Читать книгу: «Бесы в красной гостиной»

© Логунов В.А., 2019

© ООО «Издательство Родина», 2019

Часть первая
Три первых года одной газеты

Так сложились карты

Какой же дивный день выдался пятого октября 1993 года! Словно запамятовало солнышко о поздней поре, о том, что накануне уже попрощалось со слезами на небесных глазах с Москвой, и теперь, в забывчивости своей, глянуло на улицы, на тополя, клены, березы, и, глянув, само удивилось осенней красоте. Золотые листья не торопились расстаться с кроной, молили хотя бы еще на денек-другой продлить им жизнь. Лишь отдельные разочаровавшиеся, то ли уставшие от дождей, то ли отравленные сгоревшим бензином и потому обреченные, медленно, словно парашюты, падали на землю, тротуары, украшая их и облагораживая.

Стояла тишина, неожиданная после вчерашней стрельбы российских танков по российскому парламенту – Верховному совету. Вчера из окон «Белого дома» валил черный дым, слышались женский крик и мат мужчин, а теперь – тишина; и веяло от нее теплом, благостью и умиротворением, будто не случилась великая русская трагедия, не пролилась кровь, не перевернулась жизнь миллионов и миллионов людей.

Мы с моим первым заместителем, ответственным секретарем редакции «Российской газеты» Александром Куприяновым, вышли на улицу и, кажется, не совсем понимали, что с нами только что случилось. А между тем нас полчаса назад выгнали из редакции газеты, которую создавали с первых колышек.

Нас выгнали, а нам было весело!

…Как-то уж очень театрально, стремительно, в длинном темном плаще с распахнутыми полами и в сопровождении двух молодых накачанных охранников, заимствованных у вице-премьера Полторанина, вошла в кабинет Наталья Полежаева и объявила, что она назначена главным редактором газеты, и мне отпущено двадцать минут на сборы. Через двадцать минут она займет кабинет главного редактора. Лицо ее было в красных пятнах. Волновалась, конечно. «Наташа, – сказал, – разумеется, я уйду, но скажите, зачем он взвалил на женские плечи такую ношу? Ведь вас тут никто не ждет». Она посмотрела на часы и повторила: «Двадцать минут».

С Наталией Полежаевой проработал года два в «Московской правде»: я заместитель редактора, она – редактор отдела строительства. По тогдашним правилам отделы курировали заместители редактора; мне достался как раз отдел строительства. Не помню ни взлетов, ни падений в ее журналистском творчестве. Да и своего кураторства не помню. Скорее всего, была она просто «рабочей лошадкой», без которых, кстати, не может существовать любая газета, требующая ежедневно строчки, строчки, строчки…

Я и впрямь был удивлен, что вице-премьер, министр печати и средств массовой информации России Михаил Полторанин остановился на кандидатуре Полежаевой. Неожиданный выбор. И только позднее узнал: он перебрал десяток кандидатур на место главного редактора, но все отказались; кто-то не захотел связываться с «подстреленной» газетой, кто-то посчитал неприличным идти на «живое» место. Народный депутат СССР, журналистка из Украины Алла Ярошинская позднее расскажет, как сватал ее тогда Полторанин, и почему она отказалась. Во-первых, объясняла она министру свой отказ, это наш коллега, и я не хочу идти на «живое место», а, во-вторых, отстранение его от работы нарушает наш закон, соавторами которого мы с вами, Михаил Никифорович, являемся.

А ведь был нормальный вариант замены главного редактора. Накануне мои заместители побывали с визитом у Полторанина, которого проинформировали о моей добровольной отставке, но с условием, что они сами вместе с журналистским коллективом предложат (кстати, в полном соответствии с уставом редакции) кандидата на должность главного редактора. Тут же, впрочем, и предложили: Александр Куприянов. И Полторанин одобрил этот вариант. Одобрить-то одобрил, но на другой день заслал Полежаеву с вооруженной охраной. Куприянов и по сей день шутит: я целую ночь пробыл главным редактором «Российской газеты».

…Итак, мы вышли с Куприяновым из холла; навстречу по лестнице поднимался некий Лев Шемаев в окружении десятка мужчин, одетых в казачью форму. Они приехали на автобусе и прибыли, видно, наводить порядок.

Кому сейчас за пятьдесят, могут вспомнить этого красавца, энергичного организатора митингов и шествий. Он экзотически выглядел в первой шеренге митингующих: оливковое лицо обрамлено серебристой с синеватым отливом сединой; особенно выдавалась борода, весьма напоминавшая бороду Карла Маркса, о которой Герберт Уэллс заметил, что ее роскошное состояние свидетельствуют об одном: хозяин прилежно, часами, за ней ухаживает. Глаза Льва во время шествия по площадям сияли светом, который излучают страстные натуры в минуты восторга, высочайшего вдохновения и оргазма.

– Что, Лев, – спросил его, – прибыл арестовывать меня?

Шемаев не то чтобы растерялся, но, кажется, немного смутился:

– Что ж, так карты выпали.

Он в нерешительности остановился на лестнице. Похоже, и, правда, привел казаков гнать меня и журналистов в шею из редакции. Но опоздал. И теперь не знал, что делать. Деталь: Лев Шемаев весной 1989 года, во время выборов народных депутатов СССР, был моим доверенным лицом в Кунцевском избирательном округе Москвы. Этой же чести (язвлю, разумеется) был удостоен тогда и Михаил Полторанин.

Безголосая Россия

В пятидесятые-восьмидесятые годы советские люди любили разгадывать ребус: кто станет очередным генсеком, кого судьба вынесет наверх, кто займет место того-то, кого переведут туда-то. Ориентировались в основном на то, кто, где и с кем рядом стоит. («Отрыжка» того времени уже при Ельцине: при очередной смене председателя правительства, посмотрев на собравшихся членов правительства, Борис Николаевич сказал: «Не так сели!». То есть не по ранжиру.)

Влиять на выбор власти рядовой советский гражданин никак не мог, ибо вся власть была сосредоточена в коммунистической партии.

Впрочем, и партийцы были лишены права прямого выбора. Внутри партии действовал изощренный устав-регламент, который исключал участие рядовых членов партии в прямых выборах лидера. Генсека избирал съезд партии, делегатов же съезда избирали республиканские съезды, краевые и областные конференции, а делегатов этих съездов и конференций избирали делегаты городских, районных конференций, и только их, делегатов городских и районных конференций, избирали члены партии на собраниях первичных организаций. Да и на этом этапе, как правило, голосовали не за человека из своих рядов, а за рекомендованного райкомом партии.

В общем, «все было схвачено», никакие нынешние фильтры не сравнятся с прежним фильтром. Граждане игру понимали, приучились видеть мираж вместо реальности, и политическая их активность проявлялась лишь в угадывании «Кто? Кого? Куда?».

Но если представить, что члены партии имели бы возможность голосовать за генсека напрямую, а не опосредованно, все равно ни о какой демократии не могло идти речи. Ведь членов партии насчитывалось около двадцати миллионов, а граждан-избирателей – в полтора десятка раз больше. И они не участвовали в выборе руководителя страны: ни прямо, ни косвенно. Никак.

В связи с этим маленькое отступление. Летом 1971 года Чита, где я в то время жил и работал, наполнилась слухами: Воронова Геннадия Ивановича убрали с поста председателя Совета министров Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР). Забайкальцев эта новость заинтересовала потому, что Воронов с 1948 по 1955 год был первым секретарем Читинского обкома партии. Узнали, что смещению Воронова посодействовали первый секретарь Центрального комитета партии Украины Петр Шелест и первый секретарь компартии Грузии Василий Мжаванадзе. На одном из совещаний у Брежнева, где речь шла об экономическом развитии страны и распределении финансовых и материальных ресурсов, и где каждая республика тянула одеяло на себя, Воронов, не согласившись с предложенным бюджетом, ущемляющим интересы РСФСР, едко заметил: «Пора Россию поднимать до уровня национальных окраин». Некоторые «окраины» поморщились, но промолчали, а Шелест и Мжаванадзе пошли на Воронова штурмом: ставится под угрозу национальное единство, братство, и вообще, произнесены неправильные, идеологически вредные слова…

Брежнев снял Воронова с поста председателя правительства РСФСР. Правда, тут же назначил его председателем Комитета народного контроля страны. После чего народный контроль проявил активность в расследовании обстановки в Грузии и на Украине, и через год Мжаванадзе потерял должность (правил Грузией с 1953 по 1972 год). Причина – покрывание «цеховиков» (позднее их назовут «новыми русскими»). Тогда же убрали и Шелеста.

Зачем я вспомнил события давно минувших лет, на первый взгляд не относящиеся к теме? А только затем, чтобы напомнить: и в большом, и в малом Россия была ущемлена, являлась для центра некоей «золушкой». Те же коммунисты России хотя и втихую, но все же нудили: на Украине свой, республиканский комитет партии, в Белоруссии, Казахстане, во всех союзных республиках – свой, а в России нет. Разумеется, они понимали, что создание российского комитета партии неизбежно привело бы к двоевластию, однако на всякий случай ворчали. Мы, российские журналисты, тоже были в обиде: есть «Украинская правда», есть у всех свои «правды», а «Российской правды» нет; и это несправедливо.

Ответом на тихое ворчание стало решение ЦК КПСС об издании с 1956 года газеты «Советская Россия», которая, тем не менее, стала органом все того же ЦК КПСС, а в придачу – президиума Верховного совета РСФСР и российского правительства. Два последних учредителя, разумеется, оказывали на газету минимальное влияние.

Отсутствие собственных средств массовой информации, конечно же, не устраивало новую центральную российскую власть. Сначала Борис Ельцин и Руслан Хасбулатов предприняли попытку взять под свое крыло «Советскую Россию». Михаил Горбачев не сопротивлялся, однако коллектив редакции решительно отказался идти под руку российского парламента и правительства. Дело там дошло до раскола, в результате которого группа журналистов ушла из редакции.

На съездах народных депутатов РСФСР с 1990 года вопрос о создании российских средств массовой информации возникал с частой периодичностью и настойчивостью. Ельцин был особенно озабочен этой проблемой. В те годы ему крепко доставалось от центральных газет и телевидения, попытки пообщаться с телезрителями решительно и грубо блокировались. Партийные газеты изобиловали критическими заметками в адрес российской власти, разного рода репликами, шпильками. Конечно, такое отношение к председателю Верховного совета, а затем и президенту России воспринималось болезненно. Ельцин просил Руслана Хасбулатова как можно скорее создать свою, республиканскую газету. Хасбулатов наседал на министра Полторанина и одновременно пытался решить проблему самостоятельно, каким-то кружным путем.

Вместе с Полтораниным, пользуясь «корочками» народных депутатов СССР, мы много раз обивали пороги в Центральном комитете КПСС, пока не было принято решение об издании двух газет – «Российская газета» и «Российские вести». Первая – издание Верховного совета РСФСР, вторая – издание правительства РСФСР. В эти же дни усилиями Хасбулатова зарегистрирована газета «Россия» как издание Президиума Верховного совета РСФСР (по аналогии с «Известиями», издателем которой был Президиум Верховного совета СССР).

Не стану преувеличивать наши с Полтораниным усилия в открытии российских газет. Времена, когда без решения Секретариата ЦК КПСС невозможно было начать издание даже заводской многотиражки, остались позади. Партия ослабла, приотпустила вожжи и уже не способна была противостоять напору гражданского общества. Но, что существенно, продолжала владеть – и владеть законно – типографиями, без допуска к которым выпуск российских газет был невозможен. Тогда все типографии и издательства (за исключением маломощных профсоюзных) являлись собственностью партии.

Еще одно короткое отступление… В советское время студенты факультетов журналистики чуть ли не наизусть знали работу В.И.Ленина «Партийная организация и партийная литература». Умная и логически безупречная статья. В ней автор обосновал зависимость партийной печати от партийной организации. Проще сказать: партийная газета печатает на своих страницах только то, что позволяет партийный комитет, органом которого она является. Обращу внимание: речь шла исключительно о партийной литературе. Но затем усилиями партийных идеологов сталинско-сусловского призыва акценты были сознательно смещены, и в итоге вся литература вдруг стала партийной. Без партийной цензуры не могла выйти и кулинарная книга.

Одновременно в советские годы были вложены огромные средства в развитие издательского производства: строились типографии, комбинаты, способные ежедневно выпускать сотни миллионов экземпляров газет и журналов. И партия стала собственником чуть ли не всех новых типографий и комбинатов, где производилось более 90 процентов периодической печатной продукции. Огромные доходы потекли в партийную кассу, взносы коммунистов в сравнении с ними – крохи.

Как «химичила» партия

Что, однако, произошло с газетами, почему все так резко подорожало? Не знакомый с издательской сферой человек и представить себе не может, какие способы использовала партия, чтобы извлекать из отрасли огромные доходы. Что там взносы? Копейки! Все типографии, за исключением немногих профсоюзных и советских, принадлежали партии. Это была их собственность. Ни госплан, ни Минфин, ни правительство не имели к ним никакого отношения. И, надо сказать, партия успешно развивала эту отрасль: в республиках, краях, областях были построены десятки полиграфических комплексов, которые печатали не только партийные газеты, но и книги, журналы, формально не относящиеся к партийным изданиям. Однако все доходы и прибыль шли в партийную кассу.

Займемся арифметикой. «Известия» имели 12-миллионный тираж, «Правда» (как ни старался ЦК партии увеличить ее тираж) – 9 миллионов, «Труд» – 30 миллионов. Газеты стоили тогда две-три копейки. Себестоимость на самом деле раз в десять выше, но партия, озабоченная политическим и духовным воспитанием советских людей, конечно же, не могла допустить удорожания идеологической пищи. Выход отыскала простой, но эффективный: во-первых, все бумажные комбинаты перевели в разряд планово убыточных предприятий и заставили их поставлять издательствам тонну бумаги за …30 рублей (а стоила она все 150); во-вторых, приказали министерству связи брать за доставку экземпляра газеты полкопейки.

Колоссальные убытки почтовиков и бумажных комбинатов покрывались не из партийной, а из государственной казны. Так партия изящно залезала в государственный бюджет. И получала огромный барыш. Умножьте 10 рублей (столько стоила годовая подписка) на 12 миллионов тиража и получите 120 миллионов рублей дохода. Расходы же по изданию мизерные. А ведь общие тиражи газет, включая областные партийные газеты, исчислялись сотнями миллионов экземпляров. Доходами от издательской деятельности кормились частично и центральные органы профсоюзов (от «Труда»), некоторые творческие союзы (например, «Литературная газета»).

Не говорю, что это плохо. Идеологическая пища должна быть дешевой. Но в начале 90-х годов прежняя система идеологической подкормки рухнула. Почтовики не соглашались за полкопейки доставлять газету из Москвы на Чукотку, бумажные комбинаты отгружали бумагу тем, кто платил за нее в десять раз дороже, чем прежде, типографиям прежних денег хватало на одну лишь краску. А читатель, еще вчера платя за годовую подписку десять рублей, не пожелал покупать газету за сто рублей. Впрочем, он, может быть, и купил бы, да не на что стало купить.

«Российская газета», как и другие, тоже дорожала – с двух до десяти копеек за экземпляр. И тем не менее, спрос на нее возрастал. В номере за 19 февраля опубликован опрос читателей и киоскеров нашими собкорами: есть ли интерес к газете? Ленинград: «Читатели города увидели "Российскую" впервые только 30 января 1991 года. Поступили сразу номера с 22 по 25 января. Раскупали последний номер; остальные возвращены на склад. Из 700 киосков «Российская» поступает в десяток, причем трехдневной давности». Новгород: «На сто союзпечатевских точек города и области поступает всего тысяча экземпляров. Во всех киосках, куда обращался наш собкор, он получал один и тот же ответ: «Российской» уже нет». Волгоград: «В субботу инженер Юрий Гаврилов купил газету за четверг. Объяснил: «Хочется знать о деятельности руководства России из первых рук». В киоске № 15 подтвердили, что газета разошлась мгновенно. «Место у меня бойкое, – сказала киоскер Л.Мельникова, – а привозят лишь 50 экземпляров. Целый день только и отвечаешь: "Российской" уже нет». Нижний Новгород: «Газета поступает с большим опозданием, поэтому на весь полуторамиллионный город заказывают всего пять тысяч экземпляров. Капля в море. Расходится без проблем».

Нулевой номер

Как сегодня готовят издание газеты? Учредитель (хозяин) подыскивает главного редактора, обозначает сроки готовности продукта, называет сумму расходов на содержание. Редактор формирует творческую группу. Группа разрабатывает тематику газеты, определяет ее направленность, придумывает рубрики, выбирает основные жанры. В соответствии с тематикой и направленностью (идеологией) создают отделы, идет подбор журналистов. На все это уходит минимум месяца три, а если хозяин газеты не сведущ в этом специфическом производстве, то можно потянуть и год.

«Российская газета» зарегистрирована в конце октября 1990 года, пробный (нулевой) номер вышел 1 ноября. Подготовила его группа журналистов под руководством помощника министра печати Бориса Миронова. Помимо него в подготовке четырехполосного номера участвовали Андрей Жданкин, Вячеслав Долганов, Ирина Веретенникова, Сергей Байгаров. Никаких дизайнеров, никаких трех месяцев и предварительно обдуманных рубрик, никаких зарплат и никаких кабинетов. Номер делали «на коленях», подобно тому, как прежде делали стенную газету. Напечатан он была ограниченным тиражом, исключительно для глаз власти.

Помнится, Полторанин попросил меня (я был тогда заместителем министра) посмотреть, «что они там сочиняют». Увидел я уже отпечатанную газету часов в двенадцать ночи. Раздобыл бутылку вермута, кусок колбасы. Ребята счастливые, и так и этак вертят свое создание, насмотреться не могут. Поздравил, выпили, зажевали.

