Читать книгу: «За Рифейскими горами»

Книга посвящается памяти камасинцев, койбалов, карагасов, тайгийцев, маторов и других самодийских народов, населявших некогда предгорья Саянских гор.

Часть первая
Три друга

 
Хвала природе, ты – её венец,
За сохраненье рода ты в ответе…
 

Уильям Шекспир

На склоне горы заполыхали алым цветом под первыми лучами солнца кусты багульника. Словно красные гроздья спелой рябины лепились они на скалистых обрывах над рекой. Сама река, прозываемая местными жителями Агулом, катила в сладкой полудреме холодные потоки, досыпая последние сны под толстым ватным слоем предутреннего тумана. Голубое безоблачное небо предвещало на сегодняшний день прекрасную погоду. Вечнозеленые вершины сосен и пихт устремлялись в поднебесную высь. Обширная пойма реки очаровывала, приковывая к себе взгляд, неисчислимыми цветами. Голубые колокольчики перемежались с белыми ромашками, крупные бордовые цветы Марьиных кореньев соседствовали со скромными голубыми незабудками. Сибирское лето буйствовало всем неистовым разнообразием красок, все живое стремилось жить, ища продолжение в потомстве. Капли утренней росы переливались в пробивающих пелену тумана посланцах солнца всеми цветами радуги. Первые, еще робкие шмели, жужжали деловито над цветущей поляной, выбирая для себя наиболее привлекательный цветок. Другие обитатели зеленого царства ждали нетерпеливо согревающих, дарующих жизнь солнечных лучей, хотя некоторые из них, квакали от удовольствия и обилия пищи. В утреннею идиллию открытой солнышку полянки вмешался неожиданно крик кукушки, и почти одновременно с ним, заслышались задорные мальчишечьи голоса. С горы, с цветущим на ее обрыве багульником, спускались по тропинке три мальчугана. Деревенские сорванцы в коротких портках, шли, поеживаясь от холодной росы. Их босые ноги мелькали между нежно-зеленых стебельков травы и желтоглазых ромашек. Все трое несли на плечах удочки. Удилища из ивовых ветвей покачивались в такт их шагов. В руках одного из них, находилось маленькое ведерко. Приятели шли, оживленно болтая, крутя с любопытством короткострижеными головами. Они то и дело подскакивали, то на одной, то на другой ноге, пытаясь согреться. Их короткие, холщовые штаны были уже насквозь промокши, что однако ни в коем разе не уменьшало прекрасного настроения сорванцов.

Еще вчера, сговорились Лешка, Василь и Матюша, идти вместе следующим утром на рыбалку. Как это обычно бывает у детей, все трое засыпали с твердым намерением встать пораньше, еще до восхода солнца, однако наступившим утром, было, как и в предыдущие дни, так же неохота расставаться с теплой постелью. Один из мальчиков, Матюша, проснулся сам, и наскоро одевшись побежал к друзьям. Дольше всех оказался лежебокой Василь, самый рослый из троицы. Но худо-бедно, к восходу солнца, они вышли за околицу деревни. То тут то там кричали неугомонные петухи и мычали коровы. Первые хозяйки доили уже своих буренок, другие же, следуя примеру Василя, думали только открывать заспанные очи и отрывать полные телеса от продавленных соломенных тюфяков.

Дорожная пыль проселочной дороги щекотала босые ноги мальчишек. Она была еще тепла, храня в себе солнечное тепло вчерашнего дня. Но уже вскоре мальчуганам пришлось свернуть с дороги на узкую тропинку, ведущую к реке. Тропинка вилась змейкой вдоль березового лесочка, и уводила нашу троицу все дальше от деревни. Уже давно скрылись крыши последних домов и с правой стороны от тропинки громоздились серые скалистые обрывы горы Кияшки. Хотя к этому времени уже почти совсем рассвело, здесь, у подножия горы, ночные тени прятались за каждым выворотнем, каждым пнем, превращаясь в воображении мальчиков в злобных оборотней и хвостатых чертей. Незаметно для себя, они жались все ближе, то и дело задевая друг друга удилищами. Все трое, на каждом шагу, поглядывали с нескрываемым страхом на свисающую над головами громаду скалы, что выпирала ненасытным серым брюхом, с поросшей густым лесом мрачной горы. Там, за этой угрюмой скалой, в темном ущелье, находилась могила отшельника, про которого ходили в деревне множество слухов. После того, как скала, скрывающая последнее пристанище отшельника, осталась позади мальчишек, они припустили резвой рысцой по тропинке, непрестанно спотыкаясь о выпирающие корни сосен и окалывая ступни о острые камешки.

После того, как дети покинули наконец темный покров лесной чащи, и ласковое утреннее солнышко коснулось их лиц, веселые голоса мальчуганов зазвучали нежными колокольчиками над просыпающейся полянкой. Их страхи рассеялись в одно мгновенье и уступили место скромным мечтам деревенских мальчишек. Перед ними, совсем невдалеке, замаячили прибрежные кусты черемушника и ивы, скрывающие за собой реку. Сейчас, только добежим, размотаем удочки – и рыбачить!

Утренняя прогулка заставила заурчать животы сорванцов. То и дело они отбегали в сторону от еле заметной в траве тропы и срывали сочные стебли конского щавеля и бордово-синие цветы медуницы. Сладость медуницы и терпко-кислый вкус щавеля еще больше раззадорили аппетит детей. Уже не раз, каждый из них, ощупал в кармане подмокших штанишек горбушку хлеба, полученную от матери. Съесть сейчас или потом у речки? Ведь впереди еще целых полдня. Нет, лучше потерплю маленько. Там глядишь и по парочке ельцов поджарим на костерке. То-то будет пир!

Наконец-то и последние шаги. Разом расступились раскидистые кусты и перед мальчиками открылся простор сибирской реки. Последние лоскутки тумана прятались по протокам и маленьким островкам, безуспешно цепляясь за хрупкое бытие. Всепобеждающее небесное светило поднималось все выше и выше, даря свет и тепло всему живому. Утренний ветерок пробежался резвым, игривым жеребенком над рекой, гоня перед собой белые барашки волн.

– О-го-го! – закричал во все горло Василь. Его закадычные друзья не замедлили присоединиться к победному кличу. Многократное эхо прокатилось над рекой, отразилось от громады горы Кияшки, там, где находилась могила отшельника, и вернулось к реке. Испуганные кулички вскрикнули и перелетели от греха подальше от таких шумных соседей.

Приплясывая от нетерпения, мальчишки разматывали свои нехитрые, смастеренные детской рукой рыболовные снасти. Лишь только крючки были приобретены в торговой лавке канского купца Саломатова. Предприимчивый купчишка плавал каждую вёсну, после того как спадет половодье, на нагруженной под завязку просмоленной лодке по прибрежным деревням рек Кана, Агула и Кунгуса, надеясь поправить пошатнувшиеся за длинную сибирскую зиму дела. Распушив бороду, расхваливал он протяжным голосом привезенные им «аж из Канску»: «самые наилучшия – самовары медныя, сапоги юфтевыя и кренделя пашеничныя! Бабы налетай, не скупись, подешевело!» На самовары его медныя, да сапоги юфтевыя, покупателей было кот наплакал. Деревенские мужики чай из самоваров не пили и ходили летом босые, а зимой в валенках-самокатках, приговаривая посмеиваясь – дёшево, да сердито. У иного зажиточного крестьянина водилась пара сапог, но он обувал их лишь по великим праздникам, на Пасху и Троицу. А вот рыболовные крючки пользовались по прибрежным деревенькам неизменно большим спросом.

Дети наживили крючки купца Саломатова доморощенными дождевыми червями, протараторили разом деревенскую рыбацкую присказку «рыбка, рыбка клюй, клюй, на …» и забросили удочки. Самодельные поплавки из гусиных перьев закачались в тихой заводи. Три пары внимательных детских глаз уставились на мирную поверхность воды. Гладкая речная галька и холодный прибрежный песок студили босые ноги детей, и они то и дело, поднимали то одну, то другую ногу, пытаясь согреться. На поверхности речной заводи плавали оторванные листья ивы. Они, как маленькие зеленые кораблики, кружились в постоянном движении, словно играя в догоняшки. Иной раз на их пути оказывались веточки и щепочки, которые брали шалунишек ненадолго в объятья, чтобы минутой позже, они смогли продолжить их нескончаемую игру. Поднимающиеся солнце заиграло лучами на пестрых камешках гальки на мелководье и расцветило воду радужными красками. Неожиданно, на середине реки, раздался громкий всплеск рыбы. Три пары глаз оторвались разом от поплавков и посмотрели зачарованно на расходящиеся круги воды.

– Таймень! – проговорил восторженно Василь, – ух какой здоровущий!

Матюша пожал плечами, Лешка же поправил голосом знатока своего восхищенного товарища.

– Нет, ленок. Таймень если хвостом шарахнет, то как с пушки грохнет!

Василь похоже все же остался при собственном мнении. Он хотел уже было возразить Лешке, как в это время один из поплавков ожил. Гусиное перышко вздрогнуло, окунулось в воду раз, затем другой, и наклонившись набок, заскользило в сторону.

– Матюша, подсекай! – проговорил взволнованно Василь. Матюша подождал очередной поклевки и натянув тетивой самодельную лесу, подсек рыбу. Красноперая сорожка¹, сопротивляясь уготованной ей участи, металась из стороны в сторону, пытаясь уйти в спасительную глубину. Но увы. Еще мгновенье, и серебристое тело рыбки забилось на прибрежных камешках. Лешка глянул с неприкрытой детской завистью на удачливого друга. Вишь, опять Матюше первому подфартило!

Матюша отцепил осторожно сорожку с крючка и подал Лешке.

– На подержи, пока я водицы в ведерко наберу. Тятя наказал живцов домой принести. Завтра перемет ставить будем.

Лешка взял в руку трепещущуюся рыбу и ткнулся смеясь к ее голове носом. Матюша взяв в руку ведерко, ступил одной ногой в воду. Брр. Ух и холодна!

Вода в Агуле и действительно была очень холодная. Эта сибирская река, берущая начало в ледниках Саянского нагорья, даже в самую жаркую летнюю пору несет величаво свои чистые и студеные воды, струясь на порогах, вбирая в себя многочисленные ручьи и речки, пока сама не вольется в реку Кан.

Зачерпнув воды, подрагивая всем телом от холода, Матюша поставил ведерко подальше от берега, в тенек от свисающей над водой ивы. Днем-то жарко будет, не дай бог рыба уснет, все насмарку пойдет. И вот уже, первая рыба заметалась в ведерке, привыкая к новому жилищу.

Не прошло и минуты, как повезло и Лешке. Серебристый елец, вытянутый из воды, как пробка из бутылки, упал у ног задорно закричавшего семилетнего мальчугана. Лешка достал ножик, сделанный его отцом из обломка отслужившей свой век косы и срезал ивовую ветку. Ошкурив ее от мелких веточек и листьев, оставив на нижнем конце только одну веточку, он просунул осторожно верхнюю часть ошкуренной ветки через рот и жабры пойманной рыбы. Елец шевеля хвостом съехал вниз по кукану и завис у веточки. Теперь он уже никуда больше не денется. Кукан с первой пойманной рыбой опустился в воду. Верхний конец кукана Лешка придавил камнем. Теперь течение реки не унесет добычу и рыба останется свежей весь день.

Пока Лешка возился с изготовлением кукана, Василь с нетерпением глядел на свой, словно застывший поплавок. Надо же так! И Матюша и Лешка уже поймали, а у меня как назло ни одной поклевки!

Подергав лесу разок-другой, Василь вытянул удочку, поправить наживленного червячка. Здесь его ждало разочарование. Перед его глазами предстал, пестрящий пятнышками ржавчины, оголенный крючок. Ах, вот оно что! Сожрали мою наживку и ухом не повели. Василь выбрал червяка пожирнее, и от усердия высунув кончик языка, насадил извивающуюся вьюном наживку на крючок. Готово! А, нет. Чуть не забыл. Собрав слюну, плюнул на червяка и с чувством исполненного долга забросил удочку на середину заводи.

Поплавок еще качался, не успев освоиться на новом месте, как по мановению волшебной палочки, он подпрыгнул резко вверх и нырнул затем в темную глубину. Василь восторженно крича, сделал подсечку, и вытянул долгожданную добычу. Пескаря. Лешка снисходительно улыбнулся. Вишь как радуется, словно ленка поймал. Но уже в следующий момент, воткнув удочку в берег, он направился к кустам ивняка, делать кукан другу. Изготовленный отцом ножик, предмет зависти многих деревенских мальчишек, он не доверял никому, даже лучшим друзьям. Потеряют еще, а как же я потом без него буду?

Через три часа на каждом ивовом кукане теснилось по дюжине ельцов и несколько красноглазых сорожек. Василь сегодняшним утром оказался удачливее приятелей, вытянув вдобавок к имеющемуся улову еще и разбойника-окуня. Его полосатая спина выпирала ершистым бугром на поверхности воды, когда он, трепыхаясь на кукане, тщетно пытался вырваться на свободу. Пойманных пескарей дети кидали в ведерко Матюши. Мелочь. Матюша же, лишь снисходительно улыбался. Тятя довольный будет. Живучие пескарики самая хорошая наживка на перемет. Долго трепыхаться будут, а там глядишь, и на самом деле, ленок какой позарится на такой лакомый кусочек.

Ласковое летнее солнышко уже давно отогрело замерзшие детские ноги. Довольные ребятишки скинули холщовые рубашонки, нежась в ласкающих лучах солнца. Но еще час-другой, и небесное светило начнет неистово жечь все живое, загоняя в тень. Бронзовые от солнечного загара спины детей мелькали на берегу реки. Каждый из них искал себе место поуловистей, и после двух-трех удачных поклевок у одного из них, три приятеля соединялись, для того чтобы в следующий момент снова разбежаться по таким теперь теплым прибрежным камушкам, в погоне за рыбными стайками. Чувство голода все чаще напоминало о себе урчанием живота. Горбушки хлеба были уже давно проглочены, между парочкой пойманных пескарей. И пескари, которым было отмерено жизни до завтрашнего дня, табунились густо в ведерке Матюши, сжавшись в кучку от неприветливых соседей – колючих ершей и красноперых сорожек.

Мальчики были ровесниками. Все они появились на божий свет в конце прошлого столетия, когда Транссибирская железнодорожная магистраль пронзила рельсами Сибирь-матушку от Урала до Дальнего Востока, изменив разом устоявшуюся жизнь медвежьих углов в таежной глубинке. Кому-то на радость, а кое-кому, и на огорчение. В одночасье на месте какой-нибудь захудалой деревеньки возникла железнодорожная станция с шумным мастеровым людом, а из процветающего городка, что так славился пышным базаром и развеселым торговым людом, но имел несчастье оказаться в стороне от магистрали, начался отток людей, и только двухэтажные бревенчатые купеческие дома, напоминали о его былом величии. Купцы потянулись к железной дороге, а их бревенчатые хоромы с изукрашенными причудливой резьбой наличниками, остались доживать свой век на пыльных улицах, постепенно врастая в землю до окон, за которыми когда-то бушевали людские страсти и неистовые застолья.

Лешке и Василю было по полных семь лет, Матюша еще ждал седьмой день Ангела, желая догнать своих друзей. Он и росточком вышел пониже его говорливых товарищей. Как и в каждой мальчишеской ватаге, был и у них свой предводитель, точнее уж, два. Как вы наверное догадались, это были Лешка и Василь. Оба белоголовые, почти одинаковые ростом, хотя собственно на этом, и заканчивалось их сходство. Матюша держался больше Лешки. Они жили на одной улице, через три дома, и их отцы выкуривали порой вместе по самокрутке.

Василь со своими родителями появился в деревне лишь пять лет тому назад, и жил в через пень-колоду срубленном домишке на окраине деревне, среди иного пришлого люда. По существу говоря, из трех друзей, только один Матюша принадлежал по-настоящему к коренным жителям Сибири. Его смуглое лицо и прищур карих глаз красноречиво говорили о том, что его предки жили на берегу этой реки задолго до того, как здесь появились первые русские переселенцы.

Когда солнце достигло зенита, терпение детей лопнуло, еще раз подтвердив правоту поговорки «голод не тетка, пирожка не подсунет.» Василь первым начал сматывать свою удочку.

– Айда пацаны, на сегодня хватит! Дюже кушать хочется!

На этот раз его мнение совпало даже с мнением Лешки. Мальчишки по-быстрому смотали нехитрые снасти и кинули напоследок по парочке «плисточек²». Теперь можно, рыбалка окончена. Плоские камешки чуть касаясь поверхности воды, прыгая как лягушки, долетали до середины реки, чтобы найти там очередное пристанище. После трех-четырех бросков, не сговариваясь, дети похватав удочки и куканы, бросились опрометью по тропинке. Матюша семенил за спешащими товарищами быстрым шагом, боясь выплеснуть плещущихся в ведерке рыбок. Над полянкой в пойме реки летали шелестя перепончатыми крыльями стрекозы. В траве стрекотали неугомонные кузнечики, по земле суетились трудяги-муравьи. Обратная дорога показалась детям намного короче. Утренние страхи, со всеми их оборотнями-корягами и такой страшной могилой отшельника, развеялись словно дымка в лучах солнца. Под кроной леса царила желанная прохлада. Руки детей приятно тяжелили куканы с пойманной рыбой. То-то увидят другие деревенские ребятишки удачливых рыбаков. От зависти помрут!

Но увы, ожидания трех друзей были обмануты. По их прибытию, деревенские улицы словно вымерли. Большинство ее жителей находились на сенокосах, старые же, да немощные, попрятались в тенечке изб и сараев. Только курицы, явно наслаждаясь полуденной жарой в компании задиры-петуха, принимали ванны в горячей пыли деревенской улицы. Сама улица, застроенная в один ряд добротными домами-пятистенками, тянулась вдоль берега Агула, повторяя плавные извилины реки. Дома стояли повернувшись окнами к свету, к реке, кормилице и поилице жителей деревни. Высокие фундаменты из толстых листвяжных бревен, чистые синеокие окна, обрамленные двухстворчатыми ставнями и резными наличниками, отражали песчаный берег реки и дощатые, перевернутые вверх дном лодки. На бревенчатых стенах домов выступила смола, горя словно драгоценный янтарь под лучами палящего солнца. Стены изб, их деревянные крыши, сени из половинника³, заборы из толстых досок, хозяйственные постройки, все имело темно-красную окраску. Много десятилетий потрудились летняя жара и зимняя стужа над этими, добротно сработанными произведениями плотницкого искусства.

Обширные огороды, чернеющие жирной, удобренной землей, простирались за каждым крестьянским домом. Огороженные тесаными березовыми жердями, скрывали они в объемистых пазухах казалось нескончаемые картофельные деляны, длинные гряды с распустившимися бутонами кочанов капусты, вольготно стелющимися плетями тыквы и огурцов и другой огородной мелочи. Любопытные желтоголовые подсолнухи, выглядывали из-за изгороди, следуя шляпами-головами жарким лучам летнего солнца. Сразу за огородами начинался сосновый лес. Вставая зубчатой стеной он тянулся по холму вверх, и казалось нет ему ни конца и ни края.

В стороне от реки, на пригорке, невдалеке от закопченного строения деревенской кузницы, ютились с полдюжины домишек переселенцев. Срубленные из тонкомера, белели они худосочными боками, показывая всем своим видом, что люди поселились здесь совсем недавно. Крохотные огороды переселенцев упирались в обширную поскотину, где пасся многочисленный скот коренных жителей деревни Чаловки.

Деревня Чаловка насчитывала в 1902 году 47 дворов, в которых проживало 197 душ обоего пола, и могла по праву гордиться своей, к тому времени почти 200-летней историей.

Основана она была в начале XVIII века посадским человеком Петрованом Чалых, который переселился сюда из Канского острожка, вошедшего позже в реестр достославных городов Российской Империи по названием города Канска. Безымянная заимка, основанная простолюдином Петрованом Чалых, бежавшим сюда от кредитора-целовальника и в поисках свободной землицы, выросла со временем до размера обыкновенной сибирской деревушки, носившей, как это на Руси зачастую водится, имя своего основателя. Сам Петрован, высокий костлявый мужик, родом из Костромы, прожил на основанной им заимке всего ничего три года. Хозяин тайги скараулил незваного гостя. Петрован смог все же вырваться из крепких объятий медведя, но тот так помял мужика, что он вскорости отдал богу душу. Женка Петрована, Лукерья, после того трагического случая, вернулась с детишками обратно в Канский острог. Чего же ей одной, бабе, оставалось делать?

В то далекое время многие городские обыватели и служивый люд, казаки, основывали в сибирской глухомани свои заимки. Некоторые со временем были заброшены, в других, селилось все больше и больше людей. Боялись их жители не столь медведей, сколь метких стрел, выпущенных из татарских луков.

Освоение русскими Восточной Сибири, места где происходит действие книги, пришлось на середину-конец XVI века. Как и во всей Сибири, поначалу, как это ни странно звучит, были освоены северные территории. Это было связано с тем, что они были мало заселены, и русские землепроходцы, охотники-промысловики и казацкие дружины, могли практически беспрепятственно двигаться вдоль рек. При продвижении на юг, пробиваясь через вековую тайгу, русские вышли к границе лесостепи и вошли в непосредственное соприкосновение с землями, контролируемые многие сотни лет енисейскими кыргызами. Следуя испытанной тактике, казаки основывали остроги на новой территории. Так были основаны Енисейский (1619 г.), Красноярский (1628 г.), Канский (1636-37 гг.) остроги. Вышеперечисленные остроги находились на территории енисейских кыргызов, которые естественно пытались выжить незваных пришельцев всеми имеющимися в их распоряжении средствами. Русские казаки нарушили веками устоявшийся ритм жизни кочевников. Они жили здесь еще в то далекое время, когда легионы Священной Римской Империи маршировали по лесам Европы и слово «Сибирь» отсутствовало в словесном лексиконе неспокойного человечества. Там, за Уральскими горами, что являлись границей географических познаний, жили большие и малые народы, принадлежащие к различным этническим группам.

Если бы являлось возможным увидеть политическую карту Сибири того далекого времени, она бы выглядела как разноцветное лоскутное одеяло, находящееся в постоянном, хаотическом движении. Могущественные ханства и каганаты притесняли и закабаляли более слабых и малочисленных соседей, или же вынуждали их откочевывать в другие места, дальше на север, туда, где росли карликовые березки да ягель. Коварные ханы заключали союзы, чтобы вскоре, после достижения политических целей, которые зачастую заключались в физическом устранении соперников, их снова вероломно расторгнуть. Могущественные империи кочевников лопались словно мыльные пузыри, и на их месте, как грибы после дождя, возникали новые государственные образования, чтобы в итоге уступить место самой могущественной империи за всю историю человечества – империи Чингисхана.

Политическое кредо выражалось в коротком выражении, «сегодня он твой друг, а завтра уже враг». Разнузданный разбой и беспредельный грабеж являлись для злокозненных сибирских ханов и их вассалов самыми, что ни на есть, легальными способами их паразитического существования. Малые народы в то далекое время, были угнетаемы их всесильными соседями. Как впрочем и ныне. Они платили могущественным ханам ясак в твердой валюте того времени – шкурками пушных зверей.

Теперь пришло время поближе ознакомиться с той местностью⁴, где происходит непосредственное действие этой книги. Это не так просто, так как существует очень малое количество достоверных исторических источников, позволяющих нам заглянуть в глубину веков, отлистнуть время на пару тысячелетий назад, чтобы увидеть, как же, в каких условиях, жили здесь коренные обитатели сибирских просторов.

В Юго-Восточной Сибири, в горах Восточного Саяна, лежат истоки множества рек и речек, которые несут свои холодные и чистые воды к батюшке-Енисею. Река Кан со всеми его притоками, одна из них. Достоверно известно, что уже в 60 году до н. э. в этих местах жили, как енисейские кыргызы, ведущие родословную от древних тюркских народов, так и другие, менее малочисленные народы, относящиеся к саянским самодийцам.

Самое же первое письменное упоминание о енисейских кыргызах можно найти в китайской летописи «Ши цзи», известной больше в России под названием «Исторических записок» Сыма Цяня⁵, датируемых 201 годом до н. э. Там указано, что они, кыргызы, попали в подчинение к Хунну, древнему кочевому народу населявшему степи к северу от Китая и регулярно совершавшему набеги на тогдашнюю китайскую империю Хань, что послужило одной из причин возведения Великой Китайской стены.

В китайских источниках подробно описывается внешний вид тогдашних кыргызов, что вызывает однако большое удивление. Две тысячи лет тому назад многие кыргызы были светлокожи, рыжеволосы и имели голубой цвет глаз. Темные волосы, что доминирует у сегодняшних кыргызов, являлись большой редкостью. Енисейские кыргызы отличались всегда воинственным нравом. В тех же китайских хрониках имеется упоминание о «рыжеволосых дьяволах», хотя в этом случае речь могла идти и о другом кочевом народе. Так или иначе, енисейские кыргызы, не особенно церемонились со своими, более слабыми соседями, собирая с них ясак, однако и сами они были вынуждены платить долгие годы дань Уйгурскому каганату. Но после кровопролитной войны, которая длилась двадцать лет и закончилась в 840 году, они смогли наконец победить своих злейших врагов-уйгуров и образовали Кыргызский каганат.

Ко времени образования каганата войско кыргызов насчитывало около 80 000 всадников, что являлось для того времени огромной силой. Енисейские кыргызы достигли вершины могущества. Их государство простиралось на огромных пространствах от Байкала и до предгорий Тянь-Шаня, включая в себя Прииртышье, Алтай, Туву и Восточные Саяны – на общей площади в 198 000 кв. км.

В это же время было составлено детальное описание енисейских кыргызов, сделанное китайскими послами, по поручению их императора У-цзуна 武宗, во время их путешествия в 841 году из Ордоса⁶ в Кыргызский каганат.

Китайские чиновники добросовестно выполнили поручение своего суверена. Из каких соображений исполняли они возложенную на них работу, история умалчивает. Но достоверно известно, что император У-цзун отличался особой жестокостью к его явным и мнимым противникам.

Так или иначе, благодаря старательной работе чиновников-мандаринов, мы можем немножко заглянуть за исторические кулисы и ознакомиться с бытом енисейских кыргызов.

В стране кыргызов преобладают болотистые почвы, зимы холодные и снежные. Мужчины носят в ушах серьги. По характеру они являются храбрыми и отважными воинами. Как мужчины, так и женщины имеют татуировки. Мужчины на руках, замужние женщины на лицах (в некоторых других источниках «от уха до шеи»). Браки их не особенно прочны. Знают календарь, который делят на месяцы и сезоны и 12-летние годовые циклы. Занимаются земледелием. Сеют ячмень, пшеницу, просо и конопляное семя. Ни плодов древесных, ни овоща огородного не выращивают.

В более поздних источниках имеются сведения, что енисейские кыргызы занимались плодоводством и овощеводством. Часть из них вела оседлый образ жизни. В местах их поселений, находящихся на территории сегодняшней Хакассии и юга Красноярского края, в ходе проведенных археологических исследований были найдены остатки ирригационных сооружений, что позволяет сделать вывод, что енисейские кыргызы использовали искусственное орошение некоторых возделываемых ими полей.

Сеют в апреле, жнут в октябре. Муку мелят ручными жерновами. Делают пиво. Успешно занимаются скотоводством. Много как лошадей, так же коров и овец, верблюдов же меньше. Лошади крупные и сильные. Ими же, как и овцами, платят калым, до 100-1000 голов. Богачи имеют стада в несколько тысяч коров. Из еды предпочитают мясо и молоко, делают также пироги и пиво для своего правителя.

Охотятся на диких баранов, дзеренов, тарпанов, оленей и чернохвостых коз. Занимаются рыбной ловлей, судя по произведенному описанию – осетры. Охотятся на птицу; утки, гуси, сороки, орлы и ястребы.

Скорее всего в описании охоты на птицу закралось небольшое недоразумение. Китайские «мандарины» составляли описание на основе повествования посольских работников енисейских кыргызов. На самом же деле хищные птицы отлавливались, приучались и использовались для охоты. Охотничьи птицы очень высоко ценились и посылались в качестве подарков соседним правителям. Так например, в 843 г. кыргызский каган отправил китайскому императору десять пар соколов.

В их стране растет много деревьев, больше всего берез. Также ива, сосна и ель.

Добывают золото, олово и железо, для чего роют в земле шахты.

Позже известные среди местных жителей под названием «чудские копи».

Во время дождя? (так написано в хронике) плавят железо, называемое цзяша (迦沙) из которого изготовляют крайне острое оружие.

Носят белые валяные шляпы, пояса с точилом. Бедные одеваются в овчины и шляп не носят. Богатые (женщины) одеваются в шерстяные платья или привозной шёлк и парчу. Зимой живут в избах, покрытых корой. На войне используют луки, знают знамёна, у всадников есть деревянные щитки для рук и ног, наплечники от сабельных ударов и стрел. Воинов собирают из всех родов.

Здесь нужно особо отметить, что енисейские кыргызы имели мощную и хорошо организованную армию, укомплектованную десятитысячными округами (туменами). В случае ведения длительных военных действий армия дополнялась ополчением, в том числе из вассальных таежных народов. Основной ударной силой являлась конница, состоящая из закованных в латы всадников (алыпов), вооруженных копьем (чыда), палашом (ай палты) и боевой палицей (чис тохпах). Латы (куяки) были кованы из металлических пластин, скрепленными кожаными завязками, и одевались поверх рубахи (чаргах), пошитой из прочной кожи. На голове находился металлический шлем с забралом (тулага), украшенный гребнем из конских волос – (яловец).

Алыпов, можно было безо всякого преувеличения именовать – кыргызскими рыцарями. Армией управляли генералы (сангуны). На возвышенных местах были выстроены наблюдательные пункты и даже небольшие горные крепости (све). Основное их назначение сводилось не к длительной обороне, а о своевременном предупреждении о грозящей опасности со стороны воинственных соседей.

Правителя называют «ажо» (阿熱) и династия также называется Ажо. Перед домом царя установлено знамя (туг), он одевается в соболью шапку зимой и колпак с золотым ободом летом. Его ставка у поросших лесом гор (青山), вокруг деревянные стены. Шатёр ажо называется мидэджи (密的支).

Столица енисейских кыргызов, в которой находилась ставка их правителя, вероятнее всего находилась в городе Кемжикет, расположенном на реке Уйбат⁷. По мнению историков, это был не единственный город на территории Кыргызского каганата.

По некоторым данным, после разгрома уйгуров в 840 году, кыргызы перенесли ставку своего верховного правителя «ажо» в столицу злейших врагов, в город Орда-Балык⁸ («столичный город»), известный также под названием Карабалгасун («черный город»).

Народ платит подати соболями и белками. Есть чиновники шести разрядов. Военные; семь министров, трое командующих, десять чжиши (職使). Гражданскими делами занимаются 15 чанши (長史), остальные чиновники не имеют определённого числа.

Ну прям как в наше суматошное время! Бюрократы, вне всякого сомнения, способны к саморазмножению. Они корпеют день и ночь, производя немыслимое количество всевозможных нормативов, норм, нормочек и инструкций, противоречащих друг другу и здравому человеческому смыслу, для того чтобы сохранить и умножить популяцию «homo bürokratikus». Слава богу, что ни одному из них не пришло в его тыквенную голову заорать во все горло «Бюрократы всего мира соединяйтесь!»

Ну ладно, займемся теперь ознакомлением с уголовным кодексом коренных народов Сибири.

За бегство в сражении, нерадивости в посольстве, подачу плохого совета царю, и за воровство рубят голову. Если у вора жив отец, то он должен носить с собой голову сына до самой смерти.

Здесь не нужно судить мерками нашего времени. Не забывайте, в Европе примерно в то же самое время, свирепствовала инквизиция и «ведьмы» сгорали живьем на кострах.

Из инструментов знают флейту, бубен, шенг⁹, бамбуковый рожок (觱篥), барабан. Любят канатоходцев и представления с обученными животными.

Жертвы духам приносят в поле в любое время. Шаманов называют «гань» (甘.). На свадьбах платят калым. На похоронах оплакивают покойного, три раза обёртывают его в саван и сжигают, через год останки зарывают и снова оплакивают.

Язык их взаимопонимаем с уйгурским, знают письменность.¹⁰

В дополнение к вышесказанному нужно добавить, что енисейские кыргызы имели торговые связи со многими, как близлежащими, так и удаленными странами того времени. В Кыргызский каганат приходили караваны из городов Волжской Булгарии, Средней Азии, Китая и Тибета. При археологических раскопках были найдены в числе прочих и византийские монеты.

Расцвет и последующее господство Кыргызского каганата в Южной Сибири длилось неполные сто лет. Уже в 924 году енисейские кыргызы потерпели тяжелое поражение от монгольского племени Кида́ни¹¹ под предводительством вождя Aбаоцзи¹². Енисейские кыргызы были вынуждены отступить перед натиском монголов по течению Енисея дальше на север, но встретив сопротивлении живших там тунгусов, были вынуждены вернуться обратно.

Всю историю живших в Сибири, да и не только, народов, можно выразить в одной, короткой фразе «либо ты, либо тебя». Было бы наивно думать, что енисейские кыргызы являлись «мальчиками для битья». Они также притесняли более слабые народы, живя по закону «сильный всегда прав».

Но в XII веке могущественный Чингисхан закончил все эти междоусобные разборки и войнушки всевозможных божков местного масштаба, покорив властолюбивых ханов и чванливых беков. В Центральной Азии и Сибири был теперь только один хозяин, он, Чингисхан – основатель и великий хан Монгольской империи, самой крупной империи в истории человечества.

Тяжелая участь не миновала и енисейских кыргызов. В 1207 году они были вынуждены склонить головы перед старшим сыном Чингисхана Джучи. Их каганат распался и был включен в состав Монгольской империи.

Но енисейские кыргызы, искони отличавшиеся непокорным нравом и бойцовским духом, множество раз восставали против господства монголов, и всякий раз были вынуждены в итоге терпеть поражение.

Существует одна старая легенда, в которой рассказывается, что кыргызы напали на возвращавшихся из разбойничьего похода монголов. Кровопролитная схватка произошла на берегу одной из сибирских рек. Вода в реке окрасились кровью, так много было убитых воинов с обеих сторон. С тех давних пор река эта зовется Кан.

Правдивая эта легенда, или же нет, сказать трудно. Но в тюркских языках слово «кан» означает однозначно «кровь». Енисейские кыргызы – один из тюркских народов, проживавших на берегах этой реки. Это неоспоримый факт.

Хотя здесь необходимо заметить, имеются и другие версии по поводу возникновения названия реки Кан. Но об этом чуть позже.

Во всяком случае монголам изрядно надоело получать по шапке от несговорчивых енисейских кыргызов. В 1293 году они согнали кыргызов в кучу, из тех кого смогли поймать, и погнали их табуном, поближе к исконным владениям. Если говорить официальным языком – монголы депортировали часть енисейских кыргызов в Маньчжурию. Там, ведя кочевой образ жизни, они потеряли имеющиеся навыки земледелия и рунический шрифт. В течении следующих десятилетий, по воле рока и их монгольских правителей, кыргызы дошли до Тянь-Шаня, где осели, и живут до сих пор.

Позже к ним присоединились еще несколько групп, отколовшихся, от оставшихся на Енисее кыргызов. Так в 1469 году в Тянь-Шань прибыла многочисленная группа енисейских кыргызов под предводительством Абабарчи Чинсанг. Она была не последней.

Оставшиеся на Енисее кыргызы напомнили о себе в самом начале XV века. Под руководством князя Угечи они снова напали на монголов. В кровопролитной схватке ими был убит и их предводитель, влиятельный монгольский хан Елбек (ок. 1401).

В первой половине XVII века, с приходом русских в Южную Сибирь, ситуация изменилась кардинальным образом. Русские казаки пришли в Сибирь навсегда. Бородатые сорвиголовы построили крепости-остроги и енисейским кыргызам пришлось волей – неволей потесниться.

В это время, в начале XVII века, енисейские кыргызы имели конфедерацию из четырех улусов, именуемую русскими – Кыргызская землица, в следующем составе; Алтырский, Алтысарский, Исарский (Езерский)и Тубинский улусы.

Большая часть владений кыргызов находилась на территории известной своим привольем современной республики Хакасии.

Енисейские кыргызы вообще предпочитали жить на открытых просторах степи и лесостепи, избегая продолжительного пребывания в тайге. Оно и не мудрено. Тысячные стада лошадей да овец в тайге ведь пасти несподручно. Саянские самодийцы, что прежде носили название самоедов, придерживались иного мнения. Это было связано не только с их устоявшимися жизненными обычаями, способами добывания хлеба насущного, такими как охота, рыболовство и разведение северных оленей, но так же и тем, что они искали в глухих таежных урочищах хоть какую-то защиту от воинственных соседей. Испокон веку платили они ясак енисейским кыргызам, истинным хозяевам Восточных Саян.

Русские разрушили устоявшиеся взаимоотношения между кыргызами и их кыштымами¹³. В одночасье, из власть предержащих, енисейские кыргызы превратились в подданных белого царя и были задвинуты на вторые роли. Вместе с казаками в Сибирь пришли и царские чиновники. Не мудрствуя лукаво, новые хозяева переняли у кыргызов их методы взимания налогов, оставив даже устоявшееся обозначение – ясак. Казнокрады-целовальники освоились скоренько с подобной системой «натурального налогообложения», путая частенько объемистый карман родимых штанов с известно бездонной, государственной казной, приговаривая при этом противозаконном действии «до бога – высоко, до царя – далеко». В одном они были конечно правы, эти самые казнокрады. Для малых таежных народов не было разницы, кому платить ясак, бачке-государю, то бишь вороватому местному воеводе, или кыргызским князькам. Кыштым – гол, как сокол.

Кыргызской знати, бекам да тарханам, такое положение дел было разумеется не по носу. Они пытались вернуть утраченное ими былое влияние любыми путями. Собственно говоря, они видели только один путь к достижению цели. Уничтожить русских казаков. Начались нападения кыргызов и их союзников на укрепленные посты. Просто удивительно, как малочисленные гарнизоны сибирских острогов, смогли выстоять натиску тысячных орд енисейских кыргызов. В некоторых «острожках» находилось всего ничего, несколько дюжин служивых людей. Это были действительно люди не из трусливого десятка.

Чтобы сломать сопротивление енисейских кыргызов и заставить их платить ясак царю-батюшке, из семей кыргызской знати брались аманаты¹⁴. Кстати, эта практика, также как и сбор ясака, была также перенята сибирскими воеводами у их предшественников. По возможности старались взять в полон детей влиятельных местных князей, это были «хорошие аманаты». Кыргызские князья старались подсунуть воеводам родственников второго или третьего колена, или «плохих аманатов», потому что в случае нападения на острог, аманаты были вынуждены распрощаться с жизнью. Да, такие вот были в то время «аманатские дела».

Как уже не раз в богатой событиями истории Кыргызского каганата, вспомним многочисленные восстания против монголов, енисейские кыргызы не сложили оружие и искали открытого вооруженного противостояния. Кыргызские князья Ишей, Иженей, Табун и Иринек не раз собирали своих воинов под боевое знамя (туг) под деревянными палисадами сибирских острогов. Один лишь князь Иринек дважды, в 1667 и 1679 гг., осаждал, основанный в 1628 году, Красноярский острог. Во время второй осады, в 1679 году, произошла одна знаменательная история, на которой бы хотелось остановиться более подробно.

Енисейские кыргызы под командованием вышеупомянутого князя (бека) Иренька, в том памятном 1679 году, были близки к такому желанному успеху – взятию Красноярского острога. Они сожгли 16 близлежащих деревень у его стен и готовились к приступу. Гарнизон города пошел на крайние меры. Служилые люди самовольно выпустили содержавшегося под стражей ссыльного полковника Василия Многогрешного и поручили ему командование обороной острога. Опытный вояка справился с заданием, более чем успешно.

Василий Многогрешный, потомственный украинский казак с Черниговщины, прошел карьеру от есаула до гетмана, в 1672 году был обвинен в связях с турками, арестован и доставлен в Москву. За измену царю (не доказана) приговорен к отсечению головы. Буквально лежа на плахе, был помилован и сослан в Сибирь, для пожизненного заключения в Красноярском остроге, где он и отсидел пять лет, с 1674 по 1679 год, пока на острог не напали кыргызы.

Служивые люди, освободившие самовольно «государева преступника» из-под стражи написали челобитную царю с изложением заслуг Василия Многогрешного. Он «урежал полки», лично сражался с «государевыми изменниками», «бился явственно, не щадя головы своей», «пушкаря заставливал и указывал и сам прицеливался». «И мы служилые люди, – писали они, – видели всем полком его, Васильеву, службу, что он Василий Многогрешный великому государю служил и добра во всем хотел».

Нужно отдать должное царю – он снял с Многогрешного обвинения и приказал «поверстать» его в дети боярские с высоким окладом жалования. Но все же, от греха подальше, оставил опального полковника в сибирской ссылке.

Василий Многогрешный остался до конца дней своих в Красноярском остроге. Не раз он руководил отчаянными вылазками красноярских казаков. Об одной из них пойдет речь чуть позже.

Хотелось бы сказать не об этом.

Василий Многогрешный, один из многих замечательных людей, имена которых незаслуженно забыты и о которых бы мне хотелось рассказать на страницах этой книги. Эти люди различны между собой по классовому и национальному происхождению. Они все были деятельными детьми своей эпохи, и большей частью, не по доброй воле попали в Сибирь. Полюбив ее всем сердцем, они внесли значительный вклад в освоение этого дикого края, найдя на его просторах последнее пристанище.

Василий Игнатович Многогрешный умер в 1694 году. Почувствовав приближение смерти, он купил на свои сбережения дом в Красноярском малом остроге и отдал его под приют для немощных инвалидов и стариков.

Вернемся к енисейским кыргызам. Как уже было сказано выше, на время прихода русских в Южную Сибирь, кыргызы имели конфедерацию из четырех улусов. Река Кан и ее приток Агул, где три закадычных друга, Матюша, Лешек и Василь, ловили ельцов и сорожек, находились, в канувшие в лету времена безраздельного господства енисейских кыргызов, на территории Тубинского улуса.

Тубинский улус в XVI–XVII веках раскидывался привольно на правобережье Енисея с центром на реке Туба, где и обитал род тубинцев, ведущий свою родословную с раннего Средневековья.

Другой влиятельный род (сёок) Тубинского улуса, модар, известный больше под названием маторцев, занимал земли в лесостепи и предгорьях Восточных Саян.

Малые таежные народы сибирских самодийцев – камасинцы и тофалары, жившие в таежных урочищах Восточного Саяна, испокон веку являлись кыштымами Тубинского улуса. Кыргызские беки щеголяли в собольих шапках, а их жены нежились на одеялах из беличьих шкурок, добытых умелыми сибирскими охотниками-камасинцами.

