полгорода. Теперь он кормил только крыс, бомжей и особенно настойчивых историков краеведов, которые пытались доказать, что кирпичная труба завода — памятник конструктивизма. Жителям было плевать на конструктивизм, им было важно, чтобы труба не рухнула на их дачи.

В этом городе и жила Алиса Самойлова, двадцати двух лет от роду, с лицом, которое можно было назвать «интересным», когда не хватало смелости назвать его красивым. У неё были глаза цвета ледяной зимы — такие светло-серые, что в них иногда отражалась сама пустота провинциального неба. И ещё у неё была привычка смотреть на людей так, будто она читает не только их мысли, но и ту самую мелкую надпись в кредитном договоре, которую никто никогда не читает. И эта привычка, надо сказать, сильно портила ей жизнь. Особенно на работе.

Работа у Алисы была, как у многих в Зареченске, — не мечта, но и не полный кошмар. Она работала кассиром в магазине «Продукты24», который располагался на пересечении улиц Ленина и Гагарина (куда же в российской провинции без этого сакрального перекрёстка?). Магазин принадлежал Илье Викторовичу Мохову, местному олигарху, который, по слухам, держал в кармане и мэра, и полицию, и даже священника из единственной действующей церкви. Внешне Мохов напоминал медведя, которому случайно выдали лицензию на бизнес: широкий, лысый, с перстнем на мизинце, который стоил больше, чем Алисина квартира. Но самое неприятное было не в его внешности, а в том, что Мохов искренне считал себя благодетелем. «Я вам рабочие места даю», — любил повторять он на собраниях, и это звучало так же фальшиво, как трёхсотрублёвая купюра.

Итак, утро вторника. За окном магазина — серая муть. Внутри — запах дешёвой колбасы, хлорки и отчаяния. Алиса пробивала товар с лицом человека, который уже мысленно написал диссертацию о глупости человеческого рода и защитил её на отлично.

— Здравствуйте, — сказала она первой покупательнице, полной женщине в цветастом халате, которая набрала полную тележку сосисок. — Возьмёте пакет?

— Нет у меня денег на пакеты, — буркнула женщина. — И так разорение.

Алиса посмотрела на неё чуть дольше, чем требовал этикет. И увидела.

Не буквально, конечно. У неё не было ни рентгеновского зрения, ни нейрочипа из фантастических романов. Но у Алисы с раннего детства имелась странная способность — она улавливала то, что люди прятали за словами. Это было похоже на запах, который невозможно описать, но можно почувствовать. Женщина в халате говорила про разорение, но Алиса чуяла: дело не в деньгах. Дело в муже, который пил неделю и вчера разбил телефон об стену. Дело в дочери, которая уехала в областной центр и не звонит уже месяц. Дело в том, что женщина ходит в этот халате уже третью неделю, потому что стирать другие просто нет сил. И за этими сосисками — не ужин, а попытка заткнуть в себе ту дыру, которую не заклеить никакой колбасой.

— Берите пакет, — тихо сказала Алиса. — Я подарю.

Женщина удивлённо подняла глаза. В них мелькнуло что-то — благодарность, замешательство, испуг. Алиса протянула пакет, и женщина ушла, даже не поблагодарив. Как это часто бывает, когда человек не знает, как реагировать на неожиданную доброту.

— Подарочками разбрасываешься? — Изза спины раздался ядовитый голос. Это была Светлана Павловна, заведующая, тварь с причёской как у Брежнева и характером как у цепного пса, которого забыли покормить. — У нас не благотворительный фонд, Самойлова. Пакеты — три рубля.

— Я заплачу из своих, — пожала плечами Алиса.

— То-то же.

Светлана Павловна удалилась в подсобку, и Алиса осталась одна, если не считать дремлющего охранника дяди Вити, который мог проспать даже ограбление, если бы грабители были достаточно вежливы и не шумели.

Следующим покупателем оказался Николай Степаныч, учитель истории из местной школы, человек с благородной сединой и красным носом — результат долгой и счастливой любви к недорогому портвейну. Николай Степаныч покупал пшено и тушёнку.

— Алис, — обратился он, — а у вас есть скидка для пенсионеров?