…А через три дня меня разжаловали из заместителя министра и назначили главным редактором «Российской газеты».

Отступление. Как узнал, что я редактор

Министр печати и средств массовой информации России Михаил Полторанин в министерстве был редким гостем. А когда появлялся, то непременно в окружении дюжины телевизионных камер. Телевизионщики за ним гонялись. Во-первых, Михаил Никифорович прослыл чуть ли не первым другом Бориса Николаевича Ельцина, а стало быть, считали коллеги, человек он информированный, определяющий политику новых российских властей. Во-вторых, и говорил он в многочисленных интервью смачно, образно, «эксклюзивно», что любит наш брат-журналист.

В один из таких дней, в самом начале ноября 1990 года, я отловил-таки его на рабочем месте. Внутренних дел во вновь созданном министерстве – уйма. Оно было создано на базе республиканского Госкомиздата, функции которого ограничивались книгоизданием. Назначение же нового министерства было совершенно другим: организация условий для развития свободных средств массовой информации – газет, журналов, телеканалов, радио. То есть министерство, по сути дела, явочным порядком перехватило функции, которые много десятков лет выполняли партийные комитеты разного уровня. Мы активно, «пачками» регистрировали ежедневно различные газеты, не интересуясь тем, кто их учредители, на что они собираются существовать, где будут размещаться. Одновременно проходила перерегистрация старых изданий, пожелавших перейти под крыло российского (не союзного) законодательства. В общем, во всем царил хаос. По коридору министерства бегали неизвестные люди, в кабинетах рыдали увольняемые в связи с ликвидацией Госкомиздата женщины, на белую нитку формировались новые управления и отделы министерства.

Министра эти и подобные им проблемы и вопросы мало интересовали. Но меня, заместителя министра, оказавшегося «на хозяйстве», они не могли обойти стороной. Особенно тяжелыми были разговоры со специалистами (в основном женщинами), которые никак не вписывались в новую структуру министерства и подлежали сокращению.

Так вот, в тот день с какими-то вопросами я зашел в кабинет Полторанина. Кабинет огромный, метров семьдесят-восемьдесят, окон, наверное, пять. Около одного стоял министр, у другого – Борис Миронов, человек, знакомый мне еще с забайкальских времен. Стояли молча, глядя на прилегающий к зданию малюсенький скверик. Я попытался сострить:

– Такое впечатление, что у вас не удалась ночь.

Они не сразу ответили. Затем Полторанин со вздохом сказал:

– Бориса не утвердили главным редактором «Российской». – Помолчав, объявил. – Тебя утвердили.

А я и не знал, что он именно сегодня поведет кандидата на утверждение в президиум Верховного совета. Хотя накануне и советовал Борису: не торопись, выпусти номеров пять-десять, после и утверждайся. Там ведь бешеные депутаты, реагируют на все советское, как бык на красную тряпку (Миронов пришел в помощники министра из ненавидимого российскими депутатами «рыжковского» Совета министров, перед этим окончил «красную» Академию общественных наук). Вылезут, говорю ему, на трибуну с претензиями, а им в ответ: человек уже приступил к делу, у кого есть замечания по существу? Но Борис совета не принял.

Впрочем, до подобных разбирательств – кто есть кто – на этот раз дело, как оказалось, не дошло. Оказывается, его кандидатуру сходу отмел Хасбулатов. Причина? Она соответствовала тому растрепанному времени. Оказывается, ранее, при регистрации газеты вышел спор по поводу ее названия; Хасбулатов настаивал на логотипе «Республика», Миронов предлагал название «Российская газета». Скорее всего, спор был бы забыт, но Миронов написал Ельцину …жалобу на Хасбулатова. Начальство, дескать, покушается на свободу печати. Глупость, конечно. С какой стати учредитель не имеет права поучаствовать в выборе названия своего издания? Почему на это имеет право лишь предполагаемый редактор? Вот эта мелочь и сыграла свою роль. «Мы еще дня с ним не поработали, а он на меня уже жалуется», – сказал Хасбулатов. И к Полторанину: «Какие еще есть предложения?». Полторанин назвал: Логунов.

Меня это не то что обидело, скорее, удивило. Ни в какие времена (разве только в сталинские?) не назначали человека на новую работу, не спросив его мнения. А тут, как говорится, раз и на матрац. Мелькнула мысль: может, не устраиваю министра в качестве зама? Однако ответил: «Что ж, партия сказала "Надо", комсомол ответил "Есть!"».

Пикантность ситуации заключается и в том, что Миронов почему-то предположил, будто решение Хасбулатова инспирировал я. Ума не приложу, с чего это он взял. В то время я не был лично знаком с Хасбулатовым. На совещаниях, которые он устраивал, бывал в качестве заместителя министра, но лично представлен не был. Миронов, видимо, так был обескуражен случившимся, что уже не контролировал себя. Мне постоянно звонили газетчики, телевизионщики, просили дать объяснения по поводу «облома», намекали, очевидно, со слов Бориса Миронова, на мою роль в этом. Активно добивался встречи приятель Миронова, сотрудник «Комсомольской правды»; я наконец согласился, но с условием, что на встречу придет и Миронов. Встреча состоялась. Я искренне хотел выяснить у Миронова его претензии ко мне; он краснел, терялся…

А ведь Бориса Миронова я знал с его семнадцати лет. В 1968 году мне довелось открывать новую газету – «Забайкальскую магистраль» для железнодорожников Забайкальской железной дороги. Позвонил редактор районной газеты из Могочи (станция на востоке Читинской области, родина Миронова) Анатолий Снегур и предложил кандидатуру на место собкора на Могочином отделении дороги. Спрашиваю: кто такой? Оказывается, парень, который только что окончил среднюю школу. «Ты что, не выспался? – спрашиваю. – Как школьник может стать собкором?» Аргумент Снегура развеселил: а у него отец машинист локомотива. И добавил: больно талантливый парень, я бы взял, но мест нет. Я предложил Миронову перебраться в Читу, выбили для него общежитие. Шефство над ним взял талантливый очеркист Игорь Красиков.

Так Борис вступил на журналистскую тропу. Поработал он в газете немного: призвали в армию, затем обком комсомола, учеба в Москве. Однажды на полгода вернулся в Читу, опять оказался рядом со мной в областной газете «Забайкальский рабочий», в отделе, где я был заведующим. Наконец окончательно перебрался в столицу. Работал в «Правде».

Талантливый, образованный человек, из тех, кого называют вечными оппозиционерами и революционерами, убежденный патриот с ярким националистическим окрасом, он в 90-е годы после разгрома российского парламента успел побывать министром печати и СМИ, но был отстранен Ельциным от должности министра за публичные предостережения о «засилии» евреев. С тех пор занимался политикой, писал и пишет книги, но, судя по его заявлениям, предисловиям к книгам и многочисленным интервью в интернете, вершиной карьеры считает то, что был «организатором и создателем» «Российской газеты».

Эти славные дни

Ельцин, еще тогда председатель Верховного совета России, при подписании распоряжения о назначении меня главным редактором (позже эта функция перейдет сначала президиуму, а затем самому Верховному совету России) подарил комплимент: приступайте, вы хороший организатор. Не знаю, откуда он почерпнул сведения о моих организаторских способностях. Скорее всего, что-то надо было сказать, приободрить, ну, и сказал то, что пришло на ум. В тот же раз, при мне, он позвонил Ивану Степановичу Силаеву, председателю правительства, и попросил оказать помощь в становлении газеты.

Если бы кому-то пришла мысль вывесить галерею портретов «отцов основателей» «Российской газеты», я в первую очередь предложил бы Ивана Степановича Силаева. Приведу аргументы, почему.

Силаев после звонка Ельцина пригласил меня и влет задал вопрос:

– Что надо?

Я ответил:

– Иван Степанович, все надо. Начиная с помещения и кончая организацией доставки газеты читателям. А в середке этого – журналисты, корректоры, бумага, типография, транспорт, печатные машинки, телефоны, ксероксы, мебель и, разумеется, деньги. С типографией вроде бы вопрос решен. Она нас не совсем устраивает, но на первых порах сойдет и такая. С бумагой вопрос решается, хотя могут возникнуть проблемы. Вы же знаете, на всю газетную бумагу наложена лапа ЦК. Однако кое-какие резервы есть в нашем министерстве печати.

– Ну, здесь Полторанин у нас. Он-то не подкачает.

– Уверен: не подкачает.

– Журналистов, корректоров, как вы догадываетесь, у меня нет. Это вам решать. Деньги найдем, выделим из резерва. Видимо, надо начать с помещения? Через два дня проведем совещание с министрами и аппаратом, вы тоже поучаствуйте.

Через два дня, в субботу или воскресенье, во всяком случае, помню, это был выходной день, совещание состоялось. Мы пришли на него с Полтораниным. Присутствовал урезанный состав министров, в частности, министр сельского хозяйств Геннадий Кулик (что меня поначалу удивило), министр связи Владимир Булгак, работники аппарата. Силаев коротко проинформировал о создании российской газеты, сказал, что министрам, аппарату правительства необходимо оказать необходимую помощь в ее обеспечении всем необходимым. О ходе работы, обратился он ко мне, докладывайте мне лично. В том числе, и о тех, кто будет бездействовать. Не жалейте.

Среди присутствующих возник легкий шумок:

– Иван Степанович, какой разговор… Поможем.

– Когда, с какого месяца газета должна выходить? – вновь обратился он ко мне.

– Через месяц, с периодичностью шесть раз в неделю.

Силаев покачал головой:

– Прямо как во время войны, когда в степи заводы за месяц строили… Но коли надо – значит надо. С размещением редакции вопрос решен. Езжайте, – обратился он к Полторанину и ко мне, – на Волгоградский проспект, посмотрите, подойдет ли. Там сейчас располагается «Россельхозтехника». Башня, семнадцать этажей.

Кулика словно оса ужалила в то самое место. Он выскочил из кресла:

– Как «Россельхозтехника»? Почему «Россельхозтехника»? Перед нами стоят серьезные задачи…

Силаев оборвал его. Заглянув в бумаги, с усмешкой сказал:

– У вас в Москве на каждого работника двадцать два квадратных метра приходится. Мало? Занимайте любые магазины; все равно в них все полки пустые.

Мы с Полтораниным в тот же день поехали на Волгоградский проспект. Был, как я уже сказал, выходной день. Постучались в дверь отдыхавшей семнадцатиэтажной башни. Выяснив, что главный начальник «Россельхозтехники» на рабочем месте, и предъявив сторожихе депутатские удостоверения, поднялись в кабинет начальника. Представились. Начальник очень удивился:

– Как же так можно, мы же эту башню построили на свои деньги, – вздохнул. – А впрочем, чему удивляться; теперь всё можно.

Забегая вперед, замечу, что примерно через год, когда «Российская газета» перебралась в издательство «Пресса» (в прошлом – «Правда»), здание на Волгоградском путем различных ухищрений перешло в частные руки. Я попытался тогда предотвратить воровство, обращался в Верховный совет, но и это не помогло. Уже тогда вылезли вперед энергичные ухватистые люди. Они быстро примечали, что ближе и неприкаянно лежит. Кстати, к башне примыкал еще и приличный клуб с конференц-залом. С покойным теперь актером Роландом Быковым, которому я его показал, мы собирались открыть в нем киноклуб для детей. Не успели.

«Российская газета» заняла в башне сначала пять этажей, а с приростом сотрудников добавили еще два. Мне особенно запомнились там жаркие летние дни 1991 года. Мало того, что солнце жгло незащищенные шторами кабинеты, так еще от соседа, микояновского завода, по субботам пёрло такое амбре, которое валило с ног. Говорили, что завод по выходным дням что-то делал с костями: то ли сжигал, то ли варил для удобрений. Как-то ко мне на встречу пришел пожилой человек, бывший узник фашистского концлагеря. Побыл недолго. Разволновался до слез, пришлось вызывать доктора и отправлять на редакционной машине домой. Оказалось, приторно-сладковатый запашок от завода очень напомнил ему концлагерь, где в печах жгли людей.

И не надо десять курьеров

Сегодня главный редактор, загорая на Канарах, балуя себя мороженым или холодным пивом, нажимает на соответствующие кнопки ноутбука, и перед ним на экране – полоса верстаемой любимой газеты. Что-то ему не понравилось, с чем-то он не согласен, что-то вызвало сомнение? Ничего страшного. Он нажимает на другую кнопку, делает поправки, и все они в один миг поступают на верстальный компьютер в Москве.

Так сейчас. А четверть века назад я вынужден был принять в штат десять курьеров, которые с девяти утра до десяти вечера сновали между метро «Волгоградский проспект» и «Баррикадной», рядом с которой находилась типография «Московской правды». Там набиралась и версталась газета. В процессе работы возникали сотни причин вмешаться в содержание и верстку: орфографические и прочие ошибки, сокращение текстов или замена их, досылы новой информации. Не там поставили запятую, приходится править текст, а это значит, что линотиписту нужно перелить металлическую строку, метранпажу вынуть шилом ту, в которой ошибка, и затолкать другую, с исправлением. При этом необходимо выдержать поэтапный график подготовки номера, начиная от объема и времени засыла материалов в набор и кончая подписанием газеты в свет. Подписывали газету в 23 часа. Шесть дней в неделю в течение всего года я приходил домой в полночь. В воскресные дни отсыпался до обеда.

Первый номер вышел 11 ноября. Тираж и по тем временам запредельный – 80 тысяч. Большая часть тиража пошла под нож, поскольку фактически отсутствовала система доставки газеты в розницу (о подписчиках, разумеется, не было и речи). Назову первые материалы и первых авторов газеты. В 4-м номере опубликован проект Конституции РСФСР. Андрей Жданкин рассказывает о том, что Россия не имеет ни своего флага, ни герба, ни гимна. В 6-м – под шапкой «Сегодня начинает работу второй съезд народных депутатов РСФСР» печатается разнообразная информация. Валентина Пьянкова сообщает, что на границе Псковской области с Латвией установлен первый пункт таможни. Печатает свою первую карикатуру художник Д.Агаев. Из Перми, Челябинска, Свердловска под заголовком «Холодное дыхание топок» будущие наши собкоры Ю.Шаталов, Д.Усачев, А.Усольцев сообщают о том, как в регионах подготовились к зиме.

В конце ноября начинал работу II съезд народных депутатов РСФСР. Силаев этим был озабочен: успеете, спрашивал, развернуться к началу съезда так, чтобы обеспечить ежедневный выпуск?

Меня и сейчас, спустя более четверти века, начинает трясти, когда вспоминаю зимние дни 1990 года. Многое, разумеется, забылось, но остался в памяти общий фон даже не тревоги, а особого напряжения, вызванного отнюдь не страхом не справиться с делом к нужному времени, а спортивным азартом, желанием поскорее подойти к стартовой линии, откуда отправим в жизнь новую, российскую газету.

Я сказал «мы», а кто эти «мы»? От группы Миронова остались трое: Андрей Жданкин, Вячеслав Долганов и Ольга Плахотникова. Ни того, ни другого, ни третью я до этого не знал. Ну, знал – не знал, а в такой обстановке не до изучения биографий; бери, что есть. Но вдруг звонок в министерство (я там еще работал, еще не освободили от должности замминистра. А к тому же как-то нелепо было одному перебраться в пустое семнадцатиэтажное здание). Звонил Владислав Александрович Иванов, заместитель главного редактора «Советской России», как раз тот человек, который возглавил группу журналистов этой газеты, пожелавших увести ее под новое руководство России. С собой он привел человек пять. Это уже что-то!

Забавная история произошла с заместителями главного редактора, точнее, с их числом. В практике советских газет существовало правило: главного назначает ЦК, обком, райком, в зависимости от статуса газеты, его заместителей – секретариаты. Следуя данному правилу, я обратился к первому заместителю председателя Верховного совета Руслану Хасбулатову с просьбой включать в повестку президиума Верховного совета вопросы о назначении заместителей. «Давайте так, – ответил он, подумав, – решайте пока сами, а через год возвратимся к вашему предложению». Одновременно мне было предоставлено право определять структуру редакции и ее штат. С заместителями же вышло так: пришел упомянутый Иванов, заместитель главного в «Советской России», естественно, и в «Российской» получает тот же статус. Приходит Виталий Коваленко, заместитель главного в «Социалистической индустрии», – и его в заместители. Приходит из «Комсомолки» Марина Чередниченко, известная очеркистка, – туда же. Приходит Ирина Ханхасаева, заместитель главного в «Учительской газете», – и ей кабинет заместителя. По протекции давнего друга и коллеги пришел в газету кандидат исторических наук, бывший секретарь посольства СССР в Югославии Владимир Кузнечевский, к журналистке, увы, не имевший отношения.

Правда, я поставил перед всеми заместителями условие: приходишь сам – приведи с собой пяток сотрудников, с которыми сам и будешь работать. В связи с этим отделы назвали редакциями: политическая, экономическая, социальная, культуры и искусства, международная… Заместители и возглавили эти редакции. По сути дела – редактора отделов, а формально и по зарплате заместители главного.

И такой подход оправдал себя; вскоре – словно прорвало. Чуть ли не каждый день подписывал заявления о приеме на работу. К февралю 1991 года редакция была укомплектована более чем наполовину. «Безлошадными» заместителями, то есть, без редакций и сотрудников, оказались ранее назначенные заместители: Елизавета Леонтьева и Вячеслав Долганов, что отрицательно сказалось в последующем на их работе и авторитете в коллективе.