С приходом русских, которые кстати камасинцами (на камасинском языке) именовались словом «казак», ситуация кардинально изменилась, и кыргызам пришлось лизать патоку с кончика шила. Ясак уходил мимо их бездонных сундуков в такую же бездонную казну русского царя. Такое положение дел естественно кыргызов, тубинцев в частности, в некоем разе не устраивало. Они, по старой привычке, обирали до нитки таежные народы, крича визгливым голосом: «Мой кистим!».

Кыштымы пожаловались на беспредел своим новым покровителям-русским, что в итоге привело к открытому вооруженному конфликту. Вдобавок ко всему, русские купцы, торговавшие с «карагасами¹⁵» по реке Кан, были ограблены, все теми же тубинцами. Эта последняя капля переполнила чашу терпения и весной 1692 года из Красноярского острога была снаряжена воинская экспедиция для помощи Канскому острогу по выявлению и наказанию виновных в злодеяниях тубинцев.

В Канском остроге, основанном в 1637 году, несла в то время ратную службу лишь горстка служилых людей. Две дюжины канских казаков не могли противостоять тысячной орде воинственно настроенных тубинцев, тем более в открытом поле.

Красноярские казаки выступили в поход в феврале 1692 года под командованием уже известного нам полковника Василия Многогрешного. Наученные горьким опытом, для того чтобы обезопасить Красноярский острог от кочевавших под его стенами кыргызов, служилые люди, недолго думая, выбили инородцев подчистую, чтобы они в их отсутствие «худа над городом не сделали». Чтобы понять мотив их жестокости, необходимо знать, что кыргызы давно точили зуб на острог и его обитателей, и что в городе оставались практически без защиты жены и дети уходивших в рейд казаков. Вместе с казаками в поход шли «служилые татары» и «охочие люди». Это следует понимать так, что казаки получили поддержку из числа дружественно настроенных енисейских кыргызов и добровольцев из горожан.

Придя на Кан, Василий Многогрешный предложил соратникам вступить в переговоры с тубинцами, но казаки были не согласны и решительно требовали боя, чтобы сквитаться с обидчиками. Многогрешному пришлось подчиниться воле находящихся под его командой воинов.

Тубинское войско, во главе с князцом Шандой, численно во много раз превосходило отряд казаков и их помощников. Сражение длилось весь день. Тубинцы потеряв множество воинов, ударились в панику. Они стали разбегаться и уходить в засеки¹⁶. Казацкий отряд еще два дня преследовал их, и брал засеки штурмом.

Как сообщается в источниках того времени, тубинцы потеряли убитыми 500 воинов, а их 600 жен и детей были взяты в плен.

Для Тубинского улуса это сражение стало началом конца. От такого тяжелого удара он уже не смог больше оправиться.

Это было одно из многих сражений, выигранных русскими.

Сопротивление енисейских кыргызов было сломлено, тем более что их лучший полководец князь Иренек погиб в войне с монголами пять лет тому назад, в 1687 году.

Тем не менее, обязательно нужно отметить, что енисейские кыргызы, свободолюбивый и гордый народ, не склонивший голову даже перед могущественным Чингисханом, до конца оставался верен себе, борясь за утерянную свободу. Более ста лет енисейские кыргызы сдерживали продвижение русских в Южной Сибири, чтобы в итоге потерпеть поражение.

Одна часть из них не захотела мириться с их новым незавидным положением «кыштымов» русского царя и в 1703 году покинула Хакасско-Минусинскую котловину, чтобы присоединится к откочевавшим ранее¹⁷ сородичам, нашедших новую родину в горах Тянь-Шаня.

Другая часть, приняла подданство русского царя и их потомки, до сего дня живут на земле своих предков. Это хакасы, тувинцы и алтайцы.

От Кыргызского каганата осталось немного следов. Пыль прошедших столетий покрыла толстым слоем следы былого могущества енисейских кыргызов.

Они испытали сладость побед и горечь поражений, они пробились на олимп власти в Центральной Азии, чтобы затем погрузиться в пучину истории, подтвердив в который раз справедливость латинской поговорки «nihil est sempiternum» – «ничто не вечно в этом мире».

Другие коренные народы Сибири не могли похвалиться таким знаменательным прошлым, каким оно было у енисейских кыргызов. Столетиями они существовали, прозябали, в тени могучих, или претендующих на могущество суверенов, исправно платя им ясак и поставляя по их зову лучших сынов для участия в битвах под боевыми бунчуками енисейских кыргызов. Такова была их горькая участь вечных кыштымов.

Если численность енисейских кыргызов доходила во времена расцвета Кыргызского государства до 1 миллиона человек, то малые народы Сибири на протяжении прошлых столетий оставались немногочисленны. В лучшем случае их количество исчислялось несколькими тысячами. Иногда численность той или иной малой народности составляло лишь несколько сот человек. В Восточных Саянах к числу таких малочисленных коренных народов относились камасинцы и тофалары.

В чем же была причина такого явления?

Малые народы Сибири были оттеснены в малопригодные для проживания отдаленные северные районы, в тундру или чащобы тайги, где они с трудом находили для себя источники пропитания.

Для саянских самодийцев это были прежде всего охота и рыболовство. Хорошим подспорьем являлось разведение северных оленей, так как это позволяло сглаживать сезонные колебания в добывании продуктов питания в их кочевой, неустроенной жизни. Олени являлись ездовыми животными и использовались для перевозки грузов. Но в отличии от северных районов, где стада оленей исчислялись сотнями или даже тысячами животных, численность оленей у саянских самодийцев была относительна невелика. Кочевник имевший 20–25 оленей, мог считать себя состоятельным счастливчиком среди бедных сородичей.

Дань, пресловутый ясак, лежал тяжелым бременем на плечах таежных кочевников, усугубляя и без того тяжелое материальное положение.

С приходом в Сибирь русских, повторилась картина многократно известная из мировой истории.

Пришлые народы несли с собой новые болезни, против которых у коренного населения не было иммунитета. Оспа выедала целые поселения, выкашивая под корень немногочисленные народы.

Не избежали этой страшной участи и камасинцы. Они вымирали целыми родами. Вдобавок ко всему во второй половине XIX века эпизоотия уничтожила практически все поголовье оленей. Оставшись без источника существования, часть камасинцев покинула тайгу и перешла к оседлому образу жизни в подтаежных деревнях, где они постепенно смешались с русским населением. Нужно сказать, что уже в XVIII веке первые камасинцы вышли на степные просторы, где они поселились рядом с енисейскими кыргызами, говорившими на тюркско-качинском языке. Они получили название – степные камасинцы. Постепенно степные камасинцы забыли родной язык. Они стали пасти отары овец, сеять рожь и репу, и уже через несколько поколений называли себя русскими или хакасами.

Другая часть, осталась верной заветам отцов и перебиваясь с хлеба на квас, точнее говоря с черемши на воду, продолжала кочевать в тайге. Их называли таежными камасинцами, в простонародье – таежными татарами. Что однако не отвечало истине.

На Руси исстари инородцы живущие за Волгой, позже за Уралом, именовались татарами. Финно-угорские племена и народы жившие на севере Сибири – чудью. Иноземцы пришедшие с запада – немцами. Все просто, чтобы голову не ломать.

Сами же камасинцы называли себя «калмажи» или же «канмагжи», что означало ни больше ни меньше – «обитатели верховий Кана». Имеются сведения, что реку Кан камасинцы именовали «Пасбекун», что означает «дерево и вода красная».

На самом большом притоке Кана, реке Агуле, и стояла деревня Чаловка, где проживали наши три малолетних героя: Лешка, Василь и Матюша. Чуть выше деревни в Агул вливалась небольшая речушка. Летом ее берега утопали в раскидистых зарослях черемушника и ивы, зимой, заметало кусты снегом, чуть ли не до самой макушки. По огромным сугробам вились заячьи тропы, где деревенские мальчишки ставили волосяные петли. Зайцы, являлись большими почитателями ивовых веточек и прибегали к речушке каждый день, чтобы отведать полюбившейся им «ивовой каши». Тут-то и попадались косые в нехитрые приспособления подрастающих охотников. Сегодня зайчишка, завтра лисичка, а потом и глядишь соболишка. Еще никто мастером не родился, охотником тоже. С детства приучались чаловские мальчишки охотничьему ремеслу. Оно и не мудрено. В каждом доме висело у двери на гвозде ружье, предмет вожделенной зависти каждого пацана. День первой охоты с отцом являлся самым великим праздником, и не забывался на всю оставшуюся жизнь.

Но у деревенских детей были разумеется и другие забавы. Там у речушки, катались они с пригорка на самодельных лыжах и салазках. Было у пацанов из Чаловки, как и в других сибирских деревнях, подобие «снежного самоката». Некоторые из людей постарше возможно еще помнят это нехитрое деревенское изобретение. На широкую доску, куда позже вставали ногами, приколачивали стойку, или как в Сибири говорили «упорину». К ней, сверху, прилаживали перекладину (руль), за которою держались руками, съезжая с горы. Но самое интересное в этой незамысловатой конструкции была обработка нижней поверхности доски-лыжи. Для начала ее обмазывали свежим коровьим навозом и выставляли из хлева во двор, чтобы навоз замерз. На следующий день несколько раз поливали водой. В итоге нижняя часть доски-катушки получалась округлой формы. Совершенно гладкая, она давала возможность самым отчаянным ребятишкам развивать большую скорость при спуске с крутых горок. Ну прямо «деревенский бобслей»!

Кстати, родиной бобслея считается Швейцария. В 1888 году англичанин Уилсон Смит соединил двое саней одной поперечной доской и скатился на них из теперь всемирно известного зимнего курорта Санкт-Морица в ниже расположенную деревню Челерину.

Но многие считают все же русских основоположниками этого вида спорта. И по праву. Еще в XVII веке на Руси, особенно в Москве и тогдашней столице Санкт-Петербурге, строились в зимнее время горки для катания местных аристократов и простолюдинов. Это был воистину народный вид, тогда конечно еще никого не спорта, а просто веселого времяпрепровождения. Эти сооружения были известны под названием «русских горок» или «ледяных горок». Для обустройства мест для катания использовались неровности местного рельефа. В некоторых случаях строились деревянные рампы. И горки, и рампы, при наступлении морозов заливались водой, которая стекая по наклонной поверхности горки, естественно замерзала и образовывала ледяную корку, что являло собой не что иное, как трассу для бобслея. Верно?

Так что придется швейцарцам потесниться.

Места, где устраивались ледяные горки, притягивали как магнитом местную публику, от пышно разодетой девицы благородного происхождения, до мужика в лаптях и зипуне. Вместо саночек часто использовались ледяные блоки, на которых для удобства, да и холодно же ведь, находились деревянные сиденья, обитые волоком. Мужику в зипуне приходилось довольствоваться охапкой соломы, что никак не влияло на скорость спуска.

Самое интересное произошло в знаменательном 1812 году, когда «Москва, спаленная пожаром, была французу отдана». Тем памятным годом французские солдаты познакомились не только с суровой русской зимой, но и с ее прелестями, в форме катания с «ледяных горок». После того как русские «прокатили» французов до Прута, те солдаты кому посчастливилось пережить эту проклятую кампанию 1812 года, при возвращении в Париж, попытались у себя на родине построить «ледяные горки». Но то ли зима была теплая, то ли на то имелась какая-то иная причина, идея не прижилась.

Если кого интересует вопрос, съезжал ли Наполеон в своих белых рейтузах с «русской горки», в захваченной французами Москве, засунув по привычке правую руку за обшлаг полурасстегнутого сюртука, то к великому сожалению, я не могу удовлетворить вашего любопытства. История об этом умалчивает.

Кстати, первая попытка по использованию «русских горок» произошла в Париже еще раньше, в 1804 году. В 17-м округе Парижа (Le quartier des Ternes) была построена «русская горка». Но после многочисленных увечий катающихся граждан ее эксплуатация была прекращена.

Плохая примета. Комбинация из обозленного русского мужика и чертовски холодной русской зимы, не сулит незваным гостям веселого времяпрепровождения.

Пацанам из деревни Чаловки же, русская зима нравилась. Деревенские сорванцы рыли в сугробах норы, натаскивали в них соломы, играя там весь световой день. А зимний день короток. Не успеешь оглянуться, как выкатилась желтоглазая луна. А там и волки пожаловали, сидят у речушки на отмороженных задах, воют, на судьбу несносную жалуясь.

Выше по течению той самой речушки было в старину становище камасинцев. Они вели, как и другие самодийские народы Саян, кочевую жизнь. Сегодня здесь, завтра там, по горам и по долам. Жили они в чумах, кормились охотой, рыболовством и разведением северных оленей. Как это было у них принято, в каждом камасинском роде, или же как его называли сами камасинцы «кость», был свой шаман. В том роде, что кочевал недалеко от деревни Чаловки, в то далекое время еще заимки Петрована Чалого, шаманскими делами заправляла одна женщина, которую звали Коместай¹⁸. Имя этой шаманки в переводе на русский язык обозначало «играющая на хобысе».

На музыкальных инструментах – хобысе¹⁹, чатхане²⁰ или же всем известном бубне, играли только шаманы, и они все были мужчинами. Так что Коместай являлась очевидным исключением из правил. Это было настолько знаменательно, что ее именем нарекли ту небольшую речку, что вливалась в Агул чуть выше Чаловки. Звалась эта речка – Коместайка. Камасинский род же, к которому относилась Коместай, звался Ниги (Н‘игəзенг), что означало Орел.

Шестьдесят лет назад все камасинцы рода Ниги (Орла) отправились к праотцам. Оспа, это страшное проклятие всех коренных народов Сибири, свела их в могилу. Но один мальчик все же выжил. Русские охотники нашли его оголодавшего в тайге, невдалеке от разоренного оспой стойбища. Семилетний малыш едва держался на ногах, не понимая случившегося с его родителями и другими людьми их рода. Охотник нашедший этого мальчика, усыновил его, и он вырос в русской семье с одногодком сводным братом. Мальчика окрестили русским именем Захар, дав ему камасинскую фамилию Ашпуров из рода Ниги (Н‘игəзенг).

От него и пошли в Чаловке Ашпуровы.

На следующее утро после рыбалки трех друзей, семья Ашпуровых встала, как и всегда, с первыми петухами. Сегодня они собирались ехать на покос. Еще позавчера Захар Ашпуров отбил косы. Весь вечер стучал он маленьким молоточком и его внучек, Матюша, не отходил от него ни на шаг. Что собственно говоря было не внове.

Захар Ашпуров, таежный найденыш, давно уже стал не только заправским мужиком, отцом троих детей. Теперь он патриарх семьи, основатель рода Ашпуровых, любимый домочадцами и уважаемый односельчанами. Только одно угнетало рано поседевшего Захара. Слишком рано ушла из жизни его ненаглядная Пелагеюшка, так и не увидевшая ни одного из их внуков. В одночасье скрутила ее злая болезнь-лихоманка. Как не бились над нею деревенские знахарки, ничего не помогло. Лежит теперь она на деревенском погосте под белоствольными березками. Часто ходит Захар к скромной могиле, его единственной, его Пелагеюшке.

Пелагея, дочь русских переселенцев, родилась здесь, в Сибири, и по праву считалась уже коренной сибирячкой. Захар познакомился со своей будущей женой на игрищах в ночь на Ивана-Купала. Навсегда запечатлелся в его памяти тот незабываемый день.

Еще с вечера деревенская молодежь табунилась за околицей села, собираясь идти к речке Коместайке. Там, у ее устья, где она дарила теплые воды господину Агулу, с незапамятных времен, жгли жители деревни Чаловки купальский костер. Еще загодя стаскали парни кучи хвороста и сушняка, благо, что лес находился под боком. Неси-волочи не ленись. С веселыми шуточками-прибауточками тащили хворост и целые сухостойные деревья деревенские парни и подростки, мечтая об одном. Скорей бы стемнело!

На просторной поляне в пойме реки первым делом водрузили длинный шест. На шесту болтался выбеленный морозами и ветрами коровий череп. Для какой цели висел на шесте череп животного, или если его не было под рукой, то просто отслужившее тележное колесо, никто из жителей Чаловки не знал. Если бы им сказали, что это языческий обычай, и что этот самый шест, с черепом коровы бабки Петушихи, что в позапрошлом году сожрали волки, является символом «мирового дерева», то они бы наверняка только пожали плечами, или бы в лучшем случае поинтересовались.

– Како ишо дерево? Мировое говоришь? Не, у нас токо сосны и листвяжки тут растут!

Но оставим «мировое дерево» в покое. Все эти тонкие нюансы, естественно молодежь деревеньки Чаловки не интересовали.

Поставленный шест, был обложен большим количеством собранного хвороста. Готово!

Как начало смеркаться, к полянке потянулись табунками и деревенские девчата. На голове каждой из девушек красовался венок. Белые ромашки перемежались с оранжевыми огоньками, синие незабудки с желтыми лютиками. Парни, завидев подходящих девчат, оживились, закопытили словно молодые жеребчики. Захар Ашпуров, невысокий, крепко сбитый парень, стоял в сторонке с закадычным дружком Илюшей Хохловым. Илюша, так и стрелял бесовскими глазищами, беспрестанно толкая Захар в бок.

– Смотри Захарка, сёдни и Нюрка пришла. А говорила не придет. А сарафан-то одела совсем новый. Попалит ведь, через костер-то скача.

Захар только буркнул что-то нечленораздельное, что в общем-то означало, «а тебе какое с того дело».

Илюша же витал в облаках, представляя себе, как он будет прыгать рука об руку со своей ненаглядной Нюркой. С Нюрой была еще одна девушка. Захар видел ее до этого пару раз мельком. Она была из соседней деревни Тарбыш, и приезжала погостить в Чаловку к своему дяде, суровому на вид мужику с подходящей для него фамилией Суровцев, по имени Степан.

Между делом стемнело. Парни, чиркая кресалом, подожгли сложенный хворост. Спички бегали в сафьяновых сапожках и были крестьянам недоступны. А на Ивана Купалу, они были собственно говоря и лишни. Купальский костер по старинному поверью можно было разжигать только «живым огнем», добытым на месте проведения праздничной церемонии. Костры жгли по берегам рек, так как по поверью в эту ночь вода может дружить с огнем.

Так что жители Чаловки все делали правильно.

Уже через несколько минут взметнувшийся столбом огонь лизнул языком коровий череп на макушке шеста. Высокое пламя горящего костра осветило всю поляну до самого берега реки. Тут и там слышались радостные возгласы молодежи. Из села подошли степенные мужики и принаряженные бабы, глянуть на веселящуюся молодежь и вспомнить свою, такую короткую на селе молодость. Девчата спустились к реке, сняли с голов цветочные венки и загадав на суженого, опускали их в темнеющую воду Агула. Некоторые венки, подхваченные течением, уплывали в темень непроглядной ночи, суля их владелицам желанного доброго молодца, другие же, покрутившись в водоворотах, приставали к берегу, говоря, что еще не время тебе выходить замуж. Подожди до следующего года красавица, найдешь и ты свое счастье.

А над сибирской рекой лилась, струилась песня.

 
Ой, на Ивана,
Ой, на Купала
Девушки гадали,
В воду быструю
Венки кидали.
– Скажи, водица,
Красной девице
Про жизнь молодую,
С кем век вековать?
Кого, реченька,
Любимым называть?
Долго ли жить,
По земле ходить?
Неси, речка, венок
На другой бережок!
 

Пелагея тоже опустила у берега в воду принесенный венок, провожая его взглядом чистых голубых глаз. Что же скажет он мне? Какую судьбу нагадает?

Венок крутнулся на месте, торкнулся с цветочным собратом, и все быстрее набирая ход, поплыл вниз по течению реки.

Нюрка, не полагаясь на изменчивое счастье, размахнувшись, зашвырнула венок чуть ли не на середину Агула. Так оно вернее будет. Там уже уплывет куда надо.

А у костра уже кружился, то в одну, то в другую сторону хоровод. Девчата подошедшие с берега реки, вливались в вертящийся круг. Повсюду слушался радостный возбужденный смех. Ивана Купала!

Пелагея, по воле случая, оказалась рядом с Захаром. Захар, поначалу неуверенно держал ее горячую и влажную ладонь, но постепенно их руки слились в одно, единое целое. Захар уже не замечал недвусмысленные взгляды своего разбитного дружка. Да и Илюше было собственно говоря не до того. Он то и дело прижимался к Нюрке, все убыстряя скорость брошенного ею на середину Агула венка.

После того как костер сбавил первоначальную прыть и синие язычки затухающего пламени начали лизать догорающие головни, молодежь принялась скакать через костер. Сначала прыгали лишь одни парни. Они гикали, стараясь показать присутствующим нерастраченную удаль молодецкую. Попозже, когда костер окончательно пошел на попятную, прыгали уже все желающие, от мала до велика. Даже некоторые отчаянные деревенские бабы, мелькая голыми лодыжками, скакали через костер, чтобы доказать, что они не ведьмы²¹. Пожилые мужики участия в «лягушачьем мероприятии» не принимали. Они стояли в сторонке, нещадно дымя самокрутками, поглядывая с ухмылочками на расшалившихся женушек. Самым старым из всех прыгунов оказался дед Назар, решивший тряхнуть стариной.

Все присутствующие грохнули хохотом и чуть не попадали от смеха, завидя амуницию деда Назара. Чтобы не подпалить пятки, дед обул старые валенки. Предусмотрительность не подвела. Небольшой разгон, с явно не крейсерской скоростью, не придал желаемого ускорения. Прыжок-шажок, и одна нога оказалась в костре. Пришлось дедушке ковылять до Агула, чтобы потушить тлевший валенок. Но ноги остались целы! А это главное!

Захар и Пелагея, взявшись за руки, тоже прыгали через костер.

Чуть не до самого утра табунилась молодежь у незатухающего костра. Самые отчаянные лезли в реку купаться. А вода в Агуле и летом ледяная. Но коли девчата такую песню завели, что же остается парням делать. А озорные девчата, знай себе, поют, платочками машут.

 
Иван Марью
Звал на купальню.
Где Иван купался —
Берег колыхался.
Где Марья купалась —
Трава расстилалась.
Купался Иван
Да в воду упал.
Купала на Ивана!
 

Лишь под утро проводил Захар Пелагеюшку до дома ее дяди.

Осенью, после того как была сжата и связана в снопы рожь, сыграли свадьбу.

Ох давно это было, ох давно. Сидит Захар, седую голову понурив, вспоминает безмятежную молодость.

Незаметно для Захара подошел к нему Матюша. Любил Захар всех своих внуков, но в Матюше было что-то особое. Пошел он обличьем в своего деда-камасинца, в него, в Захара. И обличьем, и глаз прищур его, вылитый Захар Ашпуров, камасинец из рода Ниги, рода Орла.

Пока матушка Матюши подоила трех коров и проводила их до поскотины, отец сложил сенокосный инвентарь – грабли да вилы, на возок. На возке стоял еще со вчерашнего дня лагушок²². В передке лежала кучка свежескошенной травы, служившей в качестве сиденья. Иван, так звали отца Матюши, еще вчера вечером ездил в Медвежий лог, урочище в верстах трех от деревни, чтобы накосить травы для телят и молодого жеребца Гнедка, которому предстояло сегодня везти возок до речки. Сенокос семьи Ашпуровых находился на острове. Остров был вообще-то безымянный, но так как Ашпуровы косили там испокон веку, то сельчане звали его Ашпуровский. Хозяева были похоже не против звучного названия, но сами, чаще всего, говорили только остров, или же просто – наш покос.

За обычными утренними хлопотами прошло с час. Пора завтракать и ехать. Кто рано встает, тому боже подает, часто говаривал Захар. Бога- то он поминал, крещенный ведь, но следовал проверенному временем житейскому принципу других деревенских мужиков – пока гром не грянет, мужик не перекрестится. И кроме того, Захар никогда не забывал, каких он кровей, где лежат истоки его семьи. Сыны и дочь, не особенно-то интересовались прошлым отца-камасинца. Они считали себя русскими, по их матери Пелагее, царство ей небесное.

Марья, так звали матушку Матюши, позвала домочадцев звонким голосом к столу.

– Мужики, айда есть! И поторапливайтесь, не то каша остынет!

Мужики – свекор Захар, муж Иван и сыночек Матюша, не заставили себя долго ждать. Утречком все уже промялись и поэтому не страдали отсутствием аппетита. Овсяная каша на молоке дымилась в объемистой глиняной миске посредине дощатого, до желтизны выскобленного стола. По его обеим сторонам находились натертые до блеска временем и мужицкими штанами деревянные лавки. У печи стоял, словно сросшись с некрашеным полом, дедов табурет. Там сидел зимой Захар, грея ноющую поясницу.

После короткой молитвы, произнесенной Марьей, она как и все деревенские женщины была набожным человеком, деревянные ложки дружно застучали о край миски. В неказистых на вид, помеченных щербинами, вместительных глиняных кружках, было налито кислое молоко. Марья, взявшись за кружку, не упустила возможности, нахвалить молочко.

– Пейте мужики кисленькое, не так пить будет на покосе охота.

У входной двери стояла наготове корневатка²³, с собранной на день снедью.

После завтрака отец вышел из дома запрягать Гнедка. Уже у двери, он повернулся и сказал сыну.

– Матюша, живцов не забудь взять с собой. Перемет я уже положил.

– Хорошо тятя, – отозвался он, – я щас мигом, только молоко допью.

– Успеешь, ешь спокойно, никуда ваша рыбалка не денется, – проворчала добродушно Марья.

Ох уж эти рыбаки, хуже неволи. Что Захар, что Ваня, что Матюша – словно бусинки, на одну ниточку нанизаны. И кушать не будут, рыбалку им подавай!

Минут через десять Гнедок ленивой рысцой тянул возок по пыльной деревенской улице. За конной упряжкой прицепился какой-то деревенский пес, обрадовавшись поводу полаять, но уже скоро, потеряв интерес, вернулся к родной подворотне. Что попусту брехать-то, все равно никому до того дела нет.

Солнце позолотило верхушку горы Кияшки, предвещая и на сегодня хороший солнечный день. Остались позади обширные деревенские огороды с набирающей силу картошкой и головастыми, зацветающими подсолнухами. За околицей вилась полевая дорога, заросшая тмином и подорожником. На вожжах сидел Матюша. На одной стороне возка ютились мать и отец, на другой, сидел, свесив ноги, дед. Вообще-то он должен был остаться дома. Стар уже, какой с него работник. Но и Захару нашлось заделье. Ему предстояло вернуться с конем обратно домой. Через реку Ашпуровы переплавлялись на лодке, что лежала спрятанная в густых кустах черемушника у реки. Прошлые годы они оставляли спутанного коня на луговине у реки, где он пасся, отгоняя злющих паутов²⁴ хвостом. Но в прошедшем году всю деревню взбудоражили события, произошедшие в волостном селе Ирбее. Стал там теряться скот. Особенно много коней уводили по ночам какие-то злоумышленники. Местные мужики скараулили злодеев. Ими оказались свои, односельчане. Расправа была жестокой. В дело пошли колы и навозные вилы. Несколько десятков человек были убиты. Позже эти события были названы «Ирбейским погромом». Конокрады были из татар (енисейских кыргызов). По всей видимости они решили вспомнить старое ремесло. У кочевников красть коней, тем более хороших, не считалось зазорным делом. Но с русскими мужиками лучше не связываться.

Это ужасающее событие, произошедшее в 1901 году, было действительно последним столкновением между русскими переселенцами и представителями коренного населения, потомками енисейских кыргызов.

Но мужики из окрестных деревень еще несколько лет побаивались отпускать коней в ночное без присмотра. Береженого бог бережет. А конь – опора крестьянского хозяйства. На себе пашенку не вспашешь, дров и сенца не привезешь. Так-то.

После разгрузки на берегу Агула «сенокосной амуниции», дед Захар заспешил в обратный путь. Еще дорогой сюда, приметил он в березовом околке молоденькие стройные деревца. Как раз, само то березки для черенков будут, подумал Захар. А ветки тоже зазря не пропадут. Будут веники на зиму, в баньке париться.

Иван вытянул из shy;-под свисающих веток черемухи лодку-плоскодонку. Матюша уцепился ручонками сбоку, помогая отцу. Лодка, визжа по галечнику деревянным, ссохшимся брюхом, нехотя съехала в воду.

– Матюша, там еще шест в кустах остался. Поди-ка, принеси, – произнес отец.

Матюша рысцой пустился к заветному кусту. Шест, как всегда, стоял прислоненным к разветвленному стволу черемухи. Марья принялась носить грабли да вилы в причаленную к берегу реки лодку. Иван разулся и забрел по щиколотки в воду. Его голые ноги белели в кристально-чистой воде реки. Выплеснув из лагушка вчерашнюю, застоявшуюся воду, он зачерпнул ковшиком студеной воды и для начала напился. Ох и вкусна наша водица. Затем начерпал ковшиком полный лагушок, и кряхтя, поднял его из воды. Тяжел! Пуда три верных!

Поставив в лодку, позвал жену.

– Марьюшка, иди садись, пока я лодку держу! Или може тебя подсадить? – прищурив лукаво глаз, произнес Иван. Марья довольно засмеялась. Все бы игрался! Сегодня не до этого будет, хватит вчерашнего.

Вчера, в первый день сенокосной страды, Иван и Марья были на покосе одни. Их сын, Матюша, рыбачил со своими друзьями.

После того как Марья, без помощи мужа, заняла место в лодке, Иван вышел на берег. Самое главное! Перемет поставить!

Матюша, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, ждал отца. Его тоже волновала предстоящая рыбалка.

Длинная дратва, смотанная на деревянную дощечку, ощерилась отводками с поржавевшими рыболовными крючками. Снасть была на вид неказистая, но уже многократно испытанная в деле. В ведерке мирно дремали две дюжины пескарей и три ерша, не ведая, что их последний час близок. Перемет привязали одним концом к лежащей на берегу реки разлапистой коряге, занесенной наполовину бурым илом.

– Тятя, а наживлять тут на берегу будем, или в лодке?

– Да давай с пяток пескарей сразу подцепим, а остальных там, по делу, – ответил Иван.

Минуты через три отчалили. На шесте стоял сегодня Матюша. Вода в Агуле спала и слабое течение не могло унести лодку. Марья сидела в носу и смотрела довольно на сына. Гляди, как ловко шурует шестом. Молодец, помощник растет! Эх, нам бы дочку еще с Ваней!

Матюша был единственным ребенком в семье.

Иван, не замечая взгляда жены, наживлял крючки полуснулыми рыбками и разматывая перемет, опускал его осмотрительно в воду. Попав в родную стихию, пескарики враз оживали, шевеля бесцветными плавниками. Ерши же, пытаясь сопротивляться уготованной им участи, дергались и кололи руки Ивану острыми, как иголки, плавниками. Но и им пришлось отдаться року судьбы. Последний пескарь, оставшийся в ведерке, остался без крючка. Выпущенный на волю, он какое-то время оставался на поверхности воды, затем, враз ожив, исчез в пучине воды. Счастливчик.

Длины перемета хватило на все ширину протоки до острова. Бечева, привязанная на берегу к заветному колышку, выгнулась натянутой тетивой. Бурунчики воды отмечали поводки с насаженными на крючки живцами. Иван глянул еще раз на реку, почесал пятерней взлохмаченную шевелюру, и принялся выгружать лодку. Не на рыбалку приехали. А было бы собственно говоря неплохо порыбачить. Посидеть с удочкой на бережке.

Но деревенским мужикам такое удавалось нечасто. Пока ребятишками были, рыбачили на удочку. А как семью завел, остепенился, некогда ребячеством заниматься, не то зимой лапу сосать будешь.

Остров, что жители деревни Чаловки звали Ашпуровским, тянулся с добрых полуверсты. По берегам кустилась черемуха и ракитник, в подлеске толпились многочисленные кусты черной и красной смородины. Красная смородина, или как ее здесь все называли кислица, начала уже краснеть. Рясные кисти кислицы свисали до самой воды, завлекая к себе сверкающими алыми огоньками ягодами.

В середине острова раскинулась привольно обширная луговина. Трава стояла сплошной стеной. Каждый год радовал сенокос семью Ашпуровых. Коси, не ленись. Ставь копны, мечи зароды сена. Всю долгую зиму будет сыта вся животина.

Весной, в половодье, остров полностью исчезал под вешней водой, лишь только макушки кустов, торчащие размочаленными ветелками в мутных потоках взбушевавшейся реки, напоминали о его присутствии. Даже сейчас, в самый разгар лета, можно было видеть, как высоко шла полая вода. На стволах черемухи и редких березок висели бороды сухой травы, принесенные расшалившейся рекой. В половодье наносило на остров плодородного речного ила, вот и росла потом трава на сенокосе Ашпуровых, как на дрожжах.

Половодье влекло каждый год на берег реки и малого и старого. Особенно старики, всю зиму просидевшие на печи, выходили на берег реки полюбоваться на потрясающее зрелище. Стиснув самокрутки последними, еще оставшимися зубами, глядели они слезящимися глазами на разбушевавшуюся реку, вспоминая свои молодые годы. Да, когда-то и у нас был порох в пороховницах! А Агул-то, глянь на него, все такой же молодчага! Ох и прет же дурило!

После того, как начинала спадать вешняя вода, приходила желанная пора заготовки черемши, этого первого сибирского деликатеса. Не только люди, но и звери радовались крепкому запаху дикого чеснока. Особенно медведи, истощавшие после зимней спячки, восстанавливали растраченные силы, потребляя целебные коренья. Не случайно на немецком языке черемша означает «Bärenlauch» – медвежий лук. Сибиряки ценят черемшу не меньше косолапого Топтыгина. В тайге черемша растет целыми полянами, хоть косой коси. Возами возят люди черемшу домой, готовят окрошку, солят на зиму бочонками. Ешь черемшу – не будет цинги. Черемша – первейший сибирский дикорастущий овощ! Факт!

Весной в Сибири – самая прекрасная пора. Особенно в конце мая, когда цветет черемуха и все окрестные луга окрашиваются в оранжевый цвет от множества цветущих огоньков. Сибирская природа оживает после продолжительной зимы и ликует в предвкушении скорого лета.

Для молодежи, истосковавшейся за зиму по вечерним прогулкам по деревенским улочкам вдоль берега Агула, начиналась золотая пора. Сельские девчата, выряженные в цветастые сарафаны, идут, взявшись под руки, распевая любимую песню.

 
Под окном черемуха качается,
Распуская лепестки свои.
За рекой знакомый голос слышится,
И поют всю ночь там соловьи.
 

А белая кипень черемухи, ее духмяный дух, так и сводит их с ума.

 
Сердце девушки забилось радостно…
Как тепло, как хорошо в саду!..
Жди меня, мой радостный, мой сладостный,
Я в заветный час к тебе приду.
 

Деревенские хлопцы, сидевшие под окошком на лавочке, подняли чубатые головы, перемигнулись, встали и пошли следом, завороженные последним куплетом.

 
Ой, зачем тобою сердце вынуто?
Для кого теперь твой блещет взгляд?
Мне не жаль, что я тобой покинута, —
Жаль, что люди много говорят.
 

Поющие девчата вышли за околицу и направились по тропинке к речке Коместайке. Парни, как привязанные, вразвалочку, шли гуськом следом.

 
Прямо к речке тропочка проложена.
Спит мальчонка – он не виноват.
Я не буду плакать и печалиться,
Не вернется прошлое назад.
 

Девчата, наконец-то заметили, как будто невзначай, провожатых. Остановились сконфуженные, не зная петь ли им песню до конца, или все же остановиться. Одна из них, рыжая как огонь, закинула гордо голову и запела вызывающе дальше. Ее подружки разом подхватили.

 
Под окном черемуха колышется,
Осыпая лепестки свои.
За рекой уж голоса не слышатся,
Не поют там больше соловьи…
 

Ох девчата, девчата! Песни-то вы пойте, хорошие песни это. Но с хлопцами раньше времени не балуйте, чтобы опосля локоточки-то не кусать!

Ашпуровы, выгрузив и вытянув лодку на галечник, двинулись, идя гуськом по еле заметной тропинке в сторону покоса. Первым бежал, скача, то на одной, то на другой ноге Матюша. В его руках находилась корневатка с их сегодняшним провиантом. Следом шла его мать. Марья, одетая в длинную холщовую юбку и тонкую ситцевую кофточку, несла двое деревянных вил и трое граблей. И вилы, и грабли, были сработаны ее свекром Захаром. Кстати, сама Марья никогда не называла его – свекром. С первого дня, как пришла после свадьбы с Иваном в семью мужа, звала она Захара – тятей, а его покойную жену Пелагею- мамой.

Иван шел по тропинке последним, замыкая шествие. На могутном, обтянутом косовороткой плече, он нес кряхтя, трехпудовый лагушок.

Идти до балагана, где располагался летний стан семьи Ашпуровых, было не так и далеко, саженей эдак двести. Балаган, строенный еще самим Захаром, надежно нес «ратно-покосную службу» на протяжении последних тридцати лет. Стены, слаженные из толстых, с двух сторон отесанных березовых жердей, да крытая пластами лиственничной коры покатая крыша, составляли это незатейливое сооружение, напоминающее жилище коренных жителей Сибири, с той лишь разницей, что самодийские народы крыли свои летние чумы пластами вываренной бересты.

Балаган использовался Ашпуровами только во время сенокоса, который длился три-четыре недели. Начинали сенокос на неделе после Иваны-Купалы, когда деревенские ребятишки бегали по деревне с ковшиками и ведрами воды и с криками: «Ивана Купала – обливай кого попало!», плескали воду на всех проходящих по улице людей, и разумеется на вихрастых побратимов с ковшами тоже.

К Илье, который «был в числе» 2 августа, каждый добропорядочный крестьянин, заканчивал сенокосную страду и его сено должно было уже стоять в стогах, или как в Сибири говорили «в зародах».

Но до этого было нынче еще далеко. Только вчера начали Ашпуровы косить покос. Первые валки скошенной травы зеленели в лучах утреннего солнышка слегка повядшими боками. Остальная трава, пестря синими и бордовыми цветами колокольчиков, желтыми и белыми ромашками, стояла нескошенной на обширной пойменной луговине Ашпуровского острова. Армады кузнечиков несмолкаемо стрекотали в родном, пока еще нетронутом зеленом царстве, не ведая, что уже сегодня, им придется сменить квартиру.

Подойдя к балагану, Иван снял с натруженного плеча лагушок и облегченно вздохнул. Ну и тяжел же! Марья подошла сзади и потерла плечо мужу. Матюша же, первым достигший балагана, поставил корневатик и скакал по полянке, словно неугомонный кузнечик. Лагушок со свежей речной водой перекочевал в тенек балагана. В его середине серела маленькая кучка пепла от небольшого костерка-дымокура. Костерок из сырых веток разжигали перед сном, чтобы выкурить надоедливую мошкару. А то ведь спать не дадут всю ночь. Но сегодня Ашпуровы не собирались оставаться здесь на ночь. Спали они в балагане редко, используя его во время послеобеденного отдыха, как вчера.

В углу балагана лежала примятая охапка свежескошенной, не успевшей завянуть травы. Иван толкнул свою ненаглядную Марьюшку в бок, и недвусмысленно улыбнулся. Та засмеялась и встав на носки, шепнула ему ухо.

– То вчера было Ваня! А сегодня точи-ка литовки²⁵ и пойдем на лужок, милый мой дружок.

Довольная невзначай произнесенным ею «деревенским экспромтом», Марья теперь уже в полный голос рассмеялась и вышла наружу.

Уже скоро запели косы нескончаемую песню. Вжик, вжик. Первым шел Иван. Замах делал широкий, после каждого взмаха выдыхая воздух из груди с придыхом – Ыхх. Тучный валок скошенной травы оставался за его широкой спиной. За ним шла Марья. Ее литовка была покороче и взмах тоже. То и дело догоняла она сзади мужа и кричала задорно.

– Ох Ваня, шевелись! Не то пятки подкошу!

Ваня, уже весь взмокший от пота, налегал еще сильнее, но не мог никак оторваться от расторопной жены. Наконец, после очередного прокоса, докосив до конца лужайки, Иван остановился и расстегнул пошире ворот косоворотки.

– Ух, и уморила ты меня Марьюшка!

Пот ручьем лился с лица Ивана. Марья докосив до конца, подошла к мужу.

– Давай Ваня, еще по ручке²⁶ пройдем, и обедать пойдем. Я тоже устала, правое плечо совсем отнимается.

– Лады. Давай-ка литовку сюда, поточу еще разок. Все легче коситься будет.

Достав точильный брусок из кармашка широченных штанов, Иван привычным движением, уперев конец косы носком в землю, принялся точить обе косы.

Уже минутой позже запели косы нескончаемую песню. Широкая мотня Ивановых штанов качалась в такт его уже не таких широких замахов, как поутру. Устал мужик, устал.

Солнце вскарабкивалось еще вверх, к зениту, нещадно паля с поднебесной вышины, когда Ашпуровы подошли к балагану.

Матюша, был для косьбы еще мал, и мать отправила его собирать кислицу. Полное лукошко ягоды и искусанное комарами руки и лицо мальчика увидели родители подойдя к балагану. Матюша вскочил, заметя подошедших мать и отца.

– Молодец Матюша! Вишь сколько много набрал! – обращаясь к Ивану, произнесла Марья.

Сын молча улыбнулся. Старался ведь, все кусты смородины что росли вдоль берега речки обыскал. Даже в воду два раза свалился, тянувшись к таким рясным гроздьям красной ягоды.

Пока Марья собирала на стол, разложив снятый с головы платок, которому предстояло служить в роли скатерти, Иван взялся править щербины, на лезвиях кос. Недовольно крутя кудлатой головой, он разглядывал изогнутые зазубрины. Толстые стебли медвежьей дудки портили косы и с трудом скашивались, оставляя вмятины и зазубрины. От усердия высунув язык, Иван стачивал бруском щербины, бубня себе под нос.

– Нада же так, все литовки позавернулись²⁷! Сегодня придется домой взять, чтобы тятя вечерком их снова отбил²⁸!

Марья тоже намучилась за полдня, с трудом скашивая, вернее уж срубая, трубчатые побеги медвежьей дудки, вымахшими на три аршина. Но она уже знала, как помочь их горю. После обеда, возьмем Матюшу с собой. Пущай идет впереди и срезает их ножиком под корешок. Возьмем их с собой. Они сейчас в самом соку, сладкие. Я из них квасок вечерком поставлю. Чего же добру-то зазря пропадать.

Один полый стебель медвежьей дудки торчал уже в узкой горловине лагушка. Ашпуровы уже не раз за сегодняшний день, приложились к этой трубочке, потягивая холодную воду. Вода в лагушке, стоявшем в тени балагана, весь день сохраняла живительную прохладу. Добротная работа деревенского бондаря порадовала сердце уже не одного труженика. Такие бочонки, передавались в крестьянских семьях из поколения в поколение. Что же ему сделается? Меняй водицу, не давай ей застаиваться и будешь пить от пуза холодную водичку.

На разложенном платке лежали толстые ломти ржаного каравая, вареные яйца, в глиняной миске красовались свежепосоленные ельцы и сорожки, пойманные вчера Матюшей. Рыба была еще абсолютно свежей. Даже красные глаза сорожек переливались глянцевитым перламутром в лучах обеденного солнца. Только отсутствие чешуи напоминало о скором предназначении этих, еще вчера резвившихся обитателей водной стихии. В другой тарелке лежали горкой малосольные огурцы, рядом зеленел пучок лука. Лук белел тонкими, белыми корешками, которые забыла отрезать в утренней спешке Марья. Да и зубы на что.

