Читать книгу: «Однажды...»

Глава 1. Предварительные слушания

Ксюша протёрла глаза прямо перед зеркалом обычнейшего городского ресторана, который ничем не отличался от таких же городских ресторанов по всей стране. Холодная вода на запястья. Пульс слишком частый — не по регламенту.

Она упёрлась ладонями в мокрый край раковины и посмотрела в зеркало. Типовая ресторанная уборная: плитка цвета мокрого асфальта, приглушённый свет, гудящая сушилка для рук за спиной. Лицо собрано, макияж держится, костюм безупречен. Никаких следов паники. Профессиональная деформация: если выглядишь уверенно, позиция не уязвима.

Только пальцы выдают. Мелкая, глупая дрожь.

Она открыла сумку, достала помаду. Привычный жест, сотни раз отрепетированный перед судебными заседаниями. Щёлк колпачка. Чёткий контур, без помарок.

Десять лет брака. Виктор. Спокойный, предсказуемый, надёжный, как швейцарский сейф. Мужчина, который никогда не повышает голос и всегда помнит дату годовщины. Дома он сейчас наверняка собирает с пятилетним Серёжей деревянный конструктор. Сын будет путать детали, Виктор будет терпеливо поправлять его круглые очки на носу и улыбаться. Стабильность. Защищённость. Настоящая взрослая жизнь, выстроенная по кирпичику, по статьям, по взаимным обязательствам.

Зачем она здесь?

Сама ведь написала. Сама нашла контакт. Сама выбрала нейтральную территорию — безликий зал, столик у окна, семь вечера в будний день. Формат деловой встречи. Смешно. Себя не обманешь.

Ей нужно было закрыть дело. Снять с производства за давностью лет, но с чётким вердиктом.

Ксюша сжала футляр помады так, что побелели костяшки.

Она ненавидела недосказанность. Ненавидела открытые вопросы и процессы без резолютивной части. Она привыкла, что у каждого следствия есть причина, у каждого преступления — мотив, у каждого иска — обоснование. Она бросила его в порыве глупой гордости — это было объяснимо. Но почему он вернулся, поклялся заново, дождался, пока она раскроется и поверит, а потом перечеркнул всё молча?

Месть? Испуг? Другая женщина? Разочарование?

Эта загадка въелась под кожу. Не боль — боль давно ушла, уступив место размеренному счастью с Виктором. Но зудящее, въедливое недоумение осталось. Оно тлело на периферии сознания все десять лет замужества, всплывая случайными вспышками при звуках похожих песен или запахе старого табака.

Хватит. Дело должно быть закрыто сегодня.

Ксюша убрала помаду, поправила лацканы жакета. Взгляд снова стал сухим, цепким, оценивающим.

Никаких эмоций. Никаких упрёков. Десять минут на вежливость, один прямой вопрос в лоб и возвращение домой — к сыну, к мужу, к нормальной жизни...

Воздух здесь всегда пахнет тремя вещами сразу: прелой прошлогодней сопкой, остывающим мазутом с железнодорожного тупика и далёким, за двести километров угадываемым морем, чьё дыхание хребты не пускают целиком, но процеживают сквозь перевалы тонким, солоноватым сквозняком.

Вечер падает быстро, как тяжелый брезент. Солнце не садится — оно медленно захлёбывается в фиолетовых гребнях сопок, обводя их контуры узкой полосой неонового, почти ядовитого золота. Тени от пятиэтажек из серого силикатного кирпича вытягиваются через весь двор, перечёркивают разбитый асфальт, заползают на ржавые остовы детских ракет и сушилок для белья. На бельевых веревках хлопают на ветру простыни с синеватыми штампами ведомственных гостиниц.

С сопки тянет холодком. Весна на этой долготе никогда не наступает вовремя — она крадётся, мнётся, обманывает сухими солнечными полднями, а к сумеркам снова вымораживает лужи до хрусткой слюдяной корки. Где-то далеко, на грузовой ветке, протяжно и глухо стонет тепловоз — звук вязнет в густом распадке, отражается от сопок и долго не может умереть. По гравийной косе под мостом шуршат шины старой праворульной «Тойоты» с пробитым глушителем; фары на мгновение выхватывают из темноты заросли сухого бурьяна и кривую бетонную стелу с полустёртыми цифрами основания города.

Город зажат в каменных ладонях гор, как в ловушке. Здесь все дороги либо упираются в тайгу, либо в реку, черную и быструю, вспухшую от вешней воды.

На узком парапете теплотрассы, где трубы укутаны в рваный стекловатно-рубероидный панцирь и перемотаны проволокой, сидит шестнадцатилетняя Ксюша. Колени подтянуты к груди, подбородок уперт в вытертый джинсовый шов. На ней безразмерная фланелевая рубашка брата и кеды с отклеивающимся носком — резина остыла и холодит пальцы. Ветер с перевала треплет ее челку, бросает в лицо пряди, пахнущие мылом «Земляничное» и дешевым лаком для волос.

Она смотрит, как в окнах напротив одно за другим загораются тусклые желтые и ядовито-белые кухонные пятна. Женщины в халатах режут капусту; мужчины в майках-алкоголичках выходят на балконы курить, чиркая спичками; на четвертом этаже дребезжит радиоприемник, передавая сводку погоды по краю — температура, влажность, направление ветра: северо-восточный, умеренный до сильного.

Всё это кажется декорацией, выставленной кем-то взрослым и ленивым, чтобы занять пространство между ее рождением и настоящей жизнью.

У ее ног, прямо сквозь щель между крошащейся бетонной плитой и горячей трубой, пробился одуванчик. Не пушистый белый шар, а грузный, мясистый, яростно-желтый весенний цветок на толстом дудчатом стебле. Он вылез вопреки всему: холодной ночи, слою шлака, мерзлой земле. Дикий, наглый, слишком яркий для этого серого угла.