В парламенте надо мной посмеивались: у тебя больше заместителей, чем у Ельцина. Так получилось… Коллеги многое сделали для становления газеты и сплочения редакционного коллектива. Работали без конфликтов, дружно. Старались поскорее вывести газету на уровень «главных» изданий страны.

Большую роль в становлении газеты сыграли второй и третий съезды народных депутатов России. Казалось бы, причем тут съезды, но надо иметь в виду, что тогда не было более увлекательного чтения, чем чтение стенограмм съездов депутатов. Стремительно, резко росла конфронтация между союзным и российским руководством. Всего лишь год назад люди наслаждались телевизионными отчетами со съездов народных депутатов СССР, никакой Штирлиц не мог соперничать по увлекательности с выступлениями Попова, Афанасьева, Сахарова, Травкина. На Красной площади собирались толпы людей, чтобы поглазеть, обмолвиться, словом, пожать руку депутатам, выходящим из Большого Кремлевского дворца после заседательского дня. Запомнился один такой эпизод. На заседании съезда я занял место около микрофона, чтобы сделать какое-то заявление. Председательствующий на съезде Горбачев начал искать глазами микрофон, установленный в огромной зале, я подсказал ему: «Я слева». На что Михаил Сергеевич заметил, что по отношению к нему я справа. Моя реакция: «Михаил Сергеевич, невозможно оказаться правее вас». В зале – смех: уел генсека. И вот выходим на Красную площадь – толпа встречающих. Слышу голос, вроде бы обращенный ко мне: «Левий, левий!». Навстречу устремляется армянин, восхищенно жмет руку: «Левий, левий…».

Но к 1991 году народ резко отвернулся от союзного съезда. Что ж, от любви до ненависти один шаг. Появилась новая развлекала – съезд народных депутатов РСФСР во главе с мучеником Борисом Николаевичем Ельциным. Читали стенограммы российского съезда взахлеб. На журналистском сленге подобные материалы называют «гвоздем номера».

Хроника. Первые авторы

Газета была замечена интеллигенцией и политиками. На ее страницах появились имена председателя правительства Ивана Силаева; заместителя председателя Верховного совета РСФСР Руслана Хасбулатова, академика Алексея Яблокова, известного эколога, Олега Богомолова, академика, экономиста; известного тогда коммуниста-диссидента, руководителя Московской партийной школы профессора Вячеслава Шостоковского, народных депутатов СССР и России Павла Медведева, Рамазана Абдулатипова, Сергея Шахрая, Николая Травкина, Юрия Афанасьева; кинорежиссеров Александра Сокурова, Никиты Михалкова, экономистов Михаила Задорнова, Михаила Делягина. Некоторые из них и теперь на слуху. Активно сотрудничал с газетой все три года большой умница Борис Пугачев, экономист, политолог. Появился на станицах газеты и необычный по тем временам автор – дьякон Андрей Кураев.

15 января 1991 года читателям поступил 8-й номер с начала года и 54-й с начала выхода газеты. Заголовки первой полосы отражали сложнейшее состояние страны и общества: «Литва: и здесь пролилась кровь», «Конец демократии», «Обращение Б.Н.Ельцина», «М.С.Горбачев оценил ситуацию в Литве: «Это – разнузданная реакция на обращение президента»»; «Д.Язов: «Я законов РСФСР не читал и им не подчиняюсь»»; «Раздавлены танком».

Плюрализм в одной голове – шизофрения?

Интерес читателя к «Российской» был вызван, по-моему, и тем, что она естественным путем стала в те годы, пожалуй, самой демократичной газетой. Предполагаю, что это вызовет у коллег недоумение, а то и удивление, усмешку, но давайте не будем торопиться с выводами. Порассуждаем вообще о таком феномене, каковым является газета, о ее назначении, внутреннем ее мире.

Сошлюсь еще раз на Ленина, его работу «Партийная организация и партийная литература». В ней он со свойственной ему четкостью и ясностью определил степень зависимости издания от … хозяина. Отстаивая свое право иметь зависимую от него (от его партии) газету, Ленин оперировал тем, что нет и не может быть свободной газеты по определению; она обречена на зависимость, и прежде всего, утверждал он, на зависимость от «денежного мешка».

И разве это не так? Разве вчерашние и нынешние словоблудия о свободной прессе не есть лукавство и несусветная чушь? Где, в каком уголке мира вы найдете свободную газету? Свободное ТВ? Свободную радиостанцию? Повсюду правит «денежный мешок»: кто платит, «тот и танцует девушку».

Однажды, в году 1989-м, я оказался гостем городской газеты в Сан-Франциско. Тираж – 700 тысяч, три выпуска в день, 64 и больше полос. Из 64 полос три четверти – реклама. И только 5 процентов доходов редакция извлекала от продажи в рознице, а 95 – давала реклама. Теперь представьте себе, что рекламодатель, недовольный тем, что публикует газета, отворачивается от нее? Полный крах! «Денежные мешки» бывают разные, но суть одна: везде правит капитал. И везде газета исполняет чей-то заказ.

А что в те годы произошло с «Российской газетой»? Она получала средства из бюджета, но оказалась изданием удивительного конгломерата: разношерстного, неустойчивого, сомневающегося в себе и в окружавшем мире парламента. Парламент был разнолик, в нем бродили разные, нередко противоположные течения мысли и представления о том, что надо делать в стране, куда идти дальше. Ни в чем он не был уверен абсолютно, он кипел, страдал и гневался, совершал безумные поступки, принимал стратегические и глупые решения. Таков он был.

И в этих условиях развивалась газета. Ею никто не руководил со стороны, она оказалась частью общего процесса, и ничто не могло ее сделать тогда другой. С момента ее издания ни Борис Ельцин, будучи председателем Верховного совета России, ни Руслан Хасбулатов, через полтора года занявший его место, ни разу (ни разу!) не вмешались в деятельность редакции. Ни прямо, ни косвенно. Решительные действия Ельцин предпринял в сентябре-октябре 1993 года, но это особый случай. И об этом будет еще сказано.

Особенностью «Российской газеты», в отличие от других (независимо от того, «демократические» они были или «коммунистические»), явилось как раз то, что парламент состоял из многих различных по убеждениям депутатов. И мы вынуждены были считаться с многоликим, многоголовым существом. Газета предоставляла слово демократам, коммунистам, радикалам, националистам. Это могло оцениваться как беспринципность, как метание из стороны в сторону, как отсутствие маломальского профессионализма, но именно присутствие разных мнений, на мой взгляд, привело к беспрецедентному росту тиража. Не стану сравнивать «Российскую газету» с «Правдой», которая после ГКЧП подвергалась обструкции и давлению. Любимые и уважаемые властью и читателями «Известия», имевшие еще недавно 12-миллионный тираж, опустились до 700 тысяч. А «Российская газета» стала миллионщиком. Среди ежедневных газет она оказалась на третьем месте после «Труда» (в былые времена его тираж достигал 30 миллионов), и «Комсомольской правды» (с прежним тиражом 18 миллионов).

На мой взгляд, еще три обстоятельства сыграли роль в стремительном росте авторитета «Российской газеты». Первое: интерес россиян к новой власти, вступившей в клинч с центральной, и желание российских граждан поддержать «свою» власть. Второе: возможность узнать без купюр мнение оппозиции и действующей власти из уст их представителей. Третье: политическая позиция редколлегии, сутью которой стала защита интересов (как мы их тогда понимали) Российской республики. Не буду утверждать, что эти позиции были тогда осознаны в полной мере. Скорее всего, они ощущались, угадывались.

Мытарства газеты

В декабре 1990 года «Российская газета» выходила тиражом 75 тысяч экземпляров. Весь тираж распространялся исключительно в розничной торговле; ни о какой подписке, которая прошла накануне, осенью 1989 года, не могло быть и речи. Помимо объективных причин, осложнявших доставку новой газеты читателям, были и причины, которые можно объяснить нежеланием центральных властей способствовать ее распространению. В регионах России у власти в основном оставались люди, с опаской и тревогой наблюдавшие за столкновением Горбачева и Ельцина, и последний воспринимался ими как политик, сеющий в стране раздор и смуту. Отсюда и отношение к газете. Были случаи, когда поступившие в регион пачки с «Российской» (например, в Татарстане) вывозили на свалку и сжигали. Вот что пишет в редакцию из Уфы Каримова: «Как большевики распространяли тайно «Искру», так теперь «Российскую газету» приходится распространять тайно от большевиков, особенно у нас, в Башкирии. Я уверена, придет время, и Башкирии придется краснеть перед Россией». С.П. Жиров, москвич: «Крайне возмущен закрытием второго канала Российского радио. Где наши депутаты? Почему они не принимают меры, почему идут на поводу у союзного правительства? Надо больше решительности!» («Российская газета», 21 февраля, 1991 год).

Возмущение действиями центральных властей особенно возросло, когда Центральное телевидение в течение месяца не допускало в эфир председателя Верховного совета России Бориса Ельцина. Понятно, что это не было решением руководства ЦТ, оно было, скажем мягко, подсказано из ЦК КПСС. В обстановке провозглашенной гласности недопущение пусть мятежного, но руководителя России выглядело как отказ от гласности, как профанация провозглашенных свобод. Видимо, это понял Горбачев, и в конце концов эфир Ельцину дали. «Российская газета» с небольшими сокращениями (чисто редакторского толка) напечатала стенограмму беседы журналиста с Ельциным, предварив её собственным анонсом. В нашу редакцию, пишет газета, поступают просьбы опубликовать выступление Бориса Николаевича Ельцина по Центральному телевидению. Это сделать довольно легко: мы располагаем стенограммой. Но, читая стенограмму, мы особенно отчетливо видим, как ведущий эту беседу С. Ломакин пытается помешать председателю Верховного совета России сказать то, ради чего руководитель Российской Федерации добивался эфира. Этот прием – попытаться направить разговор в другую сторону, сбить с темы, побольше поговорить самому, дабы поменьше времени оставить собеседнику, – настолько очевиден, настолько прямолинеен, что становится стыдно за коллегу. Надеемся, однако, что когда С. Ломакину поручат провести беседу с Михаилом Сергеевичем Горбачевым (Верховный совет СССР обратился к Горбачеву с просьбой выступить на ЦТ с ответом), он не будет таким же бесцеремонным.

Что ж, свобода приятна, когда она принадлежит тебе, и ты пользуешься ею. Когда же ее берет на вооружение и противник, соперник, инакомыслящий, она превращается в тягостную муку.

Не скажу, что «Российская газета» к тому времени стала большой проблемой для центральной власти, однако не назовешь ее и приятной во всех отношениях «дамой». Она уже не просто кусалась; на ее страницах все чаще стали публиковаться аналитические материалы. Обильной стала почта. 21 февраля 1991 года газета печатает подборку писем «От народа, а не от имени народа». В анонсе написано: «В редакцию «РГ» приходят тысячи писем с поддержкой руководства ВС РСФСР и проводимой им политической линии. Мы намеренно не публиковали их, чтобы не обострять отношений с союзным центром, не разжигать конфронтацию между союзным центром и Российской Федерацией. Оставалась надежда, что союзное руководство найдет в себе силы и достаточно разума, чтобы пойти навстречу объективным потребностям республик. События последних недель показали, однако, что центр усугубляет конфронтацию с Российской Федерацией» (С.А. Петров, Ленинград). В опубликованных письмах из Москвы, Ленинграда, Якутии, Ивановской области красной линией проходит мысль: союзному правительству нельзя доверять суверенитет России, оно не считается с Россией, обещания свои не выполняет

И письма такой направленности шли валом. Газета не могла и не имела права их игнорировать, скрывать.

Однако явно ощущалась и непримиримость российского руководства, в том числе и там, где требовалось спокойное обсуждение. Чаще и задиристей оказывался Ельцин. Вот как он объяснил телезрителям в упомянутой беседе с тележурналистом причину «войны законов». Цитата: «Говорят, «войну законов» затеял Ельцин. Я не могу согласиться. Откуда взялась «война законов»? Все дело в том, что российский парламент более радикален, чем Верховный совет Союза, чем президент, издающий указы. И когда мы видим, что центр не дотягивает до уровня необходимого радикализма, мы вынуждены пересматривать союзные законы и указы президента».

Присущее Борису Николаевичу отсутствие логики. Мы, говорит он, «войну законов» не начинаем, мы просто выбрасываем союзные законы в корзину и пишем свои.

Ельцина обвиняли в том, что он собирается создать свою, российскую армию. Ельцин протестует. Цитата: «Я за то, чтобы армия была единой, в масштабе государства, чтобы она защищала Союз. Но реформа в армии необходима, и тут может быть несколько подходов. В том числе возможен и вариант российской национальной гвардии». Что желает и что предлагает Борис Ельцин: завести в каждой республике свою национальную гвардию по примеру Литвы? А затем в каждой области и в каждом районе?

Да так оно и есть! Дело дошло и до этого анекдотичного случая…

Цитата. Меморандум хутора Репяховка

«Российская газета», 23 марта 1992 года.

«На сессии Ростовского облсовета депутаты выслушали «Меморандум хутора Репяховка». Сообщаем, говорится в меморандуме, что решением Большого круга казаков в хуторе Репяховка избрано атаманское правление, являющееся единственной законной формой власти. Отныне все граждане, организации и прочие юридические лица, и представители вышестоящих властей… обязаны согласовывать свою деятельность с атаманским правлением хутора… В связи с тем, что указанная территория свободна от советской власти, и реализация Указа Президента РФ «Об ускорении приватизации государственных и муниципальных предприятий» будет проводиться под юрисдикцией Черкасского округа Области Войска Донского.

Подпись: атаман хутора Ряпяховка Н. И. Болдырев. Для солидности подпись атамана заверил вышестоящий атаман – Черкасского округа области войска Донского – В. Лагутов».

Тиражи уходят в… тираж

К концу 1991 года тираж «Российской газеты» вырос в десять раз – до 750 тысяч экземпляров. Как и чем объяснить стремительный рост тиража «Российской», причем на фоне резкого его падения у других изданий? Коллеги тогда пожимали плечами: тебе же деньги везут составами. Но это не так. Запомнилось одно из совещаний у президента Ельцина, которое подготовил Полторанин. Присутствовали редакторы всех центральных московских газет. Речь шла о том, что бумага, типографские затраты, доставка газет почтой подорожали настолько, что приходится повышать подписную цену, а это, понятно, сказывается на тираже. Газеты катастрофически теряют читателей. Ельцин смотрит на Полторанина: что скажет министр? Министр, естественно, ссылается на министерство финансов. Тогда Ельцин нашел простое решение: повысил статус Полторанина до заместителя премьера. С расчетом на то, что Минфину отказывать вице-премьеру будет сложнее, чем обыкновенному министру. Но было принято и полезное для газет решение. Ельцин распорядился обеспечить финансовую помощь из казны, а чтобы никому не было обидно, посчитали ее так: на каждый экземпляр дадут один рубль. Мелочь, но все же…

Дня через три перелистываю одну из газет, любуюсь изящной карикатурой: аквариум, в аквариуме плавает рыбка с именем «Российская газета», над аквариумом склонился Хасбулатов и с любовью, пожалуй, даже с обожанием кормит рыбку. Звоню редактору этой газеты, говорю: «Послушай, мы же три дня назад рядом с тобой сидели у Ельцина, который обещал нам по рублю на экземпляр. У тебя тираж два миллиона – тебе два миллиона рублей, у меня один миллион – мне один миллион рублей. Почему ты рядом с моим аквариумом не нарисовал свой, в два раза больше?». Главный редактор нехорошим словом обругал дежурного редактора. Кстати, сегодня работающую в «Российской газете».

Это почти анекдот, но в целом многие коллеги объясняли рост тиража «Российской» именно попечительством власти. Между тем, мы и поссорились-то с министром как раз по той причине, что он постоянно задерживал поступление средств «Российской газете». Доходило до того, что типографии в регионах грозили прекратить с нами отношения из-за задержек оплаты произведенной ими работы.

Хроника. Тиражи и имена

75.000 экземпляров – декабрь 1990 года.

300.000 – январь 1991 года.

335.000 – февраль 1991 года.

405.000 – март 1991 года. Впервые газета выходит на 8 полосах. Газета печатается в Москве, Краснодаре, Казани, Волгограде, Уфе, Свердловске, Новосибирске, Минеральных Водах.

510.000 – июль 1991 года. Добавляются пункты печати: Нижний Новгород, Иркутск, Ленинград, Омск, Саратов. Редакцию «осаждают» рекламодатели. 25 июля газета отдает под рекламу 4 полосы.

598.000 – сентябрь 1991 года. С 11 сентября, в соответствии с новым уставом редакции, газету подписывает редколлегия: Логунов, Иванов, Коваленко, Корольков, Леонтьева, Токарева, Тарасов, Ханхасаева, Чередниченко. Добавляются пункты печати: Челябинск, Оренбург, Чебоксары, Воронеж, Ульяновск.

600.000 – октябрь 1991 года. Газета печатается в 24 городах России.

750.000 – декабрь 1991 года. Тираж за год вырос в 10 раз.

Вот имена журналистов, которые начинали «Российскую газету». Они приходили в разное время, теперь я уже не смогу назвать точные даты их прихода, да это и не так важно. Главное, они все стояли у ее истоков: Лев Макаревич, Юрий Кашин, Валентина Чернега, Павел Анохин, Наталья Гетьман, Сергей Нагаев, Сергей Панасенко, Рафаиль Рамазанов, Александр Капков, Андрей Абросимов, Александр Козлов, Виталий Бузуев, Игорь Сергутин, Сергей Оганесян, Алексей Раков, Владимир Быкадоров, Виталий Новиков, Екатерина Васильченко, Лена Пищикова, Евгений Панов, Борис Киселев, Владимир Служаков, Виктор Романчин, Ольга Бургалева, Юрий Петровский, Елена Токарева, Игорь Корольков, Галина Мыльникова, Юрий Буйда, Сергей Самохвалов, Александр Мозговой, Александр Алешкин, Александр Шарапов, Александр Гольц, Михаил Тарасов, Александр Линьков, Евгений Скукин, Ирина Муравьева, Лев Корнешов, Владимир Сорокин. Не могу не упомянуть Вольдемара Корешкова, моего помощника, пришедшего из аппарата президиума Верховного совета СССР. «Помогать» мне в чем-то нужды особой не было, поэтому опытный аппаратчик больше занимался журналисткой.