Мяса на импровизированной скатерти-самобранке не было. В летнее время мясные продукты не часто украшали столы, не избалованных деликатесами, деревенских жителей. За исключением соленого сала. Оно водилось. Но во время кошения травы кушать много соленого сала было нежелательно. А то лагушка воды на день не хватит. Жители Чаловки, лежащей на берегу Агула, предпочитали кушать рыбку. Было бы грех не делать этого, живя на берегу такой рыбной реки. Ашпуровы, не являлись исключением.

Деревенские яства, выставленные хозяйкой дома, с завидной быстротой перекочевывали со стола в жующие рты семейства Ашпуровых. Свежий речной воздух и тяжелая физическая работа, есть простая формула для хорошего аппетита. Снедь запивали кислым молоком, так хорошо утоляющим жажду. Спустя добрую четверть часа, челюсти заслужили отдых, и лежали, подпертые кулаком, вместо подушки, на травяной подстилке в балагане. Сегодня Ивану не с кем было разделить облюбованное им ложе, и он быстро заснул под гудение сновавших за стенами балагана слепней. Марья, убрав со стола остатки трапезы, осталась снаружи. Она сидела, расслабившись, прислонившись спиной к стенке балагана и гладила голову сына, лежащую на ее коленях. Матюша, ласкаемый руками матери тоже уснул, посапывая приплюснутым носом. Темная кожа, две щелочки сомкнутых глаз, выпирающие скулы, одним словом – все, напоминало о деде Захаре. Ну вылитый дед Захар – так и говорили все деревенские жители, глядя на их сына.

Через полчаса, мужики, разбуженные так и не прикорнувшей Марьей, принялись за работу. Отдохнувший Матюша сновал челноком впереди косивших родителей и срезал ножом толстые стебли медвежьей дудки. Некоторые из них, Матюша тут же ошкуривал и отправлял в рот. Сочные трубочки были так сладки!

Через некоторое время целый ворох медвежьей дудки громоздился, ершась, на прокосе невдалеке от балагана.

Матюша, набрав полную грудь воздуха, крикнул задорным ребяческим голосом.

– Мама, пучки к берегу носить щас или опосля?

– Потом сынок, как домой пойдем, унесем, – ответила ему остановившаяся на минуту мать, – сына, иди к нам! Тут для тебя еще работа есть.

Матюша вприпрыжку побежал на зов матери.

Остановившись, Иван последовал Марье. Встав на незаконченном прокосе, он отер рукавом рубахи с раскрасневшегося лица обильно выступивший пот, расправил с хрустом натруженные плечи, и радуясь нечаянной паузе, опершись на косу, смотрел с интересом на жену и сына. С непривычки, как это бывает всегда в первые дни сенокосной страды, нещадно ломило спину. Марья нагнулась, взяла в руку стебель какого-то растения и показала его подбежавшему сыну.

– Матюша, видишь это цветок? Это чемерица²⁹. Выбирай ее из валков. Не то корова зимой нажрется. Только осторожно, руки в рот не толкай. Она дюже ядовитая.

– Хорошо мама. А куда ее ложить.

– Да вон, в кусты снеси, да выбрось.

Пока Матюша выбирает из скошенной травы чемерицу, у нас будет немного времени рассказать об этом удивительном растении, которое может убить, или по крайней мере значительно повредить здоровью человека и животных, но может и вылечить.

Чемерица, с ее бело-зеленоватыми цветками хорошо заметна на цветущих полянах, что собственно и не удивительно. Ее высокие прямостоячие стебли (до 150 см) возвышаются на фоне других растений. Чемерица – явный долгожитель. Средняя продолжительность жизни составляет около 50 лет. Отношение к этому растению у местного населения двойственное.

Это ядовитое растение. Оно содержит во всех частях, от корневища и до цветков, 5–6 видов ядовитых алкалоидов. Особенно много вератрина, вызывающего поражение центральной нервной системы. Поэтому в старину экстракт из чемерицы использовался для смазывания наконечников стрел, если было необходимо, убрать кого-либо с дороги.

По предположению новозеландского токсиколога Лео Шепа, именно яд чемерицы, скорее всего, являлся причиной смерти Александра Македонского, так как грекам были знакомы свойства этого растения, и они использовали чемерицу при изготовлении лекарств, в частности рвотных препаратов, и при передозировке лекарство превращалось в смертельный яд, который в течении многих дней медленно убивал организм. Во всяком случае Александр Македонский умер в мучениях на двенадцатый день его неожиданной болезни.

Про жизнь Александра Македонского, и тем более, о причине смерти этого несомненно великого полководца, местные крестьяне конечно не ведали. Но их буренки испытали на себе не раз действие этого растения. После того как неразумная скотина умудрялась отведать чемерицы, то ее не каждый раз удавалось спасти. Поэтому и выбирали крестьяне при кошении травы, к счастью хорошо заметные, длинные стебли ядовитой чемерицы.

Местные пчеловоды равным образом, не раз помянули ее же, эту самую пресловутую чемерицу, крепким словцом. Пчелы принесшие в улей нектар с ее цветков, останемся верным грекам, приносили в улей «троянского коня». Яд чемерицы, попавший в мед, предназначавшийся для зимнего питания насекомых, постепенно отравлял пчел и вел к гибели всего улья.

Но как говорится, важна доза. При небольшой дозировке яд чемерицы приносил несомненную пользу. Корни этого растения с незапамятных времен использовали для изготовления медицинских препаратов для борьбы со вшами и другими паразитами, как у людей, так и домашних животных. Их использовали во многих странах, что и отразилось в народных названиях чемерицы. Так в немецком языке чемерица именовалась, в числе прочих названий, как «Lauskraut» или «Lauswurz», что переводится как «травка против вшей». Вши, переносчики инфекционных заболеваний, были одним из самых страшных бичей средневековья и все средства против них были хороши.

В Сибири, как дикие животные, так и домашний скот, в летнее время целыми стадами убегают в воду или густые лесные чащобы, ища спасения от овода. Оводы, откладывают яйца под шкуру животных. Там выводятся личинки этих паразитов, которые питаются кровью и живой плотью бедных животных. Чаще всего они гнездятся на спинах, там, где корова не может сбить овода хвостом. Крестьяне мазали препаратом из чемерицы раны и шишки с личинками овода на спинах своей животины. После обработки паразиты погибали, а раны удивительно хорошо заживали. Заметив это, люди начали обрабатывать настоем чемерицы и свои раны. И здесь помогла чемерица. Раны, даже загноившие, на удивление быстро заживали.

Чемерица использовалась и при других заболеваниях; воспалении легких, ревматизме и тифе.

Во многих домах сибирских жителей стоял флакон со спиртовой настойкой из корней чемерицы, который использовался для обработки ран.

Когда мы жили в Сибири, такой заветный флакончик стоял и в нашем доме. Скажу на моем личном опыте – действие чемерицы было просто потрясающим. Но нужно быть очень осторожным, не забывая о трагической судьбе Александра Македонского. Чемерица в первую очередь – это яд.

Матюша весь взмок, выбирая стебли чемерицы из скошенных валков. Солнце уже давно перевалило за полдень и скатывалось с сияющей голубизной небесной вышины к вершине горы Кияшки, а Иван и Марья, как оглашенные, все еще махали косами, обливаясь соленым потом. Взмокшие косоворотка Ивана и ситцевая кофточка Марьи прилипли к их спинам. Злые слепни кружились над работающими людьми, норовя исподтишка всадить острое жало. То и дело слышались сочные шлепки, и крылатые «тати», как звал их Иван, падали к ногам косцов.

На другом берегу реки затарахтели по сухим кочкам тележной колеи колеса возка. Конская сбруя, обильно смазанная дегтем, и терпкий конский пот, перебивали резким запахом все другие ароматы летнего знойного дня. Дед Захар, не утерпевший сидеть дома, отправился раньше оговоренного часа к берегу Агула, чтобы забрать сына с невесткой и внучонка Матюшу после их рабочего дня на сенокосе. На возке торчала, воткнутая острием в кучу свежескошенной травы, коса. Захар, зная, как устает человек за день ручной косьбы, накосил дорогой травы для телят и коня. Подъехав к берегу, где он утром ссадил своих домочадцев, Захар, кряхтя, ссунулся с возка, окинул довольным взглядом накошенную им траву и произнес.

– Хорошо-то как! Накосил травки, мягко будет домой ехать. Ведь напластались³⁰ поди за день-то, хошь прилечь смогут, и Ване вечером не придется ехать траву телятам косить!

Привязав Гнедка к кусту, Захар спустился к кромке берега. Зная, что сын с внуком ставили утром перемет, он решил глянуть, в надежде увидеть поймавшуюся рыбу. Осмотрительно ступая, Захар спустился к воде. На берегу Агула, в траве затончика, всплеснула стоявшая на мелководье щука. Заметив на берегу тень подходящего человека, она пустилась в бегство. Расходящиеся волны отметили путь зубастой хищницы. В груди Захара проснулся азарт рыбака. Подойдя вплотную к берегу, старик огляделся, ища взглядом место, где был привязан перемет. Справа от себя он заметил тянущуюся в воду дратву перемета. Улыбнувшись удаче, Захар подошел ближе. На сыром речном иле сидели сотни желтых бабочек. Но не они влекли к себе бывалого рыбака. Напрягая взгляд, Захар смотрел в играющее солнечными бликами полотно реки, надеясь увидеть бьющуюся на крючке рыбу. Но увы, к его глубокому сожалению никаких признаков рыбацкой удачи он не заметил. Уже собравшись идти обратно к прядающему ушами, сонному Гнедку, Захар услыхал всплеск крупной рыбины. Повернув голову, он увидел невдалеке от берега горбатую, полосатую спину окуня, попавшегося на крючок. По всему, рыба была крупной. Перемет ходил ходуном, и окунь, рвался из стороны в сторону, пытаясь сорваться с предательской наживки. Захар даже привстал на цыпочках, пытаясь определить, крепко ли сидит поймавшаяся рыба. А окунь бился все сильнее. Захар кусая губы, поглядел нетерпеливо, сначала на садящееся солнце, затем, в сторону Ашпуровского острова. Ну где же Иван? Пора бы им уже было вернуться с покоса. Ах, уйдет ведь окунь! Ей богу уйдет! Покликать мне их разве что ли, может услышат?

Сложив руки рупором, Захар набрал в грудь воздуха и закричал в сторону противоположного берега.

– Ивааан! Ивааан! Матюшааа!

Но только обманчивое эхо, ответило старому камасинцу, прока-тившись над просторами могучей реки. Захар заерзал. Неужели не слышат?

Но Иван и Матюша действительно не слышали крика Захара. Прибрежные кущи поглощали все звуки идущие с другого берега. Еще минуты две ходил Захар туда-сюда по хрустящей гальке. Отчаявшись, он решил залезть в воду и снять пойманного окуня с крючка, благо, что рыба билась недалеко от берега. Сказано-сделано. Захар стянул штаны, оставшись только в нижних портках. Портки он оставил. А вдруг, когда в воду полезет, Иван с Марьей подойдут к берегу? От стыда ведь сгоришь, коли невестка свекра в чем мать родила увидит!

Все еще без конца повторяя «уйдет ведь», Захар ступил босыми ногами в воду. Вода в Агуле хоть зимой, хоть летом – одним цветом. Холоднющая! Вздрагивая всем телом, ступая мелкими шажками, Захар подбирался к все сильнее бьющемуся окуню. Рубаху Захар не снял, теша себя надеждой, что пойманная рыба находится на небольшой глубине. Вода в Агуле чистая, как слеза младенца. Все камушки на дне, как на ладони. Но прозрачная вода сглаживала и глубину реки. Так случилось и с Захаром. Просчитался он. Старик уже пожалел, что не снял рубаху, но теперь решил идти до конца. До бьющегося окуня, оставалось, что в прямом, что переносном смысле – рукой подать. Когда вода дошла до пояса, Захар ухватился наконец за поводок, на конце которого трепыхался поймавшийся окунь. Черно-зеленая полосатая спина, с растопыренными иголками спинного плавника, крутилась витиеватыми пируэтами, режа серую гладь воды. Рыбацкий азарт, превратил холодную воду Агула в теплую водицу горячо натопленной баньки. Совсем не замечая холода, Захар изловчился, и ухватил трепещущеюся рыбу. Окунь уколол его острыми, как шипы, плавниками, и тут же большой и указательный пальцы Захара протиснулись под жаберные крышки, схватив намертво полосатого речного красавца. Довольная улыбка расцветила лицо старого камасинца.

– Попался голубчик! Фунта на два с половиной будет!

К его удивлению, крючок с проглоченным пескарем сидел глубоко во рту пойманной рыбы.

– Ах, зазря я воду полез, он бы и так никуда не делся!

Окунь, крепко сжатый рукой Захара, присмирел, и лишь слегка шевелящийся хвост напоминал о том, что рыба жива.

Лишь сейчас почувствовал Захар, как все же холодна вода в реке. Отцепив рыбу с крючка, он отправился в обратный путь. То-то удивятся Иван с Матюшей, когда я им покажу такого окунишку! Чем ближе подходил Захар к берегу, тем сильнее скользили камни под его по-старчески плохо державшими ногами. Течение реки здесь было не таким сильным, и галька была покрыта слизью водорослей. Это они привлекли на илистый берег затона такое множество желтых бабочек. Захара больше интересовало, когда же он покинет царство Нептуна и почувствует под ногами твердую землю. Шаркая ступнями, он неумолимо приближался к желанной цели. Еще немного, каких-то два-три шага, и он сможет наконец снять и выжать намокшую одежду. Мокрые подштанники деда Захара отяжелели, и намеривались расстаться с тощей задницей их владельца. Если бы кто смог увидеть нашего рыбака, то наверняка бы невольно улыбнулся. В одной руке болтается окунь, другая придерживает сзади мокрые порты. Но самое интересное было еще впереди.

Вода доходила только до щиколоток, как оскользнувшись, дед Захар, надеясь сохранить равновесие и не упасть в воду, взмахнул рукой, в которой он держал пойманного окуня. Вторая-то было занята! Окунь, почувствовав, что хватка ослабла, последним отчаянным усилием дернулся всем своим рыбьим телом, и, и он действительно вырвался. Подлетев кверху и сверкнув на солнце чешуей, он ринулся из поднебесной выси в родную стихию. У деда Захара разъехались ноги, и он приземлился местом, находящимся пониже спины, в мягкий прибрежный ил. Окунь в это же время настиг деда Захара, плюхнулся на его облысевшую голову, и скользнув по лицу, известил сочным шлепком в воду, о достижении конечной цели небольшого воздушного путешествия. Праздничная иллюминация из нескольких сотен взлетевших желтых бабочек дополнила вполне естественно это небольшое театральное представление, которое к счастью дедушки Захара, обошлось без посторонних зрителей.

Захар поднялся, все еще не веря случившемуся.

– Лешак я старый, и надо же было мне так обмишуриться!

Только рыбья чешуя на бровях напоминала о случившемся. Ну да, еще портки, измазанные речным илом.

Но здесь дед Захар принял Соломоново решение. Он зашел поглубже в воду, и ополоснул рукой прилипший ил. Обе руки, были теперь свободны.

Поникший побрел он к берегу.

Ну ладно ты дед Захар, не переживай! Ну оплошал немного. Подумаешь, бывает и на старика (старуху) проруха. А окунишка был так себе, аховый, авось еще раз позарится, на другого пескарика.

Через полчаса после незадавшегося извлечения окуня из водной стихии, на другом берегу протоки, разделявшей берег с Ашпуровым островом, появились Иван, Марья и Матюша. Приунывший было Захар, заметил домочадцев, соскочил с возка, и поспешил к берегу. Внук и невестка несли в руках по охапке медвежьей дудки. Сын Иван держал на плече две косы, в левой руке его находились полегчавшая корневатка и лукошко с собранной Матюшей кислицей. Как и у Захара, час тому назад, глаза прибывших к берегу мужчин устремились на реку. Как там наш перемет? Попалось ли что?

У Захара уже почти ничто не напоминало о случившемся недоразумении. Только не совсем высохшая под жаркими лучами солнца одежда, дарила приятную прохладу разгоряченному телу старого камасинца.

В мгновения ока лодка была загружена и отчалила от берега. Теперь Иван стоял на шесте³¹, доверив Матюше вытягивать перемет. Загорелые руки мальчика мелькали, резво выбирая бечеву перемета и укладывая ее в лодку. Три пары глаз в лодке и одна с противоположного берега, неотрывно смотрели на сверкающую на солнце каплями воды рыболовную снасть.

Уже в пяти саженях от берега восторженный крик Матюши известил о первой удаче. Солидный окунь упал к его ногам на мокрое дно лодки. И это было только начало. Уже скоро два полосатых собрата составили кампанию первому окуню.

Вдруг, что-то забурлило перед носом лодки. Вытягиваемый перемет натянулся струной. Матюша, дернулся всем телом назад, чтобы не выпасть в воду, таким сильным был рывок попавшейся рыбы. Захар тоже заметил с берега всплеск добычи. Красные плавники мелькнули на поверхности воды, раз, затем другой. Иван замер, не зная помочь ли сыну, или же дать ему возможность в первый раз побороться с крупной рыбиной. Нет, пусть попробует! Похоже крупный ленок попался! Сорвется если, так черт с ним. В следующий раз заарканим!

Матюша закусив губы вываживал мотающегося то вниз, в спасительную глубину, то на поверхность воды, то вправо, то влево, пойманного ленка. Бечева больно врезалась в детские руки, но Матюша похоже не чувствовал боли.

Стоявшему на берегу Захару было плохо видно происходящее на середине протоки. Он привстал на цыпочки, дергал руками, как будто он сам вываживал рыбу. Вконец не утерпев, он закричал во все горло.

– Держи его Матюша, держи! Тяни в лодку!

Матюша, словно услыхав слова деда, изловчился, и втянул рыбину в чрево качающейся плоскодонки. Крупный ленок, забил хвостом по обнаженным ногам цветущего от счастья Матюши.

– Какой здоровущий! Ух! – вымолвил восхищенный мальчик.

Марья, безмолвно наблюдавшая за всем происходящим, была безмерна горда за своего такого маленького, и такого большого сына. Молодец сынок!

Иван улыбнулся во все лицо, укусил кончик прокуренного уса и довольно, нараспев, произнес.

– Мужик! Наших кровей, ашпуровских!

Ленок, был последней на сегодня пойманной рыбой. Оно и хватит.

Подчалив к берегу, Ашпуровы разгрузили лодку. Все мужчины по очереди поднимали в руках пойманного красавца-ленка. Красноперый молодец сверкал серебряной чешуей, лениво шевеля пятнистыми плавниками. Захар поднял рыбину в руке над головой и довольно произнес.

– Фунтов на пять смело! А то и с гаком!

Ужин семье Ашпуровых был обеспечен. Смогут вечером с устатку ушицы похлебать!

Инцидент с улизнувшим окунем, уже почти и забылся. Счастье рыбака, как и охотника, изменчивое. Сегодня пан, завтра пропал.

Через полчаса пофыркивающий Гнедок вез семью Ашпуровых к родному дому. Проселочная дорога, по которой они ехали, вела мимо изгороди деревенской поскотины.

Поскотина была в дореволюционной России одним из неотделимых атрибутов сельской жизни. Крестьяне жили в общинах. Каждая из деревенских общин имела закрепленные за ней сельскохозяйственные угодья, делившиеся на следующие категории: пашня, пастбище, сенокосы и лесные угодья. В Сибири, в Чаловке в частности, каждый крестьянский двор имел свой участок, или же несколько участков пашни, когда-то отвоеванных предками у матушки-тайги. Сенокосы тоже находились в частном владении отдельных семей. Каких-либо свидетельств на право владения не было и в помине. Сибирские заимки, которые возникли большей частью в XVIII–XIX веках, были не что иное, как самовольный захват земли и не имели под собой никакой правовой основы. После того как несколько поколений прожили на отвоеванном у природы клочке земли, они считали пашню или сенокос своей частной собственностью, что на самом деле не отвечало истине. Тем не менее, такая практика частного землевладения была широко распространена по всей территории Сибири и позже Дальнего Востока.

Мы останемся пока что в Чаловке. Здесь, как и в других деревнях, урочища, в которых располагались пашни переселенцев, зачастую получали названия по фамилиям, вспомним Ашпуровский остров, или же по прозвищам их хозяев. В то время во многих селах односельчане давали землякам прозвища. Они прилипали к человеку словно репей, и сопровождали его до самой смерти. Не всегда безобидные, они как правило отражали суть того или иного индивидуума. Один из них бредет как раз по полевой дороге, навстречу возку Ашпуровых. Вот он герой нашего, вернее уж говоря, давно прошедшего времени.

На обочине дороги, в невесть откуда взявшихся здесь лопухах, стоял розовощекий детина, наблюдавший с открытым ртом, кто же это приближается к нему на конной повозке. Светлые, льняного цвета волосы этого доброго молодца, окаймляли скобкой его крупную, лобастую голову, украшенную просторными раковинами ушей, да удивления напоминавших росшие под его ногами лопухи, и объемистым, курносым носом, про который в народе говорят: «на семерых рос, одному достался». Но все же главная достопримечательность этого завсегдатая деревенских новостей, была уже вскользь упомянутая прическа, известная в народе под названием – горшок. Что и дало повод односельчанам окрестить сего доброго молодца титулом – Сенька-Горшок. Усердно кивнув «горшковой головой» Сенька-Горшок поздоровался с людьми в поравнявшейся с ним повозке.

– Бог в помощь!

Иван Ашпуров ухмыльнулся на запоздавшее по времени приветствие. Солнышко к закату клонится, все добрые люди уже уработались и домой едут, а этот простофиля видно только глаза продрал и поплелся куда-то. Не зная, что же ответить «горшковому» односельчанину, он усмехнулся и язвительно произнес.

– На бога то надейся, да и сам не плошай!

Сенька-Горшок так и не понял, что же хотел сказать этими словами Иван. Ашпуровы проехали не останавливаясь дальше. С этим дурнем разговаривать, что воду в ступе толочь.

Сенька-Горшок славился в Чаловке своей безмерной глупостью. Несмотря на явно недетский возраст, ему стукнуло к тому времени ни много ни мало двадцать шесть годков, он все еще проживал у своей матушки, добродушной и покладистой женщины Аксиньи, объедая и опивая престарелую мать. Она уже похоронила все надежды, что ее Сеня когда-нибудь приведет в их неказистый домишко жену и ей наконец-то будет замена. Сенька-Горшок отличался не только завидной глупостью, но еще и большой ленью. Любимым его местом являлась теплая лежанка на русской печи. Лежа на стареньком, еще отцовском овчинном тулупе, он ждал, когда мать растопит печку, настряпает румяных шанежек и позовет растяпу к столу. Второго приглашения не требовалось. Сенька-Горшок, враз оживал. Свесив грязные пятки с печи, почесав разлохмаченную голову, он заканчивал этим действием обычный утренний туалет, и садился за стол. Аппетит у него всегда был отменный, что и отражалось во всей его пышущей здоровьем фигуре.

С Сенькой-Горшком частенько были связаны самые сногсшибательные деревенские истории.

Все их передать нет никакой возможности, но некоторые из них, с его участием, будут позже упомянуты в этой книге и попадут в «Анналы истории деревни Чаловки и ее обитателей».

У Сеньки были кстати и другие прозвища, но все же «горшковый вариант» оказался самым живучим.

Однажды по весне, после ежегодного половодья, Сеньке посчастливилось поймать в луже на берегу речки Коместайки крупную щуку. Такое явление не являлось большой редкостью. По полой воде рыба заходила в старое русло реки. Изолированное от основного потока, оно превращалось летом в покрытое ряской болото. Или же, того хуже, заблудившая рыба оставалась на затопленных лугах в пойме реки. Вешняя вода спадала, лужи высыхали и рыба становилась легкой добычей деревенских ребятишек, вездесущих ворон, или, как в вышеописанном случае, Сеньки-Горшка.

Сенька поймал рыбу голыми руками. Довольный нежданной удачей, он безмерно хвалился, стоя посреди деревенской улице с зубастой щукой.

Зная пристрастие Сеньки к лежанке на русской печи, один из немногих деревенских книгочеев, окрестил его «Емелей». Но так как эта сказка была известна лишь двум-трем жителям, предложенный вариант не прижился. Так и остался Семен, до конца дней своих, известен под «посудным псевдонимом» – «Сенька-Горшок», что его, собственно говоря, вовсе не огорчало.

Тем временем Ашпуровы подъехали к воротам родного дома. Добротный пятистенок нежился на заросшей травой улице Чаловки. На возке остались Захар, да Иван с Марьей. Матюши с ними не было. Еще по дороге, перед околицей, он соскочил и убежал к воротам деревенской поскотины, где уже толпились кучками босоногие ребятишки и пестрящие головными платками судачащие бабы. Уважающая себя женщина, никогда простоволосая за ворота своего дома не выходила.

Скот жителей Чаловки пасся на общинной земле, огороженной членами общины. Каждый крестьянский двор был обязан построить участок изгороди, что давало ему право пасти свой скот. Скот – днем коровы и телята, по ночам – кони, паслись самопасом. В одном месте поскотина примыкала вплотную к речке Коместайке. Животные могли напиться, но через речку они не уходили даже в жаркую летнюю пору, когда Коместайка сильно мелела. Вечером коровы сами шли к воротам поскотины, где их уже ждали их хозяйки, или же ребятишки. Полное вымя коров служило им лучшими часами. В одно и тоже время, шли они гуськом, качая рогатыми головами и помахивая хвостами. Кучи назойливых мух и вездесущих оводов провожали их, норовя успеть вцепиться еще разок в живую плоть.

Грудящиеся у ворот поскотины босоногие ребятишки, вытягивали шеи, пытаясь увидеть своих буренок. Кроме того, каждый день они гадали, какая корова, верней какой масти, черная или красная, будет идти впереди стада. Если первой шла красная корова, то по поверью, на завтра обрадует солнечный день, если же черная – то жди ненастья. Этот прогноз, как вы уже наверное поняли, не отличался особой точностью, и поэтому пользовался популярностью лишь у малолетних жителей Чаловки. Взрослые жители полагались на другие крестьянские приметы.

Запыхавшийся Матюша подбежал к толпящимся у ворот поскотины детям, как раз вовремя. Первые коровы прошли мимо него, неся с достоинством большей частью рогатые, или же комолые головы. Все три коровы Ашпуровых шли гуськом, одна за одной, ведомые старой коровой Красоткой. Завидя Матюшу, Красотка замычала и прошла мимо, взяв направление к ашпуровскому дому. Лешка и Василь находились тоже здесь, среди детей у ворот поскотины. Матюша успел наскоро похвалиться друзьям сегодняшней удачей и побежал вприпрыжку вдогонку удаляющимся буренкам. Важно вышагивающий Лешка погнал к родительскому дому, помахивая хворостиной, шесть коров и семь голов молодняка. Василь плелся позади одной тощей коровенки. Другого скота на их подворье не было.

А на крестьянском подворье Ашпуровых полным ходом кипела работа. Еще по пути домой Иван, лежа в возке на животе на свежескошенной, и так приятно пахнущем цветочным ароматом траве, спросил отца.

– Тятя, ты сегодня вечерком литовки нам отбей. А то от пучек совсем позавернулись.

– Да я сам уже приметил. Сделаем Ваня. Как приедем, так сразу и примусь.

Еще не достигнув отчего дома, Матюша услыхал звонкий звук молоточка. Дед Захар слов на ветер не бросал.

Коровы шли не торопясь, пятная лепешками пыльную дорогу, к открытым воротам подворья Ашпуровых. На этот раз хозяйка не встретила их, как обычно с краюшкой хлеба. Сегодня у Марьи было особенно много забот. По приезду домой она первым делом взялась чистить свежепойманную рыбу. Кошка Малышка не заставила себя долго ждать. Она терлась о ноги Марьи выпрашивая свою долю. Ее конкуренты, куры во главе с красавцем петухом, тоже были не прочь отведать рыбного лакомства. Но на их долю оставались лишь чешуя, и рыбные потроха, украденные у кошки.

Из ленка будет хорошая ушица, решила Марья. А окуней засолим. Постоят денек, другой в подвале, возьмем с собой на покос.

Закончив с рыбой, она принялась за привезенные с собой стебли медвежьей дудки. Отрезав с грубых стеблей молодые, сочные побеги и нераспустившиеся соцветия в пазухах листьев, она ополоснула их, и мелко накрошив, положила в деревянный бочонок. После чего залила крошево свежей колодезной водой.

– Ванечка, поди снеси кадку с квасом в подвал! – позвала она громким, протяжным голосом мужа. Ванечка не замедлил явиться на зов супруги.

– Уж больно тяжела она. Пуп сорвать можно, – добавила оправдывающимся тоном расторопная хозяйка дома.

– Щас, мы ее мигом на место уторкаем³², – ответил Иван.

– Денька два-три в подвале постоит, в самый раз будет, – проворковала уже вполголоса Марья, глядючи на своего богатыря, играючи подхватившем бочонок с будущим квасом.

А квас из медвежьей дудки, известной также под научным названием борщевик Сосновского, в Сибири зовущeйся попросту пучкой, получается действительно прекрасен. Значительный процент сахара в молодых побегах и нераспустившихся соцветиях этого растения – залог процесса естественного брожения. Кроме того что квас из пучек очень вкусен и прекрасно утоляет жажду, он еще и очень полезен для человеческого организма. Попробуйте сами и убедитесь.

Листья и грубые побеги медвежьей дудки, Марья перекинула между прочим в пригон поросятам. Хрюшки являются тоже большими почитателями этого растения. В крестьянском хозяйстве все пригодится! Верно?

Иван снес в подвал кадку с квасом, и принялся поливать гряды. Нагревшаяся за день рыхлая огородная земля, как парным молоком обволакивала босые ноги Ивана. Вся накопившаяся за длинный день усталость покидала сильное, мускулистое тело наработавшегося на покосе мужика. Казалось сама земля-матушка впитывала его усталь, наполняя взамен бодрящей свежестью. Для полного счастья Иван свернул самокрутку и раскурив, затянулся полной грудью. Хорошо-то как!

Синий дымок кольцами поднимался вверх, растворяясь в теплом летнем воздухе. Скинув пропотевшую рубаху, Иван подошел к деревянной колоде, стоявшей возле колодца-журавля. Сунув руку в воду, убедился, что вода за день нагрелась, более чем достаточно для поливки огуречных гряд. Зачерпнув лейкой воды, покосолапил к жаждущим влаги огуречным плетям. Так покуривая и наслаждаясь нежным теплом садящего за горизонт солнца и нагретой земли, Иван носил лейку за лейкой по их обширному огороду. За огурцами пришел черед моркови, капусты, гороха и лука. Уже не раз скрипел колодезный журавль, выплескивая из деревянного сруба прохладную воду в объемное чрево колоды. Уже не раз окатил себя Иван из бадейки, покряхтывая от удовольствия.

За работой Иван не заметил, что затихли стуки молоточка о маленькую наковаленку для отбивки кос. Его отец закончив работу, хлопотал на летней кухне, доваривая запашистую уху из свежепойманного ленка.

Марья начистила и спустила картошку в кипящую ключом воду и побежала в хлев доить коров. Так что помощь деда Захара пришлась очень кстати. Положив в чугунок куски крупно порезанного ленка, Захар отправился в огород за свежим лучком. Другой приправы в уху не ложили.

Лавровый лист и черный перец, сегодняшние завсегдатаи рыбной похлебки, были в то время сельским жителям незнакомы.

Иван, заметя пришедшего в огород Захара, подошел к отцу.

– Тятя, скоро ли будем ужинать? Дюже кушать хочется.

– Потерпи чуток Ваня. Сейчас лучок спущу, Марьюшка коров подоит и сядем за стол.

Иван мотнул в знак согласия кудлатой головой и поменял тему разговора.

– Картошка-то как хорошо поднялась. Окучивать пора бы. Дожжика надо!

– Так оно так Ванюша. Для картошки дождичка, а для покоса солнышка. На все божья воля.

Разговор мужчин прервал зычный голос Марьи.

– Мужики, ужинать!

Пришедшие на зов хозяйки дома мужики, были приятно удивлены. Посредине стола стояла запотевшая четверть самогона. Иван потер радостно ладони рук. Не зря, ох не зря у меня сегодня нос чесался! Марья, заметившая радостное возбуждение своего благоверного, погрозила пальцем и строго произнесла.

– Ты это особо сильно не радуйся-то, севодни не пасха! По одной налью с устатку, а остальное в подвал снесу!

На удивление жены, на этот раз муж не особенно огорчился. С чего бы это, подумала Марья. На этом ее мысли по поводу распределения горячительных напитков среди трудящихся масс прервались. Пора было наливать по чашкам уху.

Захар, Иван и Матюша, сидели браво на одной лавке, держа наготове в руках деревянные ложки. Марья сдвинула чугунок с аппетитно дымящейся ухой на край плиты и ловко орудуя объемистым половником, принялась разливать уху. Сегодня первым получил Матюша.

Рыбак! Молодец! Славную рыбу поймал!

Иван, теребя кончик прокуренного уса, подождал, пока у всех будет стоять по чашке ухи, и глянув выжидающе на жену, потянулся к четверти. Его отец, Захар, редко причащался к рюмке. Но сегодня и он решил оскоромиться. Иван наполнил три рюмки. Первую, в знак уважения, подал отцу, следующую Марье, себе же, ложно заскромничав, пододвинул последним. Звонко звякнули сдвинутые в кучу рюмки.

– За тебя сынок! За твой первый аршинный рыбацкий фарт! – произнес почти с пафосом Иван.

Матюша лишь мотнул головой в знак согласия, хлебая такую вкусную уху. А ушица из ленка, приправленная свежим лучком, получилась действительно на славу. Четыре деревянные ложки, весело бренча, пели ей нескончаемые признания в любви и верности.

Когда кучка нарезанного хлеба уменьшилась наполовину и все едоки получили по одной добавке, Иван все же не утерпел, и поглядел нежным взглядом на Марьюшку. Чего же ты так, знаешь ведь сама, что на одной ноге стоять неловко.

Марья, зардевшаяся от горячей ухи и выпитой рюмки самогона, качнула головой.

– Ну наливай окаянный. Но только по одной. Сразу тебе говорю.

– Дык а я что? Я же токо так, – начал оправдываться Иван.

После второй, Захар закончив трапезу, смел ладонью со столешницы хлебные крошки, кинул их себе в рот, и решил все же рассказать о произошедшем с ним сегодняшнем приключении. Дорогой домой, посыпая голову пеплом, то бишь агульским илом, он не решался признаться в оплошности. Кому охота, чтобы над ним смеялись. Но две рюмки самогона развязали старику язык.

Смеялись все, Захар тоже. Только напоследок он попросил, никому об этом в деревне не рассказывать. Давящийся от смеха Иван пообещал.

– Да ты что батя! Мы никому!

На этом, собственно говоря, рыбацкий эпизод с окунем, совершившим полет, с промежуточной посадкой на обнаженной голове деда Захара, получил логическое завершение.

Прошли еще две недели. Сенокосная пора двигалась к завершению. Многочисленные копны и зароды сены украсили окрестные ландшафты. Погода радовала сельских тружеников. Даже просьба Ивана Ашпурова «Дожжика на картошку бы нада» была учтена небесной канцелярией. На прошлой неделе прошел хороший дождь, глубоко промочивший землю. Так что в обширных огородах Чаловки картошка была окучена.

Каждый вечер, как обычно, собирались деревенские бабы и ребятишки у ворот поскотины, чтобы встретить и проводить до дому набившую утробу скотину. И каждый раз повторялась знакомая картина – баба лузгали семечки и без конца судачили, рассказывая самые новые деревенские новости. Дети же жевали серу, хвалясь друг перед другом, сколько копен сена поставила их семья за прошедший день. И так же, как каждый день до этого, гадали ребятишки, какая же корова, какой масти, красной или черной, будет идти впереди деревенского стада. Сегодня это была черная, комолая корова Самойловых. Черная корова – это было известно даже младенцу, означало, что на завтрашний день жди ненастья. По крайней мере так утверждало поверье. Этим вечером же, ничто казалось не предвещало непогоды. Легкие облачка светясь розовым светом, купались в нежных лучах заходящего солнышка. Гора Кияшка, обрамленная по склонам вековыми соснами, торжествовала во всей своей недоступности над уходящей к горизонту голубой лентой реки и деревней у ее подножья. По улицам разбредались по крестьянским подворьям мычащие коровы и блеющие овцы. Тут и там белели головные платки проворных хозяек, щелкал бич пастушка-подростка, провожающего в ночное коней. Длинная тень от Кияшки дотянулась языком до первых деревенских огородов, где суетились усталые люди, поливавшие после длинного трудового дня капусту и другую огородную мелочь. Ласковое вечернее тепло обволакивало парным молоком затихающую деревню Чаловку, ее старинные дома-пятистенки, всякие амбары и лабазы, сеновалы с пахучим таежным сеном, огороды с табаком-самосадом, и все, все остальное. Завтра, завтра, будет еще один день, со всеми его хлопотами и заботами. Завтра.

На следующее утро жителям деревни Чаловки пришлось убедиться в правоте народных примет. Черная корова Самойловых принесла вчера с пастбища на комолой голове непогоду.

Еще на рассвете начал накрапывать мелкий дождь. Восточный ветер пригнал от Тихого океана тяжелые дождевые тучи. Толстым ватным одеялом укутали они гору Кияшку, скрыв ее от людского взора. А дождь все усиливался. Непокорный Агул нахмурился, потемнев в одночасье. От беспрерывно сыплющихся с прохудившегося неба дождевых капель поверхность воды напоминала кипящий котел. Углубления от тележных колес на глазах наполнялись дождевой водой. Лужи покрылись многочисленными воздушными пузырями, говорившими, что дождь затянется и на сегодня все работы на сенокосе отменяются. Деревенские жители отнеслись к непогоде по-разному. Кому надо было в этот день грести сено, забранился и погрозил корявым пальцем обложившим Чаловку дождевым тучам, тот, кто успел еще вчера собрать сено в копны, хохотнул в кулачок, как это водится, радуясь собственной удаче и невезению нерасторопного соседа.

Ашпуровы поставили вчера свои последние копны. Часть из них была уже сметана в стога, или как в Сибири их называют зароды. В большом, хорошо завершенном стогу, сену не страшны затяжные осенние дожди. Вода скатывается по наклонной поверхности стога, не попадая внутрь. Стога стоят на покосах до первого снега. Ждет крестьянин снежка, как божьей благодати. Телега ставится до следующей весны в поднавес³³, и на посвежевших улицах появляются сани и кошевки. Всю зиму возит крестьянин с сенокоса заготовленное летом сено домой, довольный собой и своей работой, проделанной прошедшим летом, размышляя при этом – а как же будет нонче с покосом? Не подведет ли погодка?

Нонче же у Ашпуровых было все в полном ажуре. Сенокосная страда близилась к завершению, хлебная еще не началась. Марья справившись с привычной крестьянским рукам ежедневной работой, поцеловала спящего Матюшу в щечку и ушла с соседскими женщинами за груздями.

Грузди росли в березовом лесу, что простирался по ту сторону Медвежьего лога. Это грибное место с исстари было известно местным жителям. Лес был такой большой, что запросто можно было в нем и заблудиться. Ходили туда деревенские женщины группами. Заблудиться-то они не боялись. Они знали этот лес, как свои пять пальцев. А встречи с Топтыгиным побаивались. Тем более нужно было идти до «груздевого леса», так его звали все деревенские жители, через Медвежий лог. Проходя через темный хвойный лес, что произрастал в этом зловещем месте, у не одной бабы, да и у некоторых мужиков тоже, чего уж греха таить, покрывалась спина мурашками. Название этого места пошло со времен первого поселенца, основателя деревни Чаловки Петрована Чалых. Здесь, на этом месте, скараулил его медведь. Навалился на бедного Петрована сзади горой, стянул с его головы волосы на затылок гармошкой. Почти двести лет прошло после того несчастного случая, а до сих пор не забыли люди про то. Проходя через лог, так и мерещилось, что сейчас из-за поваленного ветром дерева вывалится свирепый медведь и ты повторишь участь несчастного Петрована.

Иван, проводив жену до ворот, и не подумал даже про то, что его Марья пойдет сейчас через «страшный Медвежий лог». Если бы ему кто и напомнил об этом, он только бы рассмеялся и сказал «там то и медведей последний раз при царе Горохе видели». Медведей там и действительно уже давно не встречали. Но, по крайней мере еще раз, один медведь туда придет. Но не сегодня. Сегодня могут женщины не бояться, идти туда за груздями.

Проводив Марью, Иван принялся колоть дрова. Подойдя к куче напиленных двуручной пилой чурок, первым делом плюнул на ладони, «смазав» таким образом перед тяжелой работой мозолистые руки, после чего удалецки гакнув, воткнул колун в первую чурку. Чурка по-старчески закряхтела, и оставила колун себе. Иван, не особенно огорчившись, ухватился покрепче за рукоятку, поднял над головой чурку с застрявшим в ней колуном, и с придыхом, ударил обухом по большой листвяжной чурке. На этот раз чурке пришлось идти на попятную, и она развалилась на две, почти ровные половинки. Лиха беда начало.

Широкий взмах, крепкий удар, и уже следующая расколотая чурка закувыркалась у ног Ивана. Кучка колотых дров росла на глазах. Притихшие было куры осмелели и подошли, крутя головами, кося боком одним глазом на расшумевшегося хозяина. Что думали куры, и думали ли они вообще, про то сказать затруднительно. Их внимание привлекло явно не колка дров, а что-то совсем другое. От сосновых чурок отскакивали пласты коры и нет-нет, на внутренней стороне красно-бурых ошмотьев виднелись белые личинки. Как это водится, к такой лакомой трапезе пожаловал и «первый парень на подворье» – вышагивающий важной походкой петух. Шаркнув желтой ногой с длинной, кривой шпорой, он первым делом хлопнул крыльями и громко закукарекал. Иван, стоявший к нему спиной, даже вздрогнул от неожиданности. Обозлившись на горлопана, хотел было уже бросить в него полешком, но передумав, полез в карман за кисетом. Ему чертовски захотелось перекурить.

Глядя уже с улыбкой на все еще кричавшего петуха, подумал: «Вишь как старается. Хорошо ему, курей куча. Самое главное, утром вовремя прокукарекать, а там хошь не рассветай!»

Крепко затянувшись, Иван подошел к открытой калитке и выглянул на улицу. Утренний дождь почти прекратился, но дождевая туча все еще висела на макушке горы Кияшки, как неряшливая шапка на голове у загулявшего мужика.

– К обеду пожалуй выяснит! – решил про себя Иван, и подумал в этот момент в первый раз за утро о своей жене.

– Авось не сильно промокла моя Марьюшка-то. Ан нет, ветерком щас быстро обдует. Подсохнет-то одежонка.