— Вы не пенсионер, Николай Степаныч, — мягко заметила Алиса. — Вы на три года младше моей мамы. А мама ещё работает, между прочим.

— Ну, — учитель замялся, — я досрочно... того... по здоровью.

Алиса посмотрела на него. И снова увидела. Не здоровье тут было причиной. А тот случай, когда он на выпускном позволил себе лишнего и сказал директору школы всё, что думает о её методах преподавания. Директорша, женщина мстительная и злопамятная, сделала всё, чтобы историк ушёл «по собственному желанию». И теперь Николай Степаныч жил на свою мизерную пенсию, запивал горе портвейном и покупал пшено потому, что зубы уже не выдерживали более твёрдой пищи. И никто в городе об этом не говорил. Все делали вид, что он просто «выпивает» — потому что так проще, чем обсуждать несправедливость.

— Держите, — Алиса пробила тушёнку со скидкой, которую сама же и нажала на кассе. Система, конечно, запищала бы, но Светлана Павловна была в подсобке и красила губы, дядя Витя спал, а касса у Алисы имела привычку «глючить» в хорошие моменты.

— Спасибо, дочка, — прошептал учитель и быстро ушёл, пряча глаза.

Алиса вздохнула. Так каждый день. Тысяча маленьких трагедий, упакованных в полиэтиленовые пакеты. И никто из этих людей не звал на помощь. Они научились жить с болью, как с хроническим насморком — вроде и мешает, но уже привык. И главная иллюзия Зареченска заключалась в том, что все делали вид, будто так и надо. Что цена сосискам — полторы сотни рублей, а цена человеческому достоинству — умение держать язык за зубами и улыбаться начальству.

В одиннадцать часов в магазин заявилась она. Местная звезда, королева Зареченска — Кира Эдуардовна, жена главы администрации, женщина, чья внешность стоила ежемесячно половины бюджета небольшого африканского государства. На ней была норковая шуба (в октябре, когда на улице плюс пять), сапоги из кожи, которая, наверное, ещё не успела забыть, что была частью крокодила, и макияж такой плотный, что под ним невозможно было разглядеть не только выражение лица, но и вообще наличие лица.

— Здравствуйте, — пропела Кира голосом, который, казалось, был записан на диктофон десять лет назад и с тех пор проигрывался без изменений. — Мне, пожалуйста, вот эту нарезку, красную икру — баночку, и шампанское. Полусладкое.

— Паспорт? — автоматически спросила Алиса, потому что шампанское требовало возраста. Хотя Кире было под пятьдесят, и выглядела она на все шестьдесят после каждой бессонной ночи.

— Вы меня не узнаёте? — Кира обиженно надула губы, накачанные гиалуроновой кислотой до размера небольших слив.

— Узнаю, — ответила Алиса, глядя ей прямо в глаза. — Паспорт всё равно нужен.

Пока Кира рылась в сумке, Алиса увидела. И то, что она увидела, заставило её внутренности сжаться в холодный комок.

Под этой шубой, под этим макияжем, под этой пластиковой улыбкой сидела смертельная усталость. Нет, не просто усталость — животный страх. Кира боялась. Не налоговой, не соседей, не сплетен. Она боялась собственного мужа, Владимира Юрьевича, того самого главы администрации, который на публике называл её «своей драгоценной половинкой». Алиса не видела картинок — дара у неё не было. Она чувствовала. И это чувство говорило: синяки, которые Кира маскирует тональным кремом — не от того, что она упала с тренажёра. А сломанное ребро три месяца назад — не от того, что поскользнулась на гололёде в июле.

А самое страшное — Кира знала, что город знает. И все делают вид, что не знают. Потому что Владимир Юрьевич «хороший мужик» и «держит район в узде». Потому что он выделил деньги на ремонт детской площадки. Потому что у нас провинция, а в провинции свои порядки.

— Вот, пожалуйста, — Кира протянула паспорт.

И тут Алиса сделала то, что делать было категорически нельзя. Она сказала правду.

— Кира Эдуардовна, — тихо произнесла она, — а вы знаете, что есть центр помощи женщинам в областном центре? Телефон могу дать.