Ксюша наклоняется и срывает его. Стебель хрустит, брызжет горьким белым молоком, пачкает подушечки пальцев едким, вяжущим соком. Запах у сока железный, пыльный, травяной.

Она подносит цветок к глазам. Желтая шапка кажется неестественно огромной в сгущающихся сумерках.

Пальцы медленно, механически начинают отщипывать узкие лепестки. Они падают на ржавую трубу, прилипая к маслянистым пятнам.

Один. Второй. Третий.

Ей шестнадцать, и в груди ноет странная, почти болезненная пустота, которую нечем заполнить в этом тупиковом городе. Во всех книгах с полок районной библиотеки, во всех кассетных песнях, шипящих в плеере, в разговорах одноклассниц на переменах за углом школы — везде сквозило одно и то же негласное, навязчивое правило: это должно случиться. Пора. Возраст требует жертвы. Должен появиться кто-то, ради кого захочется стоять на этих ледяных сквозняках, мерзнуть у подъезда, высматривать силуэт в тумане у сопки и писать в тетрадях по алгебре чужие инициалы.

Обязательная программа взросления. Первая любовь — тяжелая, слепая, как весенний грипп, без которой тебя будто бы и нет вовсе, будто ты какая-то неправильная, застрявшая в черновике.

Ксюша с ожесточением дергает очередной пучок лепестков.

Она перебирает в уме лица мальчишек из параллельного, гитаристов из местного ДК, парней с мотоциклами у круглосуточного ларька — и внутри ничего не откликается. Пусто. Глухо, как в тайге за перевалом. Но навязчивая, зудящая мысль не отпускает: найди, придумай, влюбись. Кто-то же должен стать тем самым. Нельзя оставаться пустой, когда вокруг с таким шумом тает лед и весь город готовится к ночи.

Последний лепесток летит вниз, в темноту между плитами. В пальцах остается только лысое зеленое донце, испачканное липким молочаем.

Ксюша выбрасывает его, вытирает руку о джинсы и зябко передергивает плечами. Ветер усиливается, срывая с сопки первую мелкую, ледяную морось. До встречи с Пашей оставалось всего несколько месяцев.

Глава 2. Презумпция бегства

Утро пахло подгорелой пшённой кашей и сырым сквозняком из форточки, заткнутой поролоном.

На клеёнке в крупную выцветшую землянику стояли две гранёные кружки с чаем цвета пережжённого кирпича. Солнце в этой кухне появлялось поздно: ему сначала нужно было перевалить через хребет сопки, поэтому утро всегда казалось серым, мутным, словно налитым из-под крана с ржавчиной.

Мать стояла у плиты спиной к Ксюше. Махровый вылинявший халат, заколка-«крабик» на затылке, худые лопатки, ходившие под тканью в такт размешиванию ложкой. Она не начинала сразу. В этом доме вообще никто не стрелял в упор — здесь всё делалось по-сопкински: в обход, по касательной, как грузовики по серпантину.

Ложка звякнула о край кастрюли. Раз. Другой. Третий.

— Масло сама положи, — не оборачиваясь, бросила мать. Голос сухой, простуженный, привычный. — А то скажешь, опять много навалила.

Ксюша лениво подцепила ножом желтоватый брусок, бросила в тарелку. Каша зашипела, принимая жир. Шестнадцать лет, спать хотелось зверски, глаза щипало от ночного ветра на трубах.

Мать села напротив, подперев щеку шершавой ладонью с въевшейся в трещинки картофельной чернотой. Подула на кипяток, подняв над кружкой дрожащую паровую пленку.

— У Морозовых племянник приехал. Из центра. То ли двоюродный, то ли седьмая вода, не разберёшь.

Ксюша даже ухом не повела. В городке кто-то постоянно приезжал или уезжал — то на вахту, то с вахты, то в колонию-поселение, то на путину. Чужие родственники интересовали её меньше, чем сохнущий одуванчиковый сок, который до сих пор въелся под ноготь большого пальца.

— Машину разгружал в прошлый вторник, — продолжала мать, глядя не на дочь, а куда-то в мутное стекло, за которым на балконе висела налимовая вяленая тушка. — «Калдину» старую, белую, с примятым крылом. Я как раз из магазина с сумками шла. Дождь этот противный моросил, помнишь?

Ксюша молча жевала безвкусное пшено. Помнила. Неделю назад морось висела в воздухе три дня подряд.

— Здоровый такой. Не наш, сразу видать. У наших плечи узкие, пропитые, а этот крепкий, куртка на нём кожаная, не из дешёвых, хоть и потёртая вся. Яблоки ящиком нёс, коробки с какими-то инструментами. Сам высокий, стрижка городская. Не местная шушера со штакетником в зубах.

Она сделала крошечный, шумный глоток чая и наконец перевела глаза на Ксюшу. Взгляд был цепкий, оценивающий — так на базаре щупают мороженого минтая, прикидывая, сойдёт на уху или переморожен.

— Пашей зовут. Павел. Фамилию Морозиха не сказала, скривилась, ну да ладно. Он вроде в техникуме у них там доучивается, то ли на геодезиста, то ли на механика. Серьёзный парень. Не шалопай.

Ксюша отодвинула тарелку:

— Мне-то что, мам? У меня физика первым уроком.

Мать не шелохнулась. Только палец медленно повёл по кругу, обводя нарисованную на клеёнке ягоду.

— А то, что тебе не о физике думать надо, а о том, кто тебя отсюда на материк вывезет, дура. Сама не выберешься — сопка засосёт, как меня засосала. Будешь вон на ЖД стрелки переводить или в ларьке морожеными окорочками торговать.