Успокоившись при этой мысли он принялся снова за работу, все еще немножко завидуя беззаботному красавцу-петуху в кампании дюжины кур.

Матюша спал этим утром дольше обычного. Он не почувствовал, как поцеловала его уходящая за грибами мать. Дождевые капли, что так часто тарабанили по деревянной крыше дома, были пожалуй лучше любой колыбельной песни. Так хорошо спится под шум дождя в отчем доме!

Проснулся Матюша от методичных ударов, разносящихся под окошком во дворе их дома. Спросонья Матюша не понял, что же это такое. Кто гремит-то так? Окончательно проснувшись, Матюша сел на краешке деревянной кровати, и оглянувшись вокруг, понял, что сегодня он спал пожалуй дольше обычного. Немного огорчившись на себя, он спустил босые ноги на пол, и натянув холщовые портки, выскочил через бревенчатые сени во двор. Приятная утренняя свежесть, после хорошего дождичка, хлынула ему потоком в лицо. Зажмурившись, Матюша глянул через точеные перила крыльца и счастливо рассмеялся. Во дворе махал колуном отец, громя сосновые чурки. Матюша проворно соскочил, такие знакомые три ступеньки крылечка, и побежал к поднавесу за баней. Там обычно находил он каждое утро деда Захара. И сегодня он увидел согбенную спину и венчик седых волос на затылке, сидящего к нему спиной дедушки. Захар услыхал шум за спиной и обернулся. Улыбка расцветила его изборожденное морщинами лицо. Матюша подбежав повис на шее Захара.

– Деда, а ты что делаешь?

– Да вот внучек, решил старый туесок подновить, да заодно уж и один новый туес, побольше, сладить.

– Ааа, – произнес протяжно Матюша.

У ног Захара лежали ленты бересты. Из бани пахло терпко каким-то непонятным для Матюши запахом. Мальчик повел ноздрями, принюхиваясь. Захар засмеялся, глядя на внука.

– То Матюша береста так пахнет. В котле парится, чтобы мягкая была.

– А, вот оно что!

Захар шевеля заскорузлыми, плохо гнувшимися пальцами, просунул полоску бересты, заплетая ее в верхнюю часть полуготового туеска. Матюша зачарованно наблюдал за движениями рук дедушки.

– Деда, а можно я попробую?

Захар с готовностью подвинулся, освобождая место для Матюши.

Внук взял следующую полоску бересты, и подражая увиденному, принялся заплетать в туес. Захар довольно улыбаясь, следил за робкими движениями ручонок внука. Незаметно для Матюши, помогая, он натягивал бересту посильней, садя ее на место. Матюша, не замечая этого, высунув от усердия язык, старательно мастерил на своем первом туеске. Захар погладил внука по голове и произнес.

– Учись Матюша! В жизни все пригодится.

Так и доделали дед и внук, рука в руку, первый туесок в жизни Матюши.

Все время, пока они занимались плетением туеска, за ними пристально наблюдал один посетитель. Дворовый пес Ашпуровых, лохматый кобелек по кличке Полкан, сидел с самого раннего утра у ног своего состарившегося хозяина. Да и сам Полкан одряхлел за прошедшие годы. Целыми днями лежал он в тени забора, взирая слезящимися глазами на вечно суетящихся кур и горластого задиру-петуха. В последнее время этот наглец с красным гребнем сильно доставал собаке, иной раз даже пытаясь клюнуть ненароком ее в нос. Но вчера, пока Ашпуровы были на покосе, Полкан все же отомстил нагловатому обидчику, вырвав из его хвоста парочку разноцветных перьев. Пусть теперь ходит по двору, как голый король.

Сегодняшним утром, завидя Полкана, петух ретировался, от греха подальше, так сказать. А то на этого пса перьев не напасешься.

Так и проходила, порой незаметная для действительных хозяев крестьянского подворья, жизнь его неспокойных обитателей, со всеми их житейскими передрягами, коих и у людей тоже в избытке.

Иван все еще махал, как заведенный, тяжелым колуном. Пот пропитал насквозь его рубаху, которая и без того была мокрой от моросящего все утро дождя. Но ветерок разогнал дождевые тучи, и даже макушка горы Кияшки скинула «лохматую шапку», подставив плешины скал выглянувшему солнышку. Иван разбил еще одну чурку, и отложив колун в сторону, пошел в дом. Ему сильно хотелось пить, и еще больше есть. Открыв двери в дом он прислушался. Тишина. Только жужжащая муха билась настойчиво об оконное стекло. Иван пожал плечами, подумав: «Неужели Матюша еще спит. Странно. Вишь как вчера на покосе парнишка ухайдакался³⁴. Пора его будить однако, да есть все вместе садиться будем». Но подойдя к постели, Иван не нашел в ней своего сына. Пощупав рукой, постель была уже остывшей, он понял, что сын встал уже давно.

Странно. Куда же он подевался. Во дворе я его не видел. Поди у деда опять постреленок. Не разлей вода они.

Подцепив берестяным ковшиком из кадки воды, Иван долго и с наслаждением пил. Острый кадык плясал на заросшей сивым волосом шее, капли холодной воды стекали за ворот рубахи, приятно холодя разгоряченное работой тело. Ох и хороша водица из Агула. И хотя вода в колодце была ни в коем разе не хуже речной, некоторые деревенские жители, по устоявшейся привычке, брали воду для питья из реки, утверждая, что она вкуснее.

Напившись, Иван решил накрыть стол сам, а потом уж позвать отца и Матюшу к завтраку, так как скатерть-самобранка, в лице дражайшей супруги, отсутствовала. Марья ушедшая в лес за грибами, обещала вернуться после полудня. Как это за мужиками водится, сборы были недолги и включали в себя лишь самые необходимые мероприятия. Всем по чашке, ложки возьмут сами, коли есть охота. Посредине столешницы лежал нарезанный толстыми ломтями ржаной хлеб и стоял вынутый из русской печи чугунок с постными щами.

Щи, перед тем как уйти в лес, сварила поутру заботливая Марья. Не то будут мои мужики весь день голодные.

Кстати, русскую печь можно было действительно окрестить печкой-самобранкой. Деревенские хозяйки клали в чугунки разом картофель, квашенную капусту и репчатый лук, в зимнее время мясо, заливали водой, солили и ставили в протопленную русскую печь, оставляя ей на попечение нехитрое деревенское блюдо. Невысокая температура в печи способствовала равномерному процессу варки щей, или как называли его сами хозяйки «чтобы щи в печке упрели, тогда они вкусней получаются», в чем они были полностью правы. В настоящее время некоторые повара из дорогих европейских ресторанов «снова изобрели велосипед», готовя «изысканные блюда» при невысокой температуре (до 90⁰ С), выдавая это состоятельным клиентам за новинку, забывая, или же не зная того, что простые русские деревенские бабы варили так испокон веку.

Ивану было конечно же все равно, при какой температуре варились их щи, которые появлялись почти ежедневно на столе крестьян из деревни Чаловки. Закончив сборы, он вышел во двор, поискать запропастившихся отца и сына.

Зайдя в поднавес, он увидел следующую картину. Матюша сидел на руках у деда, внимательно слушая о чем-то рассказывающего Захара. У ног Захара лежал Полкан. Собаку похоже мало интересовало, о чем рассказывал хозяин. Она положив голову на передние лапы, дремала.

Захар действительно рассказывал внуку одну из камасинских сказок. Мы предоставим деду Захару позже еще возможность, поведать нам всем, ту или другую сказку и легенду о его народе, а сейчас пусть идут кушать, а то щи остынут.

После короткой, по-мужски непритязательной трапезы, все разошлись по своим делам. Иван колоть дрова, Захар прилег на полчасика вздремнуть, а Матюша побежал к любезному другу Лешке, благо, что он жил лишь несколько домов дальше по их улице. Припрыгивая то одной, то на другой ноге, Матюша размышлял, чем же они могут заняться с другом. Может сегодня в лапту поиграем?

Деревенская улица, промоченная хорошим дождиком, раскисла, и босые ноги Матюши разъезжались по скользкой глине. В его руках находился гибкий ивовый прут. Матюша, то и дело нагибался к расквашенной дороге, катал из грязи круглый комочек, втыкал в него конец прута, и размахнувшись, швырял «снаряды» вдоль деревенской улицы. Некоторые броски были удачны, другие же нет, и комочки падали у ног мальчика.

Матюша настолько увлекся занятием, что не заметил стоящего на обочине товарища. Лешка тоже вышел за ограду отцовского дома, не зная чем бы заняться. Лешкин свист, заставил Матюшу вздрогнуть. Подняв голову, он увидел своего лучшего друга. Подбежав к Матюше, Лешка спросил.

– Дай мне кинуть?

– Бери. Мне, что, жалко что ли.

Лешка слепил комочек побольше, широко размахнулся, и звезданул «снаряд» в поднебесную синь. Бросок удался. Со свистом комок глины ринулся вниз, и по наклонной траектории достиг избранную по теории вероятности цель. Окошко в доме бабки Волошихи. Прозвучал тихий звук, треснувшего, но все же выстоявшего оконного стекла. Через мгновенье раздался заполошный крик пострадавшей персоны. Выскочившая на улицу бабка Волошиха, к сожалению не застала скрывшихся злоумышленников. От Лешки и Матюши и след простыл. Подслеповатая бабка оглядела окно дома, так собственно и не поняв, кто же посмел покуситься на ее частную собственность. Може ворона кака сдуру ударилась, подумала старуха, и для пущей верности перекрестившись, поплелась шаркающей походкой обратно во двор.

Лешка и Матюша, ни живы ни мертвы, выглядывали украдкой в приоткрытую калитку. Заметив удаляющуюся бабку Волошиху, дети обрадовались и прыснули от душившего их смеха. Хорошо, что бабка не заметила, а то было бы нам сейчас хорошей взбучки, сени мои сени!

Уже через несколько минут оба сорванца забыли о произошедшем недоразумении. Матюша вспомнил о том, что он хотел поиграть в лапту и спросил Лешку.

– Может в лапту поиграем?

– Вдвоем что ли? – ответил ему вопросом Лешка.

– Почему вдвоем, Василя кликнем.

Лицо Лешки скорчилось, словно он проглотил целый лимон.

– Ну его. Давай уж лучше вдвоем в чижика поиграем.

– Лады, – согласился Матюша.

Играли в обширном дворе дома, где жила семья Лешки.

Сам дом, добротный пятистенок, был рублен мастерами своего дела, про коих в народе говорят, что они могут срубить дом без единого гвоздя. Плотно пригнанные бревна сруба светились янтарной смолой. Их темно-красная окраска гармонировала со всеми окружающими строениями, строенными из строевого леса.

Все было действительно сделано, без сучка и задоринки. Крыша дома, как и других хозяйственных построек, была крыта драньем. Колотые доски, стланные в два ряда, были прибиты только посередине досок. Под солнечными лучами их закраины выгнулись желобком и прекрасно отводили дождевую воду. На улицу дом Клевских выходил шестью близнецами-окнами. Крашенные голубой и белой краской ставни и причудливо изукрашенные карнизы дома являлись достойным дополнением к настоящему произведению плотницкого искусства – сибирскому пятистенку.

К дому примыкал обширный бревенчатый прируб, который звался Клевскими – сенями. По занимаемой площади и по толщине бревен, использованных при его постройке, прируб можно было смело назвать вторым домом.

В сенях, остановимся на этом названии, помещались обширная кладовая, заставленная кадками и бочонками всевозможного размера. Вдоль стен кладовой размещались ярусами полки с туесками, мешочками и кулечками. Здесь же стоял мучной ларь, все лишь мешков на пять. Всего лишь, потому что в объемистом чреве, рубленного из цельных бревен, соседствующего с домом большого амбара, находился другой ларь, слаженный из толстенных кедровых плах. В его объемистое чрево легко помещались 20–25 мешков отборной муки. Кроме того, здесь же хранились запасы семенного зерна. На вбитых в стену четырехгранных, кованых костылях, висела новенькая, обильно смазанная конная упряжь, отчего в амбаре всегда пахло березовым дегтем. Мука, как это ни странно, не впитывала в себя этот здоровый, но не совсем приятный запах. Ларь был плотен, факт.

Вернемся все же к сеням. Входная дверь сеней, запираемая каждый вечер изнутри на толстенный засов, выходила на крылечко. Его резные перила были украшены затейливой резьбой по дереву. Так и хотелось провести по ним рукой, до того они были красивы. Такое же желание, вероятно возникало и у хозяев этого дома. В некоторых местах они были отшлифованы от частого прикосновения, как вертушки молитвенных барабанов в буддийских монастырях.

Спустившись по ступеням крыльца, посетитель попал бы в обширный двор, где сейчас играют в лапту Лешка и Матюша. Но для начала, нужно было благополучно миновать злющего сторожевого пса, настоящего волкодава, что брызжа слюной, ревностно охранял вход в дом, собачью будку и плошку с похлебкой.

Весь двор по периметру был застроен хозяйственными постройками. Вышеупомянутый амбар, баня с предбанником, обширный хлев для шести коров и семи голов молодняка, конюшня, где помещались четыре лошади Клевских. Рядом с конюшней поднавес с тремя телегами, выездной бричкой, двумя санями и кошевкой. Под крышей поднавеса сушились запасные оглобли и черенки для вил, лопат и другого хозяйственного инвентаря. Дальше, упираясь задней стенкой в огород, находился объемистый дровяник. Передняя сторона его была целиком открыта, для того чтобы дрова быстрее сохли и не плесневели. Сбоку возвышались еще несколько поленниц дров, укрытые от непогоды пластами бересты. Двор имел два въезда. Первый, парадный, был устроен из толстенных листвяжных столбов. Плотно пригнанные воротины не позволяли уличным зевакам заглянуть во двор. Над воротами, как и над калиткой, была устроена неширокая, двускатная крыша, естественно из дранья. Все, до малейшей детали, было сделано по-хозяйски, на века.

Дом обнесенный высоким забором из половинника³⁵, напоминал скорее сибирский острог времен освоения Сибири. Не хватало только бравого казацкого атамана и медной пушчонки у обширных ворот этой «крепости».

Всегда интересно наблюдать, как в различных регионах земного шара, развивается свой, особенный архитектурный стиль. В России, в Сибири в частности, это строения из дерева, в других странах используется камень, или что-либо другое.

Живя в Сибири, я не раз видел старинные крестьянские усадьбы, вернее то, что осталось от них, после сталинской коллективизации. В их непосредственной красоте, всегда есть что-то привлекательное, ядреный дух, напоминающий о их былом величии. Я бы сказал – особенная простота.

В Германии, я тоже не раз бывал на крестьянских дворах. Некоторым из них уже по триста-четыреста лет. В принципе, они построены по такому же типу, как вышеописанный двор в сибирской деревеньке Чаловке. Строения же все целиком из камня. Все, включая и сеновалы, и прочее, и прочее. Эти немецкие крестьянские подворья «Bauerhöfe», действительно выглядят как маленькие средневековые крепости. Стены, высотой в двухэтажный дом, в нижнем ярусе нет окон. Выше, в наружных стенах строения, и даже в сеновале, узкие бойницы.

В средневековье, странствующие рыцари, коим не хватило замков, и просто бродяги, что зачастую было одно и тоже, грабили всех подряд. Вот и строили крестьяне свои «немецкие остроги». Что интересно, их наследники, очень дорожат завещанным прошлым, и сохраняют все в первозданной красоте, даже, теперь не нужные бойницы в сеновале.

Подумайте теперь, сколько же крестьянских дворов, этих «сибирских острогов» в миниатюре, сохранилось в Сибири до наших времен. Немного, а жаль.

В таком вот «остроге в миниатюре» и жила в начале XX века семья Клевских.

Лешка Клевский, или как его звали родители Лешек, являлся отпрыском одного, когда-то влиятельного польского рода, по воле рока попавшего в Сибирь-матушку. Для Лешкиного прадеда была эта, богатая дремучими лесами сибирская сторонка, еще злой мачехой-разлучницей. Не по доброй воле пришел он сюда в 1812 году в колонне плененных поляков, воевавших на стороне великого Наполеона.

Неспроста воевали поляки за французского императора. После молниеносных, победоносных войн, Бонапарт заново перекроил карту старушки Европы, не забывая при этом «отблагодарить» себя и удовлетворить интересы жаждущих родственников, руководствуясь принципом «всем сестрам (и братьям тоже) по серьгам».

Но нет худа без добра. Некоторые европейские страны обрели ранее утерянную независимость. К их числу относилась и Польша. В 1807 году Наполеоном была возрождена польская государственность в форме Великого княжества Варшавского, на территории возвращенной полякам от пруссаков. Благодарные поляки с радостью шли служить в армию Наполеона. В одной из вновь сформированных дивизий польских улан, в дивизии генерала Рожнецкого, и служил Лешкин прадед, бравый улан Тадеуш Клевский.

В одном из боев под Миром, произошедшим 27 июня (9 июля) 1812 года, Тадеуш и несколько его товарищей по оружию, были пленены русскими казаками атамана Платова.

Плененные польские уланы были отправлены в тыл, где они и провели так рано закончившуюся для них войну. Часть пленных была доставлена в город Омск, столицу Сибирского казачьего войска. В то далекое время Омск, имеющий теперь более одного миллиона жителей, входил в Сибирское генерал-губернаторство с центром в городе Иркутске, и имел всего лишь около 8 000 жителей.

Так или иначе, Тадеуш Клевский, оказался в числе тех поляков, кого судьба занесла на край света, где как это ни странно, тоже жили люди.

Тадеуш, холостой парень, познакомился в Омске с молодой казачкой. В общем, все как водится, в таких случаях.

В это же время, тогда шел 1813 год, и от великого Наполеона в России уже и след простыл, произошло событие, радикально повлиявшее на формирование «фамильного дерева» Тадеуша Клевского. Польским уланам было предложено добровольно перейти на службу в Сибирское казачье войско. Тем, кто не желал этого, была предоставлена возможность вернуться к себе на родину. Некоторые поляки к тому времени уже оженились на русских девушках и решили остаться в Сибири навсегда. Тадеуш, еще не успел обвенчаться, но и он решил связать свою судьбу с этим суровым и красивым краем.

Так вот и получилось, что фамильное дерево Клевских, уходило своими корнями в то знойнее лето 1813 года, когда гордые польские шляхтичи были «перетолмачены» есаулом Набоковым в казаков славного Сибирского казачьего войска, и заодно уж, из католической в православную веру.

Переход в другое сословие, и связанные с этим временные трудности, большинство поляков перенесли практически безболезненно, оно и не удивительно, все же братья славяне, да и водку пили ту же, что те, что другие.

Этот исторический момент, имеется в виду зачисление польских улан в ряды сибирских казаков, запечатлен на картине Н.Н. Каразина, которая так и называется «Зачисление в казаки пленных поляков армии Наполеона, 1813 г.». На ней показано, как поляки переодеваются в казачьи мундиры.

Тадеуша Клевского на этой картине нет, хотя и он был участником той знаменательной церемонии. Картина, вернее акварельный рисунок, была выполнена значительно позже. Ее автором являлся Николай Николаевич Каразин (1842–1908), потомок славного греческого дворянского рода Караджи, переселившегося в России еще во времена Петра I.

Имя этого замечательного художника-баталиста и писателя к сожалению малознакомо, хотя он оставил после себя огромное наследие. Тысячи картин и рисунков и вдобавок еще и 20-томное собрание сочинений. В свое время он сникал себе славу «первого в России акварелиста и лучшего рисовальщика-иллюстратора».

Его отличительными чертами были необыкновенная трудоспособность, поразительная легкость и быстрота в писании картин.

Николай Каразин являлся человеком обладающим огромным художественным вкусом и богатой творческой фантазией. Но его подвижная, неусидчивая натура, нежелание писать маслом большие полотна, не позволила ему занять место среди патриархов русского изобразительного искусства, то место, которое он несомненно заслуживает.

В числе прочих работ, Н.Н. Каразин создал альбом с историческими сценами из трехвекового служения сибирских казаков царю-батюшке и России, начиная со времен покорения Сибири атаманом Ермаком во второй половине XVI века.

Заглянем и мы в глубину той эпохи, когда был заложен краеугольный камень в развитии государства Российского – освоение Сибири, ведь без Сибири немыслимо представить сегодняшнюю Россию, государство занимающее одну девятую часть земной суши, из которых Сибирь составляет ее три четверти.

О происхождении слова Сибирь, мы поговорим несколько позже. Тем более по этому поводу существует несколько научных мнений. Однако все ученые согласны в одном, что западной географической границей Сибири являются Уральские горы.

Во времена старины далекой, когда древние греки бороздили на галерах Средиземное море, а разбойничающие варяги и не думали спускаться на легендарных лодках-драккарах вниз по Днепру, чтобы создать там поселения, из коих в Х веке возникнет Киевская Русь, про Уральские горы, как географическое понятие, ни в каких письменных источниках не упоминалось.

Даже намного позже, в пору средневековья, лежащие к востоку от Руси неведомые горы, являлись границей географических познаний для многих европейцев. За этими сказочными горами скрывалась загадочная и неизвестная страна, получившая позже название Сибирь. Для большинства людей эти горы являлись границей белого света.

В первый раз эти загадочные горы, были упомянуты в древнейших памятниках древнегреческой литературы «Илиада» и «Одиссея», приписываемых поэту Гомеру. Согласно им, в горах, расположенных к северу от Греции, находилось жилище бурного ветра Борея. Его леденящее дыхание достигало зимой берега божественной Эллады.

В VII в. до н. э. древнегреческий поэт Алкман описывает страну скифов и упоминает в своих произведениях горы, являющиеся обиталищем Борея, и называет их «ριπε» – рипе, что означает – буйный порывистый северный ветер.

Загадочные Рипейские (Рифейские) горы упоминаются и в более поздних произведениях греческих авторов Птолемея и Плутарха. В этих горах, по их мнению, имели истоки многочисленные реки. Крупнейшая река, которая текла в Меотское озеро, звалась греками Танаис³⁶.

С расширением географических познаний Рифейские горы отодвигались все дальше на северо-восток, пока не достигли своей окончательной точки, сегодняшнего Урала.

Хотя и здесь точки зрения ученых расходятся. Их мнения очень различны, и точное местоположение загадочных Рифейских гор, так и не установлено. Оставим эти споры ученым мужам, но все же Уральские горы являются единственными горами северо-восточнее страны скифов в степях Причерноморья, и могут предоставить подходящее жилище для бога северного ветра Борея, надеюсь, что с этим будут согласны и ученые.

Первое упоминание о Уральских горах в русских летописях относится к XI веку. Русские называли эти горы Большим Камнем³⁷. Первые карты Уральских гор появились во второй половине XVI века, когда началось промышленное освоение этого региона.

Развитие на Урале металлургической промышленности, солеваренных, рыбных помыслов и торгового дела, неразрывно связано с двумя влиятельными семейными династиями Строгановых и Демидовых. Именно интересы, и здесь необходимо подчеркнуть – частные интересы этих двух династий, заложили будущую основу, позволившую позже русским землепроходцам продвинуться дальше на восток.

Завоевание Сибири неотделимо также от имени казачьего атамана Ермака Тимофеевича.

Именно уральские купцы Строгановы пригласили атамана Ермака, дабы он, защитил их от разбойных нападений сибирского хана Кучума. В 1582 году дружина атамана Ермака, в состав которой входило 540 человек казаков и 300 ратных людей, выступила в поход против 10-тысячного сибирского войска хана Кучума. Несмотря на численное превосходство войск Сибирского ханства, Ермак и его дружина, нанесли войскам хана сокрушительное поражение в битве при Чувашском мысу и заняли столицу Сибирского ханства город Сибирь (Кашлык).

После этой победы Ермак отправил с радостной вестью гонцов к купцам Строгановым, снабжавшим его припасами и оружием, а также посла к царю, одного из своих атаманов по прозвищу Иван-Кольцо. Донельзя обрадованный царь Иван Грозный наградил дружину Ермака почетным наименованием «Царская Служилая Рать». С тех пор, день награждения дружины Ермака 6 декабря 1582 г. (19 декабря по новому стилю) считается днем образования Сибирского казачьего войска.

В течении следующих трех лет атаман Ермак продвигался с его храброй, тающей под натиском войск хана Кучума дружиной, дальше в глубину Сибири, вплоть до своей смерти 6 августа 1585 года на реке Иртыш.

Оставшаяся в живых горстка казаков вынуждена была вернуться на родину, уступив завоеванные территории хану Кучуму. Но уже через год казаки снова вернулись, чтобы остаться навсегда.

В течении следующих десятилетий русские землепроходцы и служилые люди продвигались все дальше и дальше в пределы Сибири, расширяя границы государства Российского. За короткий срок территория России увеличилась в несколько раз. И если принять во внимание, что это являлось заслугой лишь небольшой горстки людей, исчисляющей несколько тысяч человек, то это было воистину грандиозное достижение. В чем же была составляющая успеха первопроходцев?

Русские следовали при продвижении в Сибири испытанной тактике. Небольшие подвижные группы двигались по рекам на стругах. Плоскодонные струги, снабженные как веслами, так и парусом, могли нести на себе достаточное количество провианта и снаряжения, необходимое команде при длительном походе, и их низкая осадка позволяла плавание по мелководью. Это были идеальные суда для передвижения по сибирским рекам. Их относительно небольшой вес был тоже на руку казакам-первопроходцам. Используя знания охотников-промысловиков и проводников из местного населения, они перетаскивали лодки по волокам, из одной реки в другую.

Вооруженные по тем временам современным оружием, казаки смело вступали в столкновения с многочисленно превосходящим их противником из числа местного населения. Ведь нужно честно признать, что понятие «освоение Сибири», не совсем верно отражает события давно минувших дней. В Сибири жили коренные народы, и не все из них были рады «белому царю», и еще меньше тому что они были обложены «ясаком». Кто же из нас платит охотно подоходный налог?

Помимо стругов, волоков и пищалей, в арсенале у русских казаков находился еще один крупный козырь – остроги.

Остроги, с их деревянными караульными башенками, обнесенные частоколом из заостренных сверху бревен, высотой до 4–5 метров, строились на стратегически важных пунктах, в местах слияния рек, и являлись гарантом успеха.

В малонаселенных районах Севера, отношение местного населения к пришельцам из-за Большого Камня было большой частью дружественным.

В этих районах малочисленные русские отряды, порой в 20–30 человек, споро продвигались по рекам и основывали заимки-посты и остроги. При продвижении на юго-восток, противостояние русским росло.

Особенно стойко держались енисейские кыргызы. Почти сто лет сдерживали они продвижение русских на восток.

Но об этом было уже рассказано в предыдущей части книги.

К тому времени, когда прадед Лешека Клевского присягнул служить русскому царю, енисейские кыргызы откочевали уже большей частью в горы Тянь-Шаня, а оставшиеся в Сибири закопали поглубже «топор войны», оставив его ржаветь под обломками былого могущества Кыргызского каганата.

В 1828 году Тадеуш Клевский, старший урядник Сибирского казачьего войска, был переведен служить в Канский острог, как называли его по старой привычке сибирские казаки.

Дело в том, что в 1822 году Канск стал настоящим городом, центром Канского округа.

В том же 1822 году в России произошла крупная территориальная реформа, в ходе которой Сибирь была разделена на две части – на Западную и Восточную. В этом же году родилась Енисейская губерния, которая по общей площади в 2 211 589 квадратных верст, заткнула бы за пояс многие государства Европы, вместе взятые. Она простиралась от Китая до Таймырского полуострова на 2 800 верст, и наибольшая ее ширина была, всего ничего 1 300 верст.

Окружной город Канск, к которому относилась мало кому известная деревушка Чаловка, был тоже не ахти велик. Весной и осенью Канск, состоящий из двух кварталов, трех улиц и трех кривых переулков, утопал в грязи. Хотя городу было и чем похвалиться – каменная приходская церковь, уездное училище, больница, богадельня и несколько казенных зданий, где протирали штаны семнадцать чиновников.

При населении в 1112 человек (1823) город Канск имел четыре торговых лавки и три хорошо посещаемых кабака.

Тадеуш Клевский до царского вина, разведенного жуликом-целовальником, был не охотник. Пьянь да рвань, он никогда не любил. За годы ратной службы надоело ему болтаться по острогам, по хибарам казенным ютясь. Уже давно задумал он с разлюбезной женушкой, той самой сибирской казачкой из Омска, уехать из города, куда-нибудь подальше, от всей этой суеты людской. Как подросли сыновья-помощники, так и съехали Клевские с их последней квартиры в Канске. Подходящее местечко для своей семьи приглядел Тадеуш в уже знакомой нам деревушке Чаловке. В то время жило там лишь восемь семей. Места хорошие, привольные. Река под боком. Леса строиться, хоть завались. Крепко взялись Клевские за гуж. Ухватились мертвой хваткой. Переехали в Чаловку в 1835 году. Три года строились. Все делали на совесть, на века.

Много воды утекло с тех пор вниз по Агулу. Уже давно нашел Тадеуш Клевский последнее пристанище на деревенском погосте, успокоившись навечно вдали от родины. Теперь внук его, Ян, отец Лешека, заправляет несметным хозяйством Клевских.

Ян Клевский, невысокий сухой мужик, с вечной язвительной усмешкой в уголках крепко сжатых губ, пользовался среди односельчан репутацией человека, у которого по поговорке «зимой снега не выпросишь». Клевские являлись самой зажиточной семьей во всей Чаловке, насчитывающей в 1902 году 103 крестьянских двора. Из них лишь пять-шесть «справных мужиков» могли потягаться с Яном Клевским. Большинство же, относились к среднему достатку – одна-две коровы, да конь. Бедняков, или как их называл Ян Клевский, «голодранцев», в Чаловке было немного, и все они были из новоселов. Дворов семь-восемь. У тех стояла в стаюшке³⁸ одна тощая коровенка, с таким же тощим приплодом. Не зря говорится, «от худого семени, не жди хорошего племени». Зато детей у новоселов было хоть отбавляй. Вечно язвительный Ян и здесь не мог промолчать, смеясь над беспросветной нищетой новоселов.

– У них приплод тока в хате! Как клопов в загашнике! Ха-ха-ха!

Его супруга, богобоязненная женщина Фекла, одергивала саркастического мужа.

– Побойся бога-то Ян, грех над нищетой смеяться.

– Отстань Фекла, ты еще! Пущай лучше руками шевелят, чтобы в хате целковый поселился. У них окромя двугривенного сроду ничего не было! – кипятился Ян, – вон, погляди как мы с тобой живем. Дом полная чаша! И так дальше будем жить! Чтоб они от зависти все сдохли!

– Ой милай, попомни мое словечко! От сумы и тюрьмы не зарекайся!

– Ты что, с ума сошла что ли? – наливаясь кровью, вещал желчным голосом Ян, – не каркай мне тут!

Фекла, не желая ссоры с несговорчивым мужем, уходила в дом и крестилась истово на старые иконы в Красном углу, прося прощения за злые слова мужа.

Ян, как и впрочем большинство других мужиков в Чаловке, не отличался особенной богобоязненностью, предпочитая жить по пословице «пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Но если уж и стоял, павши ниц перед иконами, то молился подолгу, прося у «Матки Боски» поддержки в меркантильных начинаниях. Это было одно из немногих польских слов, оставшихся в его репертуаре. Польский язык он забыл почти полностью. Пока был жив его отец, он еще общался с ним изредка на родной мове (język ojczysty). Что его мать Ефросинья, что жена Фекла, были из русских. Много не поговоришь. Лешек же, имел только польское имя, да и то все, кроме отца и матери, звали его Лешкой. По-польски он не мог говорить вообще, что и было неудивительным.

Вот и сейчас, ему прискучило играть вдвоем с Матюшей во дворе отцовского «острога» в чижика, и он решил все же пойти к Василю. Втроем веселее.

Ян смотрел на дружбу своего единственного сына с Василем, жившем с родителями-новоселами на выселке за деревенской кузницей, сквозь пальцы. Подрастет, сам поймет, откуда ветер дует.

Кроме Лешека, в семье Клевских было еще четыре дивчины. Три старше Лешека, и одна младше. Звали их Агнешка, Анна, Катаржина и последняя девочка имела русское имя Зоя.

На этом настояла Фекла, еще до родов сказав Яну, что этому ребенку, имя выберет сама. Это был один из тех немногих случаев, когда смирная Фекла пошла наперекор воле скверного характером мужа.

Кроме Яна, Феклы и их пятерых детей, с ними в доме жила мать Яна, Ефросинья. После внезапной смерти мужа, рано состарившаяся женщина, полностью отошла от дел и проводила дни, летом – в разговорах с другими старушками на лавочке у дома, зимой – у горячего бока русской печки, да за всенощными молитвами при скудном свете огарка свечи. Клевские, одни из немногих в Чаловке, имели керосиновую лампу, но Ян вечно ворчал, говоря, что керосин дорог, можно посидеть и со свечкой. Что нужно, увидите, мол.

Да еще. У Клевских, единственной семье во всей Чаловке, три года как появился постоянный работник. Парень из новоселов. Приехал сюда один, прельщенный сказками о Сибири, где земли хоть ешь, и пышные булки на березах растут. Знай себе, рви, не ленись. Пришел он в деревню с котомкой за плечами, неся в ней все «имушшество». Походил по деревне туда-сюда, ни зная куда ему, бедолаге горемычному приткнуться. Пока не пожалел его Ян Клевский и взял к себе в поденные работники. Три года прошло с той поры, а «имушшества» у Кирюхи, как его звали все в деревне, так и не прибавилось. Видно не много жалости было у Яна, зато жадности, хоть отбавляй. Зимой Кирюха жил в доме Клевских, присматривая за многочисленной скотиной зажиточных хозяев. Накормить, напоить, навоз почистить, сена с лугов привезти. Чтобы не скучно было, дров поколоть. Одно было хорошо Кирюхе, кормил его хозяин от пуза. А поесть Кирюха никогда не отказывался. Своей жизнью, как это ни странно, был он полностью доволен.

Весной работал Кирюха с Яном в поле. Ян, как и все Клевские, был жаден на работу. Весь день крутился он, как белка в колесе. Что пахать, что траву косить, всегда шел впереди, задавая ритм. Кирюха тоже старался, чтобы перед хозяином лицом в грязь не ударить.

По случаю церковных праздников, или так с устатку, Ян позволял ему надираться самогонки. Да Ян и сам был не без греха. Чего уж таить. За эти самые угощения уважал Кирюха своего хозяина безмерно. Горой был за него. А что люди про него в деревне говорили, что холуй он хозяйский, то его это мало интересовало. Хай брешут.

У Клевских кроме того, была и заимка. Ни у кого в деревне Чаловке не было, а у них была. И этим, был Ян чрезмерно горд.

Заимка располагалась южнее Чаловки, примерно в верстах двенадцати от деревни. Примерно, кто их мерил. Может быть и немного ближе, а может и дальше, что не так собственно и важно.

Заимка была строена еще дедом Яна. Мужик он был хваткий, норовил всю деревню под себя подмять, показать односельчанам, как жить в Сибири надо. Не любили его мужики в деревне за то, как впрочем и сейчас Яна. Всем на удивление построил Клевский на заимке пятистенок, окруженный частоколом из заостренных бревен, чтобы ни зверь дикий, ни человек какой худой, туда попасть не могли. А диких зверей, что медведей, что волков, было там хоть завались. Что было и не мудрено. Заимка стояла на отшибе, в дремучем лесу, и являлась последним человеческим жилищем. Дальше шла вековая тайга, простиравшаяся до самых предгорий Саян, что сверкали вдали нетающими, даже в самую сильную летнюю жару, белыми, искрящимися под лучами солнца, ледниками.

Заимка являлась почти точной копией крестьянского подворья Клевских в Чаловке, только дом был чуток поменьше, да и хозяйственные постройки, были не такими обширными. Рогатый скот держали Клевские все же в деревне. Кто же шесть коров на заимке доить- то будет, ни Кирюха же?

С самой ранней весны работник Клевских, незабвенный Кирюха, отправлялся на заимку, где и оставался до первых зимних холодов. Его хозяин, Ян, во время весеннего сева, сенокоса или вспашки паров, жил там же, по неделе-две не приезжая домой.

Сеял Ян Клевский озимую рожь и ярицу только по пару, как всегда делали его отец и дед. Половина земли каждый год отдыхала, набиралась силы, чтобы на следующий год обрадовать Клевских хорошим урожаем. А пашни были у них плодородные, по высоким сухим еланям, где свежевспаханные пары блестели как вороново крыло.

По сырым низинам, где чавкает под ногами вода, да растут одни болотные лютики, пусть другие пурхаются³⁹, у кого в кармане вошь на аркане, говаривал еще дед Яна, Тадеуш. Было за что не любить Клевских. Все бы позахапали.

На заимке находился большой поднавес для сушки и обмолота снопов, граничащий с объемистым амбаром. Все было сделано солидно, из хорошего строевого леса. Два здоровенных пса, носились с бешеным лаем по внутреннему двору, стережа хозяйское добро.

Кроме одного постоянного работника, Кирюхи, в летнее время Ян нанимал еще двух-трех поденных работников из новоселов. Старожилы к нему не шли, гордость не позволяла, да у них и нужды не было. Тайга-матушка прокормит, знай только время и место, где какая ягода родится, да дичина водится. Да и Агул снабжал их круглый год свежей рыбкой.

Лесные хоромы Клевских прозвали односельчане – Клевская заимка.

Все лето кипела на заимке работа. Как муравьи копошились Ян и его работники с самого раннего утра и до вечерней зари. Осенью, когда первые утренники серебрили инеем пожухлую траву и покрывали лужицы тонкой корочкой льда, полевые работы подходили к концу. Ржаные снопы, частью уже обмолоченные, лежали в огромной скирде под крышей сарая. Битком набитые мешки с ядреным зерном теснились в амбаре, радуя глаз Яна и Кирюхи. Последние косяки журавлей тянулись к местам зимовки, напоминая тоскливым, протяжным курлыканьем работающим внизу людям, что зима не за горами. Поденные работники работали теперь споро и без понуканий Яна, или когда он отсутствовал, Кирюхи. Их мозолистые руки мечтали об одном – отдыхе, а в мечтах были они уже у своих семей. Скорей бы уж! Отмолотиться, получить расчет за год, и чтоб больше в жизни не видеть ни хозяина, ни его холуя! На будущий год, бог даст, буду сеять свою пашенку!

Но на следующий год повторялась знакомая картина. За зиму проелись, а кто и спускал в Канском кабаке с трудом заработанные целковые. Кто во всем виноват? Ну ясно же, он, кровопивец Клевский!

С первой весенней капелью появлялись у ворот «острога» Клевских протрезвевшие просители. Стояли, ломая шапку, называя Яна теперь иначе – радетель ты наш, помоги, возьми к себе?

Что же оставалось делать Яну, брал. Как ни помочь односельчанам, у коих приплод тока в хате.

Тяжело приходилось переселенцам из западных губерний России, ой как тяжело. Ехали они из Расеи в Сибирь, лелея в душах несбыточные мечты, подогреваемые слухами о сказочных богатствах лежащих за Рифейскими горами на необъятных сибирских просторах. Свободной земли там – скока хошь! Бери крестьянин, брат дорогой, нарезай себе надел, докель очи твои видят!

С такими вот мыслями ехали в Сибирь и родители Василя, одного из персонажей нашей троицы. Да вот он и сам, стоит у родительского дома, ковыряя сухой крепкой палкой, служащей время от времени битой при игре в лапту, в грязи деревенской улицы. Скушно че-то, до Лешки и Матюши сходить че-ли? Колупнув еще разок, на этот раз пальцем в носу, Василь поднял голову, услыхав шлепанье чьих-то босых пяток по мокрой после дождя дороге и заулыбался во весь рот. На ловца и зверь бежит! Ха-ха, да вот они и сами идут! Матюша был явно рад видеть друга, Лешка смотрел на Василя с некоторым недоверием. Он заметил уже в его руках биту для лапты, и знал наверняка, куда сейчас подует ветер. Предчувствие и на этот раз не обмануло его. Василь все еще улыбаясь от уха до уха произнес.

– Да вот вы и сами пришли! Айда, в лапту играть!

Лешка проговорил недовольно, все еще надеясь отлынить от суетливой беготни.

– Дак втроем не получится. Да и мяча у тебя нет.

– Да вон Ванюшка Сенцов идет. Его позовем. У него и мячик есть.

И уже не дожидаясь согласия Лешки, Василь крикнул плетущемуся по дороге сорванцу, вся одежда которого состояла из порванных холщовых портков. Мальчуган был тоже из переселенцев.

– Ванюшка, поди сюда!

Ванюшка, бывший на год моложе Василя, сменил разом походку, припустив на зов резвой рысцой.

Лешка стоял надув губы. Еще и этого голодранца на нашу голову.

Матюша похоже не заметил смены настроения одного из своих друзей.

Десять минут спустя все четверо уже играли на пригорке возле деревенской кузни. Там было посуше. Лешка был в одной команде с Матюшей, Василь с неуклюжим Ванюшкой. Во время игры, настроение Лешки улучшалось с каждой минутой. Они явно выигрывали. Азартные крики Лешки перемежались с отчаянными вздохами огорчения Василя, недовольным, что на этот раз Матюша не попал в его команду.

При жеребьевке Василь и Лешка всегда были «матками», и старались всеми правдами и неправдами заполучить ловкого Матюшу к себе в команду. Матюше же не было абсолютно никакой разницы, в чьей команде ему придется играть, в Лешкиной, или же у Василя. И там, и там, он выкладывался полностью, принося лавры победителей то Василю, или как сегодня Лешке.

Хорошая игра лапта. Настоящая народная игра, известная на Руси со времен Великого Новгорода. Уж какой неистовый реформатор был Петр I, насаждавший в отсталой России европейские порядки, а русскую лапту он ввел, как обязательную дисциплину в физической подготовке солдат гвардейских Семеновского и Преображенского полков и позже, для других воинских подразделений. Кстати, бойцы Красной Армии тоже играли в эту игру, что было отчасти связано с тем, что ее основатель, Лев Троцкий, являлся великим почитателем лапты и любил сам на досуге помахать битой и побегать по полю, ловя мяч.

Василю прискучило первому. Задрав голову вверх, он посмотрел на «деревенские часы».

Макушка горы Кияшки служила исправно жителям деревни Чаловки в роли солнечных часов. Когда солнце достигало ее голой, каменной макушки, на кузнице затихали методичные удары молота и деревенский кузнец шел неторопливой походкой вниз по косогору к себе домой похлебать пустых щей и съесть ломоть ржаного хлеба.

Так и сегодня кузнец потопал вниз, дымя самокруткой. Глянув на играющих детей, он улыбнулся. Хорошо им! Остановившись на минутку, понаблюдал за игрой, затем перевел взгляд на такую знакомую ему панораму реки и расстилающихся в пойме привольных лугов. Кое-где виднелись островерхие копны сена. Чуть далее, по правую руку, расстилались прибрежные кущи речки Коместайки, дарящей свои воды могучему Агулу. Летом, на Ивана-Купала, на просторной лужайке на берегу реки горел огромный Купальский костер, зимой, когда крещенские морозы загоняли жителей деревни в теплые дома, царствовали на берегу Коместайки голодные волки, навевая ужас тоскливым воем. Сейчас, летом, в обмелевшей речке плескались крестьянские дети, радуясь солнцу, зелени и безграничной свободе.