Уже в первой половине 1991 года сформировался и собкоровский корпус, в основном, из сотрудников «Правды», «Известий», «Советской России», других центральных газет. Ю.Шаталов (Пермь), Н.Белый (Благовещенск), В.Огурцов (Ростов-на-Дону), Д.Усачев (Свердловск), И.Пырх (Орел), В.Гулий (Сахалин и Приморский край), В. Черкасов (Волгоград), Ю.Вахрин (Красноярск, а затем Ярославль), Ю.Куканов (Ленинград), М.Гусев (Астрахань), О.Злобин (Саратов), А.Ермаков (Кемерово), Ю.Миролюбова (Московская область), Валентина Пьянкова (Псков), Николай Дудников (Ханты-Мансийск), Евгений Писарев (Тамбов). Были открыты собкоровские пункты в Молдавии (Людмила Феликсова), на Украине (Борис Свердлов), в Белоруссии (Алексей Ерошенко). Газета, помимо российских регионов, начала печататься в Симферополе, Донецке, Харькове, Одессе, Кишиневе, Алма-Ате, Тбилиси, Ереване.

Подозреваю, что кого-то не назвал. Прошу прощения. Четверть века!..

Нашей газете – год! 15 ноября 1991 года наконец состоялась презентация «Российской газеты». Не те времена были, поэтому было не до праздников. Ко дню рождения газета печатается уже в 32 городах России и ближнего зарубежья… Презентация состоялась в 17 часов в большом конференц-зале московской мэрии на Новом Арбате. Помимо приглашенных авторов и читателей газету поздравили народные депутаты СССР и РСФСР, союзные и республиканские министры, ученые, артисты, писатели, представители православной церкви.

Дуэль газет

Сегодня не принято газетам вступать в полемику между собой. Может быть, и правильно. «Российская газета» и в те годы соблюдала это негласное правило. Но до поры до времени. С первых номеров она подвергалась атаке со стороны «Советской России». Редкий номер этой газеты обходился без того, чтобы нас не пнули. Мы раза два тявкнули в ответ, но затем я запретил отвечать. И сделали вид, что критика их никак нас не задевает. Хотя, конечно, руки чесались. Видимо, и в «Советской России» поняли нашу тактику и умерили пыл. Да, в общем-то, и наскоки не были принципиальными; так, по пустякам.

Неожиданный для нас выстрел прозвучал из «Комсомольской правды». Суть ее претензий будет ясна из нашего ответа коллегам. Привожу его еще и потому, что в корреспонденции содержатся факты, свидетельствующие о реальном положении газет, и в частности, «Российской».

Цитата. О страданиях юной «Комсомолки»

«Российская газета», 25 февраля 1992 года.

Печатается с сокращениями.

«Мы выписываем и читаем «Комсомольскую правду» со школьной скамьи. Многие из нас начинали в этой газете, получив там главные уроки журналистского мастерства и даже заработав там имя. И потому рыночная трагедия «Комсомолки» для нас, журналистов «Российской газеты», – это трагедия не конкурента, а близкого родственника. Однако юношеские рыдания, напечатанные в «КП» 20 февраля, полные упреков и подозрений в адрес новой российской прессы, мы воспринимаем как проявление слабости характера.

Наши коллеги позволили себе упрекнуть «РГ» за то, что ее якобы опекает правительство Гайдара, и золотой дождь то и дело льется на наши головы. Однако, обозвав нашу газету «новым российским официозом», они, пожалуй, не обидели нас, а поставили все на свои места. Мы и не отказываемся от этого ранга. Только правительство тут ни при чем. И скажем даже более откровенно: как раз нас-то правительство обвиняет в нелояльности. И, может, поэтому правительство отважилось в такие тяжелые для прессы времена на создание своей, правительственной газеты (которая заведомо будет бюджетной), слив еженедельник «Российские вести» с рыжковско-павловским «Правительственным вестником».

Стоит остановиться на материальном положении, которым нас попрекают. Не хотелось жаловаться. Но прямо-таки вынуждают: заработная плата в нашей газете составляет лишь пятую часть средней зарплаты «Комсомольской правды». Например, ставка редактора отдела, члена редколлегии составляет на сегодняшний день менее 1000 рублей. И даже обещанная прибавка 0,9 ставки не внесет существенные коррективы в толщину свиной отбивной, которую не каждый день и не каждый из нас может себе позволить на обед в бывшей «правдинской» столовой. Тогда как от сотрудников «Комсомолки» мы знаем, что зарплата члена редколлегии составляла еще до нового года около семи тысяч, притом что все социальные нужды сотрудников оплачивались за счет редакции. К этому нужно добавить, что у молодежки имеется и сегодня более двух десятков валютных корпунктов за рубежом, куда практически каждый месяц вояжируют и сотрудники из аппарата «КП» – проветриться и помочь собкорам в написании заметок о жизни процветающего (несколько лет назад – «загнивающего») Запада. Эта шикарная жизнь и стоит вместе с бумагой 1 миллиард 200 миллионов рублей – именно такая дотация нужна сегодня «Комсомолке». Мы, кстати, пишем это не в упрек нашим коллегам. Просто хотим напомнить, что «Комсомолка» заложила основы своего благоденствия в те известные времена, когда она была хорошо оплачиваемым официозом ЦК ВЛКСМ и, соответственно, ЦК КПСС. Это была молодежная партийная газета, служившая в системе партийной печати неким клапаном для выпускания критически накопившего пара. И садком для выращивания кадров, которые успешно перетекали в «Правду».

«Российская газета» началась год с небольшим назад и делалась буквально «на коленках». У нас до сих пор на отдел – по пишущей машинке, а о компьютерах, которыми забиты все кабинеты «Комсомолки», мы пока и не мечтаем. Недавно перебрались в здание с типографией и начали технологически нормальный процесс. До этого ежедневно путешествовали за тридевять земель в чужие типографии, где были пасынками. Что касается наших дотаций, то надобно разобраться и с этим. «Комсомолке», как известно, требуется полтора миллиарда. Наши запросы много скромнее: 276 миллионов. Сегодня нам выделено 117,7 миллиона. Из них на счет редакции к концу февраля собираются перевести 7,3 миллиона. Таким образом, мы можем себя поздравить с дефицитом в 159 миллионов. Наши рекламные деньги уходят на покрытие расходов, а не в карман сотрудников, как это делается во многих плачущих редакциях.

P.S. 21 февраля, в день выдачи зарплаты, сотрудники «РГ» ушли от кассы с пустыми карманами. На счете «РГ» нет ни одного рубля. Можешь проверить, уважаемая «Комсомолка». Да и вообще не мешало бы проверять все, прежде чем подписывать газету в печать. Гонорар просим перечислить в фонд помощи «Комсомольской правде».

Журналисты «РГ»

Однако на фоне бедствия, постигшего печатные СМИ, одно издание если и не процветало, то жило не впроголодь. Речь идет об «Известиях», с которыми «Российская газета» вынужденно вступила в длительный диалог.

«Известия Советов народных депутатов СССР» (таково ее полное название) во времена Алексея Аджубея, зятя Никиты Хрущева, многое позволяли себе, считались газетой, наравне с «Литературной газетой», вольнолюбивой и смелой. Некоторые традиции газета сохранила и при других редакторах. Газетчики считали «Известия Советов народных депутатов СССР» самой лучшей газетой и поголовно мечтали работать в ней.

Драма газеты началась с поспешного и немотивированного отказа от учредителя – Президиума Верховного совета СССР в августе 1991 года (на следующий день после путча). Учредитель, по-моему, мало вмешивался в редакционную политику. Мне вспоминается визит членов межрегиональной депутатской группы к председателю Верховного совета СССР Анатолию Лукьянову. Среди главных визитеров – Андрея Сахарова, Юрия Афанасьева, Гавриила Попова – оказался и я. Мы требовали для группы своей газеты. Анатолий Иванович парировал: а зачем вам газета, и без нее только о вас все газеты и пишут? И это правда. А особенно много и доброжелательно писали «Известия». Думаю, у редколлегии и коллектива газеты, в общем-то, не было веских оснований рвать с учредителем, причем так грубо и поспешно. Видимо, сильно захотелось полной независимости. И попали впросак.

Мне кажется, роковую роль сыграл главный редактор газеты Игорь Голебиевский, человек высокомерный и спесивый. «Известия Совета народных депутатов СССР» при его предшественнике Иване Лаптеве активно поддерживали Горбачева и его детище – Съезд народных депутатов СССР. Но в начале 1991 года газета при новом редакторе явно стала симпатизировать российскому парламенту, председателем которого стал Борис Ельцин. После путча симпатии переросли в любовь. А когда наметился конфликт между российским парламентом и президентом, «Известия» обрушились на некогда любимый ими парламент. Что ж, это их право – кого поддерживать, а кого нет. Но ведь нужна объективность и хотя бы грамм лояльности. «Известия» же часто опускались до брани и оскорблений. Особенно по адресу Руслана Хасбулатова. Дело дошло до того, что газета подала иск к председателю Верховного совета.

Цитата. Как бы я ответил на иск «Известий»
к Председателю Верховного Совета

«Российская газета», 29 мая 1992 года.

Народный депутат России, известный журналист

В. Шинкарецкий. Печатается с сокращениями.

«В иске сказано: «Сведения о наличии более чем миллиардной задолженности «Известий» (речь идет о неоплате налогов и незаконном владении имуществом. – Авт.) являются ложными».

– Нет, не являются, ибо, объявив о своей независимости, газета не обрела право собственности на все издания и имущество, обретенное в основном на средства государства. Достаточно поднять соответствующее постановление ЦК КПСС, Президиума ВС СССР, в частности, «О строительстве комплекса «Известий», чтобы убедиться, на какие деньги все это создано. Следовательно, ни права собственности, ни права владения, ни даже права пользования всем этим редакционно-издательским комплексом и имуществом газета не имеет, поэтому должна оплачивать их использование в полной мере и по установленным ныне расценкам правопреемнику означенной собственности, т. е., ВС РФ. К моменту объявления «Известиями» независимости эта сумма составляет не менее миллиарда (аренда помещения, пользование средствами связи, транспортом, типографией и другим оборудованием, созданным за счет бюджетных ассигнований, по современным коммерческим ценам).

– К слову сказать, среди множества прежде маститых газет и журналов, созданных трудом целого ряда поколений и на народные деньги, объявивших о своей независимости и под шумок политической борьбы обретших вместе с нею автоматически остаточные капиталы и тысячные фонды бумаги на уровне подписки, «Известия» умудрились обскакать всех. Даже такой монстр, каким была «Правда», не сумел стать собственником всех зданий и имущества и вынужден платить буквально за все (как, впрочем, и другие газеты) – аренду помещений, мебели, транспорта, типографские услуги и прочее. Исключением стала лишь одна газета – «Известия». Кроме того, после объявления независимости газета автоматически становится коммерческой и, следовательно, лишается права закупок бумаги по фиксированным государством ценам. А это еще многие миллиарды, присвоенные газетой».

P.S. В октябре 1992 года Краснопресненский районный суд Москвы отказал редакции «Известий» в иске к Хасбулатову.

Вслед за атаками «Известий» на парламент и его председателя последовало, как и следовало ожидать, парламентское расследование. Нет возможности полностью воспроизвести этот основательный анализ – он занимает целую газетную полосу, приведу некоторые пункты.

Цитата. Кто и как украл «Известия»

«Российская газета», 15 июля 1991 года.

«Газета под названием «Известия Совета народных депутатов СССР» издавалась до 23 августа 1991 года (путч потерпел поражение 22 августа 1991 года. – Авт.). Как было сообщено в номере от 23 августа 1991 года, редакционная коллегия и коллектив газеты «Известия» приняли решение «о приостановлении учредительства Президиума Верховного Совета СССР» и о выпуске газеты с новыми выходными данными. В тот же день, 23 августа 1991 года, Министерством печати и информации РСФСР было зарегистрировано средство массовой информации с другим наименованием – газета «Известия» (заметим, что в августе-октябре еще действуют учредитель газеты «Известия Совета народных депутатов СССР» – Президиум Верховного совета СССР, как, впрочем, еще живы и сам Верховный совет СССР, и Съезд народных депутатов СССР. – Авт).

Приостановление учредительства Президиума Верховного Совета СССР, а фактически прекращение выпуска газеты «Известия Совета народных депутатов СССР» и учреждение нового средства массовой информации – газеты «Известия» – произведено с нарушением Закона СССР "О печати и других средствах массовой информации", который действовал в то время и не был отменен российскими властями. В соответствии со ст. 13 названного закона решение о прекращении выпуска средства массовой информации вправе принять лишь учредитель, орган, зарегистрировавший средство массовой информации, или суд (как видим, редколлегия "Известий" не посчиталась с действующим законом, равно как и российский министр печати Михаил Полторанин, кстати, один из разработчиков данного закона, гордящийся своим участием в его создании. – Авт.).

Незаконно и учреждение концерна «Известия». Президиум Верховного совета СССР принял постановление от 17 октября 1991 года № 2412-1 о преобразовании газетно-издательского комплекса «Известия» в хозяйственное объединение – концерн «Известия». Между тем законом право объединяться в союзы, ассоциации, концерны и другие объединения предоставлено самим предприятиям на договорной основе. Такого решения не принималось. Таким образом, Президиум Верховного совета СССР вышел за рамки своих правомочий.

Цитата. «Заявление редакционной коллегии
«Российской газеты»

«Российская газета», 17 июля 1992 года

(печатается с сокращениями).

«Об «Известиях» коротко… Было бы безумием попытаться «закрыть» эту газету. «Известия Советов народных депутатов СССР» имеют богатое и славное прошлое, будут иметь, надеемся, и столь же значительное будущее. На наш взгляд, вопрос заключается лишь в том, что «Известия» поставили себя в особые, привилегированные условия. Газета фактически владеет государственным предприятием (типографией, огромным гаражом, помещениями, домами отдыха и т. п), что обеспечивает ей финансовое состояние, которое радикально отличается от других изданий. Все остальные газеты выступают перед издательствами в качестве заказчиков, платят за аренду помещений, полиграфические услуги, транспорт, связь, экспедирование. Вот эта-то связка «Известия» – издательство и позволила частной газете, каковой стали "Известия" после перерегистрации, бесплатно пользоваться государственным имуществом и извлекать прибыль в интересах частных лиц.

Узнав о проблеме "Известий", президент Ельцин издает распоряжение о …безвозмездной передаче комплекса "Известий", многочисленных санаториев и домов отдыха, жилых домов частной газете. Ну, а почему нет?! Он уже передал в ведение некоего полковника Ближнюю дачу Сталина якобы для организации переучивания покинувших армию офицеров, другому пообещал Сандуновские бани, министру печати отписал здание бывшего Госстроя и культурный центр в Берлине… Мама родная, хватай, гуляй, веселись!.. Щедрого царя-батюшку, наконец, дождались.

Цитата. В ситуации с «Известиями» пока возобладал
не закон, а телефонное право

«Российская газета», 3 сентября 1992 года.

Беседа корреспондента «РГ» Василия Устюжанина

с членом Верховного Совета России Владимиром Лесиным.

Печатается с сокращениями.

«РГ: В прессе уже достаточно полно излагались аргументы, которыми мотивировало свои действия руководство редакции «Известия». Российский парламент, приняв в июле под занавес сессии постановление по газете, сделал длительную, почти на месяц, паузу. Ее прервал недавно Руслан Хасбулатов, обронив: «Ждите развития ситуации». И оно последовало. Сначала Верховный Совет подает в Министерство печати и информации заявку на регистрацию новой газеты «Известия Советов народных депутатов Российской Федерации», а буквально через несколько дней президент Борис Ельцин издает распоряжение, которым поручает правительству передать полиграфическую базу издательства «Известия» в собственность газетно-издательскому концерну «Известия». Что стоит за этим противостоянием?

В. Лесин: …Только слепой не увидит те очевидные нарушения, с которыми были проведены и регистрация газеты, и создание концерна «Известия». Ни одна российская газета не выиграла так от провала августовского путча, как «Известия». Например, «Независимая газета», которая печатается в издательстве «Известия», покупает здесь бумагу по цене почти в …двадцать раз дороже, чем их известинские коллеги. Сложилась ситуация, при которой частная компания, не стесняясь, использует государственную собственность для выкачивания прибыли. На каком основании такие привилегии? Мы имеем дело с прецедентом хозяйственно-юридического мошенничества, которое освещено теперь и распоряжением президента. При этом допускают мелкое шулерство. 17 июля парламент принимает постановлении по газете «Известия», а 21 июля главный редактор И.Голембиовский и директор издательства Ю.Ефимов втайне даже от своих сотрудников подписывают договор о передаче исключительного права пользования товарным знаком «Известия» товариществу с ограниченной ответственностью «Редакция газеты «Известия». Если бы патентное ведомство зарегистрировало этот договор, то полные права на владение фирменным знаком перешли к частной компании – товариществу, потому что такого юридического лица как редакционно-издательский комплекс «Известия» еще нет в природе. Он нигде не зарегистрирован. Подсовывая проект распоряжения о передаче собственности на подпись президенту, его самым прямым образом подставляли. Столкнуть президента с представительной властью – вот задача, которую ставят перед собой те, кто хочет политического, а не правового решения.