Кира замерла. Её идеальные брови поползли вверх и остановились где-то под линией волос. В глазах мелькнул такой ужас, будто Алиса только что озвучила пароль от её банковского счета.

— Что вы имеете в виду? — ледяным тоном спросила Кира.

— Ничего конкретного, — соврала Алиса. — Просто вдруг пригодится.

Кира молча забрала пакет, положила на кассу тысячерублёвую купюру, схватила сдачу — даже не пересчитав — и вылетела из магазина, громко хлопнув дверью.

— Ты что, с ума сошла? — донеслось из подсобки. Светлана Павловна стояла в дверях, губная помада была намазана неровно: одна губа тоньше, другая толще. — Зачем ты ей это сказала? Это же жена начальника района!

— Я спросила, не нужен ли ей телефон социальной службы, — пожала плечами Алиса. — Вдруг она захочет помогать неимущим?

— Ты издеваешься? — Светлана Павловна подошла так близко, что Алиса почувствовала запах чеснока. — Илья Викторович будет недоволен.

— А какое Илье Викторовичу дело до Киры Эдуардовны? — искренне удивилась Алиса.

Ответом было злое шипение и удаляющаяся спина заведующей. Алиса вздохнула и принялась пересчитывать мелочь в кассе. Она знала, что рано или поздно её дар — или проклятие, называйте как хотите — доведёт до беды. В маленьком городе правду не любят. Правда — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто собирается уезжать.

Алиса, между прочим, собиралась. Но каждый раз, когда она думала о большом городе, о Питере или Москве, кто-то из этих людей — с сосисками, тушёнкой и тоской в глазах — говорил ей что-то, что прирастало к сердцу, как репей. И она оставалась. Пока оставалась.

В обед, когда в магазине образовалось затишье (все нормальные люди в Зареченске либо спали после работы, либо пили — тоже после работы), Алиса вышла на крыльцо подышать. Дышать, правда, было нечем — городская свалка, находившаяся с подветренной стороны, напоминала о себе фирменным амбре, смесью гнилых яблок и невывезенных покрышек. Но даже этот запах казался Алисе честнее той фальшивой вежливости, что царила внутри.

Она достала телефон — старенький «Самсунг», видавший лучшие дни — и открыла фотографию. На ней был её отец, которого она почти не помнила. Он умер, когда ей было пять. Никакого героического подвига, никакой трагической аварии — просто инфаркт в гараже, когда он возился с проклятой «Нивой». Ему было тридцать семь. Мать, Людмила Николаевна, после этого как-то съёжилась, перестала смеяться в голос, стала бояться громких звуков и разучилась мечтать. Она работала в той же школе, что и Николай Степаныч, — уборщицей. Её зарплаты хватало на лекарства для больных ног и на скудную еду. Алисина зарплата кассира шла на то, чтобы платить за квартиру и иногда баловать мать чем-то вкусным.

— Самойлова! — гаркнули из дверей. — Обед кончился, заходи!

Алиса спрятала телефон и покорно двинулась внутрь. За свою жизнь в Зареченске она усвоила одно правило: не высовывайся. Но её проклятое чутьё, её способность видеть чужую боль и говорить о ней вслух превращали это правило в такое же недостижимое счастье, как для местных алкашей — коньяк «Курвуазье».

Когда в четыре часа появился Илья Викторович Мохов собственной персоной, Алиса поняла: Светлана Павловна настучала.

Мохов был одет в камуфляжную куртку (хотя в лесах Зареченска водились только комары мутанты и грибники с ишемией), джинсы и ботинки, которые могли бы прокормить семью беженцев месяц. За ним топтались двое помощников с одинаковыми лицами, похожими на масляные блины — плоские и невыразительные.

— Алиса, — Мохов улыбнулся, оскалив золотые зубы. — Привет, красавица. Как жизнь молодая?

— Ничего, Илья Викторович, — ответила Алиса, глядя ему в глаза. — Живу потихоньку.

Мохов наклонился к ней через кассу так близко, что Алиса почувствовала запах дорогого одеколона и недорогого перегара.