В воздухе повисла тяжелая, душная пауза. Радиоточка на стене что-то невнятно забормотала про посевную кампанию на юге страны.

— Платье синее надень сегодня, — мать сказала это ровно, почти ласково, но в этой ласке сквозила железная хватка загнанного в угол зверя. — И кофту шерстяную сверху, чтоб не застудилась. Вечером они с Морозовым гараж будут крыть рубероидом, на углу возле котельной. Ты за хлебом пойдёшь — мимо не беги, как оглашенная. Поздоровайся. Скажи, дядь Коль, мол, мама просила узнать, есть ли ещё комбикорм. А там посмотришь. Улыбнешься. Чай, не убудет от тебя.

Ксюша замерла с ложкой в руке.

Внутри всё сжалось в тугой, колючий комок протеста — и тут же, мерзко и предательски, кольнуло вчерашнее одуванчиковое наваждение. «Кто-то же должен полюбиться. Обязательная программа».

Мать смотрела в упор, не мигая, подсовывая ей чужого взрослого парня, как последний билет на уходящий поезд, а за окном город продолжал тонуть в сером тумане, не оставляя права на отказ.

Тяжёлая подъездная дверь с визгом оторвалась от ржавой пружины и с глухим ударом впечаталась в резиновый отбойник.

Воздух на крыльце пах мокрым шлаком и холодным утренним углем. Ксюша натянула повыше воротник старой джинсовки, перехватила поудобнее дерматиновый портфель с тетрадями и сделала шаг со ступенек прямо в глинистую колею. Синее платье, о котором зудела мать, так и осталось висеть в шифоньере — назло.

Парень возник будто из ниоткуда — шагнул из-за угла трансформаторной будки, перешагивая через ручей оттаявшей грязи. Высокий, плечистый, в замасленной куртке поверх темного свитера крупной вязки, руки спрятаны в глубокие карманы. Тёмные патлы лезли на лоб, а взгляд — цепкий, наглый, слишком спокойный для этого сонного двора — сразу впился в неё, словно он именно её тут и караулил.

— Эй, колючая, — бросил он глуховатым, прокуренным баритоном, загораживая узкую тропинку из деревянных досок. — До почты как срезать, не подскажешь? А то тут у вас не улицы, а сплошной карьер.

Ксюша даже шага не сбавила. Внутри мгновенно взвилась колючая подростковая ярость — на мать с её утренней сводней, на сопку, на весь этот серый день. Она смерила его ледяным, уничижительным взглядом снизу вверх.

— Ноги есть — сам найдешь. Отойди с дороги.

Парень не шелохнулся. Наоборот, чуть подался вперед, усмехнувшись уголком рта. Зубы белые, нездешние, целые. В глазах мелькнуло не раздражение, а ленивый, азартный интерес — так дворовые псы смотрят на кошку, вздыбившую шерсть на заборе.

— Шустрая какая, — хмыкнул он, лениво переступив с ноги на ногу, но освобождая проход ровно настолько, чтобы она могла протиснуться, едва не задев его плечо.

Она обошла его с демонстративным презрением, впечатывая стоптанные кеды в хрустящий гравий. Спиной она чувствовала его взгляд — тяжелый, липкий, раздевающий.

— Ничего, малая, — донеслось ей в спину негромко, но отчетливо, сквозь гул остывающего на путях тепловоза. — Город маленький. Сама ещё прибежишь.

Ксюша сжала ручку портфеля до побелевших пальцев, не обернулась и только прибавила шагу. На щеках вспыхнул злой, лихорадочный румянец. «Прибежишь. Как же. Держи карман шире, центровой хлыщ».

К пяти вечера туман осел, но теплее не стало.

На завалинке за ветхим сараем дяди Коли Морозова пахло сухой прошлогодней пылью, дешевыми сигаретами «Прима» и карамелью «Барбарис». Здесь, на деревянном настиле, прогретом за день скупым солнцем, собирались всегда, когда уроки кончались, а домой идти не хотелось — чтобы не слушать родительские вздохи и бренчание кастрюль.

Рядом сидели двое: пухлая, вечно жующая сухари Ленка в растянутом турецком свитере и долговязая Светка с острыми ключицами и вечно накрашенными ядовито-розовым перламутром губами.

— Да говорю тебе, наглый как танк, — Ксюша нервно ковыряла щепку на краю доски. — Стоит, лыбится. Думает, если куртка кожаная, то все перед ним стелиться должны. «Прибежишь» он мне сказал. Урод.

Светка замерла с сигаретой в тонких пальцах, медленно выпустила тонкую струйку сизого дыма в сторону сопок и прищурилась:

— Так это он и был. Морозовский. Пашка.

— Кто? — Ксюша подняла голову. Сердце предательски дернулось, вспомнив утренний разговор на кухне.

— Ну Пашка этот, племяш, — подхватила Ленка, с хрустом перемалывая сухарь. — Он позавчера у магазина стоял, курил с мужиками с лесопилки. Говорят, из сорвался. То ли с ментами не лады, то ли девку какую бросил… Никто толком не знает. Молчит всё время. Дядя Коля с ним как с хрустальным носится, а тот смотрит сквозь людей, будто мы тут все букашки. Темный он какой-то. Непонятный. Вроде и улыбается, а внутри будто железобетон.

— И красивый, скажи? — протянула Светка, и в ее голосе прорезалась едва уловимая, кисловатая нотка. Она мазнула взглядом по тонким щиколоткам Ксюши, по её правильному, строгому профилю, по чистому лбу без единого прыщика. — Не то что наши увальни с гаражей. Городской. Машина у него хоть и битая, а иномарка.