Именно туда потянуло и Василя. Пойти искупнуться, смыть с себя досаду, накопившуюся после поражения в игре. Ну что же, не такая это и плохая затея!

Лениво зевнув, Василь закинул биту на плечо.

– Ну что пацаны, хватит? Пойдем лучше купаться на Коместайку!

– Не, домой пора, – скривил лицо Лешка.

Ванюшка утер осопливевший нос тыльной стороной грязной ладошки. Он был бы тоже не прочь пойти искупнуться, но почесав гудящий затылок, напоминающий ему о многих подзатыльниках, полученных во время игры от огорченного Василя, поменял мнение.

– Не, я тоже не хочу. Домой идти надо, а то щи простынут.

Матюша стоял на перепутье, не зная, что ему делать. Он взглянул вопросительно сначала на Василя, затем на удаляющиеся фигуры Лешки и Ванюшки, пожал плечами и предложил.

– Ах Василь, давай завтра уж. Мне тоже кушать шибко хочется, – и не ожидая ответа, припустил вдогонку за Лешкой.

Набегавшиеся вволю на свежем воздухе дети, действительно проголодались. Да и некоторые другие причины, оставили Василя стоять одного на пригорке.

На один момент набежавшая тучка закрыло ярко светившее солнышко и бросило легкую тень на пригорок с прокопченным строением деревенской кузницы и все еще стоящим в одиночестве Василем. Но уже в следующий момент небесное светило вернуло все на законные места и одарило щедро землю живительными лучами. Лицо Василя просветлело и он припрыгивая, побежал домой, где его заждалась мать. Да и кушать ему тоже хотелось.

Насвистывая только одному ему известную мелодию, помахивая палкой-битой, подскакивая как воробышек то одной, то на другой ноге, Василь приблизился к отчему дому.

Дом семьи переселенцев Соколовых, избушка из леса-тонкомера, ютилась среди таких-же собратьев по несчастью в кривеньком, запущенном переулке, окрещенным старожилами, жившими испокон веку вдоль залитого солнцем берега Агула, непочтительным наименованием «выселок», или того хлеще «Голопуповкой».

Неполная дюжина убогих домишек выселка, смотрела небольшими подслеповатыми окошками в сторону горы Кияшки, за которой расстилалась вековая тайга, так и оставшаяся для переселенцев злой мачехой.

После принятия в эксплуатацию Транссибирской железнодорожной магистрали множество мало- и безземельных крестьян из европейской части Российской империи сорвались с насиженных мест и двинулись в Сибирь, в надежде найти там нехитрое мужицкое счастье – деляну свободной земли, которая могла бы прокормить их семью.

А земли в Сибири было предостаточно, факт. Но только не для пришельцев из-за Большого Камня. Уже давно все лучшие места по сухим еланям, где так хорошо родила озимая рожь и ярица, были заняты старожилами-чалдонами. Крестьянские общины, обладавшие правом на землю, руководились выборными старостами, которые естественно избирались из чалдонов. В Сибири, в отличии от европейской части России, никогда не было крепостного права, этого унижающего человеческое достоинство позорного явления. Коренные сибиряки, к коим относились люди родившиеся и выросшие по ту (или эту, откуда смотреть) сторону Уральских гор, были потомками первых казаков-землепроходцев, ссыльных, как политических, так и уголовных, беглого люда и других категорий, попавших сюда, чаще всего, не по доброй воле. Заимки, основанные их прадедами, выросли до деревень или даже до волостных сел.

Волостное село Ирбей, к которому относилась Чаловка, было исключением. Уже само его название, говорило о том, что его первые жители относились к действительно коренному населению из «татар», как называли их русские. В переводе с тюркского языка, ир означало болото, бей – грязь, что вполне соответствовало местоположению волостного села. Болотистая пойма реки Кан затоплялась ежегодно во время весеннего половодья. Почему «татары» (енисейские кыргызы) Тубинского улуса выбрали именно это место для своего поселения, оставалось загадкой. Однако, если учесть, что они вели кочевой образ жизни, то возможно, что здесь, на берегу реки, была одна из их многочисленных стоянок, где они жили во время нереста рыбы.

Во всяком случае первое письменное упоминание о Ирбее (в документах Ирбейский станок) имеется в дневниках Камчатской экспедиции за 1735 год.

Русские переселенцы выбирали для создаваемых ими заимок куда более удобные места, возьмем для примера хотя бы Чаловку, основанную Петрованом Чалых.

Про самого Петрована, о его трагической участи, жители Чаловки вспоминали вольно или невольно, проезжая или проходя через темную чащу Медвежьего лога. Не раз осеняли они себя троеперстием, шепча «Боже спаси, и обереги раба божьего». По обе стороны Медвежьего лога привольно раскинулись покосы старожилов. Красноголовый клевер, сочный пырей, все это пестрящее благоухающими цветами зеленое царство сибирского разнотравья, превращалось в душистое таежное сено, которое так охотно поедали коровы и телята на чалдонских подворьях. Для пришлых, «с ветру», как называли переселенцев чалдоны, и здесь не было места. Пусть идут «лапотники» в болотистые низины, там, где дожидаются их тучи комаров и мошки, и косят резун-траву, вперемежку с лютиками. Тоже сено!

Забыли чалдоны, ох забыли, что их прадеды причапали в Сибирь в лаптях, или хуже того, гремя кандалами каторжников. Дерут теперь норку⁴⁰, смеются над пришлым людом, ругаются на «чугунку⁴¹». Не было ее, как хорошо жилось нам здесь, как у бога за пазухой. Да лучше бы ее и не строили, чугунку эту самую, пропади она пропадом.

По этой самой «чугунке» и приехали в Сибирь родители Василя, привезя с собой маленького трехгодовалого сына, надеясь найти здесь свое счастье.

Соколовы, перебрались сюда c Черниговщины, где в Борзнянском уезде, располагавшемся на левом берегу Днепра, и увидел свет жизни их первенец Василь.

Достославная Черниговская губерния Российской империи была образована в 1802 году в результате раздела Малороссийской губернии на Черниговскую и Полтавскую. В Черниговской губернии на конец XIX века проживали, как было указано в статистических документах того времени, люди следующих национальностей: малороссы – 66,4 %, великороссы 21,6 %, белорусы – 6,6 %, евреи – 5,0 %. В Борзнянском уезде, родине семейства Соколовых, картина несколько менялась. Великороссы, к коим относился и отец Василя, с самым что ни на есть русским именем Иван, составляли совсем незначительную часть населения, доля малороссов же, по данной переписи 1897 года, составляла 93,8 %, что говорило уже само за себя. Кроме того пером захудалого чиновника были вписаны в анналы истории 2,5 % евреев и 3,0 % немцев проживавших в те годы на территории Борзнянского уезда. Евреи и немцы сохранили до настоящего времени названия своих национальностей, великороссы и малороссы же, трансформировались в русских и украинцев, что в общем-то ни так и важно. Если уж на то пошло, то евреев и немцев, в то время звали в народе тоже по-другому.

Так или иначе, семья Соколовых, сам Иван, жена его украинка Галя, и сын Василь перебрались в Сибирь в самом конце XIX века и жили в деревне Чаловке, относящейся к Ирбейской волости, которая в свою очередь причислялась к Канскому уезду, относящемуся к Енисейской губернии.

Многое было удивительно для переселенцев в этом краю. Первое – конечно-же, необъятные сибирские леса. Куда ни кинь взор, простирался лес. Вековые сосны перемежались с комлистыми лиственницами, березовые перелески чередовались с осиновыми околками, и во всем зеленом царстве тайги выделялся особенной статью, он, кедр – гордость Сибири.

Если на Черниговщине, где к счастью зимы были не так холодны, дров было днем с огнем не сыскать, то в Сибири естественно такой проблемы не существовало. Хоть на дрова, хоть на строительство дома, знай не ленись, пили-руби, тащи к себе, сколько сможешь. Действительно, сколько сможешь. А много ли ты утащишь на себе, вдвоем с бабой? Вот и строили переселенцы-новоселы свои домишки из тонкомера, вызывая насмешки у односельчан. Они поди и печи по-черному еще топят, посмеивались в косматые бороды чалдоны. В Сибири в то время, только бани топились по-черному. В жилых домах все печи были с дымовыми трубами.

Кстати, на Руси печи по-черному долгое время являлись «привилегией» не только сельского населения. Даже в столице свежеиспеченной Российской империи (1721), некоторые дома отапливались еще по старинке такими печами, вызывая удивление послов иностранных государств, когда они видели густые клубы дыма, выходящие из распахнутых настежь дверей изб простолюдинов. Иноземцы наверняка ломали себе голову, недоумевая, зачем же эти русские, пробуют поджечь свои дома. Пытаются согреться, что ли?

Петр I провел множество реформ, в числе которых он и запретил эксплуатацию печей по-черному в столице. Кому же хочется лицом в грязь ударить перед чужеземцами. А то насочиняют потом небылиц о русских варварах.

Бани в отдаленных деревнях, топились сибиряками по-черному вплоть до середины XX века, когда они были вытеснены более современными печами с вытяжной трубой. В Финляндии же, где как известно тоже любят попариться, бани по-черному популярны по сей день. Финны сохраняют посещение такой бани, как добрую старую традицию, после которой правда нужно идти в душ. Традиция традицией, а копоть копотью.

Многое было удивительно для Ивана и Гали Соколовых в Сибири. Например крытые драньем крыши. Никакой соломы на хате. Благодать!

На этом благодать похоже и кончалась. Хоть и приняли, скрипя зубами, переселенцев в крестьянскую общину, наделили правами, как у всех других мужиков, да только деляну путную дать забыли. Как по весне поскотину городить, так пожалуйста. Вот твой пай, как у всех в «обшестве». У старожилов по 10–12 голов скота, у новоселов одна тощая коровенка, а доля на огораживание поскотины одинакова, по дворам. Всем поровну, по-братски, так сказать.

Не нравится, так собирай свои манатки и вали отсюдова! Вас сюда никто не звал! Голодранцы! Другого слова для переселенцев многие из чалдонов и не знали. Не все конечно, не все. Захар Ашпуров, сын его Иван, немногие другие мужики, относились к новоселам уважительно. Но помогать тоже сильно не помогали. Пусть шевелятся. Под лежачий камень вода не течет. Нам тоже манна небесная на голову не сыплется.

Под стать неказистых домишек переселенцев были и их крестьянские подворья. Никакими «острогами» времен покорения Сибири Ермаком тут и не пахло. Их подворья походили более на становища Бабы Яги. Вкривь и вкось нагороженные надворные постройки, курам на смех. Двор Соколовых выглядел ненамного лучше товарищей по несчастью. Калитка из четырех нестроганых досок, гармонично вписывалась в прохудившийся забор, сиявший прорехами, как штаны пропившегося извозчика. Ворота, вернее то, что их заменяло, висели на покривившихся столбах. Вкопанные неглубоко в землю, покосились они в первую же вешнюю пору, да так и остались стоять немым убожищем, вызывая насмешки заплутавших на Выселки старожилов. Голь перекатная! Кто же столбы из осин ставит-то! Листвяжные надобно! Да чтоб потолще были! Да ямки поглубже выкопать! Лодырюги!

Но не был Иван Соколов лодырюгой, никогда им не был. Что у себя на родине трудился не жалея сил, что здесь, в Сибири. Но никак не шло. Куда ни кинь, везде клин. На Черниговщине помещики допекали, жизни от них никакой не было. Бросили все, уехали в Сибирь-матушку, думали здесь лучше. Ан нет. И здесь продыху нет. Помещиков нет, дак эти раздолбанные чалдоны, всю плешь проели. Чего они на нас все зудятся, чего им не хватает? Позахапали ведь все, вон, даже огороды у нас поскотиной подперли. Просили ведь их на сходке, давай перенесем изгородь поскотины подальше, чтоб хошь огороды у нас путные были, ан нет, забузили, заартачились. Земля обшинная, нельзя! Да чтоб вы подавились каторжное отродье!

Там горбатился Иван Соколов на помещиков, здесь, вроде сам себе хозяин, вроде. Пашенку на себе не вспашешь, а коня за три года Иван так и не заимел. А какой ты хозяин без коня-то? Вот и шел Иван скрипя зубами, то к одному, то к другому старожилу в поденщину, чтобы скопить деньжат для своего савраски. Одно в нынешнем году утешение, услыхал бог их молитвы, подарил им дочку. Жена Галя целыми днями хлопочет, воркует возле их дитяти.

Хорошая она у меня! Ничего, может нынче соберем грошей, да купим себе у Захара Ашпурова коня. Он мужик добрый, три шкуры драть не будет, мечталось работяге-мужику.

Иван Соколов уже ходил к Захару, осведомиться на счет покупки молодого жеребчика Ашпуровых. С прошлого года приметил он их резвого жеребенка. Захар ничего обещать не стал, сославшись на сына Ивана, не хозяин мол я, но Иван-то знал, что, как Захар скажет, то так оно и будет. Главное до осени денег скопить.

Вот и сегодня Иван ушел с самого раннего утра метать сено к одному из «справных мужиков-старожилов». В деревне Иван Соколов был на хорошем счету. Ростом не особо велик, но как говорится «косая сажень в плечах», да и силенкой его бог тоже не обидел. По полкопны поддевал Иван на деревянные вилы, вызывая завистливые вздохи бородатых мужиков и украдкой брошенные лукавые взгляды деревенских баб. Хорош мужик! Жаль, что не мой!

Но Ивана не интересовали недвусмысленные намеки деревенских гулен, ему бы целковый заробыть, да Галю свою им обрадовать. А Галя его, до чего уж ладная была дивчина, под стать Ивану. Лицом бела, писаная красавица, чего того только брови ее черные стоили. Вот и сейчас, качает она детскую зыбку, притороченную к крючку, вбитому к потолку их домика, поет песню с такой далекой теперь родины.

 
Мисяць на нэби, зироньки сияють,
Тихо по морю човен плывэ.
В човне дивчина писню спивае,
А козак Чуе, серденько мре.
 

Поет Галя полузакрыв веки, думу свою думает чернобровая казачка.

 
Мисяць на нэби, зироньки сияють,
Тихо по морю човен плывэ.
В човне дивчина писню спивае,
А козак Чуе, серденько мре.
 

Не заметила Галя, как скрипнула входная дверь и в дом вошел сын. Стоит, слушает песню матери. А ты пой Галя, пой. Хороша песня твоя.

 
Ой очи, очи, очи дивочи,
Тэмни, ак ничка, ясни, ак дэнь.
Вы ж мэни, очи Вик вкоротили,
Дэж вы навчилысь зводыт людей?
 

Только сейчас заметила она стоящего рядом с ней сына. Вздрогнув, обняла дитятко, прижала к сердцу.

– Василек, кушать наверное хочешь. Пойдем, я сейчас тебя накормлю.

Вася, Василек, добрый хлопец, пришел со двора, весь как есть. С босыми грязными ногами, да и руки его, со вчерашнего дня с водицей не дружили. Ноги-то ладно, не ими есть. Галя взглянула укоризненно на своего хлопчика и потрепав по макушке, промолвила ласково.

– Поди, помой руки-то в кадке. На вот, тебе рушник, утрешься.

Василек, так всегда звала его мама, выскочил резво во двор, где стояла кадка с водой. Скоро вернувшись в дом, примостился на лавке, ерзая штанишками, нетерпеливо ожидая, пока мать нальет объемистым половником борща. Что-что, а борщ получался у Гали всегда отменный. Жаль конечно, что овощ огородная в Сибири не родила как дома. Больно уж холодно здесь, всегда говорила Галя, делая ударение на последнем слоге.

Там, дома. Как часто произносила она эти слова. Там дома яблоки и груши, а здесь что? Черемуха одна. Ягода правда всякая сибирская родится, да ее тоже знать надобно где брать.

Сибиряки так и говорили, «ягоду брать».

У каждой семьи были свои заветные места, которые передавались из поколения в поколение. Месторасположение ягодных мест, как и впрочем грибных, хранили как зеницу ока. Особенно клюква, росшая по моховым болотам, среди топких трясин и опасных зыбучих «окон⁴²» была труднодоступна. Иной раз лишь одна незаметная тропинка, известная горстке людей, вела к такому ягодному месту. Ходили туда лишь по несколько человек. Оступившись с тропинки в сторону, ягодник мог уже больше не вернуться домой, оставшись навеки в объятьях болота, где по старинным преданьям жила нечистая сила и всякого рода лешие.

Старожилы разумеется не делились дедовскими секретами с приезжим людом. Пусть бруснику в сосновом бору за околицей щиплют, нечего их баловать. Поживут здесь с наше, может тоже найдут себе ягодное местечко!

Вот и искали переселенцы в Сибири свое «ягодное местечко», но большей частью тщетно. Отчего они из Расеи ушли, к тому в Сибири и пришли.

Ашпуровы, коренные сибиряки, стояли на ногах крепко. Богаты они не были, да и не гнались за богатством. Не к чему оно им было. Захар знал окрестную тайгу, как свои пять пальцев. Будучи молодым парнем, исходил ее вдоль и поперек, доходя до Саянских белков, что были видны в хорошую, солнечную погоду из Чаловки. В тайге было у Захара и свое зимовье. Как же охотнику-промысловику без избушки. Но стар стал Захар, не стало у него больше силы лазать через таежные буреломы, бить по метровым снегам охотничьи тропы широкими лыжами. Свербит душа старого охотника, два сына у него, и не один из них не пошел отцовскими стопами. Не старшой Назар, не младшенький Иван. Не захотели они нелегкого охотничьего ремесла, предпочтя неустроенному таежному житью, место в постели у мягкого бока женушек. Уже девять годков миновало с той поры, как Захар провел в тайге свой последний сезон. Отбелковал⁴³ я свое, отбелковал, говорил Захар, глядя с тоской в глазах на так призывно зовущие дали тайги.

Особенно тяжело было ему вспоминать об оставленном в тайге охотничьем зимовье. Сам ведь строил, таскал с покойным отцом тяжелые, как свинцом налитые листвяжные бревна. Строили с расчетом, чтобы и сынам, и внукам осталось. Ведь в тайге охотники-промысловики передавали участки из поколения в поколение. Всегда так было. А тут видишь, как повернулось. Не оказалось преемника. Захар-то с малых лет ходил в тайгу с отцом. Приемным отцом.

Когда Захару исполнилось двенадцать лет, Илья Курохтин, так звали того охотника, нашедшего маленького мальчика возле стойбища умерших от оспы камасинцев, поведал ему о его происхождении. Прошло еще два года, как Илья, по просьбе Захарки, повел его к тому страшному месту.

Заброшенное стойбище камасинцев, расположенное выше по течении речки Коместайки, местные жители обходили в прямом смысле этого слова за три версты.

После того страшного открытия, когда охотники увидели среди опустевших чумов бренные останки камасинцев, истерзанных до неузнаваемости после пиршества диких зверей и вездесущих ворон, и немного погодя нашли еле стоявшего на ногах мальчика, отправили они в деревню за подмогой. Всех умерших стаскали крючьями в кучу и похоронили в одной братской могиле. Не знавши, как отметить место захоронения «нехристей», закатили на могилу огромный валун. Всю ту немногую одежду, хозяйственную утварь, шкуры зверей, мужики остерегаясь заразы, обложили сухим хворостом, и сожгли вместе с чумами. Да и хоть бы они и не боялись той страшной, неведомой им болезни, уничтожившей весь камасинский род Ниги, род Орла, то все равно не взяли бы себе ничего чужого. Ведь таков был всегда закон тайги. Не твое – не трожь!

Девять лет не ходил никто к этому страшному месту, пока не вернулся к нему Илья Курохтин с его приемным сыном.

Захар Ашпуров не забыл тот памятный день на всю оставшуюся жизнь. Еще по дороге к заброшенному стойбищу сердце начало бешено колотиться в его груди. С каждым метром он чувствовал приближение чего-то неизведанного, такого страшного, и в то же время, притягивающего к себе, неведомой колдовской силой. В этот момент Захар ощутил себя первый раз другим человеком, человеком тайги, камасинцем.

Это особенное чувство, пришедшее к нему во время первого посещения могил своих родителей, своих предков, осталось в нем навсегда. Это был зов его предков, вечный зов.

Немного осталось от братской могилы камасинцев за прошедшие девять лет. Если бы Илья не знал точно местоположения того страшного места, и деревенские мужики не водрузили бы могильный камень, обросший зеленым мхом гранитный валун, то пожалуй бы и сам Илья, не смог бы найти место захоронения. Земля на могиле просела, и тяжелый валун, до половины провалился в нее. Рядом с валуном, закопала запасливая кедровка или же осторожно озирающаяся белка, кедровую шишку, и забыла. Мыши, или какие другие таежные грызуны, нашли спрятанное сокровище и без каких-либо угрызений звериной совести, вышелушили орешки, утащив к себе в норку.

Но один орешек все же остался. За прошедшие годы он дал росток и вырос, схоронившись за массивный бок гранитного валуна, превратившись в маленькое деревце. Илья положив руку на плечо подросшего сына, посмотрел с тоской в глазах на маленький кедр. Что он при этом подумал, сказать трудно. Вообще-то таежники, народ немногословный и не склонны к сентиментальности. Может быть подумал он в этот момент о родителях Захара, а может просто о том, что он уже умрет, пока этот кедр вырастет и украсится первыми шишками.

Для Захара же этот кедр позже, когда он сам станет отцом, станет символом его угасшего рода Ниги, рода Орла. Он никогда не сорвет ни одной кедровой шишки с этого дерева, уходящим корнями вглубь земли, туда, к его корням, истокам его жизни. Этот кедр, олицетворение его родины, будет являться ему всю оставшуюся жизнь напоминанием о его народе, о его камасинцах.

Несчетное множество раз придет Захар к этому страшному, и так притягивающего его месту. Казалось уже ничто не напоминало о когда-то находившемся здесь стойбище камасинцев. Пожарища, там, где стояли чумы рода Ниги, давно уже поросли травой и из мелких осинок выросли большие деревья. Стоят осины, лепечут даже в безветрие круглыми листочками, рассказывая нескончаемую песню красавцу кедру. Много раз ходил Захар между тех деревьев, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы от стойбища, но тщетно. Словно, сквозь землю провалились сгоревшие чумы, не оставив никакого следа.

Но одним ясным осенним днем тешащего людскую душу бабьего лета, когда бесконечные паутинки тянутся между расстающихся с пышным убранством деревьев и сияют узорами на фоне голубого безоблачного неба, Захар зашел сюда, на сокровенное место, по пути с охоты на перелетных гусей. Полдня провел он в скрадке на убранных ржаных полях возле заимки Клевских, в надежде, что гуси сядут там покормиться. Но косяки гусей летели в небесной вышине, торопясь до первого снега покинуть тайгу. После обеда терпение Захара лопнуло, и закинув за спину дробовик, он решил по пути домой, зайти к заброшенному стойбищу. Зима приходит в тайгу нежданно. Подует ветер с севера, резко похолодает, повалит ночью снег, да и останется до следующей весны. Так лучше уж сходить сейчас, по чернотропу.

Придя к заветному кедру, Захар с удовлетворением заметил, что дерево несет на макушке несколько шишек. Сорок два года миновало с той поры, как закатили деревенские мужики тяжелый валун на могилу. Много воды утекло за это время в Коместайке, впадающей в Агул, что сливается с Каном, дарящим воды батюшке Енисею, несущему могучие потоки тысячи километров до впадения в Северный Ледовитый Океан. Уже не один раз достигли за это время воды скромной речушки Коместайки бездны Тартарского океана⁴⁴, там, где находится колыбель леденящего северного ветра Бореаса.

Много изменилось за это время и в жизни Захара. Поседели на его висках волосы, стал он мужем, отцом, дедом. Не стало на белом свете его отца Ильи, умер Илья, не увидев своих правнуков, шишек на кедре Захара.

Довольный нечаянно сделанным открытием, Захар поглядел еще разок зорким охотничьим глазом на первые шишки. Хороши! Что-то мелькнуло в пышной кроне дерева. Никак белка! Затаив дыхание, Захар наблюдал, в надежде увидеть рыжую шалунью. Да вот и она! Цокая от возбуждения, белка скакнула разок- другой, примериваясь к кедровой шишке. Смотри ты, уже нашла! Захар шевельнулся, под его ногой хрустнула ветка и белка испугавшись, стремглав, вниз головой, пустилась в паническое бегство. Перепрыгнув с кедра на поваленную осенним ураганом сухую старую осину, она скрылась с глаз Захара. Словно сквозь землю провалилась, подумал он и почесав голову, решил глянуть, куда же, в какую щель, смогла залезть белка. С осины она не соскакивала, это он видел точно. Подойдя поближе, Захар стал рассматривать поваленное дерево. А, вот оно что! Примерно в одной сажени от комля толстой осины виднелось дупло. Вот куда она спряталась! Тут в Захаре проснулся детский азарт. Сейчас мы ее оттуда шуганем! Осина, стоявшая себе спокойно на лесной прогалине множество лет, была явна старше Захара. Дерево росло здесь еще в те времена, когда на этой поляне горел костер камасинцев и их шаманка Коместай кружилась, неистово бормоча слова старинных заклинаний.

Нагнувшись, Захар поднял валявшийся под ногами сук и постучал им по поваленному дереву. По звуку он безошибочно определил, что дерево изнутри полое, как это зачастую бывает у осин. Белка сидела внутри, не собираясь покидать надежного убежища.

Захар присел на кукорки⁴⁵ и приложился ухом к оголенному от коры, потемневшему от времени стволу осину. Тихо. Что за чертовщина? Она же, белка, не выскакивала. Я же точно видел. Крякнув от досады, Захар закатал рукав рубахи выше локтя и засунул руку в дупло. Почему он это сделал, он и сам не знал. Белку он конечно же таким способом достать бы не смог, если только спугнуть. Под его рукой оказался какой-то продолговатый предмет. Это был явно не сучок, оставшийся в сгнившем изнутри стволе дерева. Нет. Это было явно что-то другое. Захар, забыв о белке, о том, что если она действительно сидит там, и может цапнуть его за палец, тянулся изо всех сил, пытаясь ухватить кончиками пальцев эту загадочную штуковину. С четвертого или пятого раза, ему наконец удалось ухватится покрепче, и вызволить из заточения заинтересовавший его предмет. Каково же было его удивление, когда он увидел в своих руках старый охотничий нож. Его деревянная рукоятка, за которую и вытянул его Захар, была поточена древесными червями, лезвие же, длиной примерно в три вершка⁴⁶, находилось в относительном порядке. Захар присвистнул от удивления, донельзя обрадованный неожиданной находке. Все еще не зная, что же на самом деле попало ему в руки, он трогал пальцами изогнутое легкой дугой, покрытое пятнышками ржавчины, лезвие найденного им ножа. Осмотрев форму лезвия, Захар пришел к мнению, что нож похоже служил для свежевания дичи. О том, что этот нож принадлежал камасинцам, он еще не догадывался. Источенная червями деревянная ручка крошилась под его пальцами. Все еще недоумевая, как же мог попасть охотничий нож в чрево осины, Захар перевел взгляд на кедр. В этот самый момент его озарило. Да ведь сюда же никто не ходил, после того страшного открытия, когда его, маленького мальчика, нашли здесь среди умерших камасинцев! Неужели!? Не может быть?

Это место действительно не посещалось местными охотниками. Они до сих пор обходили его стороной и не могли оставить здесь ножа. Уже другими глазами посмотрел Захар на сделанную им нечаянную находку. Ах да белка! Вот молодчага! Эта она привела меня сюда!

В этот самый момент «рыжая молодчага», не утерпев «осинового заключения», выскочила из укрытия, и в несколько прыжков исчезла, растворившись в чаще леса. Захар оторопев от неожиданности, вдруг рассмеялся и начать танцевать с удивительным ножом. Он кружился в какой-то дикой пляске, издавая нечленораздельные звуки. Со стороны можно было подумать, что камасинцы вновь вернулись сюда и неистовый шаман освящает их лагерь.

Здесь мы приоткроем немного завесу тайны, витающую над загадочной находкой Захара Ашпурова. Этот нож действительно принадлежал одному из камасинцев рода Ниги. Незадолго до своей смерти, в горячечном приступе болезни, он засунул его в дупло осины. Там и лежал камасинский нож, терпеливо ожидая сорок два года, пока его вызволит последний оставшийся в живых из рода Ниги, рода Орла – Захар Ашпуров.

Всю дорогу домой Захар бережно нес нож в руках, не решаясь положить в заплечный мешок.

Этот нож станет для Захара самым дорогим предметом, из всего того немногого, чем он обладал в земной жизни. Как зеницу ока будет беречь и лелеять его Захар, чтобы потом передать по наследству, последнему камасинцу из рода Ниги, рода Орла. Но до этого еще много воды утечет вниз по речке Коместайке.

Камасинский охотничий нож был скорее всего изделием енисейских кыргызов. Они были с издавна знакомы с рудным и кузнечным делом. Еще в старых хрониках за 841 год, китайские послы во время их путешествия в Кыргызский каганат, писали следующее: «кыргызы плавят железо, называемое цзяша (迦沙) из которого изготовляют крайне острое оружие». Кроме того, в более поздних источниках, упоминалось о металлических изделиях (оружии) изготовляемых кыргызами в Саянах и на Алтае «из железа падающего с неба». Были ли это на самом деле изделия, выкованные из обломком метеоритов, или же они были изготовлены из железа, добытого в так называемых «чудских копях», по стечении столь длительного времени ответить затруднительно. Но во всяком случае, после прихода русских в Сибирь, переселенцы часто упоминали в воспоминаниях «чудские копи», т. е. рудные шахты.

Камасинцы же, как и другие малые народы Сибири, скорее всего были не в состоянии изготовить (выковать) ножи и другие металлические изделия. Хотя в словесном лексиконе камасинцев присутствуют слова, как например «пюрцэн»⁴⁷ – кузнечные меха, «билё»⁴⁸ – точило, могущие говорить о том, что они все же имели некоторые навыки кузнечного ремесла. Но опять же словами «бажэ» или «база⁴⁹» камасинцы обозначали железо и любой другой металл, не делая при этом никакого различия, и это отчасти говорит о том, что они не обладали знаниями, необходимыми для рудного дела. И кроме того, если учесть, что камасинцы являлись малым народом, их численность не превышала нескольких тысяч человек, и постоянно сокращаясь, упала в XVII веке до 500 человек, ведущих к тому же кочевой образ жизни, то такие ремесла, как кузнечное дело, были бы просто невозможны.

Этот нож был наверняка выменян удачливым охотником-камасинцем у кузнеца-кыргыза в обмен на соболиные шкурки или мясо лося. Ножи и другие металлические изделия ценились всеми самодийскими народами. Описывается один достоверный случай, когда русский купец, пришедший с казаками-первопроходцами в Сибирь, вел меновую торговлю с «чудью» и «карагасами» следующим способом. Сколько соболиных шкурок влезет в медный котел, такова и цена.

Может поэтому и затолкнул умирающий камасинец нож в дупло дерева, надеясь попользоваться им, в случае исцеления в земной, или же, грядущей загробной жизни.

Так или иначе, камасинский нож нашел в тот осенний день нового хозяина. Придя домой Захар отчистил найденное им сокровище от пятнышек ржавчины и отложил до поры до времени в сторону. Ножу требовалась новая рукоятка, а это вопрос времени, которого осенью не было.

Зимой Захар смастерил новую рукоятку из крученого ствола березы. Нож был на удивление острым, хорошо держащим заточку, или как говорили сибиряки «жало». Много лет сопровождал камасинский нож Захара в его странствиях по тайге. Ни одного марала и лося, ободрал он этим ножом. Слегка изогнутое лезвие, было в самый раз при свежевании туш добытых зверей. Даже одну шкуру с мишки, разумеется не живого, снял Захар камасинским ножом.

Но последние годы не ходил Захар в тайгу. Стар стал, немощен. Посмотрит на нож, вспомнит былые годы, закряхтит.

– И куда вся сила подевалась? Словно пень трухлявый стал.

В тот самый день, когда Матюша мастерил с дедом свой первый туесок и потом играл в лапту с друзьями, вздремнувший с часок Захар, решил заняться тем, что он давно уже собирался сделать. Новые ножны для камасинского ножа. Старые развались, того и гляди, пойдешь в лес, да потеряешь. Совсем то дома, на печи, дед Захар не сидел. Так недалеко от деревни ходил погулять, размять старые кости, поискать целебные травки, наломать метелку, да мало ли что. В деревне всегда забот полон рот. Нож же, он всегда брал с собой.

Выйдя на крылечко Захар потянулся, зевнул, прикрыв ладошкой рот, и неторопливой, по-старчески шаркающей походкой, пошел к себе в заветный уголок. К сараю возле бани, где на верстаке лежал столярный и прочий инструмент. Поковыряв в штабеле досок, нашел, то, что нужно. Колотая дощечка из ствола корявой березы.

– В самый раз, – произнес довольно старый камасинец.

Березки с крученным стволом, самый подходящий материал для изготовления хоть ручки ножа, хоть ножен или других предметов. Такое дерево очень крепко и плохо поддается обработке, но зато и служит долго хозяину. Не зря же деревенские курильщики изготовляли себе трубки из корневища или ствола крученой березы.

Захар выколол из выбранной им березовой дощечки две примерно одинаковые плашки и острогав их потоньше, положил на верстак. Достав нож, положил сначала на одну, пометив угольком контуры ножа, затем на другую. Зажав в деревянные тиски, выдолбил стамеской углубление, куда позже должно было лечь лезвие. Положив нож, примерил. В одной плашке выемка была еще недостаточна глубока. То не беда. Отложив стамеску в сторону, достал напильник по дереву. Мелкие опилки посыпались с верстака на земляной пол. Так, еще раз померить. Все. Теперь подходит. Можно переходить к следующей части.

Некоторое время спустя и вторая половинка будущих ножен приобрела желаемую форму. Столярная часть была закончена, пора было, перейдя к кожевенному делу, побыть скорняком.

Кряхтя Захар разогнул занемевшею спину и пошел в сени. Через несколько минут вернулся обратно, неся кусок мягко выделанной шкурки. Положив на верстак провел рукой по густому подшерстку, произнеся короткое.

– Ча⁵⁰.

Плотные, темно-каштановые волосы приятно защекотали загрубевшие мозоли на ладони белоголового старика.

Улыбка пробежала по его лицу. Старый охотник вспомнил о давно минувших днях чудесной молодости.

– О, как же было тогда все прекрасно! Охотничий сезон, начинавшийся поздней осенью, милое сердцу становище в тайге, тропить соболя, пока глубокий снег не заставит вернуться в деревню. А там уже дружки дожидаются! Вечерки с девчатами!

Ушедший в себя Захар присел на заскрипевшую табуретку. Положив руки на колени, он сидел умиротворенно вздыхая, витая в мыслях в том, таком чудесном прошедшем времени. Неожиданно его хорошее настроение сменилось старческим брюзжанием.

– А теперь что? Поясница разламывается, спасу нет! Силенка ушла! Не зря люди говорят, не зря – два века не изживешь, две молодости не перейдешь. Ох уплыли мои годы, как вешние воды.

Да ладно дед Захар! Что толку жаловаться-то. Есть у тебя еще порох в пороховницах! Давай, мало-помалу дальше, вон тебя ножны уже ждут дожидаются.

Словно услышав, Захар погладил ладонью мех выдры, положил шкурку на верстак мездрой вверх и отрезал ножом две полоски в три пальца шириной. Положив отрезанные полоски в приготовленные им половинки ножен мехом наружу, сложил деревяшки с вложенными в них полосками вместе и обрезал выступающий за край мех выдры. Оглядев сработанное изделие придирчивым взглядом, отложил в сторону. Закряхтев встал с насиженного места, шаркая ногами подошел к полке в углу сараюшки и достал оттуда кусок выделанной лосиной кожи. Пощупал ее пальцами, проверяя, мягка ли она, хорошо ли выделана? Желтая кожа нежно защекотала скрюченные пальцы старика. Улыбка расцветила его лицо. Довольный добротной кожей, моя работа, Захар обернул ножны лосиной кожей, и отрезав подходящий кусок, взялся за шитье. Сшитый чулком чехол, вывернул на правую сторону и натянул на полуготовые ножны – две деревянные половинки с зажатыми между ними полосками меха выдры.

Наконец пробил час старого камасинского ножа, вселиться в новый дом.

Справляя новоселье, нож плавно скользнул по шелковистому меху выдры внутрь ножен. Пошевелил за рукоятку, Захар убедился, крепко ли нож сидит в ножнах. Радостный вздох облегчения раздался из его груди. Ножны удались на славу.

Теперь небольшое пояснение. Что же делает мех выдры внутри ножен?

В старые времена людям был еще неизвестен секрет производства нержавеющей стали, поэтому изделия из железа становились легкой добычей ржавчины. Ножи тоже не являлись исключением. Если учесть тот факт, что металлические изделия в ту далекую пору были очень дороги, то будет понятно, почему их владельцы искали способы защиты и сохранения долговечности их любимцев.

Лезвия ножей смазывали маслом или жиром, и когда нож опускался в ножны, на мехе внутри ножен оставался тонкий слой масла (жира), который служил надежной защитой от ржавчины. Каждый раз, когда нож скользил из ножен, или в ножны, его лезвие покрывалось микроскопически тонким защитным слоем.

Камасинцы использовали для смазывания их ножей медвежий жир, или же это происходило при свежевании туш добытых зверей, или же, еще чаще, при трапезе. Нож являлся для камасинцев важнейшим, многофункциональным столовым прибором. Как и другие малые народы Сибири, камасинцы применяли во время еды особую технику пользования ножом. Мясо варилось крупными кусками. Проголодавшийся кочевник брал мясо в руку, впивался зубами в лакомый кусочек, оттягивая его рукой от лица. Затем следовало молниеносное движение ножа и отсеченный кусочек мяса исчезал во рту. Вся эта процедура приема пищи происходила в очень быстром темпе. Зубами хвать, ножом вжик, проглотил, и тут-же опять зубами хвать, и так далее. Те европейцы, кому посчастливилось видеть такое действо, были потрясены необычайной ловкостью сибирских аборигенов, но никто из них не рискнул повторить этот «танец с саблями». Носов своих длинных жалко стало.

Мех внутри ножен имел еще одну, очень важную функцию. Он предотвращал самопроизвольное выпадение ножа из ножен. При передвижении по пересеченной местности, лазанью в таежных буреломах, слабо сидящий в ножнах нож, мог бы выпасть, и наверняка потеряться, что являлось в то далекое время для охотника настоящей трагедией. Без ножа пришлось бы ему в тайге очень туго.

Кстати, ножны для мечей европейских рыцарей в пору средневековья были тоже выложены внутри мехом. Теперь мы знаем почему. Чтобы не ржавели. Ну а при еде рыцари пользовались все же вилками. Но обглоданные кости вокруг себя бросали и они⁵¹.

Захар был найден в тайге маленьким ребенком, совсем не умевшим говорить по-русски. Живя в семье приемного отца Ильи Курохтина, которого он кстати до конца дней своих называл тятей, он казалось совсем забыл родной камасинский язык. Все друзья его детства, да и вообще все окружающие его люди, говорили только по-русски. Будучи ребенком, тогда еще Захарка, и не задумывался о своем происхождении, до того памятного дня, когда Илья привел его, тогда еще молодого парня, к могиле настоящих родителей.

С того самого дня в душе Захара начала исподволь незримую работу настойчиво зовущее к себе камасинское прошлое. Этот зов предков не мог поначалу перебороть его настоящую жизнь, со всеми ее каждодневными крестьянскими хлопотами и заботами. Лишь когда Захар стал дедом, и мог хоть иногда вздохнуть полной грудью, остаться наедине с обуревавшими его мыслями, к нему вернулись воспоминания из его детства. Поначалу во сне, затем и наяву. Он смог вспомнить когда-то услышанные им камасинские сказки, рассказанные в стойбище им, детям, старой шаманкой Коместай, которая так хорошо играла на хобысе.

Сам с собой, пытался Захар говорить на родном камасинском языке. Но все же пройденные годы вырвали из цепкой детской памяти многие слова, только некоторые из них, смог вспомнить старый камасинец Захар Ашпуров.

Дети относились к таким затеям отца, как с старческим причудам. Что это он опять там бормочет, совсем что ли с ума выжил? Они считали себя русскими и не интересовались своим прошлым. На что оно мне? Вон картошка подошла, копать надо.

Но один благодарный слушатель у Захара все же был. Матюша. Как губка воду, впитывал он рассказы дедушки. Много старых легенд рассказал Захар своему внуку. Вот и сейчас прибежал Матюша, набегавшись⁵² вволю на улице, забрался к дедушке на колени, обвил ручонками шею, шепчет в ухо.

– Деда, расскажи мне снова сказку про рыбака и водяного духа?

– Хорошо Матюша. Но для начала я сделаю тебе небольшое испытание. Намедни я тебе загадки про калмажей⁵³ загадывал. Помнишь?

– Как не помню дедушка, конечно помню, – крутясь непоседой, застрекотал Матюша.

– Ну так вот, если все отгадаешь, расскажу тебе я снова ту сказку. Лады?

Матюша закивал головой в знак согласия, и весь напрягшись, приготовился слушать дедушку.

Захар погладил внука по голове и начал «экзамен камасинских загадок». Проводил он его не в первый раз, восхищаясь всегда цепкой детской памяти Матюши.

– Что такое, один кувшин о семи дырках?

– Голова, дедушка, голова, – закричал радостно Матюша. Такую простую загадку, и не знать.

– Ну хорошо Матюша, слушай следующую, она будет посложней первой. Что это такое – хоть и маленький, а шапка больше самого?

И тут Матюша выдал сразу ответ.

– Гриб, гриб!

– Хорошо. Слушай следующую. К какому дереву снег не прилипает?⁵⁴

– Но это же рога деда, неужто ты не знаешь.

– Ну молодец Матюша! Ну молодец! Ну вот если сейчас отгадаешь последнюю загадку, сразу расскажу тебе сказку про рыбака.

Матюша весь сжался, приготовившись к последнему дедушкиному испытанию.

Захар сделал небольшую паузу, разгладил ладонью реденькие усишки. Это были действительно усишки. У него, как и у всех сибирских аборигенов, растительность на лице была скудной, не то что у русских мужиков. У тех у всех бороды, что лопаты.

Ну да ладно, не будем Матюше зубы-то заговаривать. Ждет ведь мальчонка.

Захар все же огладил еще раз реденькие усы и выдал на-гора.

– Старик, имеющий лисью шапку, перевалил через стоящую гору. Кто этот старик?

Матюша, как назло, запамятовал ответ. Ну вылетел из головы. Надо же так. Такая досада!

Захар, заметив растерянность внука, решил прийти ему на выручку. Заходящее солнце позолотило макушку горы Кияшки, еще несколько мгновений и спрячется оно за каменной громадой, чтобы вернуться к жителям Чаловки следующим утром.