— А почему, Алиса, у нас в магазине некоторые покупатели жалуются, что ты им всякую фигню про социальные службы предлагаешь? — его голос был ласковым, как у удава перед тем, как он начнёт глотать кролика.

— Просто спросила, — Алиса почувствовала, как её чутьё включилось на полную мощность, и в голове зазвучал неприятный сигнал тревоги.

Мохов. Она увидела Мохова. Не его дела и не его тайны — нет, этот человек был защищён целым слоем самодовольства и власти, как бункер бетоном. Но она увидела кое-что другое. Под этой накачанной грудью, под этой дубовой курткой, под этими перстнями сидела старая, как мир, неуверенность. Мохов боялся. Не просто боялся — он панически опасался потерять контроль. Контроль над городом, над людьми, над каждой чёртовой мелочью, включая улыбку кассирши в его магазине. И эта его зависимость от контроля была настолько сильна, что делала его одновременно могущественным и жалким. Как паук, который свил паутину на весь дом, а сам дрожит от каждого сквозняка.

— Знаешь, — тихо сказал Мохов, — я тебя предупреждаю по-хорошему, по-соседски. Ты девочка умная, неглупая. Могла бы устроиться ко мне в контору. Секретаршей, например. С нормальной зарплатой. — Он подмигнул. — Но характер у тебя, Алиса, дрянной. Слишком много вопросов задаёшь. А в нашем городе вопросы задают только те, кто готов услышать ответы. Ты готова?

Алиса молчала.

— Я не расслышал, — Мохов уже не улыбался.

— А какие ответы? — неожиданно для самой себя спросила Алиса. — Что вы контролируете мэра? Что полиция ест у вас с руки? Что вы решаете, кому жить в этом городе, а кому — убираться к чёртовой бабушке? Это и так все знают.

В магазине повисла тишина. Даже дядя Витя проснулся и вытаращил глаза. Светлана Павловна побелела как мел. Охранники за спиной Мохова зашуршали куртками.

Мохов рассмеялся. Громко, неестественно, как по заказу.

— Молодец! — сказал он, хлопнув ладонью по кассе. — Смелая. Я таких люблю. Значит, так, Алиса. Ты с сегодняшнего дня уволена.

— За что? — спросила Алиса, хотя знала, за что.

— За нарушение трудовой дисциплины, — Мохов повернулся к Светлане Павловне. — Оформишь. Выдать расчёт. До свидания, красавица.

Он вышел так же внезапно, как и появился. Светлана Павловна со злорадной усмешкой принялась оформлять бумаги. Алиса сняла форменный фартук (ужасный, оранжевый, с жирным пятном от кетчупа) и положила его на кассу.

Выходя из магазина, она столкнулась в дверях с парнем. Невысоким, но поджарым, с русой чёлкой, падавшей на глаза, и тёмными глазами, которые почему-то показались Алисе знакомыми. Парень нёс ящик с минералкой.

— Осторожнее, — буркнул он, пропуская её.

— Спасибо, — ответила Алиса.

Она уже сделала шаг, когда парень окликнул её:

— Слышал, ты при всех отбрила Мохова?

Алиса обернулась.

— Это городской сплетни, что ли? Уже разнеслось?

— Город маленький, — пожал плечами парень. — Ты смелая, но глупая. Он тебя теперь не успокоится, пока из города не выживет.

— А ты кто, спасатель? — насмешливо спросила Алиса.

— Я Лин, — сказал парень, и в его улыбке мелькнуло что-то от той самой правды, которую Алиса так любила и ненавидела. — А ты — Алиса Самойлова, которая видит людей насквозь и умудряется Изза этого терять работу. Знаешь, а мне это нравится.

— Что именно?

— Что ты не боишься. Или боишься, но делаешь. В провинции это на вес золота.

Лин поставил ящик на пол, протянул руку. Алиса пожала её. Ладонь у него была тёплая и шершавая, как наждак.

— Ладно, спаситель, — сказала она, высвобождая пальцы. — Если выживу, буду знать, к кому обратиться.

— А я серьёзно, — крикнул он вдогонку. — Если что, я в старом клубе. Там весь второй этаж. Спросишь: «Лина» — любой скажет.