Светка сплюнула через губу, затушила окурок о сухую доску и криво усмехнулась:

— Ну ты давай, Ксюх. Удачи тебе. «Не прибегу»… Посмотрим. Если такой позовет — любая побежит, не ври хоть себе-то. Ты у нас фартовая, глядишь, и вытащит тебя отсюда.

— Да пошли вы, — огрызнулась Ксюша, отводя глаза.

Но воздух вокруг завалинки стал густым и неловким. Подруги молчали. Ленка медленно пересыпала крошки в кармане, Светка разглядывала свои облупленные ногти, и в этом тихом весеннем молчании висела плотная, тяжелая зависть — бабья, горькая, рожденная безысходностью этого зажатого сопками поселка, где появление чужого, сильного парня было сродни лотерейному билету. Одному на всех.

И этот билет, судя по утренней ухмылке у трансформаторной будки, почему-то лежал в кармане у Ксюши.

Май в том году переломился внезапно: сопки за два дня затянуло душной зеленью, липкой и пахучей, а по ночам гравийная пыль на дорогах уже не остывала до утра.

Паша не стал осаждать её подъезд и не караулил у школы. Он вёл себя так, будто этот городок принадлежал ему на правах временной аренды: днём ковырялся в моторе дядиной «Калдины» у гаражей, вечером курил на бетонном парапете у клуба, лениво перебрасываясь фразами со старшими парнями. Но каждый раз, когда Ксюша проходила мимо — с хлебом в сетке, с конспектами под мышкой, одна или со Светкой — его взгляд неизменно цеплял её за плечо. Тяжёлый, спокойный, с той самой полуулыбкой: я жду, время на моей стороне.

Прибежала она через три недели. Не от романтики — от глупой, злой бытовой беды.

Брат напился в субботу у танцплощадки, зацепился с пацанами из нижнего поселка, и те толпой погнали его к котельной. Ксюша видела это из окна: как мелькнула полосатая рубашка брата, как за ним рванули четверо с цепями и штакетинами. Мать на смене, дома никого. Бежать к участковому — дохлый номер, тот сам по выходным квасил на даче.

Она выскочила во двор без куртки, в одних домашних тапочках, сердце молотило где-то в горле. На углу у гаражей стоял Паша — капот открыт, в зубах незажженная спичка, руки в масле.

Он поднял глаза, сразу всё понял по её лицу, выплюнул спичку.

— У котельной, — задыхаясь, крикнула она, ненавидя себя за каждую букву, за этот сорвавшийся голос. — Брата… убьют сейчас.

Паша не стал язвить. Он просто вытер пальцы о грязную ветошь, бросил её на аккумулятор и шагнул вперед:

— Стой здесь.

Она, конечно, не осталась. Бежала следом на расстоянии десяти шагов, глотая пыль. Когда добежала до кустов бузины у котельной, всё уже кончалось. Паша не орал, не устраивал киношных драк. Он сбил первого с ног одним коротким, страшным ударом под дых, перехватил руку второго со штакетником так, что хрустнуло в суставе, и что-то тихо, сквозь зубы сказал остальным двум. Сказал так, что те попятились, подобрали своего скулящего дружка и растворились в темноте за теплотрассой.

Брат сидел на корточках, сплевывая кровь в щебень. Паша подошел к Ксюше. Дыхание даже не сбилось, только костяшки правой руки ссажены до мяса.

— Говорил же, — тихо сказал он, глядя ей прямо в зрачки. В сумерках его глаза казались абсолютно черными. — Сама прибежишь.

— Спасибо, — выдавила она деревянными губами.

Он усмехнулся, шагнул ближе — от него пахло бензином, крепким табаком и чужим, опасным городом — и вдруг провел тыльной стороной испачканной ладони по ее щеке, смахивая прилипшую от бега прядь. Жест был собственнический, спокойный, не допускающий споров.

— Завтра в семь. У моста. Покатаемся.

Это не было вопросом. И Ксюша не нашла в себе сил сказать «нет».

Глава 3. Установление контакта

Гравий на старой технологической насыпи остывал медленно, отдавая в воздух накопленный за день душный жар вперемешку с запахом креозота и сухой едкой полыни.

Ксюша сидела на пассажирском сиденье «Калдины», уперев колени в покатую пластиковую панель. Дверь со своей стороны она держала приоткрытой — стеклоподъемник заело еще в мае, и внутри стоял плотный, маслянистый сквозняк. Внизу, под крутым обрывом, блестела черная лента реки; вода билась о бетонные опоры недостроенного железнодорожного моста с глухим, чавкающим гулом, словно гигантское животное ворочалось в темноте на мокрых камнях.

Паша стоял у капота, опершись поясницей о решетку радиатора. В зубах тлела неизменная «Магна» — крошечная красная точка пульсировала в такт его дыханию, выхватывая из сумрака резкий подбородок, обветренные губы и прядь темных волос, падавшую на лоб.

— Воды принести? — бросил он, не поворачивая головы. Голос был хриплым после долгой дороги по грейдеру. — В багажнике канистра чистая, с родника у карьера.

— Не хочу, — Ксюша не шелохнулась.

Она разглядывала свои руки, лежавшие на коленях. На указательном пальце осталась чернильная мозоль от шариковой ручки — сегодня они писали итоговое сочинение по литературе, четыре часа подряд выводя аккуратные строчки про нравственный выбор героев и долг перед отечеством. Четыре часа в душном классе под тиканье настенных ходиков, пока за распахнутыми окнами летел первый тополиный пух. А теперь она сидела здесь, на краю обрыва, в чужой помятой машине с человеком, о котором знала только то, что он умеет ломать чужие кости и не прощает отказов.