Конфликт между парламентом и «Известиями», в который была втянута и «Российская газета» как издание Верховного совета, разумеется, не красит ни «РГ», ни «Известия». Но с другой стороны, претензии «Известий» на исключительность раздражали не только нас.

После августовского путча трудовые коллективы многих газет и журналов, потеряв прежних учредителей в лице союзных органов, тоже перерегистрировались и стали хозяевами своих изданий. Например, «Правда», «Советская Россия», «Сельская жизнь», журнал «Диалог», «Комсомольская правда»». Но они поступили в соответствии с буквой и духом закона Российской Федерации «О средствах массовой информации». Они в свое распоряжение взяли ту часть собственности, на которую имели юридические основания претендовать: оборудование, оргтехнику. И печатались на договорных началах в не принадлежащем им издательстве «Пресса» (прежде – «Правда»). И платили за это немалые деньги. Почему «Известия» поставили себя на место «избранного» средства массовой информации, известно лишь инициаторам скандала.

Парламент тоже закусил удила. Он принимает решение зарегистрировать еще одну газету – «Известия Советов народных депутатов Российской Федерации». При очередной встрече Хасбулатов огорошил меня: «Принимайтесь за организацию выпуска «Известий». Я энергично запротестовал: мне и без того хватает забот и хлопот. «Не торопитесь с ответом. Подумайте», – сказано было мне. На другой день в редакции встретил Леонида Кравченко. Знал его еще в бытность, когда он редактировал «Строительную газету», а затем «Труд». Поздоровались, спросил, чем занимается. Оказалось, безработный. После знаменитого танца белых лебедей, переданного по Центральному телевидению, где он председательствовал, Леонида Петровича все обходили словно чуму. Предложил заглянуть дня через два-три. Он, видимо, предположил, что я ему хочу предложить работу в «Российской газете». Но я имел в виду совсем другое.

В перерыве между заседаниями сессии выложил Хасбулатову свое предложение: назначить редактором новых, российских «Известий» Кравченко. Хасбулатов удивился: «Это тот, кто во время путча показывал лебедей? Вы шутите?». Хорошо, что при разговоре присутствовал его первый заместитель – Воронин Юрий Михайлович. Он активно поддержал мое предложение. Я добавил аргументы: во-первых, Кравченко хороший организатор; при нем вырос тираж «Строительной газеты», а тираж «Труда», который он тоже возглавлял, приблизился к тридцати миллионам. Во-вторых, чтобы возвратиться к работе и доказать свои возможности, он будет рыть землю копытом.

В начале лета 1993 года состоялся Совет руководителей региональных парламентов, на котором и было принято решение об издании «Известий Совета народных депутатов Российской Федерации», ее редактором утвердили Кравченко. Я предложил назначить его временно своим первым заместителем, и он занялся организацией выпуска российских «Известий». К сожалению или добру – как знать? – ее выпуск так и не состоялся. Случился октябрь 1993 года, парламент был расстрелян, Совет руководителей региональных парламентов распушен. Временно закрыли и «Российскую газету», поменяли ее главного редактора. А Леонид Петрович Кравченко …остался первым заместителем нового редактора «Российской газеты», и многие годы, до организации «Парламентской газеты», редактором которой был назначен Государственной Думой и Советом Федерации, работал в «Российской газете». Признаться, я ждал от него приглашения вернуться к любимой газетной работе, но не дождался. Такие вот зигзаги устраивает судьба.

Судьбе старых «Известий» не позавидуешь. Их распад начался в августе 1991 год, и все 90-е их штормило: менялись редактора, собственники, журналисты. Еще при Голембиовском фактически была утрачена собкоровская сеть (сотрудников буквально как балласт сбрасывали за борт). На пиршественном столе некогда могучего издания все меньше оставалось деликатесов, пока они не исчезли совсем. Жаль умную и интересную газету. И работали в ней корифеи, цвет советской журналистики».

Часть вторая
Большое видится на расстоянии

Историю первых трех лет «Российской газеты» невозможно отделить от истории новой России. Родившись в час великой смуты, газета пережила бескомпромиссную борьбу властей СССР и РСФСР, путч, распад большого государства, конфликт Верховного совета России и президента Бориса Ельцина, завершившийся расстрелом российского парламента.

Могут сказать: что с того, ведь то же самое пережили и другие газеты, телевидение. Но особенностью «Российской газеты» являлось и является то, что она, будучи первые три года своего существования изданием Верховного совета, а затем – правительства России, встроена во власть и поэтому вынуждена быть близкой к ней. Потрясения 90-х годов, наложившие глубокие шрамы на страну, не только не обошли стороной «Российскую газету», но и привели к изменению ее статуса. За три первых года ее дважды закрывали, а в сентябре-октябре 1993 года она оказалась единственной среди печатных изданий России, выход которой был прекращен на две недели. Распоряжением председателя правительства был освобожден от должности главный редактор с формулировкой «за противодействие выполнению указа президента России № 1400». В тот день редакцию по собственной инициативе покинули более 40 журналистов и сотрудников издательства. А через полгода-год от прежнего состава остались единицы.

Неразрывность историй страны и газеты и обусловила содержание и композицию повести. Все главные события в России в полной мере находили отражение на полосах «Российской газеты», и сегодня, на взгляд автора, нет более полного, правдивого и убедительного документа о том времени, чем страницы газеты. Окунемся же в них…

Время выбора и бремя испытаний

Из всех периодов развития Большой страны – СССР, исключая войну и годы восстановления, самый несчастный выпал на долю Михаила Горбачева. Позже поясню, почему так считаю. А сейчас о его предшественниках.

Человеку свойственно крепче помнить неудачи, обиды, поражения. Мы с усмешкой вспоминаем времена Никиты Хрущева: кукурузник, не успел соединить пол с потолком, кузькина мать… И забыли, не ценим того, что именно при нем началось массовое жилищное строительство, в итоге десятки миллионов семей покинули полуподвальные помещения, коммунальные квартиры и справили новоселье пусть по нынешним меркам в убогих, крошечных квартирах, но в своих, изолированных, с коммунальным обогревом, с водой горячей и холодной, туалетом. Я помню, как с женой и сыном заселялись в двухкомнатную квартиру, помню, какое испытали счастье. Да, квартирки были не ахти, но не потому, что подкачали архитекторы, а потому что дешевы, и вместо одного дворца, например, на Рублевке, удавалось строить десятки «хрущевок». При «кукурузнике» были выстроены все нынешние академгородки, наука получила, пожалуй, самые мощные вливания, что позволило стране отправить в космос первый спутник, а вскоре и Юрия Гагарина. При Хрущеве началось освоение Западной Сибири, за первые годы 60-х были разведаны десяток месторождений, некоторые из них и по сей день держат на плаву Россию.

Никита Хрущев судорожно искал пути и методы управления экономикой: то совнархозы противопоставил министерствам, то разделил партию на промышленную и сельскую. Многое не получалось, были допущены чудовищные ошибки, особенно в сельском хозяйстве. Но было и поступательное развитие.

Большой стратегической ошибкой Хрущева стала чрезмерная ориентация на партию и фактическое отстранение Советов от власти. Никогда, ни при Ленине, ни при Сталине, до такой степени не скукоживалась власть Советов. Правда, во время войны Сталин временно сосредоточил все властные полномочия в Комитете государственной обороны (ГКО), аппарат которого был заимствован в основном из состава аппарата Центрального комитета партии. Однако сразу же после победы партийные комитеты подвинулись в сторону пропаганды и агитации за социализм и коммунизм, а Советы занялись рутинным делом – хозяйством. Хрущев все перевернул с ног на голову. Хозяйственные дела стали вершить партийные комитеты, впрочем, ответственность за неудачи и провалы осталась за Советами. Круг возможностей и полномочий Советов сократился до минимума. Облисполком мог, например, иметь под своим управлением рудный карьер, прачечную, мастерскую по ремонту обуви. Всем, что было покрупнее, распоряжались отраслевые министерства, которые, в свою очередь, выполняли постановления партии, согласовывали свои планы и действия с региональными комитетами партии. Перекачка функций из Советов в партийные комитеты в конце концов сыграла злую шутку с партией.

Эту практику продолжил и Леонид Брежнев. Правда, ему повезло больше, чем предшественнику: мощным потоком на Запад пошли нефть и газ, а оттуда доллары. Я не экономист, не могу копать глубоко, но ведь у всех у нас есть здравый смысл, есть бытовая память. И мы не должны не замечать, что и в годы добродушного, незлобивого генсека было построено много заводов, фабрик, комбинатов. В заброшенном, всеми забытом Забайкалье возведены Краснокаменский урановый комбинат (более известный теперь как место отбывания тюремного срока Михаилом Ходорковским), крупнейший в стране камвольно-суконный комбинат (обеспечивал чуть не всех ребятишек Сибири школьной формой), автозавод по сборке грузовых автомобилей в северном исполнении, ГРЭС, Харанорский угольный разрез мощностью до 15 миллионов тонн бурого угля, овчинно-меховая фабрика. Многое оборудование приобретали на иностранную валюту, а валюта шла, как и теперь, за нефть и газ. Вся в казну шла, по 100–150 миллиардов долларов в год, не утекала в иностранные банки. Вот и было на что строить заводы, фабрики, пароходы.

Что же случилось в конце 80-х-начале – 90-х годов? Если прислушаться к Марксу (а к нему, кажется, интерес возрастает, и прежде всего на Западе), то производительные силы вступили в противоречие с производственными отношениями. Академик Глушков, один из первых наших кибернетиков, специалист по управлению, еще в 60-е годы предупреждал о том, что эти противоречия начали нарастать уже в конце 50-х годов, когда в основном было восстановлено народное хозяйство. Представьте себе, писал он (а писал он образно, метафорично), что вы оказались в джунглях, на утренней «раскомандировке», на которой вождь племени распределяет соплеменников по рабочим местам: вам на охоту, тебе за водой, вам коренья копать, той-то и той-то за детьми наблюдать. Вечером племя собирается, у каждого «результаты трудового дня» в руках. Простое, эффективное управление.

Но с развитием производительных сил управление усложняется. Академик признавал, что до войны и во время войны наиболее эффективной была система командно-административного управления. Она позволяла быстро и без лишних разговоров и споров сосредоточивать ресурсы в нужном месте и в нужное время. Однако эта система не может существовать долго; она изнуряет человека, подавляет его волю, превращает в простого исполнителя, не способного к творчеству. Командно-административная система, искусственно задерживая свое существование, глушила инициативу, уничтожала посевы и ростки всходов, и политическое, гражданское поле становилось бесплодным.

Такими или примерно такими словами сформулировал академик свое представление о состоянии управления в стране, и пришел к выводу, что систему управления необходимо менять. Как? Он не произносит слова «рынок», но это понятие вытекает из всего им сказанного. Невозможно управлять многосложным механизмом по-старому, никакие госпланы и госснабы с этим не справятся, если бы даже в их распоряжении оказалась электронно-вычислительная машина размером с …Московский государственный университет. Да, академик не понимал рынок, как его поймет Гайдар, но, безусловно, он не просто допускал, но и настаивал на внедрении рыночных элементов в социалистическую экономику. Позднее эту мысль выскажет истинный демократ академик Сахаров, назвав частичное и мягкое проникновение рыночных элементов в социалистическую экономику конвергенцией.

И теперь о несчастном времени Горбачева… Противоречие между производительными силами и производственными отношениями к этой поре достигли предела. Косыгинская реформа (разрешили предприятиям создавать фонды материального поощрения, развития) быстро исчерпала себя. Требовалась большая свобода, разгосударствление (в первую очередь в сферах торговли, бытового обслуживания), разрешение частной собственности. Требовалась замена игрушечного соревнования настоящей конкуренцией, а она невозможна в экономике, где действуют директивные, назначенные сверху цены и административное распределение произведенного продукта. И при Брежневе необходимость реформ осознавали, но испугались, свернули косыгинские преобразования.

Горбачев решился. И какую же смелость, мужество (а может, безрассудство?) надо было иметь, чтобы попытаться поставить экономику на новые рельсы! Да еще решиться на преобразования в момент, когда на страну упала страшная тень: резко вниз пошли цены на нефть и газ. Они упали до 12–14 долларов за баррель. Валютные поступления в 1985 году уменьшились в три раза, в 1986–1988 годах бюджет недополучил 40 миллиардов долларов. А ведь те доллары – не нынешние… Снизился экспорт оружия на два миллиарда долларов. В 1988 году бюджет был сверстан с дефицитом в 60 миллиардов рублей, к 1990 году государственный долг составил 400 миллиардов рублей (почти 50 процентов ВВП).

Западные банки всполошились, стали вносить СССР в список ненадежных должников. Условием кредитования выдвинули требование перехода к рыночной экономике. При росте денежной массы были опустошены прилавки магазинов; из учитываемой тысячи видов товаров в свободной торговле осталась десятая часть.

Сегодня мы, наученные долгим горьким опытом, понимаем, что все это означало, во что вляпалась страна, сегодня мы, наконец, способны оценить огромные риски предпринятых Горбачевым реформ. Мы также понимаем, что положение страны в середине 80-х-начале 90-х годов – не следствие этих реформ, а, напротив, реформы есть следствие всего послевоенного развития государства. Но… невозможно было выбрать для серьезных реформ время более неудачное, чем то, которое выбрали Горбачев и его сторонники. Реформатор оказался заложником своих благих намерений, чем и воспользовались сначала ГКЧП, а затем и Ельцин. Хотя и смертельно опасно было откладывать реформы.

Персона: Михаил Горбачев. Не только винить,
но и понять

Призывая именно так относиться к Горбачеву, я рискую: многие ненавидят этого человека. За излишнее многословье, за то, что везде возил с собой супругу, а главное, разумеется, за то, что произошло с СССР. Вторую причину, кажется, унесла с собою незабвенная Раиса Максимовна в могилу, и люди вроде бы поняли, что она с Михаилом Сергеевичем и он с Раисой Максимовной старались всегда быть вместе не потому, что она «выскочка», а он «подкаблучник», а потому, что просто любили друг друга.

Я это разглядел в августе 1993 года. Позвонил академик Георгий Шахназаров, давний и верный помощник Горбачева, и с восточной деликатностью подвел к тому, что Михаила Сергеевича, дескать, стали забывать, и неплохо было бы дать ему возможность опубликоваться в «Российской газете». Условились, что я приеду в Фонд Горбачева и там побеседуем.

Встретил Горбачев так: вышел из-за стола, на ходу с улыбкой представил меня двум помощникам: «Вот главный мой критик!». Я действительно, будучи народным депутатом СССР, несколько раз «прокатывался» на съездах по Горбачеву. На реплику его отреагировал и для самого себя неожиданно: «Михаил Сергеевич, ну, какую голову надо иметь, чтобы помнить все».

Горбачев, как показалось, был со мной настороже, но только до того момента, пока я не поинтересовался здоровьем Раисы Максимовны (после Фороса у нее случился инсульт). Горбачев преобразился. Стал рассказывать, что говорят врачи, какие результаты лечения в Германии. И так он рассказывал, с волнением и одновременно по-домашнему, что и человеку бесчувственному стало бы видно, как он переживает, а мысли его постоянно заняты супругой. И я тогда подумал: что же мы за люди такие, почему не видим простых и понятных вещей, а непременно стремимся объяснить все шиворот-навыворот?

Полагаю, и всем действиям, решениям президента Горбачева следует искать объяснения не в заумных политологических лабораториях, а в обыкновениях наших, в повседневной нашей жизни. Ведь Горбачев не предложил ничего нового и ничего особенного, что не было бы востребовано обществом. Все, может, лишь за исключением крайних консерваторов и людей сверхосторожных, требовали перемен. Причем, преобладало требование именно радикальных преобразований, как в экономике, так и политическом устройстве страны.

Нынешние коммунисты обвиняют Горбачева в предательстве партии. Сомнительное обвинение. Конечно, если исходить из того, что не следовало бы вообще ничего начинать, то с натяжками можно признать такие обвинения. Но неизвестно, чем бы закончился так называемый застой в общественной жизни и общественной мысли. Ведь партия к тому времени не просто превратилась в тормоз развития общества, над нею стали насмехаться. Возможно, прошло бы еще несколько лет и членство в ней стало бы расцениваться как дурной вкус.

В этих условиях Горбачев чуть ли не в ногах валялся у партии, упрашивая ее модернизироваться. Мы, убеждал он своих мастодонтов, отстаем от развития общества, а это смертельно для правящей партии. И как отвечала ему верхушка КПСС и ее аппарат? Создали параллельную организацию в РСФСР. Устроили в августе 1991 года политический дебош – глупый и трусливый.

В беседе я высказался в том роде, что основную вину за развал СССР должна взять на себя КПСС. Горбачев тогда не согласился с этим, сказал, что такая постановка вопроса для него неожиданная. Однако все последующие его рассуждения свелись, помимо его воли, к тому, что так оно и есть. И впрямь: всевластная политическая организация, обладавшая всеми политическими, экономическими, силовыми ресурсами, разрушилась буквально за два года. Что, ее мог разрушить один человек, пусть даже генеральный секретарь? Двести членов межрегиональной депутатской группы? А если разрушить 19-миллионную партию удалось такими малыми силами, туда ей и дорога.