Словно невзначай, Захар обернулся и поглядев щурясь вслед последним лучам садящегося солнца, пробормотал.

– Ну скажи на милость, как в глаза светит-то, ничего не вижу!

Матюша перевел взгляд на солнце, и тут же радостно закричал.

– Да это же солнышко заходит! Старик в лисьей шапке- это вечерний закат! Вон он деда, сейчас спрячется за Кияшку!

Захар довольно усмехнулся в усы. Фу! Пронесло! Хватит на сегодня загадок, пора сказку рассказывать, да потом и на боковую. Утра вечера мудренее.

Сев поудобней, Захар принялся рассказывать Матюше его любимую сказку.

В старые, старые времена жил в одном отдаленном озере, богатом рыбой, водяной дух. Никому из людей не разрешал скупой хозяин вод рыбачить в том заветном озере. И стар и млад боялись его, и не решались нарушить неписанный запрет, который передавался из поколения в поколения у калмажей⁵⁵.

Но один из людей, молодой и сильный рыбак по имени Будюрак⁵⁶ из рода Ургуне⁵⁷, не послушался, и решил поймать рыбы в том запретном для людей озере.

Придя к озеру, он увидел много рыбы. Обрадовавшись, расправил Будюрак свой невод, чтобы бросить его в воду.

Водяной дух увидев это, спросил рыбака.

– Зачем ты налаживаешь свой невод?

– Я налаживаю мой невод для того, чтобы забросить его в озеро, и поймать рыбу!

– Ты кто такой? Как ты смеешь рыбачить в моем озере? Разве ты не знаешь, что вся рыба в озере принадлежит только мне!

– Какой он жадный деда, – вставил Матюша, – нехороший он водяной этот.

Захар усмехнулся и продолжил повествование дальше. Матюша, сжавшись в комочек, прижался к дедушке, внимательно внимая его рассказу.

– Меня зовут Будюрак, – ответил рыбак. – Зачем тебе одному столько рыбы? Неужто не можешь поделиться ею с людьми?

Жалко стало водяному духу своей рыбы. Подумал он, как провести человека, и говорит смелому рыбаку.

– Ну коли ты Будюрак так хочешь рыбы из моего озера, мы сделаем так. Если поборешь ты меня, тогда можешь рыбачить в моем озере. Если нет, забудешь ты, и все вы люди, во веки веков дорогу к этому месту! Согласен ли ты, человек?

– Ну хорошо, будь по твоему Водяной, – ответил Будюрак. Но если победа будет за мной, тогда и другие калмажи придут сюда, чтобы ловить рыбу! Согласен ли теперь ты Хозяин Вод?

Водяной дух, уверенный в своей победе, ответил рыбаку.

– Ладно человек.

Начали Водяной и Будюрак бороться. Взбаламутили они всю воду у бережка, помяли все талины⁵⁸. Кряхтел, пыхтел Водяной. Силен калмажи Будюрак! Не рассчитал Водяной своей силы. Мало казалось у него силенки. Поборол его человек.

Но не выполнил Водяной своего обещания. Говорит он рыбаку.

– Приходи завтра. Завтра будем снова бороться. Если победишь меня, будет тогда по-твоему.

– Разве можно так деда? Данное слово не сдерживать?

– Нет конечно внучек. Хитер водяной на выдумки, но и Будюрак тоже не лыком шит.

Подумал Будюрак, как ему обвести водяного духа, и ответил хитрецу.

– Ты не смог побороть меня! Завтра будешь ты бороться с моим младшим братом!

Обрадовался Водяной. С его младшим братом я-то уж точно справлюсь!

На следующий день наказал человек прийти своему младшему брату. Схитрил рыбак. На самом деле это был урхабам⁵⁹. Дедушка – медведь.

Пришел дедушка-медведь и ходит по бережку, травку щиплет. Увидел его водяной дух, обрадовался.

– Ну коли его младший брат только одной травкой кормится, то его-то я смогу легко одолеть!

Подкрался сзади, и с криком «Хуг-хаг!», накинулся на дедушку-медведя. Но не тут-то было! Ухватил дедушка-медведь водяного духа, треплет за бороду, тиной поросшую. Уж и не помнил водяной дух, как и ноги унес.

Матюша до того сидевши смирно, подпрыгнул сидевши на коленях у деда, чуть было головой дедушке зубы не высадил. У него их и так наперечет осталось. Подпрыгивает Матюша в азарте, кричит, словно он сам только что водяного заборол.

– Так его водяного, так его лешего! Будет знать, как нашего калмажи обманывать!

Захар смеется довольный. Нашего калмажи! Ох и молодец внучек. Наш Матюша, калмажи!

Вдоволь насмеявшись, Захар продолжил дальше.

На третий день пришло время водяному духу свое обещание исполнять. Но не хочется ему, Водяному, Хозяину Вод, битому, поле брани покинуть.

Взял он свой кнут и забросил на облака. Смотри, какой я сильный!

Человек ухмыльнулся, и говорит.

– Что твой кнут! Я заброшу талину!

Вырвав куст, говорит Хозяину Вод.

– Смотри Водяной наверх!

Не понял водяной дух человеческой хитрости, смотрит наверх, ждет, пока талина на облачко плюхнется.

Рыбак забросил талину позади себя в кусты тальникa, поди разберись, какая из них у него в руках была!

Сдался водяной дух. Говорит рыбаку.

– Победил ты меня человек! Лови рыбу сам, и пусть другие люди ее в моем озере ловят. А я лягу на дно и буду лежать там, как налим. Не буду вам мешать.

С тех пор ловят калмажи рыбу в том озере, назвав его Будюрак, по имени того смелого рыбака.⁶⁰

Конец сказки Матюша слушал, притихнув мышкой на коленях дедушки. Когда Захар закончил повествование, Матюша спросил.

– Деда, а где это озеро Будюрак? Ты был уже там?

Захар, немного подумав, ответил.

– Нет внучек, не пришлось мне. А вот когда ты большой вырастешь, ты обязательно найдешь это озеро калмажей.

Матюша закивал головой, соглашаясь с дедушкой.

– Я тебя деда с собой возьму. Мы там вместе рыбачить будем.

Сумрачная тень пробежала по лицу Захара. Да, да внучек. Когда ты вырастешь, меня уже не будет на белом свете. Такова она жизнь. Бежишь смолоду, бежишь торопишься, а оглянешься к старости, спросишь себя, куда бежал, куда?

Матюша почуял сердечком перемену настроения дедушки, прижался к нему, смотрит в его глаза.

– Что с тобой деда?

– Ан ничего внучек. Так что-то. Стар я стал, немощен.

Словно спохватившись, чего это я лешак старый тут трындычу, Захар поменял тему разговора.

– Пойдем-ка ужинать, да спать. А завтра, коли погода ясная будет, сходим мы с тобой в лес. Сараны накопаем, покуда она совсем не отошла.

На том старый и малый и сошлись.

На следующее утро сначала захмарило⁶¹. Захар Ашпуров спозаранку поглядывал на хмурившееся небо, пытаясь определить погоду. Неужели я вчера ошибся? Захар определял само собой разумеется погоду на предстоящий день не по корове, идущей впереди деревенского стада. То мальцы пусть балуются. Вчерашний закат предвещал ему, старому камасинцу, хорошую погоду на завтра. В недоумении чесал дед Захар облысевшую голову, пытаясь разобраться в заплутавших мыслях, где же он сделал просчет. Вроде бы все крестьянские приметы сходятся. Но ладно, утешил он себя, бывает, и на старуху проруха. На том и закончил он утренние думки. Пойдем щти хлебать, решил целомудренно он.

Но Захару не стоило себя корить, и паче того, посыпать свою старческую голову пеплом. К полудню солнце разогнало тучки и осветило щедрыми лучами сибирскую деревушку Чаловку с ее неспокойными обитателями.

Матюша с самого утра не отходил от деда. А как же иначе! Ведь еще вчера договорились они идти вместе в лес. А с дедушкой там так интересно! Он каждый раз рассказывает про калмажи, показывает мне разные травки и цветочки. У тяти никогда нет времени на это. А вот у дедушки, всегда!

Родители Матюши и этим днем не имели времени заняться воспитанием своего чада. Летний день в Сибири действительно год кормит. Тут не до сентиментальностей. С раннего утра уехали они на покос на Ашпуровский остров, оставив Матюшу дома. Мал еще. У него вся жизнь еще впереди. Успеет и он наработаться.

Нелегка крестьянская доля. Работа от зари до зари. Только пока мал, и когда уже немощен, как Захар, поменьше забот, а так нет никого продыху сельскому труженику.

Захар, вставший с первыми петухами, времени зря не терял. Уйдя в сарайку возле бани, он выколол из сосновой чурки две дощечки и выстрогал из них, но чем же еще больше, камасинским ножом разумеется, две маленькие, продолговатые лопатки. Стряхнув с широких штанов, пошитых Марьей из домотканой материи, прилипшие сосновые стружки, провел рукой по одной из лопаток. Свежая смола прилипала к бугоркам мозолей на его руке. Захар поднес руку к изборожденному морщинами лицу и втянул полной грудью ароматный, смолистый запах. Чудесно пахнет! Ой, хорошо-то как! Словно в сосновый бор пришел.

Вспомнив кстати о сосновом боре, Захар подумал про себя, что вскорости поди и маслята пойдут. Не прозевать бы.

Любил Захар последнее время тихую охоту. Хорошо в лесу, покойно. Никто не нарушает твои мысли, никто в душу не лезет. Каждый раз бывая в лесу, грезил Захар о своей ненаглядной Пелагеюшке, царство ей небесное. Не дожила, не дожила она до наших внуков, тяжко вздыхая, думал Захар. Сколько ночей бессонных провел он, орошая скупыми мужскими слезами подушку в изголовье постели, не счесть. Была Пелагеюшка его единственной любовью, ею и останется.

Приходили к нему вдовые деревенские бабы, намеки недвусмысленные делая. Нет. Не будет у меня другой жены, решил, как отрезал Захар Ашпуров. А слово у Захара всегда было крепкое. Настоящий мужик он Захар Ашпуров, правдишний.

К полудню выяснило окончательно. Захар прислонил ладошку ко лбу и посмотрел наверх, в сторону «солнечных часов» деревушки Чаловки. Гора Кияшка и стоящее над ней солнце звали к обеду. Матюша стоявший около деда, сделал тоже самое, как это зачастую делают дети, подражая взрослым. Он поглядел вверх, но кроме слепящего глаза солнца и плешивой макушки Кияшки ничего не увидел. Пожав плечами мальчик спросил.

– Деда, а ты что там увидел?

Захар усмехнулся в ответ, посмотрел еще раз и сказал.

– Кияшка говорит нам с тобой, что обедать пора. Покушаем, и в лес пойдем, как вчера договаривались. Лады?

Матюша закивал головой, все еще недоверчиво поглядывая в сторону Кияшки. И как она с дедушкой разговаривает интересно?

Сегодня обед у Ашпуровых выпал по-спартански. Картошка в мундирах. Иван с Марьей спозаранку уехали на покос, решив сегодня оставить Гнедка пастись на берегу Агула. Спутаем, далеко не уйдет поди. За повара остался Захар. По душевной простоте, варя корм поросятам, он решил с ними, так сказать, поделиться. Свиней в Чаловке крестьяне кормили вареным картофелем, подмешивая туда летом рубленную траву, зимой отходы от провеянного зерна – полову и битые зернышки. Вот и сегодня положа, в объемистый чугунный котел в бане несколько ведер мытой картошки, Захар почесав репу, произнес.

– А чего голову ломать-то. Как готова картоха будет, вытащу с десяток-другой, ельчиков соленых достанем из подвала, вот и обед будет. Приходи кума любоваться.

Так и сделал Захар. Когда картошка сварилась, выбрав самую красивую себе на обед, засыпал в котел мелко насеченной лебеды и крапивы. Пусть преет. А мы пойдем с Матюшей кушать, пока картошки горячие.

Глиняная миска с аппетитно дымящейся картошкой была водружена посредине стола. Рядышком присоседились соленые ельцы и сорожки. Пучок зеленого лука довершал убранство стола. Вкуснотища!

Горячая картошка обжигала пальцы. Матюша крутился вьюном, очищая ее от липкой, обжигающей кожуры. Захару же было нипочем. Заскорузлые пальцы, покрытые потрескавшейся кожей, не ощущали боли. Наконец и Матюша справился с первой картошиной и отправил ее в рот. Захар нажимал больше на рыбу. Ухватив серебристого ельца или красноглазую сорожку, он брался за рыбью голову и стягивал ее одним ловким движением вместе со шкурой. Серебристые чешуйки сыпались на стол, прилипали к пальцам, но старый рыбак не обращал на такие тонкости никакого внимания. Засунув освободившуюся от шкуры рыбу в рот, Захар в мгновение ока очищал ее до голого позвоночника, обсасывая и причмокивая при этой процедуре. Так есть рыбу могут только люди выросшие у реки, знающие в ней толк, как ее готовить и правильно есть.

В Сибири, при посолке рыбы, иной раз ее даже не очищали от чешуи, чтобы не делать себе лишнюю работу. Рыбы ловили помногу, а шкуру при еде все равно стягивать. Только при приготовлении ухи или жарении, рыба чистилась «классическим способом».

Коли уж разговор зашел о рыбе и о сибиряках, позволим себе небольшое отступление.

В Сибири есть некоторые деликатесы, от вида и запаха которых у многих пропадет надолго аппетит. Один из них называется «рыба с душком». Свежепойманная рыба слегка подсаливается и остается в летнее время неубранной в подвал. Под воздействием комнатной температуры она начинает портиться, что можно безошибочно определить по исходящему запаху. Вонь, хоть нос затыкай. Сам испытал однажды.

Гнали машины из Ульяновска, заехали на Волгу к моему дяде. Он дал с собой соленых лещей, но предупредил, что рыба не усолела, может испортиться. Так оно и получилось.

Со мной были еще два настоящих сибиряка, коренных, ни как я. Когда я хотел лещей выбросить, их возмущению не было предела. С ума сошел что ли, такую вкуснятину.

Как они эту рыбу ели, с каким аппетитом, кто бы видел.

Но сибиряки могут не стесняться ее кушать. В Швеции такая же традиция. Там специально «тушат рыбу», закладывают ее затем в консервные банки и продают втридорога, как «национальное блюдо». Нужно отметить, что часть шведов возмущаются и желают запрещения продажи и употребления таких консервов, что мол иностранцы о нас подумают, другая же часть, кушают «рыбу с душком» всей семьей за праздничным столом. И правильно делают. Традиции и особенности национальной кухни нужно беречь.

Так что верно сделали тогда мои попутчики Володя и Илья, поедая волжских подпорченных лещей на сибирский манер.

Ашпуровы тоже кушали «рыбу с душком», как и другие жители Чаловки. Сибиряки ведь, и не какие-нибудь лыковые, а настоящие.

Сибиряки вообще любят рыбные блюда. Жители деревни Чаловки не являлись исключением из правил. Они ловили всякую рыбу, от хозяина водной стихии, могучего красавца тайменя, до самого маленького представителя – речного гольяна.

Но под таким наименованием, эту действительно маленькую, невзрачную рыбку, в Чаловке никто не знал. Здесь все ее звали мунькой. Возможно название рыбы происходило из языков коренных народов Сибири, по-якутски например эта рыбка зовется «мунду», что в общем-то не так уж и важно.

Интересен способ приготовления этой мелкой рыбешки. Из нее удаляются, выдавливаются пальцем, только внутренности, голова же остается. Жарят в сковороде с яйцами, и поедают затем как есть. С рыбьими косточками и головой.

Хотя настоящие рыбаки гольяна и за рыбу не считают, и отлавливают его только ради наживки для хищных рыб.

Хватит пока про рыбу рассказывать, Захар и Матюша уже управились с обедом и собираются идти в лес.

Неспроста сегодняшним утречком Захар выстрогал две лопатки. Матюша увидев их закричал во весь двор задорным детским голосом, напугав даже задиру-петуха.

– Деда, ты и мне тылзен⁶² сделал?

– Конечно же, или ты не хочешь копать?

– Ну ты деда и даешь, конечно же хочу. Пойдем скорее.

– Сейчас, только дом закрою.

Ашпуровы, как и все и другие жители деревни Чаловки дома на замок не запирали. Первое – замков у них просто-напросто не было, второе, что собственно говоря должно бы стоять на первом месте, так было здесь принято испокон веку.

В клямку⁶³ входной двери втыкалась небольшая щепочка, которая сигнализировала посетителю, что хозяев в этот момент нет дома. Вот и вся арифметика.

Про воровство не могло быть и речи. Если какой воришка в деревне и появлялся, то он должен был чувствовать себя счастливчиком, не пойманным с поличным местными мужиками. Судебное расследование проводилось ими по одному принципу: «хозяин – тайга, медведь – прокурор». В общем ясно. Коли жив остался, ноги в руки, и бежать из той деревни.

В некоторых отдаленных сибирских деревнях по сей день осталась такая практика. Имеется ввиду клямка с замочком-щепочкой, да и выражение «хозяин-тайга» тоже не кануло в лету.

Захар и Матюша, вооруженные «камасинским шанцевым инструментом» двинулись в путь. Старый пес Полкан вызвался сопровождать хозяев. То ли прискучило ему лежать без дела возле пропахшей известным запахом дощатой конуры, то ли он решил на время избавиться от докучливого задиры-петуха. Принятое собакой решение пришлось петуху явно по его куриной душе. Задрав голову, украшенную таким красивым гребнем, хвастунишка возвестил звонким кличем на всю округу о мнимой победе. После чего занялся насущными обязанностями. На то и петух во дворе, чтобы куры яйца несли.

Сосновый лес начинался сразу за околицей деревни. Стройные сосны устремлялись светло-желтыми стволами прямо в синеву неба. Их темно-зеленые кроны смыкались, образуя собой один сплошной шатер. Захар оглянулся последний раз на деревню, перед тем как исчезнуть в зеленом царстве тайги. Над обширными деревенскими огородами Чаловки поднималось дрожащее марево начинающейся жары и все живое искало себе спасительную тень, только одинокий копчик скользил в поднебесной вышине. Деревянные крыши домов, амбаров, сараев и прочих строений, чернели среди зелени огородов, простроченных покосившимися изгородями. Голубая лента Агула терялась на горизонте среди прибрежных кущ. Довольно хмыкнув, Захар поспешил за Матюшей и Полканом в сосняк.

Под покровом леса царила приятная прохлада. Полуденная жара, как отрезанная, осталась за спиной старого камасинца. Захар вдохнул полной грудью свежий воздух, напоенный ароматами хвои и улыбнулся во все лицо. Хорошо-то как, Господи!

В дремлющем лесу раздалась трель неутомимого дятла. А вот он и сам, лесной доктор. Порхнул среди деревьев и уселся на старую осину, невесть бог откуда взявшуюся в сосновом бору. Красная шапочка дятла замелькала в такт зачастивших ударов. Захар улыбнулся еще раз, вспомнив про ту поваленную осину с дуплом, где он нашел камасинское сокровище и огладил рукой новенькие ножны с таким дорогим ему ножом. А дятел, не думая прекращать, долбил неутомимо, выбивая таежную чечетку. На стук дятла прилетела парочка поползней. Чего это он так расшумелся! Или нашел чего-нибудь вкусненького? Может и нам там поискать? Не взирая на близость все еще долбящего дятла, поползни забегали то вверх, к сухой макушке, то вниз головой к комлю терзаемой дятлом осины. Ну нет же ничего! Чего он гремит-то так?

Дятлу не понравилось назойливое знакомство пернатых соседей, и впорхнув, он исчез в чаще леса, ища себе другое дерево.

Захар и Матюша стояли все это время, молча наблюдая за этой самой обыкновенной сценой из лесной жизни. Именно от деда, научился Матюша такому поведению в лесу. Ты человек, являешься лишь небольшой частью всего того целого, ни больше, и ни меньше. Камасинцы, как и все другие коренные народы Сибири, жили всегда в гармонии с окружающей природой, не пытаясь возвыситься и покорить ее, как это позже пытались сделать «цивилизованные варвары». Захар, все камасинцы, руководствовались одним простым принципом: «живи и давай жить другим».

Это крылатое выражение имеется во многих языках мира. Некоторые приписывают его Шиллеру, употребившему его в «Лагере Валленштейна». Хотя и другие знаменитые немецкие писатели, как Шиллинг, Гёте или Фонтане, использовали его в своих произведениях. Скорее всего это выражение пришло из французского языка «laissez faire, laissez passer, трансформировавшись со временем в «vivre et laisser vivre⁶⁴».

Все это не так уж важно. Важно другое. Для европейцев это выражение олицетворяло взаимоотношения между людьми. У камасинцев (калмажи) его действие распространялось не только на их народ (джӧн), но и на всю природу, от уважаемого ими прародителя дедушки-медведя (урхабам) до черемухового кустика (лем). Они всегда брали от природы ровно столько, сколько им было необходимо для их жизни, даже вернее их существования. У камасинцев никогда не было особых, да собственно говоря никаких материальных богатств. Они были нищи, но богаты духом. Они жили сегодняшним днем, радовались ему, как (в настоящее время) могут радоваться только дети с их чистыми душами, еще неоскверненными благами сегодняшней «цивилизации». Такое «упрощенно-естественное» отношение к жизни типично для многих индигенных народов. Его можно наблюдать от покрытой снегами Сибири до жарких тропиков Африки.

Но увы, «царь природы», этот двуногий венец цивилизации, наломал уже столько дров, взгромоздившись на вершину экологической пирамиды, что его девиз можно сформулировать как «жил, живу и буду жить за счет других». Вопрос, только долго ли еще?

Захар учил своего внука Матюшу другому. Водил по тайге, разъясняя и показывая маленькому камасинцу те немногие секреты, которые он помнил из короткого детства в стойбище, или же к чему пришел сам, по наитию.

Так и сегодня шли дедушка и внук по лесной тропинке и Матюша показывая Захару на деревья, перечислял их названия на камасинском языке.

– Вон растет тыдам⁶⁵, а рядом стоит джёё⁶⁶.

– Правильно Матюша. А вон какое дерево стоит? – спросил Захар, показывая рукой на молодую пихту.

– Ко! – выдал, не задумываясь Матюша.

– Ух ты постреленок, верно!

Матюша задорно засмеялся, радуясь успеху. Полкан, не принимал участия в экзамене «камасинского языка». Пока Захар забавлялся с внуком, он рыскал в кустах, называемых сибиряками «чапыжником», а камасинцами «нарга», вспомнив свое прошлое промысловой охотничьей собаки. Полкан не был чистокровной сибирской лайкой. Будучи плодом «внебрачной связи» лайки Ашпуровых, прошу извинить меня, с «соседским кобелем-дворнягой» Прошкой, он перенял как и некоторые черты промысловой собаки, так и пороки непутевого папеньки. Пока Полкан был молодой, он неплохо ходил на соболя, но если ему попадала шлея под хвост, то он мог провести целый день бездельничая, лежа в конуре в ожидании миски с похлебкой. Одним словом – Прошка.

Сегодня же в нем взыграли гены его родительницы.

Неспроста рыскал в кустах Полкан. В молодой поросли сосняка, березняка и десятка рябинок, скрывался выводок глухарей. Глухарка заметив опасность, пыталась отвести собаку в сторону. Заковыляв, таща за собой крылья, кособоко подпрыгивая, она уводила, заметившего ее пса от драгоценного потомства. Полкан, собрав в один комок все имеющиеся старческие силы, ринулся в преследование, грезя в мечтах о глухаре на полдник. Наконец и Захар заметил, что происходит что-то неладное. Прервав разговор, дед с внуком поспешили на доносящиеся из подлеска звуки. Глухарка отведя наивного пса подальше от спрятавшихся птенцов, шумно хлопая крыльями, взлетела буквально перед носом облапошенной ею собаки. Полкан громко залаял в оскорбленном отчаянии. Надо же так, дома этот задира-петух, здесь глухарка. Обвела вокруг носа, старого дурня!

Захар и Матюша наблюдавшие концовку этой сцены, задорно смеялись, радуясь удаче глухарки, и немножко сострадая дружищу Полкану.

Вдоволь насмеявшись, Захар просветил Матюшу, что, да как, рассказав, что в таком мелколесье тюйюн (глухари) выводят потомство, избегая тейе (большого леса), где они представляют легкую добычу для хитрого сили (соболя). Глухарь ведь птица тяжелая, особенно сюйму-тюйюн (самцы-глухари) требуют для подъема в воздух большую прогалину в лесу. Сегодня же кура-тюйюн (глухарка) водила собаку за нос, уводя ее подальше от выводка. Все это рассказал Захар внимательно слушающему внуку.

– А теперь давай-ка возьмем с собой Полкана, да уведем его отсюда. А то не дай бог, в самом деле найдет глухарят, да подавит еще.

Так они и сделали.

Они шли по тропинке, вьющейся лукавой змейкой среди вековых сосен. Стволы деревьев вздымались в небо, как мраморные колонны нескончаемого зеленого замка. Леcной воздух, пьянящий ароматом свежей хвои и целебной смолы, перемежался с запахом тлена, исходящего от толстого слоя опавших иголок, мелких веток, шишек и мха, покрывающего сплошным ковром все пространство между деревьями. Кругом царила та особенная тишина густого хвойного леса, не нарушаемая неумолкаемым шепотом круглых листочков осин и белоствольных берез. Полкан плелся следом, уже сожалея о том, что он покинул хозяйское подворье и мечтал лишь об одном – скорее бы вернуться домой.

Через полчаса троица вышла на прогалину, где под сенью леса виднелись последние отцветающие саранки, являющиеся целью сегодняшней вылазки деда и внука Ашпуровых.

Саранка, это особенное растение. Для лесных кочевников она стояла в одном ряду с черемшой, этим первым сибирским овощем. Камасинцы были кочевым народом не знающим земледелия. Лесные дебри Саян являлись их родиной.

То, что они не занимались земледелием, привело в итоге к трагическому финалу. Они перестали существовать как народ, отчасти вымерев, отчасти смешавшись с енисейскими кыргызами и русскими. Ведь не секрет, что именно земледелие послужило катализатором в развитии человечества, оно смогло перекрыть сезонные колебания в добывании хлеба насущного, даже в этом крылатом выражении, ядром является слово «хлеб», что всему голова. Это действительно золотые слова.

Камасинцы жили большей частью впроголодь. Первые европейцы, посетившие в XVII–XVIII веках их кочевья, были поражены страшной нищетой. Тому было много причин. Оттесненные вглубь тайги енисейскими кыргызами, они были вынуждены вести такой образ жизни. Эта была извечная борьба за выживание. Камасинцы были обложены непомерным бременем ясака, они были обязаны поставлять своих лучших сынов ненавистным кыргызам для их армии, своих лучших дочерей отдавать в жены бекам и всевозможным князькам.

С приходом русских ситуация мало изменилась, к тому же численность камасинцев к тому времени упала до катастрофического уровня в 500 человек. Судьба камасинского народа была предрешена. Платя ясак царю и обираемые до нитки барыгами-купцами, которые принесли в собой в Сибирь «огненную воду», спаивая этим чертовским зельем доверчивых аборигенов, камасинцы, как и другие малочисленные коренные Сибири, отступали все дальше вглубь тайги, пока их последние костры не были потушены эпидемией оспы, уничтожившей остатки этого когда-то гордого народа, имевшего славу считаться лучшими охотниками Сибири.

Не имея навыков в земледелии, камасинцы, как и другие саянские самодийцы, отлично разбирались в различных съедобных растениях и кореньях. Как уже было сказано выше, саранка занимала в их питании особое место, что нашло выражении в наименовании месяца мая, время цветения саранки – «кызар-ай», что дословно переводится, как месяц цветения саранки. Все месяца в календарном году (пуе) носили название, отражающие их главную суть, например октябрь – «алдыр- ай⁶⁷» – пора охоты на соболя.

Вообще любопытно формирование и использование слов в камасинском языке. Во всех языках мира есть слова имеющие много значений, точнее говоря, обозначающих одним словом совершенно различные предметы. Камасинский язык не является исключением. Например, слово «тэву» обозначает, как ствол дерева, так и устье реки. На этом примере наглядно видно представление камасинцев о окружающем их мире. Для них дерево, с его развилистыми ветвями и корнями, и река, собирающая на своем пути множество речек и ручейков, и впадающая в итоге в большую реку, одно и то же. Если подумать, то в этом кроется затаенный смысл, во всяком случае понятный тем народам, для которых вся природа, от деревца до устья реки представляет собой одно единое целое и разрушение одной маленькой части из творения природы, означает в итоге погубить все.

Исходя из этого камасинцы брали у природы ровно столько, сколько им было необходимо для их существования. Они действительно жили по принципу «Живи и давай жить другим».

За то время пока мы сделали небольшой ракурс в особенности камасинского языка, Захар и Матюша накопали уже с десяток луковиц саранки, именуемой камасинцами – тугул. Деревянные лопатки-тылзен, изготовленные утром Захаром, пришлись очень кстати. Луковицы саранки сидят глубоко в земле. Их не так-то легко извлечь наружу. Одно хорошо. Во время цветения саранки, ее можно легко найти по красивым темно-красным или фиолетовым цветкам, возвышающимся над цветущим разнотравьем. Ее цветки могут различаться по окраске от светло-сиреневого до темно-красного цвета. Черные крапинки, и в особенности загнутая форма лепестков, подарили этому цветку множество других названий. Лилия кудреватая, таково ее правильное название. Сибирская саранка звалась в старину на Руси – царские кудри. В Германии были не так патриотичны в выборе названия, или же, у немецкого кайзера не было кудрей. На немецком языке это растение зовется «Türkenbund», что переводится как «тюрбан», что по форме и пристрастию правителей Востока к ярким краскам, вполне соответствует действительности.

Камасинцы конечно же не знали о таких цветастых названиях, как царские кудри, или паче того – Türkenbund-тюрбан. Они мало интересовались надземной частью саранки, предпочитая ее подземную часть, луковицу-тугул, которая имела большое значение в питании коренных народов Сибири. Луковицы саранки употреблялись не только в сыром виде. Их пекли в золе, сушили впрок и готовили из них муку, употребляя позже, в зимнее время, для приготовления детского питания. Уже знакомые нам енисейские кыргызы использовали саранку, как приправу к овечьему сыру. Русские переселенцы пришедшие в Южную Сибирь в XVII веке переняли эти традиции. Крестьянские дети грызли по весне, восполняя запас витаминов, истраченных за долгую сибирскую зиму, выкопанные ими луковицы саранки еще и в XX веке. Я и сам пробовал этот «сибирский деликатес» в сыром виде. Добывал его с моими сверстниками, такими же приятелями-сорванцами, за неимением лопатки-тылзен, ковыряя в крепком дерне сломанной веткой. Фортуна редко была на нашей стороне. Многие луковицы были слишком глубоко в земле. Добытые же, по вкусу, скажем так, на безрыбье и рак рыба. Но о вкусах не спорят.

Захар и Матюша добыв в итоге по дюжине луковиц, отправились в обратный путь. На этот раз они взяли ту тропинку, по которой шли ранним утречком наши три юных рыбака в самом начале книги.

У подножия горы Кияшки, среди нагроможденных груд камней, знал Захар одно местечко, где произрастал золотой корень. Каждый год ходил туда Захар, чтобы заготовить на зиму это чудесное растение. Ему неспроста приписываются целебные свойства. Сибиряки с незапамятных пор имели его в домашней аптечке, применяя при лечении кожных, сердечно-сосудистых заболеваний, туберкулеза легких, переломов костей и многих других болезнях, ценя как благотворное общеукрепляющее средство.

Из корневища золотого корня жители тайги готовили, как спиртовую настойку, так и сушили мелко нарезанные корневища в тенечке, готовя из них в зимнее время целебные отвары.

Захар Ашпуров готовил настойку испытанным деревенским способом – на самогоне. Зимой, когда трескучие морозы и вьюжные метели загоняли старика в дом, употреблял он ежедневно по одной-две капельки заветного зелья. Конечно же не все старческие хворобы исчезали как по мановению волшебной палочки, но Захар чувствовал себя намного свежее и бодрее, и за замерзшим оконным стеклом, разрисованным причудливыми зимними узорами, мерещилась старику грядущая весна с ее первой звонкой капелью.

Захар и Матюша пробирались по узкой лесной тропинке, перевитой выступающими корневищами сосен. Свисающие ветви с царапающимися иголками смыкались над их головами, норовя стянуть с человека последнюю рубаху, подтверждая этим, что тайга не только согревает и дает приют заплутавшему страннику, а раздевает и разувает иного двуногого гостя. Полкан с его пышной шубой мог по этому поводу не расстраиваться. Он плелся следом по тропинке, давно забыв о ускользнувшей глухарке, мечтая лишь о том, как бы скорее попасть на родимый двор с задирой-петухом.

Такова она наша грешная жизнь. Что имеем не храним, потерявши плачем. Так что терпи Полкан.

Собака, словно услышав ободряющие слова, оживилась, и обежав по опавшей хвое Захара и Матюшу, потрусила впереди них легкой рысцой по лесной тропинке. Неожиданно она остановилась. Уши дворняжки встали торчком, внимательно вслушиваясь в только ей внятные шорохи. Матюша заглядевшись, по неосторожности налетел на остановившуюся собаку, Захар соответственно на Матюшу, почти как в сказке «Репка», в точности наоборот.

Развеселившийся Матюша обернулся к дедушке, пожав извиняюще плечами, что это мол Полкан зазевался. Захар же отреагировал совершенно по-иному. Он стоял, вслушиваясь в тишину летнего леса, пытаясь определить, что же могло послужить причиной беспокойства собаки. Жизнь в тайге научила его осторожности. Там ты можешь положится только на себя и твоего верного четвероного друга. Полкан все еще стоял, как вкопанный, втягивая вздрагивающими от возбуждения ноздрями какой-то неведомый, чужой запах. Захар напрягся. Они были недалеко от деревни, но все же. Нынешним летом мужики уже видели медвежьи следы неподалеку от этого места. Не хватало еще без ружья, с малым дитем, напороться на медведя. Черт меня дернул взять эту тропинку. Никуда бы золотой корень не делся. Сходил бы завтра, али еще когда.

Все эти мысли пролетели в голове старого камасинца в несколько мгновений, пока Полкан не удостоверился в предположениях и расслабив сжатое в пружину тело, завилял дружелюбно хвостом, давая понять, что приближающее к ним нечто не представляет опасности.

Фу, пронесло! Захар отер рукавом рубахи вспотевший лоб. Никак люди по тропе идут. Вишь Полкан как хвостом-то наяривает!

Словно в подтверждение словам Захара, послышался хруст веток под ногами приближающихся к ним путников и минутой позже на небольшую лесную прогалину вышли два человека. Они тоже были удивлены неожиданной встрече. Полкан выбежал вперед, облизал руки шедшему впереди суховатому старичку с посохом и встав на задние лапы пытался лизнуть ему лицо. Старик был тоже рад видеть нечаянно встреченных старых знакомых. Его попутчиком была скромная старушка. В ее руках находилась ивовая корзинка из которой выглядывали пучки каких-то трав. Одета она была так, как одеваются русские женщины в деревнях. Длиннополая юбка, ситцевая кофточка и разумеется обязательный головной платок. Как же простоволосой за ворота выйти. Нет, нет, добропорядочная женщина такого себе не позволит. А встреченная нами на лесной тропинке бабушка была действительно уважаемой всеми односельчанами, от мала до велика, добропорядочной женщиной. В Чаловке ее величали – Марфой-целительницей.

Неспроста получила она свое прозвище. Ходила за Марфой слава по всем окрестным деревням, что излечивает она бескорыстно всякого приходящего к ней немощного и страждущего. Знает всякие целительные травы и коренья, из которых готовит целебные снадобья, порошки, притирки, отвары и еще только бог знает что. Слава та была, вне всякого сомнения, заслуженной. По достоинству звалась деревенская знахарка Марфой-целительницей. Много целебных трав знала эта умная, немногословная женщина. Сама собирала травки и коренья по окрестным лесам, зная все укромные места, где она может найти то, или иное растение. Попутчик ее, так любезно встреченный Полканом, не приходился Марье-целительнице ни сватом, ни братом, ни тем более мужем. Седовласый старичок, так бурно облобызанный Полканом, находился в деревне Чаловке на положении ссыльного вольнопоселенца.

Иван Никанорович Воротников проживал до высылки в Сибирь в столице Российской империи. Скромный фельдшер посещал нелегальный кружок, возникший после раскола организации «Земля и воля». Ничем особенным фельдшер Воротников не выделялся, сидя себе тихонечко на еженедельных сходках в уголке полутемной комнате особняка негоцианта Брегмана, где у керосиновой лампы, под аккомпанемент кипящего самовара бушевали пламенные речи революционных агитаторов, требовавших в числе прочего передачи земли крестьянам и заводов рабочим. Еженедельные сходки закончились одним зимним днем, когда по доносу провокатора, все члены кружка были арестованы полицией, и после скорого суда, отправились по тюрьмам да по каторгам. Фельдшеру Воротникову было сделано послабление. Как пассивному слушателю определили ему в качестве наказания ссылку в Сибирь сроком на десять лет. Так и попал фельдшер Иван Никанорович Воротников, как государственный преступник, пошедший «упротив царя-батюшки» в достославную деревню Чаловку. Поначалу местные крестьяне отнеслись настороженно к чужаку, первому «политическому» в их деревне, но со временем пообвыклись.

Ссыльный фельдшер жил на квартире у Марфы-целительницы. Так вот и получилось, как-то само собой, что в деревне Чаловке под одной крышей обосновались два целителя. Марфа-целительница, с устоявшейся репутацией деревенской знахарки, и городской «фельшер» Иван Никанорыч. Именно так звали его все в деревне. Многие говорили просто «фельшер». Оно и верно. Коротко и ясно.

Уже давно закончилась ссылка Ивана Никаноровича Воротникова и он мог бы вернуться в Северную Пальмиру. Но прикипел душой и телом к неприхотливому крестьянскому быту, оставшись в сибирской деревеньке навсегда. Да и не было у него никого родных в Петербурге. Стоит ли возвращаться к разбитому «народовольческому корыту»? Идеи российского народовольства разбились и в Чаловке о толоконные мужицкие лбы. Поначалу пытался Иван Никанорович просветить местных мужиков, в смысле – земля крестьянам. Мужицкая реакция его полностью обескуражила.

– Че ты толмачишь Иван Никанорыч, землю крестьянам? Да мы сами себе скоко нужно отрежим! Вон она родимая, вся нашенская!

Непросто объяснить сибирскому крестьянину деревни Чаловки, живущему испокон веку на дедовской заимке идеи партии «Народная воля», считавшей своей главной задачей «политический переворот с целью передачи власти народу», когда в мужицком кодексе деревни Чаловки всего лишь три пункта.

Пункт 1. «до царя далеко, до бога высоко»

Пункт 2. «хозяин-тайга, медведь – прокурор»

Пункт 3. Во всех остальных случаях не подпадающих под действие пунктов 1. и 2., пойти к своему (при отсутствии к чужому) свату, выпить с ним как следует самогонки и закусить малосольными харюзьями⁶⁸.

Примерно так объясняли народовольцу Воротникову местные крестьяне доморощенную «политическую программу». А по поводу пункта 3., мужики в один голос утверждали.

– Иван Никанорыч, все хлопоты, как рукой сымет! Не раз спробовано!

Народоволец Воротников отошел от политической программы партии народовольцев, посвятив жизнь служению народу – леча сопливых крестьянских ребятишек, разрешая от бремени деревенских баб и прикладывая деревянные дощечки к переломам рук бородатых и матюгающихся мужиков.

– Надо же так! Ковал кобылу на кузне! Как вдарила! Хорошо хошь не в грудь! Ух и язва!

После фиксирования кисти руки, поврежденной при ковке копыт савраски, крестьянин подпадал при решении насущных проблем под пункт 3 «кодекса деревни Чаловки». Но на этот раз он пил не со своим или чужим сватом, а с «фельшером». Иван Никанорыч, человек интеллигентный, не мог выставить за дверь говорливого посетителя с бутылкой мутной самогонки. Выпив ради приличия глоток подозрительного зелья, он терпеливо выслушивал петиции назойливого пациента, бесконечно сочувственно вздыхая и произнося.

– Ох батюшки! Неужто на самом деле досточтимый Сидор Филимонович!

Мужики же, польщенные обществом «фельшера», бахвалились после редких посещений «приятельскими отношениями» с Иван Никанорычем.

На самом деле Иван Никанорович имел в деревне две родственные души. Одной из них была его хозяйка Марфа-целительница. Они жили под одной крышей уже почти двадцать лет. Их отношения были лишены какой-либо подоплеки и являлись чисто пуританскими. Хотя в деревне какая-то зловредная бабенка пускала сплетни, о якобы «сожительствующих фельшере и знахарке Марфе», но все эти домыслы не имели под собой никакой основы. Марфа-целительница, женщина строгих правил, имела в селе незапятнанную репутацию.

Будучи еще молодой девицей, влюбилась Марфа в парня из соседней деревни. Дело шло к свадьбе. Но видно не судьба. Незадолго до свадьбы, дело было поздней осенью, парень напоролся на не залегшего медведя-шатуна. Марфа, узнав о смерти своего суженого, дала себе слово на всю жизнь остаться верной девой. Слово она сдержала. Живши одна, пристрастилась к врачеванию, где от деревенских бабок-знахарок, где сама, она изучила всю зеленую аптеку Саян. Леча страждущих, славы не искала. Она сама нашла ее. После того, как у нее поселился Иван Никанорович, ведавший «по науке» название болезней и методы их излечения, появился у Марфы и оппонент и соратник в одном лице. Дополняя друг друга, они превратили маленький домишко Марфы в деревенскую аптеку. По стенам висели пучки различных целебных трав, на полках стояли кульки с порошками, бутылочки со снадобьями, отчего в доме царил особенный, неповторимый аромат. Много целебных трав знала Марья-целительница, от знаменитого маральего корня, широко применяемого еще сибирскими шаманами, до гриба чаги, используемого в народной медицине Сибири с XVI века, при лечении злокачественных опухолей и при желудочных заболеваниях.

Захар Ашпуров тоже ведал многие травки, но с Марьей-целительницей ему было конечно не тягаться. Но и доставшейся ему ролью доморощенного лекаря, Захар был вполне доволен, потребляя зимой целебные капли настойки золотого корня.

Во время короткого разговора Захар скосил глаз в корзинку Марфы-целительницы. Иван Никанорович и знахарка пришли с той стороны, где находилось заветное местечко Захара. Среди пучков целебных трав, находящихся в корзинке лучшей знахарки во всей округе, золотого корня не было. Его ни с чем не спутаешь. Да и пахнет он свежесобранный так приятно розовым маслом. Значит не знает Марфа то место, успокоил себя Захар.

Заветные места, будь то грибные, ли ягодные, или вот к примеру, где росли лекарственные травы, деревенские жители не доверяли никому. Доходило даже до того, что родственники скрывали друг от друга свои укромные местечки.