— Зря дуешься, — Паша щелчком отправил окурок в темноту. Искры описали длинную дугу и с шипением погасли в мокрой траве у насыпи. Он обошел машину, открыл водительскую дверь и тяжело опустился на продавленное сиденье. Салон скрипнул пружинами. — Дядька твой забор до ума доведет, не развалится. Зато тебя из этого склепа вытащил на пару часов. Ты на себя в зеркало смотрела? Зеленая вся, как поганка под елкой.

— Я не просила меня вытаскивать, — холодно отозвалась Ксюша, глядя в темную пустоту за рекой. — И забор у нас нормальный.

— Был нормальный, пока бревна не сгнили, — хмыкнул он.

В темноте щелкнула зажигалка: Паша прикурил новую сигарету. Пламя на секунду осветило его узкие, цепкие глаза. Он повернулся к ней всем корпусом, положил тяжелую руку на спинку ее сиденья, едва касаясь пальцами ее затылка.

— Чего ты все ершишься, юрист? А? Я тебя пальцем тронул хоть раз? Обидел чем?

— Ты наглый, Морозов.

— Наглый, — легко согласился он. — Зато живой. Тут у вас половина поселка уже к двадцати годам в землю смотрит: завод встал, лес воруют, мужики на троих в канавах соображают. Ты этого хочешь? Хочешь через пять лет со Светкой на лавке сидеть, семечки плевать и ждать, пока муж с вахты приедет пьяный в лоскуты?

Слова резали по живому, потому что били в самую точку — в тот самый страх, который сжимал горло Ксюши каждое утро на кухне при виде материнского застиранного халата. Но признать это вслух перед ним значило расписаться в собственной слабости.

— Я в университет поступлю, — упрямо сказала она, не отводя взгляда от реки. — На бюджет. В краевой центр уеду.

— Поступишь, — Паша вдруг подался ближе, и его дыхание, горячее, с горьким привкусом смолы и кофе, коснулось ее виска. Пальцы на спинке сиденья скользнули по ее волосам, осторожно, почти бережно накручивая светлую прядь. — Я же не против. Только в город одной соваться — сожрут. Там сейчас такие волки ходят, Ксюха, твои параграфы тебе в глотку запихают и не поперхнутся. Там сила нужна. Спина нужна. Понимаешь, нет?

Ксюша замерла. Внутри всё сопротивлялось его давящей, собственнической опеке, но тело предательски отзывалось на эту грубую, непоколебимую уверенность. Рядом с ним мир переставал казаться зыбким болотом. Он был простым, грубым, осязаемым: кулак, руль, бензин, железное слово.

— Ты поэтому из города сбежал? — тихо спросила она, впервые за все время повернувшись к нему лицом. Их глаза оказались на одном уровне в синем сумраке салона. — Потому что волки сожрать хотели?

Паша не ответил сразу. Сигарета в его руке догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но он даже не дернулся. Лицо его на миг окаменело, превратившись в ту самую застывшую маску, которую Ксюша видела у него во время драки у котельной.

— Я не сбежал, — очень тихо, раздельно произнес он. — Я перегруппировался. Чуешь разницу?

— Не чую.

Он медленно затушил окурок о жестяное донце прикуривателя. Металл заскрежетал.

— Почуешь, когда время придет, — он перехватил ее руку. Его ладонь была шершавой, широкой, с загрубевшими мозолями у оснований пальцев. Он сжал ее тонкие пальцы — не больно, но так, что выдернуть руку было невозможно без крика. — Ты много думаешь, отличница. От ума одни беды. Надо чувствовать, куда колея ведет.

— Твоя колея ведет в карьер, Морозов.

— Ну и пусть в карьер, — он вдруг криво усмехнулся, и наглая, насмешливая тень снова вернулась на его лицо. — Зато с музыкой.

Он потянулся к магнитоле, нажал затертую клавишу. Из динамиков, шурша магнитной лентой, полился хриплый, глухой гитарный перебор — какая-то безымянная запись, переписанная на кассету в пятый раз. Музыка заполнила тесный салон, отражаясь от ветрового стекла, заглушая шум переката внизу.

Паша не отпускал ее руки. Он просто сидел рядом, глядя вперед, в темноту дороги, уходящей на перевал, и Ксюша вдруг поймала себя на том, что больше не пытается вырвать пальцы из его железного кольца.

На следующий день поселок накрыло плотным, серым маревом. С верховьев реки шел тяжелый лесной пал: где-то за сопками горели старые вырубки, и солнце висело над бараками тусклым медно-красным пятаком, не дававшим тепла.

Ксюша шла из школьной библиотеки с тяжелой стопкой методичек по гражданскому праву, обвязанных бельевой веревкой. Пыль скрипела на зубах, мелкий пепел оседал на светлых манжетах блузки.

У магазина «Север» толпились местные. Мужики в засаленных спецовках курили у крыльца, сплевывая шелуху от кедровых орехов; рядом стоял дядя Коля Морозов, шумно споря с продавщицей из-за ящика подсолнечного масла.

Чуть поодаль, в тени чахлой черемухи, стояла Марина.

На ней была короткая юбка из вареной джинсы и ярко-голубая синтетическая майка, открывавшая круглые загорелые плечи. В руках она крутила связку ключей на пластмассовом брелоке в виде сердечка. Увидев Ксюшу, она даже не шелохнулась — только прищурила густо накрашенные тушью глаза и демонстративно громко, через плечо бросила стоящей рядом подруге:

— Гляди, профессорша чешет. Книжек набрала, будто в Академию наук собралась. Думает, если нос задерет, городские на нее молиться станут.

Ксюша прибавила шагу, делая вид, что не слышит. Узел веревки больно врезался в ладонь.