Алиса махнула рукой и зашагала домой, в панельную пятиэтажку на улице Мира, которая не видела мира со дня постройки в семидесятых. Настроение было отвратительное. Без работы, с матерью инвалидом, с врагом в лице местного царька. И с этим дурацким даром, который не приносит ничего, кроме неприятностей.

Темнело рано — приснопамятное октябрьское свойство. Фонари горели через один, как будто экономили электричество для лучших времён. Лужи замерзали, превращаясь в ледяные пятна с вкраплениями мусора. Алиса шла и думала: почему правда в Зареченске всегда воспринимается как личное оскорбление? Почему люди готовы врать себе о счастливом браке, о нормальной работе, о том, что «всё хорошо», пока всё действительно не разваливается на части?

Она вошла в подъезд, пропахший мочой и сигаретным дымом, поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом, который вечно заедал.

— Мам, я дома, — сказала Алиса, скидывая куртку.

— Привет, дочка, — раздалось из комнаты. Людмила Николаевна сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела телевизор. На экране местный канал вещал: «Зареченск — город добрых соседей. У нас самая низкая преступность в области, самые ухоженные дворы и самая дружная администрация!».

— Слышала новость, — усмехнулась Алиса, кивнув на телевизор. — Значит, у нас буйное цветение лжи в этом году.

— Ты чего какая кислая? — спросила мать, отрываясь от экрана. — Опять на работе?

— Меня уволили, — выпалила Алиса и села на диван, уронив голову на колени матери.

Людмила Николаевна не ахнула, не всплеснула руками. Она погладила дочь по голове, как когда та была маленькой, и спокойно сказала:

— Значит, не судьба. Найдешь что-то другое.

— Мам, я Мохову в лицо сказала, что он всех тут купил. Мне теперь никуда не устроиться.

— А зачем ты ему это сказала?

— Потому что это правда.

— Дочка, — мать вздохнула. — В Зареченске правда не нужна. Здесь нужна ложь, которая помогает выжить. Ты же видишь всех насквозь. Но зачем ты это говоришь вслух?

— Не могу молчать, — прошептала Алиса. — Когда вижу, что человек страдает, а никто не поможет я не могу.

— Тебе бы в психологи, — усмехнулась мать. — Или в святые.

— Святые в провинции не выживают, — ответила Алиса. — Их сжигают. Или делают из них местных дурачков.

Она подняла голову, посмотрела в окно. За стеклом темнота сгущалась, фонарь напротив подъезда мигал, будто подавал сигнал SOS. Где-то в этой темноте жил Мохов со своей властью, Кира со своими синяками, Николай Степаныч со своим портвейном, и сотни других людей, которые привыкли врать так долго, что забыли, как выглядит правда.

И только один парень, Лин, сказал ей сегодня: «Мне это нравится». Почему-то эта фраза грела сильнее, чем чай с мёдом.

Алиса выключила телевизор, когда диктор с улыбкой произнёс: «Счастье — это выбор каждого из нас».

— Нет, — сказала она пустой комнате. — Счастье — это когда тебе не нужно врать.

Мать ничего не ответила. Она уже тихонько посапывала, уронив голову на плечо. А за окном начинался новый вечер в Зареченске — городе, который настойчиво притворялся, что он нормальный, а на самом деле давно уже сдал билеты на поезд под названием «Реальность».

Алиса достала телефон и увидела сообщение от неизвестного номера: «Ты уволена. Я знаю. Приходи завтра в 18:00 в старый клуб. Здесь есть работа для тех, кто не боится правды. Лин».

— А вот это уже интересно, — прошептала Алиса.

Она не могла знать, что это сообщение — первый шаг в лабиринт, из которого не будет выхода. Что Лин, этот странный парень с тёмными глазами, окажется опаснее, чем Мохов. И что её дар — не проклятие, а ключ к тайне, которую Зареченск хранил тридцать лет. Но обо всём по порядку.

За окном моросил дождь. Провинция засыпала, укрывшись одеялом лжи, и только в одной квартире на третьем этаже девушка с серыми глазами поняла: завтра начнётся что-то по-настоящему серьёзное.