Расставшись со знахаркой и «фельшером» Ашпуровы прошли еще немножко по тропинке ведущей в деревню и свернули возле приметной кривой лиственницы в сторону. Теперь они шли по мелколесью, приближаясь с каждым шагом все ближе к горе Кияшке. Вскоре Захару и Матюше пришлось обходить большущие гранитные валуны, валявшиеся поодиночке и беспорядочными кучами у подножия горы. За одним из таких каменных колоссов, сброшенным Кияшкой с могутных плеч, открылась вдруг небольшая полянка, где и произрастала цель их небольшого путешествия. В тенистой ложбинке, между обломков камней, росли кучками прямостоящие стебли с продолговато-яйцевидными мясистыми листьями, украшенные сверху пушистыми желтыми соцветиями. Эта и была родиола розовая, известная в Сибири под названием «золотой корень». Захар, подойдя к первому растению, остановился, примериваясь с какого края ему будет ловчее выкопать корешки, не нанеся большого вреда. Каждый год приходил он сюда, накапывал себе лечебного снадобья, думая при этом о годе грядущем. Не жадничай, а то хапнешь разок, потом на следующий раз копать нечего будет. В Саянах конечно того «золотого корня» навалищем растет, так а как туда добраться?

Примерившись, Захар подкопал стебель, ухватился за корневище и осторожно потянул его наружу. Словно золотая змейка, сбрасывающая c себя старую шкуру, появился на поверхности земли первый корешок. Матюша вытянув шею, наблюдал за руками дедушки. Он даже забыл на мгновение, что прямо над их головами, на склоне горы, за угрюмой скалой, находится могила старого отшельника. По дороге сюда мальчик то и дело задирал голову и с опаской поглядывал на огромную скалу, свисающую над скалистым обрывом. Ух как страшно!

Захар похоже не заметил беспокойства ребенка, думая только о «золотом корне».

Вот он, голубчик! Следующий! Как прекрасно!

Накопав достаточное количество, Захар обернулся к внуку и подал ему один из выкопанных корешков.

– Разломи Матюша, понюхай!

Внук замер в нерешительности, не зная, как ему обойтись с полученным от дедушки корешком.

Захар надломил и растер между пальцами один из добытых им корешков. В свежем лесном воздухе запахло ароматом лавки восточных благовоний, запахом роз. Захар поднес к носу Матюши, понюхал сам. Хорошо! Ой как дивно-то пахнет!

У ног Захара крутился всеми забытый пес Полкан. Ему похоже запах родиолы розовой, сибирского «золотого корня», пришелся не по нраву. Полкан отошел в сторону, лег на живот, закрыв нос лапами. Ух и запашище! Хоть топор вешай. Нет, лакомая косточка с лохмотьями мяса все же пахнет намного ароматнее, решил по-собачьи мудро Полкан.

Сложив добытые корешки «золотого корня» в дорожную котомку, где уже лежали выкопанные прежде луковицы саранки, Ашпуровы тронулись в обратный путь. Захар поднял голову, и посмотрел вверх. Нет, ни на могилу старого отшельника. Только сейчас он заметил, что они припозднились, и им пора поторапливаться домой. Ваня с Марьей вернутся с покоса, а я ничего не сготовил к ужину. Вот лешак старый. Скорым шагом дед с внуком удалялись от мрачно нависшей над ними скалы, там, где нашел свое последнее пристанище отшельник.

Много лет прошло с той поры, как умер тот безымянный отшельник, более 80 лет тому назад, а крестьяне из Чаловки и других окрестных деревушек берегли в воспоминаниях и рассказах-небылицах память о нем.

Пока он был жив, чурались его все. Как только не кликали – чернокнижник, колдун, богоотступник. Лишь одна богобоязненная баба из Чаловки посещала тайком заросшего сивым волосом отшельника. Сердобольная женщина приносила ему когда покушать, когда, какую-никакую лапотину.

В один из летних дней по деревне разлетелась молнией весть – «чернокнижник помер».

Деревенский староста, собрал группу мужиков и баб, и они отправились к пещере, где жил отшельник. Добравшись до места, долго толпились они у входа, не решаясь войти, пока староста, высокий благообразный мужик, не выдержав, крякнул с досады, стянул с головы картуз с надломанным лаковым козырьком, размашисто перекрестился и вошел первым.

Слухи оказались верными. Отшельник лежал мертв в углу пещеры.

Крестьяне, последовавшие примеру старосты, сгрудились за его спиной в кружок, разглядывая пещеру широко раскрытыми глазами. Привело их сюда любопытство, хотелось им взглянуть на бытие отошедшего в иной мир затворника. При жизни, они обходили далеко стороной его скудную обитель – пещеру с закопченными стенами и лежанкой, сколоченной из грубых, колотых сосновых плах, на которых лежала охапка полуистлевшей соломы. Стол, вернее уж подобие стола, да листвяжная чурка, выполняющая роль табурета, дополняли интерьер жилища анахорета. Сам он, до невозможности исхудавший, костлявый, обтянутый желтой, похожей на пергамент кожей, лежал скрючившись в углу пещеры. Пришедшие к пещере анахорета жители Чаловки, а смелых набралось с дюжину, испуганно крестились, при виде умершего отшельника. Одна из деревенских баб прошептала.

– Ой господи, дык он на корню совсем высох! Вишь, как довел себя-то своими молитвами. Прими, Господи, раба Свово в месте спасения, на которое он надеется по милосердию Твому! Аминь!

Вся одежонка отшельника была изорвана и представляла из себя сплошные лохмотья. На правой его ноге находилась прикованная пудовая гиря. Железный обруч, к которому была прикреплена гиря, оставил за прошедшие десятилетия страшный багровый рубец и лохматящиеся струпья кожи. Было просто немыслимо, как живой человек, мог вынести такие, добровольно причиняемые себе страдания.

На столе лежало несколько книг. Потрепанные страницы красноречиво говорили о том, что их владелец провел много времени над изучением священных писаний. Одна из книг выделялась дивной обложкой. Деревянная, обтянутая тисненной кожей, с двумя замысловатыми медными застежками.

Деревенский староста, на правах старшего, подошел, и взял такую чудную книгу в руки. Заскорузлые пальцы извечного труженика отворили диковинку из потустороннего мира. Мужики и бабы обступили кольцом старосту и с религиозным трепетом, разбавленным изрядной долей деревенского любопытства, разглядывали цветное изображение царя Давида, все эти непонятные и все же такие привлекательные черные и красные буквицы церковно-славянского языка, выведенные каллиграфическим почерком монаха-переписчика в давно канувшие в Лету дни, еще до раскола Русской Православной Церкви.

Большинство обитателей деревни Чаловки были неграмотны, но даже если бы они умели читать, то наверняка не смогли бы прочесть старославянский текст, каким была написана эта книга, «Псалмы царя Давида».

Утолив любопытство, крестьяне стояли на перепутье. Что делать с усопшим рабом Божьим. Похоронить на деревенском погосте? Нет. Поп-батюшка не позволит раскольника-каторжника предать земле рядом с православным людом. Но ведь человек же! Не оставлять же его зверям диким на съедение.

Как известно, деревенские жители, при всей присущей им душевной простоте, находят верное решение насущных проблем.

Так и жители Чаловки, этого медвежьего угла, приняли Соломоново решение. Похоронить отшельника рядом с его пещерой. Гирю кстати они тоже не стали отковывать с его ноги. Коли уж он ее таскал добровольно столько лет, то пусть с ней и останется. Диковинные книги положили они в могилу старца.

Один из мужиков хотел вырвать страничку с изображением царя Давида, но все остальные зароптали на него.

– Брось это! Вишь какой! Охальничать надумал над божьей книгой!

– Дык я ж токо бабу свою хотел потешить, – оправдывался любитель цветных картинок.

– Бабу потешить! – передразнил его степенный староста, – пень ты стоеросовый с зенками! Изыди с глаз моих!

На могилу старца мужики водрузили здоровенный камень и посчитав христианский долг исполненным, разошлись по домам.

Но тропинка к могиле святого старца не зарастала. Деревенские бабы судачили, что каждую ночь наведывается туда та таинственная женщина, что приносила при жизни ему еду. Если уж говорить языком этих кумушек.

– Баба евоная ходит к ему ночь кажинную и плачет, плачет горько на могиле. Истинный крест, не вру бабоньки! Сама видела!

На самом же деле конечно к могиле отшельника приходили жители окрестных деревень. И некоторые из них ложили незаметно на могильный камень букетик невзрачных незабудок. Хорошие это цветы- незабудки.

Святой старец Филарет, так звали умершего отшельника, был из старообрядцев, или как их звали в Сибири староверов. Много из старообрядцев нашли себе убежище в этом отдаленном краю.

После церковной реформы, предпринятой в 1650-х -1660-х годах патриархом Никоном и поддержанной царем Алексеем Михайловичем, произошел раскол Русской Православной Церкви на старообрядцев (раскольников), отвергавших реформы, и никонианцев, поддержавших богослужебно-обрядовые нововведения. Реформация церкви проводилась насильственными методами. Старообрядцы, не желающие проводить богослужения по новому обряду, закрывались в церквях и с молитвами на устах подвергали себя с женами и детьми, целыми общинами, самосожжению. Часть общин, особенно много из Поморья, сорвались с насиженного места и двинулись на восток. Годами шли они в Сибирь, гоня табуны скота, волоча в обозах нажитое имущество. Во время путешествия, вернее говоря бегства, они строили деревни, сеяли хлеб, чтобы через год-другой, сорваться и двинуться дальше.

Некоторые из старообрядцев, укрепляя душу и истязая «грешную плоть» носили власяницу из конского волоса, враставшую живьем в тело. На их босых ногах волочились пудовые вериги. Невозможно себе даже представить, неимоверную тяжесть переносимых ими страданий, в особенности в зимнее время.

В те годы в Сибири были основаны много мужских и женских староверческих скитов, расположенных в глухой недоступной тайге.

Некоторые старцы, уединялись от всего мира жили в пещерах, денно и нощно молясь, ища кладезь мудрости в старых писаниях, как старец Филарет.

Староверы не искали открытого противостояния. Они ушли на конец света, забрались в непроходимые таежные чащобы, чтобы креститься двумя пальцами и не видеть «богоотступников – щепотников».

В Европе тоже были свои «раскольники», но не было своей Сибири. Религиозное противостояние католиков и протестантов, переросло в открытый вооруженный конфликт, в Тридцатилетнюю войну, которая поставила Европу на грань катастрофы. По мнению многих историков, эта война была самой страшной за всю историю Европы.

Неспокойное человечество все время стремится вперед, бежит, торопится, наступая в который раз на те же самые грабли, забывая оглянуться в прошлое. А может уже все это было?

Захар и Матюша подошли к деревне, когда первые коровы, возвращаясь с пастбища, оставили за собой ворота деревенской поскотины.

– Фу, слава богу успели! – проговорил запыхавшийся Захар, – Матюша беги внучек, гони наших коров к дому!

Матюша, исполняя поручение дедушки, пустился во весь дух, только пятки засверкали. Захар улыбнулся, глядя следом внуку. Ну и чешет!

Перекинув котомку на другое плечо, закряхтев, Захар поплелся ковыляющей походкой по направлению к дому. По дороге ему то и дело попадались деревенские жители. Бабы здоровались, почтительно кивая головами, мужики приподнимали уважительно картузы. С Ашпуровыми в деревне считались.

Но сегодня знаки уважения односельчан не тешили душу старого камасинца. Другое волновало его. Ох и припозднился же сегодня я! Переживал Захар. Никак уже Ваня с Марьей с покоса приехали, а нас дома нету! Скотина не кормлена, ужин не сварен!

Толкнув калитку, Захар вошел во двор. К его счастливому удивлению он не увидел ни брички, ни Гнедка. Значится еще не приехали! Ну и славненько! Сейчас мы быстренько марафет наведем!

Пока три коровы Ашпуровых, сопровождаемых Матюшей достигли родного подворья, поросята уже поедали, громко чавкая, припозднившийся обед, заодно и ужин. Вареные картофелины пришлись им явно по вкусу.

Времени что-либо сготовить себе на ужин, не оставалось. Захар махнул рукой, была не была, и покусился сегодня уже во второй раз на «поросячьи деликатесы». Очистив от прилипшей лебеды да крапивы, что варились в котле для опять же «поросячьего довольствия», отложил полторы дюжины вареных картошек в сторону для хозяев подворья.

Запустив коров в хлев, Захар выглянул за ворота дома.

Время уже было позднее, а Ивана с Марьей все еще не было. Куда это они запропастились? Почесав в задумчивости голову, хотел было уже зайти во двор, как в конце улицы показалась знакомая упряжка. Едут! Захар засуетился, открывая створки ворот и вытаскивая, как назло застрявшую доску подворотни. Как клинит-то, надо будет завтра вытащить, да подтесать! Сегодня уже не буду, подумал Захар.

Матюша весело посвистывая, только ему одному известную мелодию, бегал по огороду с лейкой, поливая огурцы и щипая зеленые стручки гороха. Вкуснятина!

Захар стоял у открытых ворот, дожидаясь пока бричка въедет во двор. Улыбка расцветила его лицо при виде сына и невестки. На возу лежала накошенная трава. Будет Гнедку довольствие на ночь. Не нужно будет вести коня к поскотине в ночное. Иван чертовски усталый, но довольный, лежал на возу покусывая стебелек травы. Марья соскочив с брички, побежала сразу же доить коров. И так сегодня припозднились.

Захар помучившись с доской подворотни, не лезет зараза, вставил наконец донельзя обруганную доску и закрыл ворота. Завтра же поутру, как встану, состругну рубанком. Что ее так расперло?

Иван принялся распрягать лошадь. Гнедок провел весь день на прибрежной луговине. Его круглое брюхо наглядно показывало чем он весь день занимался. Но выпряженный, он потянулся к бричке, норовя ухватить зубами клок травы.

– Куды лезешь? – заругался Иван, – весь день же пасся. Вон как торбу раздуло! И куда в тебя только лезет, – добавил уже миролюбиво он.

Весь день, без продыху, косили Иван и Марья. Ухайдакались⁶⁹ оба, чуть ноги до лодки дотащили.

Иван расстегнул пропотевшую рубаху и почесав грудь, подумал, кинуть Гнедку в ясли, или же оставить траву на бричке. Решение было принято в мгновенье ока. Пусть хрумкает здесь. Гнедку же не было абсолютно никакой разницы. С брички, так с брички. Оно даже и ловчее.

Захар подошел к сыну.

– Ваня, чтой-то вы севодни так долгонько задержались?

Иван вздохнул тяжело, не зная, что отцу и ответить. Мужику хотелось просто сильно кушать, аж живот подвело. Ответ прозвучал вполне логично, закончившись вопросом.

– Тятя, так жрать хочется. Ты сёдни чё-ни(бу)дь на ужин сварил?

Захару стало невыносимо стыдно. Хотел он, видит бог хотел. Да задержались в лесу с Матюшей, пока ходили за «золотым корнем». Не зная, что толком и ответить вопросительно смотрящему сыну, он все же нашелся и проговорил скороговоркой.

– Щас Ванечка! Я мигом на стол соберу!

Все еще коря себя за неприготовленный ужин, Захар заспешил в дом. Уже с крыльца крикнул.

– Матюша, поди-ка внучек ко мне!

Матюша бросил наполовину опорожненную лейку, прямо посредине грядки и подбежал к дедушке.

– Пособи маленько. Тятя с мамой с покоса приехали, голодны оба. Сбегай внучек в подвал, принеси ельчиков, да заодно уж и черемши миску!

Не говоря ни слова, мальчик юркнул в дом, схватил пустую миску и побежал к подвалу.

Захар зашел в дом и принялся накрывать ужин. Смахнув рукавом со стола послеобеденные крошки, хотел было уже расставить глиняные чашки, но вовремя спохватившись, оставил их на полке. Наливать в них было нечего.

Преодолев угрызения совести, поставил на середину стола деревянную плошку с «украденными» у поросят вареными картошинами. Сморщив лоб, почесал пятерней заросший затылок. Да, не густо! Хлеб как назло тоже кончился. Обедали сегодня уже без хлеба. Последнюю горбушку взяли с собой на покос Иван с Марьей. Им сила нужна траву косить. А дома и так можно перебиться.

Марья собиралась следующим утром стряпать хлеб. Ну да, то будет завтра. А чем же сегодня, накормить моих работников?

Наконец пришел Матюша, принеся из подвала миску соленой черемши. Рыбы в его руках не было. Мальчик стоял, виновато потупив голову. Захар все еще в думах, взял из рук Матюши черемшу и поставил на стол. Только сейчас заметил он, что внук не принес с собой малосольной рыбы.

– Матюша, внучек, а рыбки-то забыл принести?

Матюша отвернул лицо в сторону, не желая отвечать на вопрос деда.

Только сейчас заметил Захар, что случилось что-то неладное.

Подойдя к внуку, положил руку на его плечо, и в этот момент Матюша заплакал.

– Ой, что случилось-то?

Матюша всхлипывая, схватил дедушку за руку и повел за собой на улицу. Не говоря ни слова, подвел его к сараю, где находился лаз в подвал. Тут Захару стала понятна причина огорчения мальчика.

После того как они пообедали, Матюша понес туесок с рыбой в подвал. Но впопыхах, торопясь пойти с дедом в лес, оставил его наверху, не спустив в подвал. Вдобавок ко всему, забыл закрыть дверь в сарай. Вездесущие курицы во главе с петухом нашли для себя лакомство. Уронив туесок, они повытаскивали рыбок, которые частью исклеванные, частью просто так, валялись в пыли двора.

Захар поднял туес и заглянул внутрь. Десятка полтора ельцов и сорожек были нетронутыми. Матюша стоял рядышком, всхлипывая носом. Захар вдруг, ни с того ни с сего, заулыбался.

– То не беда Матюша. Собери ельцов, что по двору валяются и перебрось поросятам в загон. Пущай тоже порадуются!

Матюша все еще стоял, не зная, что ему делать, радоваться ли, что все так легко обошлось. Дед Захар добил одной фразой.

– А мы с тобой никому про то не расскажем!

Только сейчас улыбнулся и Матюша. Со смехом собрал быстренько поклеванную рыбешку и побежал к пригону, где находились поросята. Через минуту раздалось дружное чавканье. Похоже соленая рыба пришлась хрюшкам по вкусу. На обратном пути Матюша поддел ногой наглого петуха. Будет знать, как есть чужую рыбу.

Но одного Захар и Матюша в суете не заметили. Малосольная рыба, что осталась нетронутой курами в туеске, простояв день на жаре, получилась «с душком». Ну поглядим, чем эта вся история закончится, вон уже и Иван с Марьей идут к ужину, проголодались за день ведь, косами-то махая.

Когда уставшие за длинный рабочий день косцы, в ожидании вкусной и обильной трапезы, переступили наконец порог родимого дома, лучи заходящего солнца заиграли последними солнечными зайчиками на темно-зеленых, глянцево блестящих листочках набирающей цвет герани. Кошка Малышка, лежавшая весь день на солнышке, уже поужинала в сеновале парочкой мышей и готовилась ко сну. Примостившись на дедовом табурете, она облизывала старательно шерстку, но что-то насторожило ее. Подняв точеную голову, она принюхалась, потерла нос лапкой, тихонько встала и вышла в приоткрытую дверь дома, решив сегодня спать на улице.

Радостно потирая ладошки, Иван подошел к кухонному столу. Выражение его лица враз изменилось. С кислой миной разглядывал он вечернее угощение. На освобожденном от крошек столе красовались, словно три богатыря на картине Васнецова, три глиняные чашки. Но на этом сравнение и заканчивалось. В одной посудине лежали пожухлые вареные картофелины, «спертые» Захаром из дневного рациона Ашпуровских поросят, в другой – соленая черемша, в последней – агульская рыбка.

Соленая черемша, для тех, кому не пришлось отведать этого сибирского деликатеса, а к их числу, я думаю, относится большинство, имеет, скажем так, свой очень, ну очень своеобразный запах. К тому же если в подвале недостаточно холодно, и она подкиснет, то тогда запашок, хоть святых выноси. Черемша у Ашпуровых была посолена по всем правилам сибирского кулинарного искусства. Но даже в таком «переходном состоянии» соленая черемша, является ничем иным, как диким чесноком, с соответствующем этому растению запахом.

Но все же главное блюдо находилось в третьей глиняной чашке. Опять-таки сибирский деликатес, получившийся сегодня по оплошке Матюши. Ну поторопился мальчишка, не поставил туесок с рыбой в подвал.

Матюша сидел на краюшке лавки, ни жив, ни мертв, наблюдая молча за происходящим. Душевное состояние Захара менялось по мере выражения лица сына Ивана, от слабой, как известно никогда ни умирающей надежды, до чувства самого обыкновенного человеческого стыда. Ну надо же было сегодня такому случиться! Все зараз. И ужин не успел сготовить, обещал ведь утречком Ванюше и Марьюшке, да еще этот раздолбанный петух надыбал рыбу в туеске! Как только молодые петушки подрастут, пойдет осенью в котел.

Но до осени было еще далеко.

Иван стоял, покручивая нервно кончик уса. Эта была воистину гоголевская сцена: «Что, приехал? Ревизор? C усами! C какими усами?».

Захар весь напрягшись ждал, что же скажет сын, все еще не садящийся за накрытый к ужину стол. Вошедшая в дом Марья смотрела непонимающим взглядом на своих трех мужиков. Мол, что стряслось-то?

Наконец «ревизор», ехидно усмехнувшись, выдал на-гора.

– То-то я вижу батя, что поросята севодни жрать хотят! Хоть бы немного картохи им оставил, а то по пригону хвосты рыбьи таскают!

Захар переглянулся с Матюшей, который все еще сидел скукожившись на уголке лавки, ожидая наказания за допущенную им оплошность. Захару вдруг стало смешно. Он подмигнул Матюше, и они оба улыбнулись. По крайней мере история с рыбой, утащенной курицами, осталась Иваном незамеченной.

Иван, остолбеневший от такой реакции, хотел было уже порадовать нас еще одним перлом из своего, весьма обширного арсенала «сельского Гоголя», но Марья опередила его.

– Чтой это Ваня, мы стоим-то? Садись, ужинать будем, что бог послал.

– На бога надейся, а сам не плошай, – буркнул Иван и плюхнулся наконец затертыми на заднице холщовыми портами, на такую же до блеска потертую лавку.

Все еще бубня под нос, Иван нехотя ошкурил пожухлую вареную картошину. Поведя брезгливо лицом, отложил ее в сторону, подтянув к себе миску с рыбой. Ухватил липкими пальцами ельца, стянул с него чулком шкуру с чешуей и принюхиваясь, заводил носом. Пахнет ведь!

Да, да Иван, пахнет! Ну и что с того! Ты же рыбу с душком-то любишь!

Все еще не веря, Иван поднес ошкуренного ельца к носу, и еще раз понюхал. Откусил кусочек. Довольная улыбка расцветила его до того такое кислое лицо. Вкусно-то, как!

– А рыбка-то ничего получилась! – урча как кот, поедая рыбу, произнес вконец повеселевший Иван.

Марья, хоть и выросла на берегу Агула, но не жаловала такие «речные деликатесы», став поневоле на один день вегетарианкой. Вареный картофель, известного происхождения, и соленая черемша, составили ее скромный ужин. Она, как и дед Захар, тоже корила себя, за то, что сегодня утром не испекла хлеба. Всю семью голодной оставила. Сидя за столом, решила, встать завтра раньше обычного и настряпать, вдобавок к ржаному хлебу, еще и пшеничных шанег с творогом. Немного пшеничной муки еще было в ларе, творожка, тоже найдется. То-то мужики будут утречком рады!

Иван, по мере насыщения желудка, тоже испытывал угрызения совести. Чего это я так раскипятился? Вишь отец обиделся, ни к чему почти не притронулся. Сидит, как воды в рот набрал.

Окончательно успокоившись, Иван попытался «сермяжной дипломатией» загладить вину.

– Ты чегой это тятя так мало кушаешь? Ешь давай, тоже ведь севодни поди ни жравши!

Усилия «лыкового дипломата» увенчались успехом. Ашпуровы, уже весело переговариваясь, закончили совместно нехитрую вечернюю трапезу, все еще в глубине души сожалея о некоторых сегодняшних явных или мнимых прегрешениях.

Остался еще один, последний страдалец. Пес Полкан. Он был явно не согласен с предоставленным ему ужином из двух блюд. Вареной картошки и рыбьих косточек. Но так ему некому было накатать жалобу, или хотя бы по крайней мере излить душу, он грыз рыбьи головы, вспоминая о ускользнувшей глухарке, все еще кляня уходящий день.

Ведь так сегодня утром все хорошо начиналось! Проклятый петух! Завтра надо обязательно вырвать из его хвоста еще парочку перьев!

Как говорит популярная немецкая поговорка: «Schuld sind immer die Anderen» – «во всем всегда виноваты другие». И не только у нас, людей.

Поздней осенью того же 1902 года, когда скошенная, высохшая под летним солнышком трава, покоилась в многочисленных стогах сена, и убранная рожь, ожидая звездного часа лежала связанная в снопах, под крышами сараев, к Ашпуровым пришел гость с переселенческого выселка. Несколько лет гнул Иван Соколов хрип на полях и лугах старожилов, ради этого светлого дня. Сколько десятин пашни вспахал он держась за поручни чужого плуга – не счесть. Сколько полян выкосил он, махая без устали косой, сколько стогов сена поставил на обширных сенокосах в пойме Агула – все для дяди. Сколько ржи на чужих полях сжала снопом его Галя, сколько снопов связали ее ловкие, сильные руки – не хватит на небе звезд. И все ради этого светлого дня, работали они оба, не жалея себя и своих сил, мечтая лишь об одном. Скопить гроши на покупку коня. Без коня в деревне ты никто. Одно тебе прозвище – голодранец. Только так отзовутся о тебе зажиточные мужики. Никто тебе не подаст руки, что с ним якшаться, с голью перекатной. Будешь ты всю жизнь прозываться Соколовым Ванькой, или хуже того, бесславящей кличкой. Никогда не будут тебя величать по батюшке Иваном Семенычем, никогда.

Но ни за тем приехал в Сибирь, за тридевять земель, Иван Семенович Соколов, привезя с собой жену свою дорогую Галю, своего сыночка Василя, чтобы хрип на чалдонов гнуть, не затем. Коли так жить, то можно было и там оставаться, на Черниговщине, робить на помещиков-кровососов.

Иван Семенович пришел сюда, чтобы сын его, смог после смерти отца сказать с гордостью в голосе, показывая на обширное крестьянское подворье, где теснятся в пригонах коровы и кони – это сделал мой батя!

Но далеко еще до того, пока мечта Ивана Соколова претворится в жизнь, ой как далеко.

Четыре годка прошло с того памятного весеннего дня, как Соколовы сошли на перроне вокзала уездного города Канска, ступив на землю обетованную. Здесь, в этом медвежьем углу Сибири, надеялись они найти свое счастье.

Заплеванный и забросанный окурками перрон не отражал лирического настроения семьи Соколовых, стоявших около неряшливой кучки их бесхитростного скарба, напоминая своим видом русскую поговорку: «Ни кола, ни двора, зипун – весь пожиток». Несколько латаных мешков, да обшарпанный фанерный чемодан, вот и все фамильное достояние переселенца из западных губерний России Ивана Соколова и его семьи.

Важный, усатый жандарм из ЖПУЖД⁷⁰, стоящий у здания новенького здания вокзала, наблюдал деланно сонным взглядом из-под полуопущенных век, безошибочно отделяя зерна от плевел. Мельком зыркнув на семью Ивана Соколова, презрительно хмыкнул. Нет, это явно не «политика»! Тьфу ты, Господи, прости меня грешного! Ну и прут же из Расеи «самоходы⁷¹»!

С постройкой железной дороги прибавилось ему работенки, что не мешало все же выпить со старым, верным другом, бородатым степенным дворником, несшим ратную службу на Вокзальной улице 11 в лавке купца Гадалова чарку-другую водки и закусить родимую солеными грибочками. Вот и сейчас жандарм, сочно икнув, почесал объемистый, стянутый ремнями портупеи живот и вспомнил, что ему пора бы уже восполнить растраченные на службе отечеству силы. Глянув еще разок, теперь уже строгим взглядом, на «расейских самоходов», пусть мол знают, здесь тоже соблюдаются законы Российской империи, он направился степенной походкой к дому, украшенном витиеватой вывеской «И.Г. ГАДАЛОВЪ», где его нетерпеливо дожидался старый приятель дворник Голопупов.

Иван Соколов побродив по перрону, нанял какого-то мужика из волостного села Ирбея, который согласился взять их с собой. Мужик оказался добрый, цену за извоз назвал сходную. Сам он был из переселенцев, не забыл еще, как туго пришлось ему первое время.

Город Канск в конце XIX века встречал редких путешественников непролазной грязью, или же, тучами пыли. Вот что писал В.А. Долгоруков в своем «Путеводителе», изданном в 1899 году:

«Местность, на которой лежит Канск, настолько низменная, что весною город сильно затопляется разливающимся Каном. В настоящее время жителей в нём 8236 душ обоего пола (мужчин – 5052, женщин – 3184). Домов около 530 (из них всего два каменных).

«В нём имеется 16 небольших заводов, преимущественно – кирпичных, кожевенных и мыловаренных, (в том числе: 2 салотопки, 6 кожевенных заводов, 2 свечных, 1 мыловаренный), 40 лавок и магазинов, среди которых лучшими считаются мануфактурные и бакалейные магазины Гадалова, Тимофеева и Кузнецова».

«В городе имеются два училища – мужское и женское, почтово-телеграфная контора, общественный городской банк с ежегодным оборотом до 150 000 тысяч рублей, больница и различные правительственные учреждения. Но ни библиотеки, ни клуба, ни сада в Канске нет. Улицы города не мощены и фонарями, за самым ничтожным исключением не освещаются. Вообще, Канск напоминает скорее большое торговое село, чем город. Гостиница в Канске одна и несколько заезжих домов, плохо обставленных, в которых проезжающий не всегда может удовлетворить даже самые скромные требования по части питания».

В заезжем доме города Канска Иван Соколов останавливаться не стал. Дорого. Доехал до Ирбея, а оттуда уже, по воле рока, попал в Чаловку. Остальное нам известно.

Сегодня же у Ивана Семеновича Соколова большой праздник. Еще неделю назад повстречал он своего тезку, Ивана Ашпурова на улице. Прокашлявшись, расправив под веревочным пояском складки поношенной рубахи, разрисованной белыми разводьями высохшего пота, Иван Соколов поприветствовав односельчанина, начал, как ему казалось, издалека.

– Разговор у меня к тебе Иван Захарыч имеется.

Иван Захарыч, уже знал о чем пойдет речь.

Его отец, еще по весне, намекнул сыну, что для молодого жеребчика имеется покупатель, из своих деревенских. Назвал и имя. Соколов Иван мол, положил глаз, хотел бы купить. Иван Ашпуров, хоть и был в доме хозяин, но если что тятя говорил, выполнял беспрекословно. Но на этот раз, у него имелось иное, отличное мнение. У Ивана уже был на примете свой покупатель, из «справных мужиков» со старожильческой улицы, не с выселка, где жили одни переселенцы, о чем он и сообщил отцу.

Захар, видя недовольство сына, спросил.

– А у тебя когда Ефимка Долгополов справлялся по поводу жеребчика?

– Дык на прошлой неделе.

– Вот вишь, а Иван-то у меня еще на Масленицу спрашивал. Неудобно будет перед человеком, я-то ему не отказал. Раз он первый спросил, то будет верным ему и продать. У Ефимки своих два жеребчика подрастают, куда ему ишшо?

– Дык, он ямщину зимой гонять хочет.

– Вот видишь, одному ямщину, а у другого и пашенку вспахать коня нету!

Иван набычился, ни в какую. Не желая продавать Ивану Соколову, кинул он, как ему показалось, последний имеющийся козырь.

– Да у него же в кармане вошь на аркане, на что он брать-то будет, – и тут с языка Ивана соскочило словечко, которое и решило исход дела, – голодранец!

Захар никогда не позволял себе неодобрительно отзываться о переселенцах, что однако делали «справные мужики». Иван разделял мнение отца, но нет-нет и у него проскальзывало «общепринятое мнение». Возмущению Захара не было предела. Раскипятился старик, взъерошился.

– Как ты Ваня можешь судить так о людях! Ты глянь на Ивана Соколова! Рази он пьянь какая! Он и на престольный праздник стаканчика не выпьет!

Тут конечно Захар переборщил. На престольные праздники и Иван Соколов надирался, как и все остальные деревенские мужики, включая и «справных».

Иван пошел на попятную. Ну подумаешь назвал голодранцем, что же здесь такого?

Но слово не воробей, вылетит не поймаешь. Оскорбленный Захар настоял на своем, сказав, что подождем до осени.

– Коли Иван Соколов придет, то будет лошадка ему. Если нет, то может Ефимка жеребчика покупать. У него червонцев оставшихся от прадеда в подполье достаточно припрятано.

То молвил Захар не бровь, а в глаз.

У Ефимки Долгополова, ведущего родословную от покорителей Сибири, действительно имелись кое-какие «денежные сбережения». Зажимистый мужичок хранил в тайнике не только золотые царские червонцы. Там же лежали и серебряные ефимки, перечеканенные из любекских талеров и голландских рейксдальдеров, времен царя Гороха. Ефим был одним из немногих жителей Чаловки умевших читать, и относил священные слова «Не нам, не нам, а имени Твоему», отчеканенные на некоторых старинных монетах, не как обращение к Господу Богу, а считал это заклинанием «золотому тельцу», не забывая при этом повторять понравившиеся ему выражение, пересчитывая деньжата. Ну да, кому как слышится, так оно видимо и пишется.

Так или иначе, в тот день, когда Иван Соколов остановил на улице своего тезку, Иван Ашпуров буркнул.

– Да знаю, знаю, тятя говорил мне. Заходи на досуге, потолкуем, – и не зная, как бы ему все же уколоть Ивана, с ехидцей в голосе добавил, – такие дела посредине дороги не решаются!

Проговорив это, посчитал свой долг исполненным, после чего, не прощаясь, повернулся и пошел дальше. Некогда мне тут со всякими якшаться. Придя домой, сказал отцу, что дорогой встретил Соколова, он спросил мол, сам знаешь, что. Сказал, что намедни зайдет.

Как и каждый крестьянин Иван Ашпуров, уже загодя, прикинул в голове, сколько денег сможет он выручить от продажи коня. Такая сделка в крестьянском хозяйстве средней руки, к каким относились и Ашпуровы, случалась не каждый год. И хоть верна пословица, не дели шкуру с неубитого медведя, но все же, ожидаемая круглая сумма, волновала не одного Ивана. Его Марьюшка давно мечтала о швейной машинке «Зингер», виденной ею на зимних Никольских ярмарках⁷² в городе Канске. Это был действительно плод мечтаний каждой домохозяйки на всей территории Российской империи.

Но мечтам Марьюшки вряд ли было суждено сбыться. Такая швейная машинка, производимая кстати в России с 1902 года в достославном городе Подольске под обрусевшим названием «Зингеръ», стоила 25 рублей по ценам того времени.

Примерно столько же могли получить Ашпуровы за своего резвого жеребчика.

Для того чтобы читатель постсоветского пространства, удостоившийся права подержать в руках «трухлявые перестроечные миллионы» 90-х годов ХХ столетия, мог лучше ориентироваться в ценах дореволюционной России, несколько наглядных примеров из расходной книги⁷³ того времени.

Ухольскому за купленныя коня, телегу и хомут – 70.00 руб

Куплена 1 пила и 1 колун – 2.00 руб.

Для большей наглядности, «твердая валюта всех времен и народов», бутылка водки, стоила в дореволюционной России от 40 до 60 копеек.

С такой вот «валютой» в кармане зипуна и подходил Иван Соколов к калитке двора, в который упирался одним боком дом-пятистенок, где проживала семья Ашпуровых. Перед его окнами, краснела кистями спелых ягод красавица калина. Одна часть ягод была собрана вчера хозяйкой дома. Зная о приходе гостя, она решила настряпать пирогов с калиной, чтобы перед гостем лицом в грязь не ударить. Как же иначе. Мы ведь не нехристи какие, а православный люд. Так уж у нас испокон веку ведется.

Остальная ягода ждала первого настоящего ядреного морозца. Тогда она будет слаще. Морозца дожидалась и капуста в огороде Ашпуровых. Капустка – главный крестьянский овощ. Квашеная капуста с тмином, да с тертой морковкой, это же благодать. Как говорил Иван Ашпуров: «я бы щти кажинный день хлебал, до того вкусно их моя Марьюшка варит!»

Такого же мнения поддерживался и его тезка, Иван Соколов, что остановился у калитки дома Ашпуровых, не решаясь войти во двор. Аж в груди сперло у Ивана от накатившего волнения. Расстегнув два верхних крючка стоячего воротника зипуна, Иван, перемогая душевное волнение, постучал кольцом в калитку дома. Тотчас же залаял Полкан. Сегодня у пса был великий праздник. Еще поутру почуял он безошибочным собачьим чутьем смерть заклятого лиходея-недруга. Того самого задиры-петуха с вырванными перьями хвоста. Переступая лапами, в радостном нетерпении, следил он за действиями хозяйки дома. Ох неспроста насыпала она сегодня овса не во дворе, как делала всегда, а на полу курятника. Сегодня попадет какой-то кур во щи! Хоть бы петух!

Петух, тоже не дурак, был настороже, чувствуя какой-то подвох. Крутя украшенной красивым гребнем головой, «первый парень» всего крестьянского подворья, не звал пернатых подруг разделить с ним трапезу. Кося красным глазом, он не знал, поклевать ли ему такие аппетитные зернышки, или же попоститься, сделав один день диету. Чувство голода победило. Минутой позже, цветастый красавец истошно кричал, лежа на «курином эшафоте», чурке для колки дров. Короткий взмах, и обезглавленный петух заплясал по двору последний танец с саблями. Марья, как и все крестьянские женщины, не чувствовала в этот момент никаких угрызений совести по поводу загубленной куриной души. Полкан полностью разделял мнение своей хозяйки, впившись с налету клыками в брошенную ему петушиную голову. О месть, как ты прекрасна!

На ленивый лай собаки из дома вышел Захар. Поздоровавшись с Иваном за руку, провел его в дом. С Иваном пришел и его сын Василь. Не хотел брать Иван с собой малого, но привязался к нему, как репей. Возьми меня тятя, да возьми. Я с Матюшей поиграю.

Так и получилось, что двое Соколовых пришли к Ашпуровым.

Василь бывал в этом доме уже множество раз, его отец же, Иван, переступил порог пятистенка Ашпуровых впервые. Иван Соколов не бывал до того и во дворе этого уважаемого на селе семейства.

В других крестьянских дворах старожилов деревни Чаловки побывал за прошедшие четыре года Иван множество раз, всегда в унижающей роли поденного работника. Стоял, ломая шапку, надеясь на благосклонность хозяев. Чаще всего горбатил он спину на Клевской заимке. Ашпуровы же, никогда не нанимали работников. Держали столько пашни, сколько могли сами обработать. Тоже самое было и со скотом и лошадьми. Я не случайно написал скотом и лошадьми. Если кто-то прочтя, подумал, да лошадь ведь тоже относится к непарнокопытному скоту, то я скажу, верно, но в крестьянских хозяйствах лошадь стояла на голову выше всякой другой скотины, и никто из крестьян не называл ее таким выражением.

Так, или иначе, еще во дворе Иван Соколов был поражен чистотой и аккуратностью, царившей в нем. Все хозяйственные постройки находились в идеальном состоянии. Чисто выметенный под метелочку двор гармонировал с остальным убранством, от дровяника, с аккуратно сложенными поленницами сосновых дров, до старательно выстроганной щеколды-задвижки калитки, в которую только что вошел Иван с сыном. Именно так и представлял себе Иван Соколов свой дом, свой крестьянский двор, свою мечту, ради которой он и приехал сюда в Сибирь. Чтобы жить со своей Галей вот так, как живут Ашпуровы. Не быть кровососом, использующим труд других людей, а робить своими руками, есть свой честно заработанный хлеб.

Сегодня у Ивана Соколова был особенный день. Сегодня, продвинется он на один шаг ближе к своей мечте, мечте хлебороба, мечте извечного труженика.

Любопытным, изучающим взглядом разглядывал Иван двор Ашпуровых, их дом, все детали, говорящие больше любых слов об устроенной жизни хозяев крестьянского подворья. Но это был не взгляд завистника, нет, это был взгляд человека, который стремился к заветной цели, желающего честно заработанного благополучия для себя и своей семьи.

А дом Ашпуровых был действительно полная чаша. Чего только стоили одни сени. Уже одним размером они превышали домишко Ивана Соколова. Это был прируб к дому, перегороженный на несколько частей-кладовых, заставленных всевозможными ларями, бочонками, кадушками, мешками и мешочками, туесами и туесками, в которых хранились запасы сибирских деликатесов, от кедрового ореха до моченой брусники. У потолка висели пучки собранных Захаром и Марьей целебных трав, и их горько-терпкий запах мешался с запахом вяленых ленков, висящих на стене кладовой.

Входная дверь в дом была по-хозяйски аккуратно, а как же иначе, обита плотным войлоком. Никакой сибирский мороз не страшен обитателям этого дома-пятистенка, выстроенного из толстых, вековых лиственниц, а с такой богатой кладовой, уж точно!

Войдя вслед за Захаром в дом, Иван, держа в руках скомканную шапку, снятую еще у порога, склонил почтительно обнаженную голову и размашисто перекрестился на иконы, стоящие на полочке в Красном углу. Темные от времени лики святых смотрели благосклонно с высоты на благочестивого гостя. Старинные иконы, покрытые узорчатой паутинкой потрескавшегося от времени лака, оплывшая восковая свеча, и нежно-зеленые пихтовые ветки, выделялись ярким пятном на свежеподбеленной стене. Ашпуровы с самого утра готовились к приему гостя. Марья хлопотала на кухне, мужчины во дворе.

Длинным показался им этот день, день расставания с жеребчиком. Никто из Ашпуровых не сидел без дела.

Захар подобрал разноцветные куриные перья, оставшиеся после последнего выступления красавца-петуха, варившегося уже в чугунке, вымел начисто двор, потрепал за холку донельзя довольного Полкана и пошел, в который уже раз за сегодняшний день в стойло к жеребчику. Там и застал он сына Ивана, обихаживающего их любимчика. Жеребчик был еще необъезженным и нервно передвигая копытами, поглядывал на обычно такого скупого на ласку хозяина. Что это с ним? Чего это он все утро меня наглаживает?

Завидя вошедшего отца, Иван отошел сконфуженно в сторону и сделал вид, что он пришел сюда, лишь затем, чтобы почистить навоз и задать свежего корма.

Но у Захара были тe же чувства, как и его сына. Чувства, знакомые каждому крестьянину, когда он отдает с подворья выпестованную своими руками животину. Так было и с жеребчиком. Первоначальная радость, когда кобыла Звездочка, стоящая сейчас в соседнем стойле «понесла», потом бессонные ночи ожидания, удачно ли она ожеребится, затем немудреное крестьянское счастье при виде тонконого жеребенка, который растет на твоих глазах, превращаясь со временем в красавца-жеребца, которого возможно сегодня уведут с твоего двора, дав тебе за него несколько радужных бумажек, именуемых деньгами. Но разве это настоящая цена твоему нелегкому труду, да и можно ли в деньгах оценить такое божественно-грациозное создание, косящее на тебя круглым глазом.