Причины разложения партии на самом деле другие. Партия возомнила себя «умом, честью и совестью» эпохи», поверила в это свое предназначение сама. Если проще сказать, понятнее, то она превратилась в нечто такое, о ком говорят: в каждой бочке затычка. Куда только ни совалась одряхлевшая старушенция, куда ни заглядывала, чем только ни интересовалась! И при этом не допускала ни одного слова против, даже намека на существование оппозиции. А между тем и самые верные друзья не способны дать правящей партии более умные советы, чем оппозиция. Она, конечно, остро, зло критикует, нередко незаслуженно, что крайне раздражает, но умная правящая партия, публично защищаясь, должна принимать критику оппозиции как совет. И – всегда учиться отвечать требованиям времени. На то в реке и щука, чтобы карась не дремал.

Горбачев и многие рядовые партийцы готовы были принять такой порядок в отношениях общества и правящей партии, верхушка партии и ее аппарат – нет. И вскоре Центральный комитет с аппаратом, обкомы оказались в изоляции. Не только народ их не поддержал, но и миллионы коммунистов (к 1990 году партию покинули 4 миллиона человек. – Авт.).

В целом в ожесточенной критике Горбачева прослеживается стремление свалить вину за все, что случилось с нами, с больной головы на здоровую. Не Горбачев явился автором такой организации власти, которая пришла к самоуничтожению. Если даже допустить, что во времена Ленина и Сталина требовалось единовластие, сосредоточение власти в одних руках в интересах державы, для ее выживания и выживания народа, и поэтому в жертву были принесены интересы личности, то и в этом случае возникает вопрос: почему не остановились в 60-е-70-е годы? Почему продолжили с еще большим рвением укреплять диктатуру партии? Почему окончательно загнали в угол Советы и советскую власть? Почему превратили в фарс выборы? Почему так гонялись за бабушкой, которая торговала пучком укропа, почему заставляли спиливать «лишние» пять сантиметров у садового домика (6х6 метров – и не сантиметром больше!)? Почему вместо законов действовал устав партии и ее постановления? Вся народная жизнь была тщательно упакована, перетянута веревками и помещена на видном месте под наблюдение партии.

А между тем общество уже во времена Хрущева, а тем паче Брежнева, созрело для восприятия демократических идей. Молодежь где-то шуткой, а где-то и всерьез обращалась к отцам: «Партия, дай порулить!». И путь медленного, но настойчивого переустройства государственного управления был известен. Это путь разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную. При условии свободы слова и печати. Испытанный веками способ управления государством. Только в этих условиях можно было строить правовое государство, искать и находить ответы на вопросы экономического развития, решать вопросы отношений собственности

Горбачев это понимал. Доказательством может служить последовательность его решений и преобразований. Выборы народных депутатов страны (тот же всероссийский Собор), изменения в Конституции, в соответствии с которыми значительная часть власти перетекала из ЦК КПСС и политбюро к Съезду и в Верховный совет (на местах – от обкома партии в областные Советы), укрепление позиций «четвертой» власти (СМИ) свидетельствует только об одном: генсек и его ближнее окружение взяли курс на умаление роли партии, на перевод ее на подобающее ей место. А главное, на формирование благодаря свободным всеобщим выборам представительной власти, которая в свою очередь на законных основаниях сформирует власть исполнительную. При этом Горбачев опасался действовать решительно и бескомпромиссно. Ибо понимал, что партия, находящаяся у власти в течение многих десятилетий, превратилась в некий «позвоночный хребет» государства. Убрать в одночасье этот «хребет», вынуть его из тела государства, куда он врос, опасно и может оказаться смертельным для страны. Поэтому медлил, сомневался, колебался.

На Съезде, на котором выбирали президента СССР, я, сославшись на избирателей, спросил Горбачева: готов ли он, если его изберут, отказаться от поста генерального секретаря коммунистической партии? Что тут началось! Десятка полтора депутатов убеждали коллег и прежде всего самих себя в том, что совмещение постов в данный момент необходимо, что именно сосредоточение власти в одних руках является гарантом успеха реформ. Но что-то подсказывало: уход Горбачева с поста генсека в тот момент помог бы избежать катастрофических событий в 1991 году. Во-первых, авторитет Горбачева в 1989 году был еще велик, а его отказ от поста генсека в глазах граждан только прибавил бы ему веса. Во-вторых, сама партия получила бы шанс на развитие, поскольку она неизбежно разделилась бы минимум на два самостоятельных течения: коммунистическое и социал-демократическое, что предохранило бы ее от развала. В-третьих, непременно появился бы новый важнейший институт власти – Совет республик, который (и только он!) способен был удержать каркас единого государства. В-четвертых, страна получила бы совершенный механизм истинного народовластия, когда граждане избирают Собор (Съезд), который формирует постоянно действующий парламент и избирает президента. Президент формирует правительство, которое подотчетно ему, а в чем-то и парламенту. Таким образом, президент остается подконтрольным Съезду, поскольку может быть им переизбран в соответствии с законодательством.

Конечно, переформатирование властных институтов не протекало бы спокойно и мягко, но оставалась бы надежда уйти от жесткой конфронтации, в первую очередь от конфронтации с Россией. Обсуждался тогда и другой вариант, более приемлемый: выборы президента СССР и Верховного совета всеми гражданами страны (Съезд при этом исключался). К концу 80-х годов большинство партийных функционеров (около 1800 в Москве и несколько сотен тысяч в регионах) были лишены прав и привилегий; выведен за скобки главный штаб аппарата – секретариат, фактически распущены партийные комитеты в министерствах, а на местах власть передана избранным Советам.

Теперь мало кто помнит, но первую попытку разделить партию сделал Никита Хрущев. При нем были образованы сельская и промышленная компартии с единым Центральным комитетом КПСС в Москве, но с двумя областными (республиканскими) комитетами в регионах. Был, скажем, в области один обком КПСС, а стало два – сельский и промышленный. Был один первый секретарь, а стало два. Хрущев, озабоченный положением в стране, судорожно искал возможности повысить эффективность управления, но искал их не в том месте. Партии создаются не по отраслевому признаку, а исключительно на идеологической основе. Попытка Хрущева изначально была обречена на неудачу, с чем он и сам согласился, возвратившись к прежнему строительству партии.

В конце 80-х годов настало другое время. «Перестройка» Горбачева подняла дремлющие пласты общества такого объема и размаха, такого энтузиазма и такого разнообразия мнений, что их было уже не остановить. Требовалась лишь организация и крепкая опора на нее. Такой организацией и опорой тогда могла стать лишь партия, освобожденная от догм и идеологических шор, наученная 70-летним опытом строительства социалистического государства, опытом неудач, успехов, побед и поражений.

Такую партию можно было создать чуть ли не в считанные дни. Сам Горбачев считал, что из 412 членов Центрального комитета КПСС было «две, три, а то и четыре» партии. Но только две из них имели значение: максимально приблизившееся к социал-демократии крыло КПСС во главе с Горбачевым и консервативная, отстаивающая традиционные коммунистические убеждения. Раскол партии стал бы самым быстрым способом создания в СССР многопартийной системы. Важно и то, что им удалось бы развестись, поделив между собой имущество КПСС, органы печати, местные организации, а самое главное, организационный опыт, кадры, поддержку избирателей. Опираясь на закрытые исследования, Горбачев считал, что в результате развода за ним последовало бы 5–7 миллионов членов КПСС. До четырех миллионов членов КПСС могли бы последовать за консерваторами – «вчерашними». И это были бы не «кухонные» партии. Это – реальная сила, оснащенная мировоззрением, идеологией.

Так бы и произошло: к середине 1991 года, когда обе стороны созрели для расставания; в ноябре-декабре этого года на внеочередном съезде партии развод состоялся бы. Но в августе случился путч, который нарушил естественный ход истории, удалил президента СССР Горбачева из политики, открыл дорогу для радикальных сил, прежде всего в России.

Но послушаем самого Горбачева, то, что он говорил ровно 25 лет назад. Это тем больший интерес представляет с учетом пройденного пути, приобретенного опыта и полученных результатов. Мы имеем теперь возможность сравнить два проекта реформирования государства, которые условно назовем «проектом Горбачева» и «проектом Ельцина».

Цитата. Иного пути нет, как поменять власть

С Михаилом Горбачевым беседует главный редактор

«Российской газеты». Опубликовано 19 августа 1993 года.

Печатаются фрагменты.

– Михаил Сергеевич, события последних двух лет побуждают переосмыслить начальный путь реформ. То, что казалось ясным и верным в 1987-1989-1991 годах, сегодня кажется загадочным и ошибочным. Размышляя над результатами реформ, я прихожу к выводу, что КПСС сыграла решающую роль в развале СССР. Такой вывод может показаться неожиданным. Но посмотрите: именно ее отставание от общественного развития, неспособность адекватно реагировать на объективно нарастающие проблемы, ее вялость, ее беспечная уверенность в том, что она незыблема и вечна, привели к тому, что нам, демократам образца 1989 года, сравнительно легко удалось развеять миф о ее монолитности и всевластии. Впрочем, не мы ее разрушили, а она сама себя. В слабости, неспособности принять вызовы времени и заключается ее вина в развале государства. Сосредоточив в своих руках всю власть, КПСС не справилась с управлением, не заметила, что в обществе созрели предпосылки для серьезных преобразований, и тем самым погубила и саму себя, и великое государство.

– Это действительно неожиданный вывод. Давайте вспомним, как и кто начинал реформы. Тогда мы получим полную картину перестроечных процессов и точно определим роль КПСС в них. Именно в политбюро и секретариате ЦК КПСС сформировалось ядро политиков, способных принять вызовы и импульсы времени. Мы видели, как замирала в предконвульсионном состоянии экономика; стоял вопрос, как быть с дефицитом бюджета. Рост национального дохода оказался нулевым. Мы пришли к выводу, что ставка на ресурсы, на нефтедоллары, на водку, на жесткое распределение полностью себя дискредитировала. Было признано: надо идти на реформы.

И реформы в стране начались. А в нашей стране они и могли развернуться только по инициативе центра, а точнее – руководства КПСС. Значит, должен был измениться прежде всего сам центр. К средине 1985 года в нем нашлись силы, которые взяли на себя инициативу проведения реформ.

Следующий этап: мы увидели, что экономические реформы не идут. Возник вопрос: что дальше? Много было дискуссий в политбюро, секретариате, на пленумах ЦК, наконец, на ХIХ партийной конференции. Была острая борьба, выяснились разные оттенки, даже позиции и в составе руководства. Вспомните, таких открытых и серьезных баталий, какие состоялись на партийной конференции, до этого не было. Именно на ХIХ партийной конференции было получено новое знание: если хотим реформировать политическую систему – надо идти на свободные выборы; если хотим преобразовать экономику – надо реформировать отношения собственности, то есть дать самостоятельность предприятиям, республикам, регионам, утвердить экономическую свободу. Это означало и коренное изменение роли КПСС, потому что на смену одной концепции власти должна прийти другая. С этого и началось противостояние.

Я вам скажу: провести реформаторский поезд в этой ситуации было нелегко – столько завалов! А тут еще и палки в колеса. Например, национальный вопрос. Мы явно недооценили эту проблему. Даже такой проницательный и хорошо осведомленный политик как Андропов, выступая на праздновании 60-летия Союза ССР, сказал, что национальный вопрос в том виде, в каком он достался нам от царской России, у нас решен. Действительно, было чем гордиться. Сформировалась государственность многих народов. Стало доступным образование для всех, возникли национальные университеты, театры, кино, литература.

Но одновременно саднила рана, нанесенная репрессиями против целых наций. И не только это. В конституции СССР было записано, что республики в составе СССР – суверенные государства. Но это же абсолютная политическая демагогия! Скажем, перевели Узбекистан с 20-миллионным населением на монокультуру – производство хлопка. Но эквивалентного обмена не получилось, и Узбекистан вынужден был просить то, что ему обязаны были поставлять. Или Россия, огромная республика… Стоял вопрос, как ею управлять, но на него так и не был получен ответ. А это сказывалось на решении практических вопросов развития России. В результате идею национального возрождения, в принципе здоровую идею, оседлали сепаратисты, националисты, политиканы. И они занялись тем, чтобы раскачать Россию, идя двумя путями: первый – «защитить» Россию, утверждая, что она тоже должна пользоваться всеми правами; второй – обвинить Россию во всех грехах и бедах, имевших место в нашей драматической истории. Помните, Валентин Распутин на Съезде народных депутатов СССР сказал: если все дело в России, и все беды от нее, то, может быть, ей выйти из Союза?..

Завели Россию… А что значит завести Россию? Это значит погубить Союз. Из научных российских центров вышел документ, в котором доказывалось, что через 3–4 года отделившаяся от всех Россия войдет в ряд процветающих государств мира. И российские политики, которые хотели набрать себе очки, сыграли на этой карте, в том числе и те, кто занялся оформлением российской компартии. На апрельском пленуме, зная позицию 32 секретарей обкомов партии в России, я заявил, что ухожу в отставку. К тому времени я мог так поставить вопрос, потому что раскол стал неизбежен, пусть не раскол – размежевание. До этого я не хотел раскола.

Мои действия на последнем этапе в 1991 году сводились к тому, чтобы дать антикризисную программу. И мы ее дали. И с ней согласились республики. Подготовили проект нового союзного договора. Назначили дату его подписания. В решительных схватках вышли и на проект новой программы партии. А это означало, что на внеочередном Съезде КПСС, в ноябре 1991 года, произойдет размежевание на базе этой платформы. К тому времени в партии существовало пять течений. Это была уже не партия, а политический блок. И вот вам ГКЧП!

А теперь некоторые детали. Накануне подписания договора, где-то 14 августа, позвонил мне в Крым Ельцин и сказал: вы видите, как жестко критикуют меня за то, что Россия идет на подписание договора. И впрямь критиковали – Афанасьев, Боннэр и другие радикалы. И обратите внимание: меня критиковали справа за то, что, дескать, намеченное на 20 августа подписание приведет к развалу Союза, к конфедерации, а слева критикуют Ельцина: мол, подписание договора – это сохранение империи, унитарного государства.

Удар по договору нанесло реакционное крыло КПСС. Ведь это из ЦК КПСС пошла телеграмма, требующая поддержать ГКЧП на местах. И за малым исключением партийная номенклатура регионов поддержала августовский путч. Почему одни пошли на переворот, а другие их поддержали? Да потому, что и те, и другие понимали, что вслед за новым договором идет перераспределение полномочий, последует формирование новых органов власти. У многих из номенклатуры центра и регионов закончилась бы карьера. Я-то думаю: ну и что с того, что тут страшного? Я вот не президент, сложил полномочия в известной ситуации, и что из этого?

– Ну как что? У нас так заведено: добрался до поста, так и держись на нем до полной инвалидности ума.

– А я искренне недоумеваю, особенно по поводу некоторых организаторов переворота. Вот Язов – фронтовик, человек пожилой… Крючков – то же самое. Что надо было этим людям? А самое главное, они же все одобряли: на политбюро, на пленумах. В том числе и союзный договор, и проект программы партии. Думаю, это элементарное предательство. Высшим интересам страны противопоставили свои шкурные интересы.

– Наверное, так оно и есть. И если судить этих людей, так за то, что они своими действиями в августе объективно способствовали развалу Союза. Новый союзный договор как-никак, а все-таки явился бы преградой на пути обвальной лавины. ГКЧП – это огромный валун, пущенный с вершины горы. Он вызвал сход лавины. ГКЧП – большой подарок тем, кто стремился к разрушению государства. Однако если и дальше продолжать нашу беседу в этом направлении, возникает ряд вопросов. Например, как вы считаете, три руководителя республик собрались в Беловежской пуще, чтобы отстранить вас от власти или, как они утверждают, сохранить Союз?

– Для начала напомню о моей реакции на то, что произошло в Беловежской пуще. В сущности, вслед за путчистами появились «пущисты». Я заявил тогда, что не могут три или шесть человек объявить о конце государства, у них на это нет полномочий Верховных советов республик. Более того, в Верховном совете Российской Федерации критиковали проект союзного договора – тот самый, который уже после путча находился на согласовании, и критиковали за то, что в нем было заложено конфедеративное государство. Многие российские депутаты стояли за федерацию. И я Ельцину говорил об этом перед его поездкой в Минск. Говорил, что надо отстаивать вариант, который мы согласовали в Ново-Огарево, и который сейчас находится в Верховных советах республик. Затем уже в Москве вести разговор с Украиной, Кравчуком (Украина решительно заявила о том, что ни в какой союз не вступит. – Авт.).

Больше всего меня поражает не столько позиция этих политиков, сколько то, что беловежское соглашение одобрили их Верховные советы. Ведь и в Верховном совете России всего семь человек воздержались при голосовании, и один проголосовал против. Руководство парламента обращалось к Зюганову с просьбой, чтобы депутаты-коммунисты поддержали беловежское соглашение. Вот это для меня потрясающая новость! В августе 1991 года партийная номенклатура поддержала путчистов, а в декабре того же года – «пущистов». Мой вывод: известная группа политиков в декабре 1991 года совершила величайшую ошибку, пойдя на развал страны.

– Согласен: удивительная непоследовательность в действиях, решениях, поступках. Но не свидетельствует ли это о том, что они не осознавали того, что творили? Или это политический примитивизм? Или, как говорят, вожжа под хвост попала?