— Эй, отличница! — окликнула Марина уже в спину. Голос был звенящий, вульгарный, с той дворовой развязностью, которая всегда внушала Ксюше брезгливый ужас. — Ты Пашке-то передай: пусть карбюратор промоет, а то чихает его колымага. Он мне вчера обещал на танцы подвезти, да заглох у моста. Пришлось пешком тащиться.

Ксюша остановилась как вкопанная.

Воздух в груди стал горячим и сухим от гари. Сердце дернулось — коротко, зло, с неприятным холодным толчком под ребрами. «Вчера обещал подвезти». Вчера в это время он стоял с ней на насыпи у реки и держал ее за руку под хрип гитары из магнитолы.

Она медленно повернулась. Марина стояла, уперев руки в бока, насмешливо выставив бедро. На губах играла сытая, наглая полуулыбка человека, который знает больше, чем говорит.

— Что молчишь? — прищурилась Марина. — Язык проглотила от своих законов? Ты думаешь, он тут из-за твоих глаз сидит? Ему перезимовать надо где-то, дура. Дядька его прикрывает, а он хвостом крутит. Сегодня с тобой у реки, завтра со мной в клубе. Городской кобель, у них там по пять штук таких, как ты, на каждом углу.

Ксюша сжала стопку книг так, что картонные обложки хрустнули под пальцами. На щеках вспыхнули два сухих, лихорадочных пятна. Ей хотелось подойти и швырнуть эти тяжелые тома прямо в это самодовольное, круглое, размалеванное лицо. Хотелось крикнуть, что Паша презирает этот поселок, презирает таких, как она, что он обещал увезти ее к океану.

Но слова застряли в горле. Сказать это здесь, перед магазином, на глазах у мужиков и шепчущихся баб, значило встать на одну доску с Мариной. Опуститься до поселковой свары за штаны.

— Отойди с дороги, — тихо сказала Ксюша. Голос не дрогнул, но прозвучал мертво, пусто.

Марина фыркнула, сплюнула сквозь зубы: — Пошла ты. Больно надо. Сама потом завоешь, когда он тебя бросит, как шавку под забором.

Ксюша развернулась и пошла дальше. Ноги были ватными, гравий под подошвами скользил. Она не пошла домой. Свернула в переулок за аптекой, вышла на пустырь за школьной котельной, где из земли торчали ржавые остовы чугунных труб, и села прямо на поваленную бетонную секцию забора.

Стопка книг упала в сухую пыль.

В груди клокотала темная, горькая муть. Она ненавидела Марину. Ненавидела этот серый день, пахнущий гарью. Но больше всего она ненавидела Павла. За то, что он сделал ее уязвимой. За то, что из-за его ухмылок и его машины любая дворовая девка считала себя вправе плевать ей в лицо.

«Городской кобель».

Она вспомнила его тяжелый взгляд вчера ночью, его пальцы на ее затылке, его странное признание: «Там волки ходят… спина нужна». Было ли это правдой? Или он просто плел паутину вокруг шестнадцатилетней дуры, которой так хотелось поверить, что она особенная?

Она просидела на бетоне до самых сумерек, пока гарь не смешалась с вечерней сыростью, опускавшейся с сопок.

Когда Ксюша подошла к своему подъезду, старая белая «Калдина» уже стояла под тополем. Мотор работал на холостых оборотах, фары были выключены. Паша сидел за рулем, прислонившись головой к стеклу, и курил.

Увидев ее, он толкнул пассажирскую дверь изнутри: — Садись. Поехали.

Ксюша остановилась в двух шагах от машины. Портфель с книгами висел на руке тяжелым грузом. Лицо ее было бледным, заострившимся, глаза смотрели холодно и прямо.

— Не поеду.

Павел нахмурился, выбросил сигарету в приоткрытое окно: — Чего еще? Опять муха укусила? Садись, говорю, холодно стоять.

— К Марине поезжай, — сказала она отчетливо, чеканя каждое слово. — Карбюратор промой и вези ее на танцы. Она ждет.

Паша замер. В полумраке салона его силуэт словно окаменел. Он медленно повернул ключ в замке зажигания, заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно только, как остывает металл глушителя — тик, тик, тик.

Он вышел из машины, не спеша захлопнул дверь. Подошел к ней вплотную, засунув руки в карманы куртки. От него пахло бензином и свежим ветром с реки — никакого клубного табака, никаких чужих духов.

— Кто сказал? — спросил он тихо. Слишком тихо.

— Сама видела. И слышала. — Ксюша не отступила ни на шаг, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Не надо мне врать, Паша. Я тебе не Светка и не Марина. Если тебе скучно — развлекайся с ними. А меня оставь в покое.

Павел смотрел на нее сверху вниз. Несколько секунд на его лице боролись бешенство и удивление, а потом он вдруг криво, зло осклабился:

— Ревнуешь, что ли?

— Пошел ты, Морозов! — вырвалось у нее сдавленным шепотом. Она попыталась обойти его, чтобы рвануть к подъезду, но он выбросил руку и намертво перехватил ее за локоть.

— Пусти! — дернулась она.

— Стоять, — рявкнул он, притягивая ее к себе так близко, что она ударилась грудью о жесткую ткань его куртки. Глаза его потемнели, скулы заострились. — Ты кому веришь, дура? Шмаре этой подзаборной? Я ее неделю не видел, она сама ко мне на автобазе клеилась, пока я рессоры менял. Я ее послал так, что она до сих пор обтекает! А ты уши развесила?

— Ты всем врешь, — шептала Ксюша, пытаясь высвободить руку, но его пальцы держали как тиски. — Ты и мне врешь. Про город, про океан, про учебу… Зачем я тебе, Паша? Зачем?!