– Что тут наводить тень на плетень: в Беловежской пуще были реализованы личные амбиции. Скажу откровенно, меня тяготили своим провинциализмом эти политики. Это не в обиду тем, кто работает в провинции. Я веду речь о личных качествах людей. Недавно во время встречи с российскими депутатами из фракции «Смена. Новая политика» узнаю: Ельцин, возвратившись из Беловежской пущи, с восторгом рассказывал о том, как он и его коллеги, «обвели Горбачева». Вот, оказывается, о чем речь идет, и какие цели преследовали – обвести Горбачева, а о государстве, о судьбе народа напрочь забыли. Я, рассказывал Ельцин депутатам, убедил Горбачева, что едем в Минск для подписания двусторонних соглашений и приглашаем туда для беседы Кравчука. А оказалось, ехал, чтобы подписать разрушающее страну беловежское соглашение. Примечательно признание Бурбулиса в том, что, оказывается, вопрос о Союзе славянских республик обсуждался еще в начале 1991 года. То есть до ГКЧП. О чем это говорит? Да только о том, что намерения обособиться возникли раньше, чем был дан повод для этого. Говорит о том, что сепаратизм родился в головах российского президента и его команды. И после путча руководство России вело двойную игру: за одним столом президент России участвовал в разработке нового союзного договора, заявляя о том, что у него нет сомнений в том, что Союз будет, а за другим готовил беловежское соглашение.

– Но есть ли, на ваш взгляд, такие политические силы, которым можно передать власть в России, и которые справились бы с нынешними задачами?

– Есть. Во-первых, хуже уже не будет. Хуже – некуда. Ведь ничего не делается, разложение наверху деморализует общество. Россия дрейфует без руля. Во-вторых, давайте все же вспомним, что нынешние российские власти формировались в условиях слабой конкуренции, когда россияне уже направили свои основные интеллектуальные и политические силы в союзные органы власти. На новых выборах они придут в российский парламент и усилят его интеллектуальную мощь. И в регионах появилось много новых людей, которые через выборы будут востребованы на федеральном уровне. «Вчерашние» не получат доверия у народа. Нужен центр без «вчерашних» и радикалов. Новые выборы и президента, и Верховного совета – в интересах России.

– Но Ельцин, насколько я знаю, не пойдет сегодня на выборы президента. Слишком велик риск для него.

– Чего бояться свободных демократических выборов?! Бояться надо того, чтобы не оказаться в ситуации, когда столкнем друг с другом россиян. Так что если нынешние политики хотят добра России, они просто обязаны уже этой осенью провести выборы.

Осенью, через месяц после беседы с Михаилом Горбачевым, Ельцин разогнал Съезд народных депутатов России, расстрелял парламент и полностью узурпировал власть. Перестали действовать Конституция и законы, фактически прекратили работу Конституционный суд и органы советской власти в регионах. Мало кто тогда предвидел такой конец, думаю, не ожидал этого и Михаил Сергеевич Горбачев.

Можно ли было реформировать советскую систему?

О возможностях реформирования правящей партии сказано, и теперь попытаемся ответить на вопрос, можно ли было реформировать советскую систему. Это центральный вопрос, от ответа на который зависит не только наше понимание пережитого нами исторического эпизода, но также будущее России. Никто не может гарантировать возвращение советской системы, как никто не может гарантировать и ее окончательный закат.

В советах как в системе управления нет ничего плохого. Это выбранная народом власть, и не советская система виновата в том, что ее смысл и содержание были искажены диктаторскими методами, а органы советской власти, в том числе и стараниями Хрущева, были загнаны на периферию и попали под полный партийный контроль. Это проблема коммунистической партии, а не советов. На заре зарождения советов выборы были исключительно демократическими. В советы входили не только большевики, но и значительное, а нередко и преобладающее число представителей других партий. Так что противники советской системы, скорее всего, сознательно выплескивают воду вместе с ребенком.

В том, что советы оказались такими, какими оказались, утверждают критики, виновата система. Она, мол, порочна, и не поддается реформированию; в ней изначально содержится «первородный грех». То, что «первородный грех» советской системы, скорее всего, относится к сфере теологии и никак не может быть аргументом, показывает яркий сравнительный пример, приведенный одним из западных советологов. Рабовладельческая Америка, пишет он, превратилась в совершенную демократию (насчет «совершенной» можно и поспорить. – Авт.), а между тем, в США 200 лет назад из 12 миллионов душ 8 пребывали в рабстве, а еще 12 миллионов погибли по пути из Африки и сброшены за борт в пищу рыбам. И несмотря на это, США оказались «светочем» всего цивилизованного мира! Логики, пишет американский политолог, профессор Коэн Стивен, нет никакой. Почему вдруг рабовладельческая система США, являвшаяся по заявлению президента тех времен Джона Адамса «злом колоссальной величины», способна была реформироваться, а советская нет?

Вторым аргументом нереформируемости советской системы является сам факт смерти СССР. Какой смысл вкладывают в это утверждение? Коли не стало Советского Союза, следовательно, нет и нужды доказывать нереформируемость системы, ибо если бы была возможность ее модернизировать, Советский Союз продолжал бы существование. Выходит, трагическая кончина мировой державы была предопределена роком? Не имеем ли мы тут дело с мироощущением Софокла?

2 сентября 1992 года «Российская газета» опубликовала занятную статью профессора Стэнфордского университета Григория Фрейдина под интригующим названием «Сохраним пережитки социализма». Автор – наш соотечественник, перебравшийся в США в начале 70-х годов. В ней он ехидно-благодушно посмеивается над социалистической идей. Все, кто ищет справедливости, – цинично заявляет профессор, – завистливые или глупые люди. Установка коммунистов и социалистов – «стряхнуть с себя ветхого Адама, зависть и алчность» – неразрешима в принципе, ибо справедливости не может быть, и ее не должно быть, потому что человек от природы порочен, и он непременно восстанет против тех, кто ищет справедливость. Что же предлагает автор? Цитата: «…имеются иные варианты, и среди них наиболее яркий – политическая система, выработанная два века назад составителями американской конституции. По словам одного из них, Александра Гамильтона, авторы этого документа не тешили себя мечтой «о совершенном обществе, созданном несовершенным человеком». Выдающиеся знатоки политических теорий своего времени, а вместе с тем толковые предприниматели и люди, успевшие отличиться на военном и общественном поприще, эти американцы XVIII века опирались на богатейший жизненный опыт и умели смотреть правде в глаза. …Они понимали, что не только благодетели, но и порочные страсти являются составной частью человека».

Кто бы возражал! Но за констатацией истины, известной с библейских времен, должны стоять направление, вешка, куда человек должен двигаться. Он стремится к благодетелям или пороку? Автор дает простой, но многозначащий для понимания западного мира ответ: необходимо создать такие «правила игры, в порядке которой люди, кто движимый добродетелью, а кто пороком, вступят друг с другом в соревнование».

Это не просто теория и не просто философия. Это – мировоззренческая установка и всего нынешнего англосаксонского мира. Трассирован путь, по которому должны двигаться страна, общество, человек. На этом пути нет места Нагорной проповеди, есть только рынок и конкуренция людей, которые когда-нибудь выявят победу одного из двух конкурентов. И для апологетов социального дарвинизма не важно, кто победит – порок или добродетель. Будет так, как предначертано. Так что тот, кто мечтает о справедливости, кто что-то делает, чтобы приблизить ее век – или завистливый шарлатан, или плут и обманщик. В лучшем случае – бесплодный мечтатель. Отсюда следует вывод: социалистическая идея есть изобретение мечтателей, шарлатанов, плутов, и поэтому у нее нет права на существование. Тем более смешно говорить о каком-то реформировании.

28 июня 1993 года в Москве состоялся «круглый стол» «Возрождение России: концепции и реальность». Он был организован Российской академией наук и Американским университетом в Москве. Среди участников оказались, в частности, известные диссиденты Василий Аксенов, Владимир Буковский, Александр Зиновьев. Самым эпатажным, в какой-то мере неожиданным и одновременно «очень русским по форме и сути» оказалось выступление Александра Зиновьева, которого нынешние отечественные либералы, не говоря уже о русофобах, считают предателем. Приведу несколько выдержек из выступления Зиновьева.

Цитата. Я увидел Россию исторического предательства»

«Российская газета», 3 июля 1993 года.

«…Оказавшись на западе 15 лет назад, за эти годы я не изменился. Но произошла парадоксальная вещь. Из страны меня изгоняли с клеймом диссидента, антисоветчика, антикоммуниста. Сейчас, ни на йоту, не изменив собственных убеждений, я заполучил ярлык «красно-коричневого» ярого коммуниста.

…Социалистическое оболванивание – игрушки по сравнению с оболванивающей машиной Запада. На Западе оно изощреннее; попробуйте, посмейтесь над строем и идеологией! Я на демократическом Западе не имею возможности развивать свои идеи, так как они не соответствуют принятым там политическим и идеологическим установкам.

…То, что случилось с Россией, – результат ее разгрома в войне превосходящими силами противника. Речь идет о планетарном господстве, кто будет властелином мира.

…Отношения Россия – Запад я определил одной фразой: западнизация России, переходящей в режим колониальной демократии. То, что происходит с Россией, ничего общего не имеет ни с рынком, ни с демократией. Рыночная экономика Запада сегодня плановая и регулируемая. Нам усердно внушают: больше товаров – ниже цены. Этот закон действует только на блошином рынке. Я 15 лет живу на Западе и вижу: товаров все больше, а цены, тем не менее, растут.

…Россия никогда не станет страной западного типа. И дело не в исключительности России, как любят говорить, а в исключительности Запада.

…Хочу подчеркнуть: советская система была не хуже и не лучше западной, та и другая имели свои достоинства и недостатки. Разгромив советский строй, Запад пошел по раскритикованному им пути: усиления планирования, идеологической обработки, увеличения числа госслужащих. …Советский период был самым блистательным в российской истории. Одно из главных достоинств советской системы – ее огромные мобилизационные возможности, в обычной войне ее победить было невозможно. Поэтому и была развязана «холодная война»».

Годы «исторического предательства» Зиновьев напрямую связывает с Горбачевым и его реформами, как бы не замечая их, не придавая им значения. Это распространенное свойство мыслителей – увлеченно распутывать парадоксальные явления, «играть» ими, сопоставлять варианты и в какой-то момент верить в то, что истина «в кармане». Невозможно поверить в то, что такая личность не заметила и не проанализировала процесс реформирования советской системы и на основе анализа не сделала выводы. Ведь реформирование советской системы шло на ее глазах и на глазах западных советологов и наших отечественных либералов, и шло такими темпами, которые поражали объективных исследователей.

Именно при Горбачеве было положено начало свободным демократическим выборам. Напомню, Съезд народных депутатов Союза ССР формировался двумя способами: одна половина депутатов избиралась (назначалась) по «сословному» признаку (200 депутатов от компартии, по сотне от комсомола и профсоюзов, по десять от творческих союзов). Например, Сахаров был избран академией наук, Полторанин – на съезде журналистов.

Но другая половина прошла через горнила выборов в одномандатных округах и завоевала мандаты в яростной и бескомпромиссной борьбе, и нередко их соперниками были секретари обкомов партии или их кандидаты.

Съезд отменил статью Конституции о руководящей роли компартии, что также свидетельствовало о готовности общества возвратиться к первоначальному устройству власти – советской. Конечно, требовалось время на совершенствование системы, чтобы наполнять ее новыми смыслами и содержанием, демократизировать настолько, насколько это соответствовало бы идеалам социал-демократии. К этому все и шло. Перспектива была ясна: многопартийная демократия, рыночная экономика со смешанной формой собственности (государственная и частная), подлинная федерация республик. Никто не был против регулируемой экономики, и даже такой противник Горбачева как Андрей Дмитриевич Сахаров призывал к конвергенции, то есть к вкраплению элементов капиталистической экономики в социалистическую. Он предлагал это делать, не поспешая, всякий раз учитывая конкретную ситуацию, отнюдь не революционными методами, не ломая экономику через колено.

За что Запад всегда критиковал СССР? Пороками системы считали официальную идеологию, авторитарную коммунистическую партию, партийную диктатуру во всем, что относится к политике, политическую полицию, псевдодемократические Советы, контроль партии над экономикой, унитаризм в управлении республиками из Москвы. Но многое из того, что осуждалось Западом, было или уже исправлено, или активно реформировалось. И процесс перераспределения власти зашел уже так далеко, что об этом в 1990 году на Съезде партии заявил сам генсек: «Пришел конец монополии КПСС на власть и управление».

Дело дошло до признания возможного выхода из СССР стран Прибалтики. Поначалу они требовали полного хозрасчета, что, по их мнению, было бы шагом для будущего разрыва с большой страной. Мне запомнился эпизод на съезде, когда один из лидеров Литвы выступал с очередным требованием дать им свободу. Я написал записку Горбачеву и проследил, донесут ли ее адресату. Донесли. Горбачев трижды перечитывал записку, видимо, обдумывая предложение. А предложение было таким: давайте дадим им полный хозрасчет, но при этом и Госплан, и Госснаб в отношении с ними тоже перейдут на хозрасчет. Хотят металл, нефть, трактора – денежки на стол и непременно с предоплатой.

Горбачев миндальничал с этими людьми, остерегался там, где нужно было принимать резкие меры. Убежден: Прибалтика скоро бы утонула в этой свободе или испытала кессонную болезнь, которая, кстати, стала бы серьезным предупреждением и для других республик.

Успешный ход реформирования советской системы подтверждается и большими изменениями в других сферах. Теперь коммерциализацию и приватизацию советской экономики почти всегда связывают с именем Ельцина. Так и есть, если иметь в виду дикую приватизацию. Но на самом деле процесс разгосударствления начался во времена Горбачева. К 1990 году число частных предприятий (кооперативов) превышало 200 тысяч, в них было занято 5 миллионов человек, и они давали до 6 процентов валового национального дохода. Минуло почти три десятилетия, и какое состояние малого и среднего бизнеса в России сегодня?

Преобразования прерваны были российской властью и путчем (ГКЧП). Причем пальма первенства в этом принадлежит Ельцину. Вопрос о сохранении или замене советской системы в России возник месяца через два-три после выборов российского президента. На выборы в Верховный совет Ельцин шел с призывом «Вся власть – на места, в советы!» Правда, и тут он не вник в «мелочи»: «власть – на места» и «власть – советам» – не одно и то же. Первая часть призыва означала передачу значительной доли власти (полномочий, функций, финансовых ресурсов и т. д.) из центра в регионы. Учитывая специфику своих территорий и народов, проживающих на ней, власть на местах могла бы выбрать и другую форму правления, не советскую. Вторая часть лозунга означала власть именно советскую и никакую другую, то есть выборность снизу доверху, устранение партийного диктата.

К средине 1992 года Ельцин не только забыл о своем лозунге и о том, что его самого люди избрали именно в советский орган власти, но и со свойственной ему решительностью перешел к наступлению на советы. Почему? Ответ однозначен: органы советской власти на местах не поддерживали то, как президент и его команда осуществляли экономическую реформу. Со стороны Ельцина это был исключительно унитарный подход: если не поддерживаете, значит, должны быть устранены. Последующие обоснования нереформируемости советской системы потребовались лишь для того, чтобы оправдать «слоновьи» действия российского президента, связать «реальный социализм» с советской системой власти, выставить их в виде нерасторжимых сиамских близнецов, якобы не способных существовать друг без друга. Между тем, требовалось лишь одно: освободить советы от диктата партии. Что, повторюсь, и делалось уже при Горбачеве. Освобожденные от гнета партийного контроля, советы превращались в самые демократичные в мире органы власти. Выборные снизу доверху, от сельсовета до Верховного совета. Разгон советов в регионах – еще одно, недооцененное, преступление президента Бориса Ельцина.

Между двух огней

Фактом является то, что президент большой страны Михаил Горбачев, начав коренную перестройку страны, оказался под перекрестным огнем. Давление на Горбачева со стороны партийной номенклатуры перемежалось с давлением на него радикальной части союзного парламента и, что особенно было болезненным, со стороны российского парламента, во главе которого стал Борис Ельцин. При этом суть расхождений Горбачева и Ельцина нередко искажалась то ли сознательно, то ли по неведению. В этом плане характерна статья в «Российской газете» от 23 марта 1991 года. Это – знаковая статья, в которой ее авторы доктор экономических наук Игорь Нит и член группы экспертов председателя Верховного совета России Михаил Делягин сделали попытку ответить на вопрос, что стоит за их противостоянием. В своих рассуждениях они оттолкнулись от заявления Горбачева, сделанного им на встрече с работниками тракторного завода в Минске: «Было бы все очень просто, – сказал он, отвечая на вопрос об отношениях с Ельциным, – если все сводилось бы к личным отношениям. Речь идет о двух политических линиях, о различных целях».

Каковы же эти, по мнению авторов, «политические линии» и «различные цели»?

Цитата. А выход есть, и не один

«Российская газета», 23 марта 1991 года.

«Ни Горбачев, ни Ельцин диктаторами не являются, и у них нет сегодня возможности стать таковыми – слишком обширны и независимы силы, стоящие за каждым из них. Что это за силы? Если говорить коротко, то за Горбачевым – старые союзные структуры. За Ельциным стоит широкое и многообразное демократическое движение, движение всех, кто не согласен больше на административную кабалу, кого десятилетиями …обирали распределяющие структуры. Эти «все» хотят сегодня распоряжаться плодами своего труда и полностью получать за свой труд.

Неизбежно ли столкновение двух противостоящих сил? Лобовое столкновение сил, стоящих за Горбачевым и Ельциным, означает не только гибель того самого Союза, за который так ратуют все, но и гибель страны, опасность для всего человечества. Поэтому каждый из нас, кто хочет выжить, вне зависимости от того, к «левым» или «правым» он себя причисляет, должен понять, что у нас нет иного выхода, кроме сосуществования противостоящих структур. К чему может привести такое сосуществование? Истрией этот вопрос решен однозначно: к неизбежной победе рынка.

Можно сказать только одно: старые союзные структуры, может быть, имеют еще силы, чтобы захватить власть, но их явно недостанет, чтобы ее удержать. Их власть основывалась на централизованном материально-техническом снабжении и полном контроле денежной системы страны. Сегодня этих составляющих, можно сказать, не существует. Денежная система разрушена усилиями самого центрального правительства. Централизованного материально-технического снабжения тоже практически нет. Доля ресурсов, распределяемых союзным правительством, мизерна и с каждым днем неумолимо убывает, ибо никто не хочет отдавать ему продукцию по ценам, которые назначает кто-то в административных дебрях, и за деньги, на которые ни предприятию, ни его работникам нельзя ничего купить. Полторы тысячи директоров крупнейших предприятий, бывшие опорой центра, приветствовавшие прожекты реанимации административной системы, отказались возвращаться в «патрулируемую» экономику.

Господствующей формой хозяйственных отношений в стране стал бартер – игнорирующий центр, идущий помимо него натуральный обмен между производителями. В последнее время он все активнее поддерживается местными властями, спасающими с его помощью свое население от голода, заводы и фабрики от остановки, а себя – от социального взрыва».

Возможен ли компромисс между лидерами и между их силами? Да, возможен, ибо новая политическая сила рекрутируется как из «правых», так и из «левых» производителей. Центру не остается ничего другого, как попытаться привлечь на свою сторону хозяйственников и трудящихся. Но в таком случае Горбачеву и вообще всей старой системе придется принять реальность, а значит, принять рынок. Ельцин сделал решительные шаги навстречу производителям. Всем, находящимся под юрисдикцией России, дана хозяйственная свобода. Можешь работать сам по себе – скатертью дорога, с властями отношения простые: плати налоги и хозяйствуй на здоровье. Власть хозяйственнику отныне не помеха. А что же Горбачев? Либо он, делают вывод авторы, совершит второй в своей жизни подвиг переоценки ценностей и вторично уйдет от обреченных старых структур, либо упустит свой шанс удержаться на политической сцене.

Итак, авторы приведенной статьи пришли к выводу, что лидеры стоят на противоположных берегах, каждый со своей командой: у Ельцина демократы и рыночники, у Горбачева – старые структуры. Шанс удержаться на политической сцене у Горбачева один: покинуть обреченные структуры. Но он ведь давно их покинул! И дело вовсе не в якобы разных подходах к реформам. На этом этапе они у того и другого мало чем отличаются. Прячась за пустой, не заполненный содержанием «союз суверенных республик», Ельцин преследует иную цель. Послушаем его.

Цитата. Верю: Россия возродится

«Российская газета», 4 июня 1991 года.

Печатаются фрагменты.

«Важнейшим фактором сегодняшнего дня является утверждающееся в политическом сознании новое видение Союза. Союз суверенных государств – теперь уже не абстрактная цель. Мы движемся к нему, это уже реальный процесс. Его долгое время не хотели замечать, пытались затормозить, не останавливаясь даже перед угрозой распада страны. И немало преуспели в этом. Как же можно было не уважать волю республик, их народов, если 11 месяцев не могли даже произнести это словосочетание – «суверенитет республик»? …Единственно жизнеспособная форма совместного существования республик начинает признаваться. Правительство (российское. – Авт.) получает многочисленные просьбы о переходе под юрисдикцию России от предприятий союзного подчинения. Мы им говорим «Добро пожаловать», обеспечим свободу.

Не получается пока стабильного и плодотворного сотрудничества государственных структур России и Союза, России и других республик.

Мы своим решением будем 75 процентов валюты оставлять предприятиям.

Мы намерены в сжатые сроки, опираясь на поддержку республик, установить контроль за эмиссией денег.

Отстоять одноканальную систему налогов. Центр в этом оказывает сопротивление, сам хочет собирать налоги. Мы говорим: нет, все поступит в республику, а уж республика – расчётную! – передаст какую-то долю в союзную казну. Россия должна решать, куда и сколько отчислять из собственного бюджета. А то президент СССР хочет распоряжаться нефтью и газом. Он хочет, чтобы оборонные предприятия были подчинены союзному правительству. Мы против.

Закон о КГБ – реакционный. Мы будем готовить свой закон – о российской госбезопасности. Руководство РСФСР намерено подписать с министром обороны СССР Язёвым документ о функциях армии на территории России».

В этом выступлении даны все ответы на вопрос, чего на самом деле добивался президент России. Лишая государство права на сбор налогов, выводя из его юрисдикции предприятия, беря контроль над военно-промышленным комплексом, создавая свои органы безопасности, разрешая или не разрешая министерству обороны размещать войска на территории России, распоряжаясь иностранной валютой, Россия действительно получала реальный суверенитет. Но при этом исчезало, испарялось другое, «чужое», фактически «вражеское» государство – СССР.

Эдипов комплекс

Михаил Сергеевич, утверждая, что его конфликт с Борисом Николаевичем не носит личного характера, по-моему, был не прав. Ельцин никогда не был демократом, и его поддержка реформ Горбачева носила чисто утилитарный характер. Он поддержал бы любые начинания и идеи генерального секретаря партии взамен на близость к нему. И хотя они одногодки, Ельцин относился к Горбачеву как к отцу. И страшно обиделся на Горбачева, когда тот удалил его из политики, как обижается сын на отвергнувшего его отца.

Отторжение случилось в бытность Ельцина на посту первого секретаря Московского горкома партии. Ельцина не успели еще сделать членом политбюро, но Лигачев и другие члены политбюро, собравшись обсудить обстановку в стране в отсутствие Горбачева (он был в отпуске), пригласили и Ельцина.

Разговор состоялся принципиальный. Нарастала тревога по поводу положения в государстве. Зашла речь и о судьбе Горбачева. И тогда Ельцин со свойственной ему категоричностью заявил, что не только не желает участвовать в закулисных разговорах, но и сообщит о них генсеку. Один из его помощников (фамилию по известным причинам не назову) направился на Черное море с запиской, написанной Ельциным от руки, в которой он информирует Горбачева о «тайной сходке».

Горбачев прилетел в Москву. Но соратники недоуменно пожимают плечами: да, собирались, да, обсуждали ход реформ, что же касается «заговора», то это выдумка психически неуравновешенного Бориса Николаевича. И вообще, назначение его на такой ответственный пост, каким является пост первого секретаря Московского горкома партии, видимо, ошибка. Он жестоко расправляется с кадрами, одного из секретарей райкомов Москвы довел до того, что тот покончил с собой. Принимает необдуманные решения. Навязчиво и нескромно афиширует себя. И так далее, и тому подобное.

Что делать Горбачеву? Поверить Ельцину – значит разогнать большую часть политбюро. Сделать вид, что соратники тайных вечерей не устраивали, и понаблюдать за ними? Но в таком случае придется освободиться от информатора. Горбачев принимает второе решение.

Мне довелось быть на пленуме горкома партии, куда доставили Ельцина из больницы. Ходили слухи, будто врачи накачали его разными лекарствами. Он действительно чувствовал себя плохо, и выступление его оставило тягостное впечатление. Да и кто чувствовал бы себя «в своей тарелке», когда с трибуны несся поток обвинений и несдерживаемой злобы, в том числе, и от тех, кто еще вчера славил своего шефа? Такая деталь: один из секретарей горкома после пленума сказал мне, что накануне подготовил два выступления на тот случай, если получит слово. В одном – поддержка Ельцина, в другом – осуждение. И, оказавшись на трибуне, вспотел: забыл, в каком кармане какое выступление. Из меня, рассказывал, ручьем потек пот. Однако посчастливилось: вынул «правильную» речь, с осуждением. Он, рассказывая об этом, не понимал, какую мерзость только что совершил, не отдавал отчета, какая это стыдоба.

Выходя из зала, участники пленума злорадствовали, смеялись, поздравляли друг друга. И только Горбачев участливо поддерживал за локоть Ельцина, который, пошатываясь, уходил со сцены. Со сцены, как тогда казалось, и в буквальном, и в переносном смысле.

Вскоре Ельцин получил назначение в Госстрой в качестве заместителя председателя комитета, но в ранге министра. Лев Суханов, его бессменный и верный помощник, как-то рассказал о первом рабочем дне Ельцина в новой должности: зайдя в кабинет, Ельцин в ярости начал колотить кулачищами о стены. Жизнь, казалось ему, закончилась, ничего невозможно возвратить, он выброшен, подобно рыбе на берег, и отныне обречен на вторые-третьи роли. Роли не для него, не для человека, познавшего, что значит быть первым. Он ведь не только в жизни, но и на волейбольной площадке любил играть у сетки, требовал, чтобы ему давали подачу, и с выдохом, с победным криком резал, резал, пробивая блок… И зрители ахали: так их, Борис!..

И вдруг эта знаменитая, ставшая афоризмом, фраза: «Ты не прав, Борис». Да, все кончилось. В перспективе только скамья для запасников, откуда никогда не удастся выйти на игровое поле. И можно предположить, что творилось в это время в сердце крайне самолюбивого человека, какие бури страсти бушевали в нем, и какие представления о мести бродили в воспаленном мозгу.

Мне теперь кажется, что Горбачев недооценил энергию и мощь личной неприязни к себе со стороны обиженного «сына». Обратись в свое время к помощи и советам психологов, Горбачев, возможно, принял бы более решительные меры к устранению Ельцина с политического небосклона. И мы имели бы другую историю.

Литва как фактор раздора

Поводов для углубления конфликта центральной власти с властями республик хватало, и большинство их провоцировали власти республиканские. Прежде всего республики Прибалтики и Россия. О первых говорить – бумагу переводить. Они решительно были настроены воспользоваться обстановкой в стране под именем СССР и выйти из ее состава. Это их стремление стало восприниматься логичным и если и не оправданным, то объяснимым. Прибалтика, считали в Москве, – отрезанный ломоть.

Шли прибалтийские республики к цели шажками, выдвигая все новые и новые требования на съездах народных депутатов СССР. Часто обращались за поддержкой к Межрегиональной депутатской группе, прежде всего к активному их стороннику Юрию Афанасьеву. Но когда с аналогичной просьбой поддержки к ним обращалась МДГ, отвечали: это ваше внутреннее дело, то есть дело страны, к которой (подчеркивали) они не имеют никакого отношения. Всегда выбирали укромные уголки для внутренних совещаний, а если вдруг кто-нибудь из посторонних оказывался в радиусе возможностей человеческого уха, умолкали и ждали, когда тот удалится на безопасное расстояние.

Их поведение и отношение свысока к коллегам из других республик (особенным высокомерием отличался Ландсбергис из Литвы) вызывали ответную реакцию со стороны депутатов из российских регионов. И тем неожиданнее оказалась активность Бориса Ельцина, проявленная им (уже в качестве председателя Верховного совета России) во время январских (1991 г.) событий в Литве.

7 января 1991 года правительство Литвы, объявившее союзную республику суверенным государством, в 3,2 раза повысило цены на продукты питания. Кремль к этому никакого отношения, во всяком случае прямого, не имел. На предприятиях Вильнюса прошли краткосрочные забастовки. 8 января состоялся митинг трудящихся, на котором его участники потребовали отмены повышения цен, отставки литовского правительства и выразили недоверие парламенту республики. Некоторые участники митинга попытались ворваться в здание парламента. Охрана использовала пожарные брандспойты. Правительство Казимиры Прунскене ушло в отставку, ЦК компартии республики объявил о создании комитета национального спасения. Горбачев предложил властям республики (предложил!) отменить ранее принятые в Литве антиконституционные акты, восстановить в полном объеме действия Конституции СССР и Конституции Литвы. На что председатель парламента Ландсбергис высокомерно заявил, что Горбачев вмешивается в дела суверенного государства.

И тут в Таллинн прибывает …Борис Ельцин. Казалось бы, чего председателю Верховного совета России делать в суверенной Литве? Пусть разбирается руководство Союза с бывшей своей республикой. Повод придумали такой: в Литве служат ребята из России, их надо защитить, предупредить, чтобы они вели себя разумно и не исполняли «преступных» приказов советских командиров.

А на самом деле вмешательство Ельцина не в свои дела вызвано желанием уесть Горбачева, воспользоваться случаем и ускорить центробежные силы для развала страны. Ибо только таким образом можно освободиться от Горбачева. Вместе с председателями парламентов прибалтийских республик Ельцин подписывает совместное заявление о дружбе, взаимной поддержке, они обращаются к … генеральному секретарю ООН (ну, можно что-то провокационнее придумать?!) с просьбой созвать международную конференцию по урегулированию «балтийского вопроса».

Действия Ельцина получают широкую поддержку в российской демократической среде. 18 января 1991 года «Российская газета» публикует «Обращение ста шестнадцати», в котором авторы в истеричном запале пишут: «Сограждане! Мы, люди науки и культуры, обращаемся ко всем, кто нас знает, читает, слушает, смотрит. Все мы хотели дожить до нормальной человеческой жизни. Уверенности не было ни у кого, но, по крайней мере, были надежды. Они рухнули. Перестройка, начатая в Москве в апреле 1985 года, расстреляна в Вильнюсе в ночь на 23 января. …Преступление не получило осуждения со стороны Президента и Верховного совета СССР. Переворот уже начался, …нас ждут лагеря, репрессии, страх, голод, разруха».

Люди, в стране действительно известные и почитаемые, взывают к согражданам: «Поддержите законные парламенты и правительства республик, избранные народом. Они беззащитны. У них нет ни армии, ни КГБ».

Но как же нет ни армии, ни КГБ? Есть все, только с другими названиями. Создан департамент по охране края. Есть департамент государственной безопасности. Есть их структурные подразделения в районах республики. И все это создано с нарушениями действующих конституций СССР и Литовской республики. Среди авторов обращения: Ю.Афанасьев, А.Битов, А.Ваксберг, А. Гельман, З. Гердт, А. Герман, С. Говорухин, Г. Данелия, А.Емельянов, В. Ерофеев, Ф. Искандер, Г. Каспаров, К. Лавров, В. Лукин, Ю. Никулин, О. Попцов, Ю. Рост, Ю. Рыжов, Э.Рязанов, А. Сокуров, М. Ульянов, Л. Федосеева-Шукшина, К. Церетели, Р. Щедрин, Г. Чухрай. В другом обращении, уже непосредственно к Ельцину, не менее известные люди взывают: надежда лишь на вас, Борис Николаевич, спасите народы Прибалтики от армии и Горбачева. Понимали ли тогда эти известные люди, на какую мельницу льют воду?

Истерия продолжалась ровно столько, сколько потребовалось на то, чтобы собрать и бросить в огонь очередную охапку хвороста. Комиссию Совета Федерации и сотрудников союзной прокуратуры в Литве не допустили к «жертвам ВДВ». Врач вильнюсской городской больницы Гуобужас, отказав во встрече с ранеными, сослался на запрет литовского прокурора. Прокуратура Литвы засекретила пули, извлеченные из тел жертв. Кто стрелял: ВДВ, литовский департамент? В Литве не стали разбираться с этим. В общем, случилось то же самое, что случилось позднее на украинском майдане… Схемы провокаций примерно одинаковы.

В середине января 1991 года начала работу досрочно созванная III сессия Верховного совета России. Ее созыв вызван все теми же событиями в Литве. Дав сокрушительную оценку «действиям армии и бездействию президента Михаила Горбачева», председатель Верховного совета России Борис Ельцин приступил к обоснованию причин устранения центральной власти.

Цитата. Заявление Бориса Ельцина

«Российская газета», 22 января, 1991 г.

Печатаются фрагменты.

«Резко обострилась ситуация в прибалтийских республиках, особенно в Литве. Под видом исправления некоторых ошибок молодых демократий (речь идет об особом, мягко скажем, отношении в республике к русским. – Авт.), и вообще в отношении к некоренному населению, началось фактическое свержение конституционных органов, заменить которые стремятся так называемые комитеты спасения. …Считаю, что ошибкой была медлительность заключения договоров с республиками Прибалтики.

Развитие событий показывает, что происходит поворот в политическом курсе союзного руководства. До последнего времени вели одновременно как бы два параллельных политических курса. С одной стороны, пытались осуществить реформы …со скрипом, но выходили на диалог с суверенными республиками. Но наряду с этим существовала совершенно другая линия – линия на защиту старой политической системы, сохранения ее решающей роли в сохранении унитарного Союза. Оба эти курса одновременно проводились одним руководством, одним лидером.

Практика уже показала, что центру удается достичь успеха только в том случае, если республики будут разобщены. Если же республики сумеют найти общую согласованную линию политического поведения, такие попытки будут сорваны.

Что для этого требуется? Первое. Максимально усилить работу по укреплению и развитию межреспубликанских отношений, по координации нашей политики во всех областях. Второе. Стабилизироватья внутреннее положение в республике, и прежде всего ее экономическое положение (кто бы с этим спорил! – Авт.). Предстоит найти механизм привлечения на свою сторону трудовых коллективов предприятий, расположенных на территории России. …Нужен особый нормативный акт, регулирующий порядок перехода союзных предприятий в подчинение РСФСР. Третье. Нашей важнейшей задачей является укрепление системы власти в России. Мы должны уделить особое внимание оживлению связей с местными советами.

Недопустимо, чтобы Россия и другие республики были полностью отстранены от контроля деятельности армии. Следует активизировать начатую работу по разделению союзной и республиканской собственности».

Здесь что ни совет, что ни предложение, как именно следует действовать в условиях ослабевавшего на глазах государства, то провокационный призыв ослаблять центральную власть, окончательно вывести ее из числа участников преобразований и реформ. Некоторые аналитики в свое время объясняли такие действия влиянием зарубежных сил. Обсуждались теории заговора, намекали на происки «мирового правительства». Но может быть, не стоит искать крокодила в лесах Подмосковья? Куда как вернее представить себе человека, волею случая оказавшегося на властном Олимпе, и при этом озабоченного одной идеей – идеей власти!