Павел вдруг замолчал. Хватка его на ее локте не ослабла, но изменилась — стала не атакующей, а удерживающей, спасательной. Он смотрел на ее дрожащие губы, на сухие, злые слезы, застывшие в уголках глаз, и в его взгляде на долю секунды мелькнула та самая неприкаянная, волчья тоска, которую он так старательно прятал за дворовой наглостью.

— Затем, — глухо выговорил он, и голос его дрогнул. — Что ты единственная здесь… чистая. Понимаешь? Без грязи этой вечной. Без плесени. Я на тебя смотрю — и дышать могу. А с ними со всеми… я сам падаю.

Он наклонился, коснулся губами ее холодного лба — коротко, судорожно, почти целомудренно, чего от него невозможно было ожидать.

— Никакой Марины нет, Ксенька. Нет и не было. Слышишь меня?

Ксюша стояла, прижавшись щекой к грубому шву его куртки. Запах железа и табака заполнял легкие. Она не знала, верить ему или нет. Логика, рассудок, материнские предостережения — всё кричало о том, что нужно вырваться и бежать на четвертый этаж, запереть замок на два оборота и забыть это имя навсегда.

Но детское, изголодавшееся по настоящему чувству сердце сделало выбор за нее.

— Слышу, — выдохнула она в темноту его плеча.

Паша медленно выдохнул, разжал пальцы на ее локте и провел широкой ладонью по ее волосам, прижимая ее голову к своей груди:

— Завтра последний экзамен сдашь — я к школе приеду. На глазах у всех заберу. Чтобы ни одна падла больше рта не смела открыть. Поняла?

Она молча кивнула.

До июньского выпускного оставалось меньше суток. До душного спортзала с зеркальным шаром — три недели. До полного, ледяного опустошения в душе — ровно месяц.

Глава 4. Договор о намерениях

Июнь в городке начался с липкого, одуряющего тополиного пуха. Он забивался в щели деревянных рам, лежал сугробами по обочинам гравийных дорог и тлел белыми искрами, когда пацаны ради забавы поджигали его окурками у гастронома.

Они стали «официальными» без громких слов, но с той первобытной наглядностью, которую маленький поселок считывал за секунду: Паша просто приехал за ней прямо к школьному крыльцу после последнего экзамена по литературе. «Калдина» затормозила у самых ступеней, подняв облако пыли. Он заглушил мотор, вышел, небрежно прислонился к теплому крылу и стал ждать, пока выпустят одиннадцатый класс.

Когда Ксюша спустилась по ступенькам — в наглаженной белой блузке, строгая, тонкая, с тяжелой косой через плечо, — он молча протянул руку, забрал её сумку с тетрадями и бросил на заднее сиденье. Потом открыл перед ней пассажирскую дверь. На глазах у всей школы: у завуча с начесом, у остолбеневших одноклассников, у мелкоты, пускавшей слюни на японские диски его машины.

Она села, он захлопнул дверь, обошел капот и, не торопясь, закурил, прежде чем сесть за руль. Городу был предъявлен документ с гербовой печатью: занято.

Слухи разошлись быстрее, чем остыл асфальт у школы, и реакции вскипели, как дрожжи в деревенском сортире.

Тетка Павла, сухопарая и злая Морозиха, поджав узкие бескровные губы, полоскала белье на колонке и шипела соседкам, что «голодранка из сорок шестого барака парню на шею повисла, охмурила городского дурака, пока тот без материнского пригляду». Её душила жаба: Паша тратил заработанные на лесопилке копейки не на ремонт дядиного гаража, а на бензин и венгерский шоколад в фольге для Ксюши.

Мать Ксюши, напротив, расцвела ядовитым, победным триумфом. Она выходила во двор медленно, неся в руках помойное ведро как царский скипетр. Когда соседки сочувственно цокали языками — мол, парень-то с червоточиной, старше, не местный, бросит ведь и уедет, — мать только дергала острым подбородком:

— Завидуйте молча, сороки. Моя Ксенька породу чует. Он её из этой дыры на руках вынесет, а вы тут в своих погребах с картошкой и сгниете.

Подруги на завалинке сдались первыми. Пытались сначала язвить, Ленка пускала сальные шуточки про «катания до утра», Светка демонстративно отворачивалась, но быстро сдулись. Против очевидного не попрешь. Когда эта пара шла по центральной улице — единственному подобию проспекта, выложенному потрескавшимися бетонными плитами к Дому культуры, — дворовые разговоры затихали сами собой.

Они были кинематографично, вызывающе красивы.

Контраст резал глаз даже тем, кто слаще морковки ничего в жизни не видел. Ксюша — светлая, с фарфоровой, не берущей загар кожей, тонкими пальцами пианистки и этим своим несгибаемым, почти надменным взглядом отличницы, которая точно знает, что достойна большего. И Паша — широкоплечий, смуглый от въевшейся пыли и солнца, с резкими, хищными скулами, вечной двухдневной щетиной и опасной, пружинистой походкой уличного волка, которому плевать на правила.

Он казался старше своих лет на целую жизнь, она рядом с ним выглядела хрупкой, как стеклянная фигурка, но держалась так ровно, будто это она вела его на невидимом поводке.

Мужики у пивного ларька, бросая сальные взгляды, притихали, когда Паша поворачивал голову в их сторону. Пацаны помоложе провожали их завистливым, притихшим строем: каждый мечтал однажды вот так же положить тяжелую ладонь на плечо самой недоступной девчонки района.

Вечерами они сидели на теплых камнях у старой дамбы. Река внизу шумела, ворочала валуны, а город за их спинами казался маленьким, игрушечным скопищем серых коробок. Паша сидел позади неё, обняв со спины и уперев подбородок в её макушку. От его свитера пахло смолой, табаком «Магна» и сухим ветром.

— Смотри, — показывал он пальцем на огни железнодорожного моста далеко внизу, где полз товарняк. — Пути идут до самого берега. Там океан, Ксюх. Настоящий. Волна в два этажа бьет о скалы. Туман такой, что вытянутой руки не видно, а корабли гудят, как киты.

— Ты видел? — тихо спрашивала она, откидываясь на его грудь и слушая, как тяжело и ровно стучит его сердце под грубой шерстью.

— Видел, — усмехался он, перебирая пальцами пряди её волос. — Я всё видел. И тебе покажу. Закончишь школу, сорвемся отсюда к чертовой матери. Я квартиру сниму, с видом на залив. Будешь свои законы учить, а я в порт устроюсь, на краны или на буксир. Заживем так, как этим кротам в бараках и не снилось.

В эти минуты Ксюше казалось, что вся её прежняя жизнь — с выцветшей клеенкой на кухне, пшенной кашей и одуванчиками на теплотрассе — была просто дурным сном. Что весь этот маленький зажатый сопками мир существует только как декорация к их фильму, где финал может быть только один: они вдвоем против всех, навсегда, до самого края земли.

В спортзале школы стояла душная, липкая баня. Запах дешевого лака для волос, пота, мужского одеколона «О’Жён» и разогретых досок крашеного пола, натертого парафином. Окна под самым потолком распахнули настежь, но воздух не двигался — июльская ночь стояла тяжелая, безветренная, с сопок тянуло густым теплом прелого листа и нагретого за день базальта.

Под потолком крутился самодельный зеркальный шар, обклеенный осколками елочных игрушек. Единственный прожектор бил в него мутным синим лучом, рассыпая по залу ленивые, пьяные искры. Из огромных колонок «Радиотехника», хрипящих на низких басах, по залу раскатывался медляк — что-то тягучее, заграничное, на кассете с зажеванной пленкой.

Они вышли в самый центр круга. Без суеты, без оглядки на то, как расступается толпа.

Паша притянул её к себе легко, по-хозяйски, положив тяжелые ладони прямо ей на поясницу. Ксюша уткнулась носом в вырез его тонкой хлопковой рубашки, пахнущей ветром, дымом и мылом. Она чувствовала, как под ее пальцами на его широких плечах перекатываются мышцы — горячие, напряженные.

Вокруг них словно образовалась мертвая зона. Школьная шпана, топтавшаяся вдоль шведских стенок с банками джин-тоника, разом примолкла. Одноклассницы у входа жадно переглядывались, Светка нервно теребила цепочку на шее, кусая губы, а школьные «крутые» парни вдруг показались мелкими, суетливыми мальчишками на фоне этого спокойного, нездешнего волка, который двигался медленно, в такт музыке, не сводя глаз с лица Ксюши.

Они танцевали прямо в этом влажном мареве, на виду у всех, и зависть вокруг была такой густой, что ее можно было резать перочинным ножом. Но Ксюше было плевать. Она плыла в кольце его рук, закрыв глаза, чувствуя, как через ткань тонкого сарафана передается бешеный, ровный ритм его пульса. Весь этот душный зал, вся школа с ее сплетнями и косыми взглядами провалились в небытие. Остались только синие блики на его скулах, влажная прядь волос, прилипшая к его лбу, и ощущение абсолютной, неуязвимой защиты.

Они ушли задолго до конца, когда музыка еще гремела в распахнутых окнах.

Ночь накрыла поселок плотным, бархатным куполом. Фонари горели через два на третий, освещая желтыми мутными кругами гравийную дорогу, остывающий шлак и черные тени заборов. Воздух наконец-то тронуло сыростью — река где-то внизу, за железнодорожной насыпью, дышала холодом.

Они шли посередине пустой улицы, не разбирая дороги. Паша скинул ветровку и нес ее на одном плече, прижимая Ксюшу к боку свободной рукой. Их пальцы были переплетены так крепко, что ладони взмокли.

Тишина звенела цикадами в лопухах у канавы. Слышно было только, как под его тяжелыми ботинками и ее легкими босоножками шуршит мелкая щебенка.

Паша вдруг остановился прямо под кроной огромного дикого тополя, где тень была чернее смолы. Повернул её к себе, взял за подбородок — пальцы его были шершавыми, горячими — и заглянул в глаза. В темноте зрачки его расширились, заняв почти всю радужку.

— Ксюх, — голос его сорвался на шепот, непривычно хриплый, лишенный всякой дворовой бравады. — Я ведь пропаду без тебя. Слышишь? Я до тебя вообще не понимал, зачем просыпаюсь. Всё казалось какой-то мутью собачьей.

Она прижалась щекой к его ладони, чувствуя, как внутри разливается щемящая, пугающая нежность — до боли под ребрами, до комка в горле.

— Паш… Я тоже. Никого не было. И не будет никогда.

— До гроба, слышишь? — он притянул ее ближе, уткнувшись губами в ее висок, вдыхая запах ее волос. — Пусть хоть весь этот поселок провалится, пусть весь мир треснет. Я тебя зубами держать буду. Бесконечно, понимаешь? Нет у этого края.

— Бесконечно, — повторила она, как клятву, глядя снизу вверх на его темный, четкий профиль.

Они стояли на пустой дороге маленького мертвого городка, два девятнадцатилетних дурака, оглушенные собственным счастьем. Над ними висело огромное, усыпанное острыми звездами дальневосточное небо, холодное и вечное, а впереди лежала целая жизнь — ясная, прямая, как рельсы, ведущие к океану, и ни один из них еще не знал, что рельсы иногда обрываются в пустоту.