Ну ладно, по поводу «грациозного создания» я зашел наверняка слишком далеко в «сентиментально-душещипательные дебри», но о денежной сумме, которую ожидалось выручить при продаже жеребчика, думали в тот момент оба, Захар и Иван.

Короткое молчание нарушил Иван.

– Ну че тятя, скока будем просить за жеребчика?

– Да я думаю двадцать рублев?

Иван надул брыли, явно недовольный такой, по его мнению маленькой суммой.

– Да ты что! Не, мало! Вон Колька Волохин на той неделе продал свою сивую кобылу в Ирбее одному купчишке за тридцать рублев!

– Но ты Ваня не равняй кобылу с жеребчиком. Он и необъезженный ишо. Да и что ты мне в пример Кольку-то ставишь, он за копейку сам знаешь, где воздух спортит!

– Но двадцать мало! Как хошь!

– Ну ладно. Давай двадцать пять. Больше нам никто в деревне не даст, сам же знаешь.

– Да знаю, знаю. Завсегда так. Два дурака, один продает, другой покупает.

На том и сошлись отец с сыном, еще не зная, что ровно такая сумма, лежала в кармане зипуна Ивана Соколова.

Иван войдя, перекрестившись первым делом на иконы, завоевал единым махом доверие хозяйки дома. Не то что мой Ваня, ему святые иконы, что брело, что ехало. Только престольным праздникам рад, чтобы глазоньки светлые залить.

Подпоясанная новеньким цветастым передником, Марья улыбнулась гостю и произнесла нараспев.

– Милости просим дорогой Иван Семеныч в наши хоромы!

Иван, все еще топтался неловко у порога, ломая в руках шапку. Марья видя стеснение гостя, повернулась к стоящему рядом мужу и произнесла.

– Ну чтой ты Ваня, гостя-то у порога держишь? Давай, зови к столу. У меня все готово. Сейчас кушать будем.

Василь не ждал приглашения. Лишь только вошли в дом, он юркнул в другую половину дома к Матюше. Два приятеля, сжавшись в кучку, порскали от смеха, рассказывая дуг дружке немудреные детские приключения.

Иван Ашпуров, подшпоренный супругой, огладив ладонью усы, проговорил солидным баском.

– Милости просим к столу.

Другой Иван, все еще заметно стесняясь, снял зипун и сложив его в сверток, положил у порога. Наверх водрузил изрядно измятую шапку. Держа в руке, вынутую из зипуна, призывно краснеющею сургучной пробкой бутылку водки, он стоял, неловко топчась, так и не решаясь пройти дальше.

– Ну что ты Иван стоишь, пойдем, садись к столу, – уже по-простецки продолжил его тезка. Выразительно глянув на бутылку «казенки», улыбнувшись добавил, – давай, давай, присаживайся, в ногах правды нет.

Иван Соколов показал глазами, где мол мне можно примоститься, и занял указанное место с левой стороны стола, где обычно сидел Матюша. На столе уже стояли холодные закуски домашнего приготовления. В одной миске лежали топорщащиеся веточками укропа соленые грузди. На другой розовели аппетитной мякотью куски вяленого ленка, деля пространство с малосольными хариусами. Нарезанный изрядными ломтями свежеиспеченный ржаной хлеб довершал предложенное угощение. Бутылка казенной водки, поставленная Иваном на дочиста выскобленный стол, замерла, в ожидании звездного часа. Ее время еще не пришло.

Захар и Иван Ашпуровы заняли за столом привычные места и выжидательно глядели на пришедшего гостя. Иван Соколов, первый раз в его жизни в отведенной ему роли покупателя, был сконфужен вниманием хозяев, явно не зная с чего начать разговор. Наконец он решился. Все еще смущаясь, он прокашлялся и сказал первую фразу под крышей дома Ашпуровых.

– Ну в общем я пришел, – проговорил он неловко глядя, то на Захара, то на Ивана, не зная к кому из сидящих за столом мужчин, он должен обратиться, – мужики к вам насчет коня.

Вконец смутившись, он выпалил, – ну вы знаете ведь, коня у вас хочу купить!

Захар пришел на помощь вконец обескураженному гостю.

– Да мы толмачили с Ваней по этому поводу. Чего здесь долго быка за рога тянуть.

После чего, повернувшись вполоборота к сыну Захар спросил.

– Так Ваня?

– Так оно так. Но все же конь не пук соломы, каких-никаких денег стоит. Тут неча торопиться. Скока ты хочешь нам за него дать?

Иван Соколов, сроду не торговавшийся, не знавший, как это и делается, встал и молча пошел к порогу. Захар с Иваном округлили глаза, не поняв, что же собрался cделать их гость. Уходить что ли? С чего бы это?

Иван быстро разрешил их сомнения. Достав из кармана зипуна какой-то сверток, он вернулся к столу. Вытянув булавку, он разложил перед носом изумленных хозяев клетчатый носовой платок, в котором лежали принесенные им деньги. Двадцать пять рублей. Все деньги сэкономленные Иваном и его женой Галей за четыре года.

– Вот, – с явной ноткой гордости в голосе, чеканя каждое слово, произнес он, – двадцать пять целковых! Отдаю не глядя за вашего жеребчика!

Ашпуровы были абсолютно ошарашены таким исходом дела, мало имеющего с обычной сделкой купи-продай, когда обе стороны торгуются до конца за каждый гривенник. Они сидели один момент, словно воды в рот набрали, переваривая случившееся. Захар, на правах старшего в семье, решил первым нарушить звенящую тишину. Для начала, он глянул на сына, пытаясь в его взгляде, уловить согласие на столь неожиданное предложение гостя. Разинутый от удивления рот Ивана Ашпурова показывал наличность зубов, но не совсем ясно трактовал ответ. Да или нет. Захар истолковал это действие по-своему, посчитав положительным. Как никак, молчание является в подавляющих случаях знаком согласия.

– Вообшем так Иван, – сказал протяжным голосом Захар, глядя на гостя, – мы севодни с Ваней толковали по этому поводу, – сказав это, Захар сделал паузу, и глянул еще раз на своего Ивана, надеясь хотя бы теперь, увидеть кивок его головы. Но Иван так и сидел, ошеломленно глядя на кучку смятых ассигнаций, разложенных на чистом носовом платке, с прежним выражением лица. Только его разинутый рот немного закрылся, скрыв прокуренную желтизну зубов. Иван Соколов, сузив глаза, весь в напряжении, нагнулся, вцепившись обеими руками в столешницу, в ожидании ответа. Небольшая пауза, сделанная Захаром, показалась ему целой вечностью. Наконец Захар решился и продолжил.

– Ну вообшем, мы не будем долго рядиться! Согласные мы!

Как гора рухнула с плеч Ивана. С шумом выдохнув воздух из груди, он улыбнулся от уха до уха и в радостном возбуждении живо проговорил.

– Ну мужики, ну спасибочки вам!

Потерев ладони, Иван Соколов, посмотрел многозначительным взглядом на принесенную им бутылку водки.

– Обмоем что ли, коня-то? Магарыч стоит дожидается!

Только сейчас Ашпуров-младший очнулся от охватившей его летаргии. Торговая сделка получилась совсем не так, как он не раз проигрывал ее в мыслях. Как-то впопыхах все, не по-людски.

Марья наблюдала безмолвно за происходящей сценой из кухни, не вмешиваясь в мужской разговор, как это большей частью делали деревенские женщины. Сейчас, когда сделка была совершена, пробил и ее час. Вынув руки из-под передника, она захлопотала, загремев чугунками. Сваренная на курином бульоне домашняя лапша просилась в тарелки.

По-молодецки поднявшись, Захар прошел во вторую, спальную половину дома, чтобы принести оттуда пузатые рюмки, из которых пили лишь по великим праздникам. Матюша и Василь сидели на полу, уминая уже по третьему пирожку с калиной. Василь облизнул рот и вопросительно глянул на вошедшего дедушку. Захар подмигнул ему лукаво, и взяв рюмки, вернулся к столу. Войдя в переднюю часть дома, он увидел сына, державшего в руках «казенку». Резкий удар по донышку, хлопок, и красная сургучная пробка отлетела в сторону. Водка забулькала, наполняя три рюмки. Четвертая стояла пустой.

– Марьюшка, будешь с нами?

– Нет, пейте одни. Щас вам лапши горяченькой налью.

Три рюмки звякнули, сойдясь на мгновенье вместе. Выпили. Хороша «казенка»! Закусили солеными груздочками. Не задерживаясь, выпили по второй.

Иван Ашпуров раздобревший от выпитой водки, похлопал приятельски тезку по плечу.

– Ваня, ты энто, закусывай харюзьями⁷⁴!

Довольный Иван Соколов ухватил малосольного хариуса, стянул шкуру, отхватил крепкими зубами кусочек рыбы. Ох и вкусна!

На столе появились объемистые чашки с домашней лапшой на курином бульоне. Сам красавец, что еще утречком весело кричал «кукареку», не ведая, что сегодня он посетит хозяйский дом, лежал, разделанный на куски на отдельной тарелке. Мужики дружно хлебали лапшу, нахваливая кулинарные способности хозяйки дома. Разлив остатки водки по рюмкам, Иван глянул вопросительно на свою ненаглядную Марьюшку. Ну что мол, нас этим же не успокоишь!

Марья качнула головой, и исчезла на минутку в закутке кухне. Каково же было удивление ее мужа, да и не только, когда мужики увидели в руках хозяйки не пресловутую четверть мутного самогона, а «белоголовку».

Небольшое пояснение. В дореволюционной России водку продавали исключительно в винных лавках. Двуглавый орел над ее входом говорил о том, что ты входишь в государственное учреждение, по крайней мере платишь налог в казну Российской империи, сохранявшей монополию на производство и продажу водки. Водка двух сортов была расфасована в бутылки объемом в 0,6 литра. Один сорт, так называемая «красноголовка» (красная крышка), звалась в народе попросту «казенкой». Та самая, только что выпитая деревенскими мужиками. Второй сорт водки звался из-за белой крышки – «белоголовкой». Эта была водка двойной очистки, и естественно дороже младшей сестры «красноголовки». Всех конечно же интересует, сколько же стоило «российское мужицкое удовольствие всех времен». «Красноголовка» стоила в начале ХХ века 40 копеек, «белоголовка» 60 копеек.

Деревенские мужики плевали на государственную монополию и гнали самогон. Дешево и сердито. На сорок сэкономленных копеек можно было купить два фунта кускового сахара к чаю!

Если и покупали, то преимущественно более дешевую «казенку». Чего же деньги-то зря тратить! Более дорогую водку, «белоголовку», простые крестьяне покупали вообще очень редко. Поэтому можно представить радость сидящих за столом мужчин, при виде такой «роскоши».

Весело было за столом у Ашпуровых, допоздна в тот вечер засиделись мужики, ведя задушевные разговоры.

Надолго запомнился Ивану Соколову тот особенный день, день покупки его первого коня, который будет и последним в его жизни.

Прошло более года. Наступающий 1904 предвещал России мало хорошего. Время для проведения так необходимых экономических и социальных реформ было упущено. Огромная держава, раскинувшаяся от Варшавы до Владивостока, стояла на жидких ногах общинного землевладения, сотрясаясь всем телом от забастовок рабочих, похмельная голова же, нежилась в собольей шапке, думая больше о веселом времяпровождении, нежели о насущных проблемах империи, мало заботясь о ногах, обутых в лапти.

На восточных окраинах Российской империи, над страной восходящего солнца, засияла на небосклоне зловеще-красная звезда бога войны Марса. Оскорбленные самураи, точили мечи, готовясь к реваншу, желая вернуть «законно захваченные» владения на Ляодунском полуострове в Китае, отошедшие в 1898 году России.

Цинский Китай, когда-то именовавший себя с гордостью «Поднебесной Империей», в начале ХХ века был лишь жалкой тенью своего великого прошлого. Политика самоизоляции превратила Китай в колосса на глиняных ногах. Сильные мира сего: Великобритания, Франция, Россия, Германия, Австро-Венгрия и набирающая силу Япония, рвали его на части, норовя ухватить кусок пожирнее, явно планируя расчленить Китай «по-польскому варианту».

Император Николай II видел своей первостепенной задачей укрепление позиций России в Восточной Азии, о чем он прямо заявил во время встречи в Ревеле Вильгельму II.

Какова была реакция германского кайзера на весьма амбициозное заявление высокородного кузена, история умалчивает. Но после начала русско-японской войны Вильгельм II сделал на докладе германского посланника в Японии следующую пометку.

«Tua res agitur!⁷⁵ Русские защищают интересы и преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России.»

Что однако не помешало Германии поставлять Японии новейшие военные корабли.

Еще в 1858 году по Айгунскому договору часть Китая (современный Приморский край) была включена в состав Российской империи, с основанием на присоединенной территории города Владивостока (1860).

Но как говорится, аппетит приходит во время еды. В то время, когда Великобритания, Франция и Германия, делили Африку и Юго-Восточную Азию, Россия прибирала к рукам Маньчжурию, которую выражаясь словами Уинстона Черчилля, можно было бы назвать – «мягким подбрюшьем» Китая.

Повышенные интересы Российской империи в этом регионе объяснялись тем, что в старушке Европе все горшки были уже поделены, или переколочены (вспомним участь Польши). На южных границах, в Средней Азии, территориальная экспансия Российской империи грозила чреватыми последствиями при столкновении с интересами Британской империи, считавшей Афганистан и Персию, не говоря уж про Индию, своей родовой вотчиной, так что Китай, ослабленный «опиумными войнами», являлся благоприятной целью.

Навязанные Китаю «взаимовыгодные договоры» предоставляли России возможность постройки на его территории железной дороги, получившей позже название Китайско-Восточной железной дороги. КВЖД должна была стать частью строящегося Транссиба. Первоначально имелось два варианта прокладки Транссиба из Забайкалья на Владивосток. По первому варианту (нынешнему) магистраль должна была пройти вдоль берега Амура и российско-китайской границы, по второму – через Маньчжурию к Тихому океану. В ходе дебатов победили сторонники второго варианта, поддержанные министром финансов С.Ю. Витте.

В свое время курсировала версия, пытающаяся представить решение о прокладке железной дороги через Маньчжурию, как наиболее выгодную в экономическом плане, т. е. трасса шла «напрямую».

Но это не так. Сторонники, как первого варианта, группировавшиеся вокруг тогдашнего генерал-губернатора Приамурского края С.М. Духовского, так и второго варианта прокладки дороги через территорию Китая, предусматривали присоединение Маньчжурии к России. Витте прямо заявил, что строительство железной дороги будет содействовать мирному завоеванию Маньчжурии, что и было практически осуществлено после прокладки магистрали в 1897–1903 годах и вводом войск «для охраны железной дороги».

Но Россия не остановилась на этом.

В 1898 году была получена концессия на строительство южной ветки КВЖД к городам Порт-Артуру и Дальнему, расположенным на Ляодунском полуострове. Том самом полуострове отобранном в том же 1898 году у Японии. Куй железо, пока горячо!

Трасса Харбин-Порт-Артур получила название Южно-Маньчжурской железной дороги. Ее протяженность составляла 1022 км. Она была построена в рекордные сроки, через охваченный восстаниями и беспорядками Китай, в 1898–1903 годах.

Вышеупомянутая передача Ляодунского полуострова под юрисдикцию Российской империи, привела в Японии к новой волне милитаризации, направленной против России. Японское правительство выдвинуло лозунг «Гасин-сётан» (яп. 臥薪嘗胆? «лежа на хворосте, лизать желчь») призывавшего нацию потуже затянуть ремешок, ради военного реванша в будущем. Здесь нужно отметить, что японцы оказались дисциплинированной нацией, и послушались в предпоследний раз своего кайзера.

Дальнейшее усиление России в Маньчжурии и на Корейском полуострове было принято Японией как прямая угроза «национальным интересам». Она издавна считала Корею своей провинцией и ввиду географической близости рассматривала полуостров «как нож, направленный в сердце Японии».

Политика России на Дальнем Востоке была недальновидной. Отрезав себе слишком большой кусок «китайского пирога», она вызвала этим недовольство и осложнило отношения с другими державами, усилившими экономическую и военную помощь Японии, которая должна была служить противовесом России на Дальнем Востоке.

Нежелание США и других западных держав, прежде всего Великобритании, усиления России в Тихоокеанском регионе и агрессивная политика Японии, чувствовавшей себя загнанной в угол, привели к русско-японской войне 1904–1905 годов, начавшейся в ночь с 8 на 9 февраля 1904 года вероломным нападением японского флота на корабли русской эскадры, находящиеся на внешнем рейде Порт-Артура.

В конце марта 1904 года в числе пополнения для 4-ой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майора А.В. Фока, под Порт-Артур прибыл солдат Иван Соколов.

Второй раз в жизни путешествовал Иван Соколов по железной дороге. В первый раз, когда ехал в Сибирь с семьей в 1898 году, полный надежд на светлое будущее. Приехав c Черниговщины на берега таежной реки Агул, попал Иван в совсем другую, непривычную для себя среду обитания. Все было в Сибири иначе – и природа, и люди. Вроде бы такие же самые русские, как и он сам, и в то же время другие. Выросшие на приволье, не привыкшие гнуть хрип на помещиков, не позволяли эти бородатые мужики вить из себя веревки. Сами с усами, часто говаривали они. Редко видел Иван Соколов царских слуг за шесть лет прожитых в Сибири в деревеньке Чаловке. Когда-никогда заглянет полицейский исправник из Канска, с закадычным другом волостным головой, закатятся к деревенскому старосте, попьют пару дней самогонки, затарятся рыбкой, сохатиной, да кедровыми орешками и отбудут восвояси в уездные пенаты.

Ежели в деревне случались какие недоразумения, не писали мужики жалобы и челобитные волостному и уездному начальству. Коротки были их разборки со всякого рода «пакостниками». Коли не разумеет такой отрок речи человеческой, тогда получит расчет за совершенные им неблаговидные деяния «по-сибирски».

В общем ясно, кто будет судьей, и кто прокурором.

Неплохо прижился Иван Соколов в Чаловке. Мужик на работу хваткий, на чужое добро не зарящийся, держал он на своем подворье две коровенки и чалого жеребца, купленного у Ашпуровых. Подумывал Иван уже и о строительстве нового дома-пятистенка, чтобы все было как у людей.

Но проклятая война поставила крест на мечтах черниговского мужика, нашедшего вторую родину в Сибири.

В один из холодных дней февраля, когда вьюжные метели воют заунывно на бескрайних просторах, напевая прощальную песнь долгой сибирской зиме, Иван Соколов обнял на прощание жену и детей, и покинул деревню Чаловку, направляясь в Маньчжурию защищать отечество.

На вокзале в Канске он увидел того же самого важного, усатого жандарма, что встречал их шесть лет тому назад, когда они приехали В Сибирь. Узнал ли жандарм в Иване того «самохода» сказать трудно, скорее всего нет. Он также крутил своей сытой, важной мордой, поглядывая с ухмылкой на проходящие воинские эшелоны. Похоже его, и в этот зимний день, интересовало лишь только одно: «что не мешало бы выпить с верным другом, бородатым степенным дворником, несшим ратную службу на Вокзальной улице 11 в лавке купца Гадалова, чарку-другую водки и закусить ее солеными грибочками».

Иван глянул в последний раз с тоской в глазах на заснеженный вокзальный перрон и вскарабкался в теплушку, в которой ему предстояло, вместе с другими мобилизованными солдатами ехать на фронт. Паровоз зафыркал, залязгал буферами промерзших вагонов, выплюнув клуб вонючего дыма, оросил напоследок черной сажей белизну свежевыпавшего снега и потащил, старчески кряхтя, эшелон с солдатами на восток.

В вековых сибирских лесах замелькали названия городов и станций. Тайшет, Иркутск, Чита. За Читой паровоз выбрался наконец на степные просторы и потянул теплушки с солдатами дальше на юг. Тесно стало в них. Все больше солдат наталкивали в вагоны. На одной из последних забайкальских станций находящейся на территории Российской империи, на станции Даурия, в вагон подсели последние мобилизованные. Потеснились служивые на спальных нарах, освободив место для своих товарищей, с которыми им придется делить котелок каши и последние патроны на войне с самураями.

Один из мобилизованных, был из того сорта, про кого говорят в народе: «прошел огонь, воду и медные трубы». Он являлся полной противоположностью Ивану Соколову. Но как это нередко бывает, люди разного склада характера притягиваются друг к другу.

Иван смотрел поначалу с неприязнью на назойливого, говорливого попутчика, которого все звали Колобком. Солдат Митрофан Колобков был действительно похож на сказочного побратима, и фигурой, и манерами поведения. Невысокого роста, плотненький крепыш, он так и сыпал прибаутками, «катаясь» по вагону между свертками, тюками, железной печкой, получившей позже в революцию название буржуйки, и курящими самокрутки солдатами.

Но самый главный талант Колобка проявлялся во время частых стоянок воинского эшелона. Магистраль была забита составами, везущих на юг солдат в теплушках, офицеров в спальных вагонах, боеприпасы и воинское снаряжение в бесконечных гирляндах товарняков. Уже сейчас была налицо первая, основная проблема начавшейся войны. Каждый патрон и снаряд должен был преодолеть тысячекилометровые пространства, прежде чем он возвестит облачком порохового дыма на стенах Порт-Артура, что казна Российской империи облегчилась в этот момент на н-количество гривенников.

С самого начала русско-японской войны, на один выпущенный русский снаряд приходилось 5–6 японских. Японцы воевали у себя «за огородами».

Так или иначе Колобок исчезал куда-то во время стоянок эшелона и возвращался из вылазок с полным вещмешком. Его довольная физиономия извещала, что и на этот раз подвешенный язык сослужил ему хорошую службу.

Кормили солдат неважно, так что добытое Колобком довольствие приходилось очень кстати. На одной из станций в Маньчжурии Колобок вернулся с «местными деликатесами» – паровыми пампушками и вонючим нелегальным спиртом ханшином. По части китайского спирта Колобок был экспертом. Китайские контрабандисты были частыми гостями в приграничных районах Забайкалья. Как говорил Колобок: «ежели нос зажать, то пить можно».

После очередной удачной вылазки, Колобок позвал к столу и соседа по спальным нарам Ивана Соколова. Иван поначалу хмыкнул, но голод не тетка. Подсел к фанерному ящику, служившему столом. Ханшин развязал языки. Разговорились. Каково же было удивление Ивана, когда он узнал, что Колобок тоже родом c Черниговщины, и что еще более удивительно из Борзнянского уезда, откуда был родом сам Иван. Земляк!

Так благодаря китайскому ханшину и завязалась их дружба.

Воинский эшелон сделал в Харбине остановку на три дня, и двинулся дальше на юг по новенькой, только что принятой в эксплуатацию Южно-Маньчжурской железной дороге, Харбин – Порт-Артур.

С каждой проеханной верстой удалялись оставшиеся позади заснеженные леса Сибири и нагие сопки Забайкалья, с их редкими деревнями, светившимися в темноте подслеповатыми окнами крестьянских домов, с родными полустанками и стрелочниками, в овчинных до пят тулупах.

За Харбином уже не было снега и на железнодорожных станциях было не встретить русских баб в цветастых платках, торгующих «пирожками горяченькими, тока с печки!». Место бойких русских баб заняли застенчивые китаянки в их огромных, островерхих соломенных шляпах, и мужские обитатели Китая, все сплошь с бритыми впереди головами, обязательной косой на затылке и одетыми в одинаковую одежду синего цвета, пошитую из крепкой китайской дабы⁷⁶.

Все было в диковинку русским солдатам. Широко раскрытыми глазами, а кто и с разинутым ртом, смотрели они на чужую, диковинную страну. Вдоль полотна железной дороги мелькали китайские фанзы, тощая скотинка, поедающая грубые стебли гаоляна. Чем дальше на юг, тем теплее становилось в вагонах. Уже давно не топилась печь и солдаты свернули шинели в скрутки. Ближе к Ляодунскому полуострову, цели их путешествия, если так вообще можно выразиться, появились первые рисовые поля с меланхоличными буйволами и неутомимыми тружениками-китайцами. Как муравьи копошились они с самого утра до позднего вечера, согнувшись, стоя по колени в воде.

И здесь, исчезал на станциях Колобок, появляясь только к отправке, весело смеющийся и жующий какой-либо неведомый «китайский деликатес». Теперь в его вещевом мешке бряцали весело бутылки с рисовой водкой. Парень-хват был Колобок. Иначе не скажешь. Не раз уходил он, сохранив «румяные бока» от палок облапошенных им торговцев. На каком языке общался он с китайцами, сказать действительно трудно. Но рисовую водку таскал исправно. Факт.

Иван Соколов водку рисовую пил, но от местных закусок отказывался. Как только можно есть такую мерзость?!

Колобок же глотал, как удав, всяких «устриц», запивая местной водочкой. Откушав, гладил раздувшееся брюшко, приговаривая.

– Хреновая ихняя водка! Наша лучше!

В этом был Иван Соколов со своим другом полностью согласен. Глядя из открытой двери товарного вагона на работающих на полях людей, вспоминал он с тоской о оставленных им в Чаловке жене Гале и детях, о осиротившей без хозяина пашенке, и конечно же, о своем чалом жеребце. Гордость моя!

К концу марта эшелон достиг конечную цель, небольшой китайский городок Цзиньчжоу.

Прибывшее пополнение распределили по полкам 4-ой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Иван Соколов и Митрофан Колобков попали в 6-ю роту 5-го стрелкового полка.

По прибытию Колобок «сгонял» по привычке в город, вернувшись как обычно жующий, с полным вещмешком, бренчащим известным содержимым. Ротный, капитан с усами как у шиншиллы, ухватил Колобка за ухо, словно нашкодившего пацана, и предупредил, что в следующий раз за самовольную отлучку он засадит его на гарнизонную гауптвахту в Порт-Артуре до «турецкой пасхи».

Вещмешок с содержимым был реквизирован. О дальнейшей судьбе глиняных бутылок с рисовой водкой, история не оставила каких-либо «письменных памятников». Но достоверно известно, что после экспроприации, ротный отбыл срочно по делам к начальству, вернувшись следующим утром с опухшей физиономией.

По прибытию в расположение роты, командир вызвал к себе провинившегося вчера бойца Колобкова. Стоящий во фрунт Колобок получил приказание, немедленно отбыть в город Цзиньчжоу, для закупки «продовольствия». Сильно уж голова у ротного болела. Хреновая эта рисовая водка! Ну на самом деле!

По иронии судьбы это было вербное воскресенье. Если уж говорить совсем точно, 28 марта (10 апреля) 1904 года.

Колобок слетал по-быстрому в лавку, принеся два вещмешка. На этот раз пили содержимое все вместе, солдаты и офицеры, целуя друг друга троекратно в небритые лица. Подвыпивший Колобок осмелел и напомнил ротному, по поводу «турецкой пасхи». Все от души посмеялись, на том вся эта история и закончилась.

Все следующие дни солдаты рыли окопы, укрепляя боевые позиции, ожидая со дня на день японцев.

22 апреля (5 мая) 1904 года 2-я японская армия под командованием генерал-лейтенанта Ясыкаты Оку, состоящая из 3 пехотных дивизий, высадилась у местечка Бицзыво в 150 километрах севернее Порт-Артура и двинулась к Цзиньчжоускому перешейку, являющемся самой узкой частью Ляодунского полуострова.

27 апреля (10 мая) наступающие японские части, не встречая сопротивления, вышли к Южно-Маньчжурской железной дороге и перерезали единственное сообщение между Порт-Артуром и Маньчжурией. Двигаясь вдоль железной дороги дальше на юг, они вышли к Цзиньчжоускому перешейку. На четырехкилометровом перешейке, соединявшем Квантунский и Ляодунский полуостров, русскими войсками была оборудована хорошо укрепленная с суши Цзиньчжоуская позиция, упиравшаяся флангами в море, не обеспеченными от обстрела японского флота. Позиция имела два яруса траншей, несколько редутов и 13 артиллерийских батарей. Подходы были перекрыты проволочными заграждениями и минными полями.

Цзиньчжоуская позиция имела важнейшее значение для обороны передовых подступов к Порт-Артуру. Овладев ею, японцы получали оперативный простор и могли беспрепятственно двигаться до Порт-Артура, так как на всем следующем пространстве, до самой крепости, не было ни одного оборудованного рубежа обороны.

Для обороны столь важного участка была сосредоточена одна русская дивизия – 4-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Фока. Дивизия насчитывала 18 тыс. человек. Командир дивизии выделил для обороны передовых позиций всего лишь один полк, оставив остальные части в резерве.

Это был 5-й стрелковый полк под командованием полковника Н.А. Третьякова, где в 6-ой роте служили новобранцы Иван Соколов и Митрофан Колобков.

Этому полку, при численном составе в 3,8 тыс. человек, при 77 орудиях и 10 пулеметах, предстояло сразиться с тремя кадровыми японскими дивизиями (35 тыс. человек, при 216 орудиях и 48 пулеметах).

13 мая (26 мая) 1904 года станет для Ивана Соколова и его товарищей по оружию, днем, про который говорится «и дольше века длится день».

В 5 часов 20 минут японская артиллерия начала артподготовку, обстреливая русские позиции из 75-мм орудий. Русская артиллерия вступила в дуэль. Уже ночью японская пехота приблизилась к первой линии русских окопов на расстояние ружейного выстрела. Иван Соколов и Митрофан Колобков находились в второй линии окопов на левом фланге Цзиньчжоуской позиции. Огненный смерч бушевал над головами солдат. Прижавшись всем телом к стенке окопа, Митрофан вздрагивал при каждом разрыве снарядов японской шимозы. Визгливые осколки зазубренного металла проносились в воздухе ища себе жертву. Через четверть часа после начала обстрела позиций в 6-ой роте появились первые потери. Один солдат, незнакомый Ивану и Митрофану, был убит наповал. Другой, совсем молоденький, что праздновал с ними «турецкую пасху», был ранен в живот. Истошно крича, он впихивал грязными руками вывалившиеся кишки в развороченный шимозой живот. Подоспевшие санитары пытались уложить его на носилки, но кричащий от боли солдат, пытался встать, держась за окровавленный живот. Со страхом и состраданием смотрел Иван на эту душераздирающую сцену. Митрофан закрыл глаза ладошкой, не в силах видеть происходящего. Но это были только цветочки.

Тем временем, после полуторачасовой артподготовки японская пехота перешла в наступление. Иван высунулся из окопа, пытаясь увидеть, что творится впереди, в первой линии окопов. Первая волна японского наступления захлебнулась, застряв в проволочных заграждениях и минных полях. Захлопавшие винтовочные выстрелы и частые очереди русских пулеметов заставили японцев отойти на исходные позиции, запятнав пространство перед русскими окопами темно-синими мундирами убитых солдат.

С рассветом у побережья появились японские канонерки. Теперь на головы солдат шестой роты сыпались снаряды с двух сторон. В половине девятого утра начался отлив, и канонерки, харкнув напоследок по парочке снарядов на русские позиции отбыли восвояси.

К полудню японские батальоны несколько раз накатывались на русские окопы, и каждый раз были вынуждены отойти на исходные позиции. Потеряв более половины личного состава убитыми и ранеными, некоторые батальоны сократились до размеров рот. Но и 5-й сибирский стрелковый полк нес тяжелые потери. Усеяв проволочные заграждения и минные поля сотнями трупов, японцы смогли пробиться к русским траншеям на расстояние в 250 метров и готовились к решающему броску, получив в подкрепление свежие батальоны из резерва. В русских окопах держал оборону один полк. На все просьбы о подкреплении командир дивизии Фок не отвечал, руководствуясь при этом директивой командующего Квантунского района генерала Стесселя: «задержать противника, но слишком не рисковать».

Вконец отчаявшиеся японцы, собрав в кулак полученное подкрепление, в половине четвертого пошли в атаку на левом фланге. 4-я японская дивизия против нескольких обескровленных русских рот.

Теперь пробил звездный час 6-й роты. Весь день, который казалось длился целую вечность, ждали солдаты этого момента. Иван Соколов был удивительно спокоен. Он не кланялся уже каждому пролетающему снаряду, не вздрагивал от вонзающихся в бруствер окопа пуль. Никогда не бывший до этого на войне, глядя на бывалых сослуживцев, на пожилого унтера Гарбузова, которого все солдаты и офицеры роты величали уважительно «батей», Иван освободился от всех этих человеческих слабостей и недостатков, что пожирают нас от рождения до самой смерти. В голове его царило умиротворение. Думал ли он о предстоящей смерти? Наверное да. Но видел ее, после многих сегодняшних смертей его товарищей, как логичное продолжение своей никогда ни бывавшей легкой жизни.

В пять часов пополудни 4-я японская дивизия пытаясь обойти левый фланг русских позиций по побережью моря пошла в очередную атаку. Иван и Митрофан высунув из окопов длинные трехлинейки, клацая затворами, целились и часто стреляли. Густые цепи рассыпавшейся горохом японской пехоты, двигались на русские позиции. Все ближе и ближе подходили солдаты в темно-синей униформе. Уже были отчетливо видны их узкоглазые смуглые лица, все чаще сверкали огоньки выстрелов из их коротких карабинов. Когда до первых японцев оставалось не более сорока метров, Митрофан тихо вскрикнул и сунулся на дно окопа. Подскочивший Иван поднял голову друга и отпрянул в ужасе. Японская пуля попала в голову, чуть выше левого глаза. Темно-красная кровь стекала тонкой струйкой к губам Митрофана, силившегося еще что-то сказать на прощание. Иван согнулся и приложил ухо к его губам, силясь разобрать в дикой какофонии боя слова Митрофана.

– Нету Колобка больше! – прошептал Митрофан и его шельмовские глаза, вздрогнув на прощание ресницами, закрылись, чтобы больше никогда не открыться.

Иван опустил бережно голову друга на землю, желваки взбугрились на его лице, не предвещая пощады врагу. Сейчас будет расплата. За все. За Колобка, за всех моих погибших товарищей!

Все это произошло в несколько мгновений.

Когда солдат 5-го сибирского стрелкового полка Иван Соколов схватил в руки винтовку, первые японские солдаты достигли русских траншей. Их визгливые крики «Банзай» заглушало гневное «Ура» последних оставшихся в живых русских солдат, пошедших в штыковую атаку. С налитыми кровью глазами, с винтовкой наперевес Иван выскочил на бруствер окопа и устремился на набегающих японцев. Два-три шага, короткий взмах и острие штыка прошило темно-синее сукно японского мундира. Подняв на штык кричавшего от боли японского солдата, Иван перебросил его через себя, как сноп ржи поддетый вилами. Страшен в ярости русский мужик. С перекошенным лицом Иван заорал во все горло «С…, надолго запомните шестую роту!» и поддел на штык следующего. Сбоку подскочил низкорослый японец, пытаясь спасти земляка. На тебе, получай! Обезумевший от крови Иван выдернул с отвращением штык из поверженного врага и огляделся вокруг. Где следующий? Ждать пришлось недолго. В нескольких шагах от него стоял японский офицер, перезаряжающий пистолет. Два прыжка, взмах. Но офицер был из битого десятка. Кошкой отскочил он в сторону, ловко увернувшись от направленного на него удара. Перекувырнувшись через голову, он изловчился загнать обойму и осклабившись ждал русского, который орудовал винтовкой, словно крестьянин навозными вилами. Иван же, не замечая нависшей над ним смертельной опасности, устремился на ускользнувшего врага. Последнее, что увидел Иван в этой жизни, был оскал зубов смеющегося японца. Выстрел. Страшный удар, отбросивший его по ту сторону бытия. Иван опрокинулся, перед его угасающими глазами промелькнули картины далекого детства, родная деревушка в Борзнянском уезде на Черниговщине, любимая жена Галя, держащая детей за руки, усатый жандарм на перроне Канского вокзала, что-то жующий и смеющийся Колобок и его, Ивана Соколова, чалый жеребец, косящий испуганно на хозяина выпуклым черным глазом.

В 18:00 4-японская дивизия смогла наконец прорвать оборону, которую держали две роты 5-го сибирского стрелкового полка.

Русский генерал Фок дал команду отходить, выполнив приказание вышестоящего начальства: «задержать противника, но слишком не рисковать», так и не введя в бой ни одного солдата из 14-тысячного резерва при 44 орудиях находящихся в нескольких километрах южнее русских позиций. До некоторых русских рот приказ об отходе не дошел, и они продолжали храбро сражаться с наседающими японцами, пока все до одного не пали в рукопашных схватках.

В 19:20 японское знамя над Цзиньчжоуской позицией известило о их победе.

Торжествующие японцы могли теперь катиться боком до самого Порт-Артура. Быстро продвигаясь на юг Ляодунского полуострова, они захватили без боя город Дальний⁷⁷, где находился порт. Доки, верфи, железнодорожная станция, склады с боеприпасами, снаряжением и продовольствием не были взорваны и достались японцам в качестве военных трофеев. Захват города Дальнего предрешил во многом трагическую судьбу Порт-Артура. Японцы использовали порт для снабжения своих войск. Уже на следующий день после сдачи Дальнего, в его порту началась высадка 11-ой японской дивизии с тяжелыми орудиями.

В этой «странной войне 1904-05 годов» русскую армию ожидали еще много битв, выигранных храбрыми солдатами и проигранных бездарными генералами.

Много было написано мемуаров участников тех событий. В своей оценке причин поражения России они во многом сходятся.

Сергей Юльевич Витте, который с самого начала был против войны с Японией, и смогший при заключении Портсмутского мира добиться для России возможно выгодных условий (в частности отклонение выплаты контрибуций японцам), писал следующее:

«Не Россию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или правильнее, наше мальчишеское управление 140-миллионным населением в последние годы».

Витте прошел карьеру от инженера- железнодорожника до министра путей сообщения, занимал посты министра финансов (1892–1903) и председателя Комитета министров (1903–1906), так что он знал о чем говорит.

Генерал А.Н. Куропаткин, военный министр (1898–1904) и командующий русскими войсками в сражениях при Ляояне, Шахэ, Сандепу и Мукдене (все без исключения им проигранными, что и предрешило исход русско-японской войны) в написанных им «Итогах» сказал о командном составе следующее:

«Люди с сильным характером, люди самостоятельные, к сожалению, в России не выдвигались вперед, а преследовались; в мирное время они для многих начальников казались беспокойными. В результате такие люди часто оставляли службу. Наоборот, люди бесхарактерные, без убеждений, но покладистые, всегда готовые во всем соглашаться с мнением своих начальников, выдвигались вперед.»

Генерал А. Н. Куропаткин оставил после себя в истории двойственное отношение. Если так вообще можно сказать, он был наверное половинкой Кутузова. Меньшeй.

За годы многолетней ратной службы он так и не смог стать «грозой врагам», но был «отец солдатам». Как нерешительный человек, боящийся риска, не обладающий талантом крупного военачальника, Куропаткин являлся бездарным генералом.

Именно такое мнение о своих генералах, царило среди простых русских солдат на протяжении всей русско-японской войны. Особенно большое недоверие было к высшим офицерам носившим немецкие фамилии. Простые русские солдаты на передовой называли их попросту предателями. Предателями они не были, но и патриотами России, некоторых из них, было бы назвать трудно.

После того боя у Цзиньчжоу, когда несколько русских рот противостояли трем японским дивизиям и полегли костьми на чужой земле, командир шестой роты, тот самый, что справлял пасху со своими подчиненными, написал в вышестоящие инстанции представление на награждение солдата Ивана Соколова Георгиевским крестом. На удивление быстро, оно было положительно рассмотрено, и новенький «Егорий⁷⁸» с похоронкой и письмом ротного поехал в Сибирь к еще ничего не знающей семье погибшего.

В начале июня, когда прибрежные кусты черемухи, оплакивая уходящую молодость, осыпали поблекшими лепестками хрустально-чистые воды Агула, Галя Соколова получила похоронку на Ивана. Покачнулась под ее ногами земля, опрокинулось на нее голубое небо. Заголосила чернобровая дивчина, оплакивая любимого. Дети испуганно жались к матери. Младшенькая смотрела с широко раскрытыми глазами на плачущую мать, еще не понимая случившегося. Василь, семилетний крепыш, стоял молча, насупив брови, понимая, что он больше никогда не увидит своего отца.

С похоронкой, с ее стандартными выражениями «погиб за веру, царя и отечество» пришло и письмо ротного. Глотая слезы, читала Галя, строки написанные человеком, видевшим последним в живых ее ненаглядного Ваню: «Иван Соколов погиб геройской смертью, прикрывая отступление своей роты» … «ценой своей жизни, спас своих товарищей» … «За заслуги перед отечеством награжден посмертно Георгиевским крестом». Сжимая в руке негреющую награду, все что осталось ей от сложившего на чужбине голову мужа, смотрела Галя невидящими глазами в оконце маленькой избенки, утопающей в буйной летней зелени.

Трудно пришлось вдове, одной, с двумя детьми на руках. Уже первой осенью стало ясно, что коня в зиму она держать не сможет. Не хватит сена. Лето выдалось дождливым, так и осталось половина скошенных валков чернеть под проливными дождями. Да и что уж говорить, не лежала душа, прежде такой работящей и веселой Гали к работе. Что бы она не делала, всегда перед ее глазами был Иван. Ее единственный.

В деревне, как это водится, нет тайн. Не ушло от внимания односельчан, что на сенокосе у Соколовых стоят лишь несколько скособочившихся, почерневших копен сена.

В один из погожих дней бабьего лета, когда серебряные паутинки тянутся в прозрачном воздухе голубого неба, Галя пошла к Агулу принести свежей воды. На берегу реки находилось несколько оживленно разговаривающих женщин. Они полоскали половики, сотканные из порезанных на полоски отслуживших свой век вещей. Женщины смеялись, шутили, громко хлопая деревянными вальками. Одна из них подняла голову, завидя подходящую Галю и проговорила заговорщическим шепотом говорливой соседке.

– Смотри, вон Галя Соколова идет. Совсем баба высохла. Уж скоко месяцев прошло, как получила похоронку, а она все по своему Ване плачет.

– Да. Горюет по мужику. Хороший у нее Иван был. Не то что мой, лодырюга окаянный.

Галя подойдя к берегу, поставила ведра на галечник, и замерев, залюбовалась невольно красотой и величием могучей реки. На несколько мгновений разгладились морщинки на ее лице, уступив место милой улыбке, ставшей ее редкой гостьей. Взгляд лучистых глаз упорхнул вольной птицей к отрогам Саянских гор, и вернулся тотчас обратно к заводи у ее ног. На поверхности воды плавали желтые и багряные листья, играя в догоняшки в водоворотах. От устья Коместайки раздавались азартные крики мальчишек. Сорванцы удили рыбу, наслаждаясь последними теплыми днями в этом году. Глубоко вздохнув, Галя окинула прощальным взглядом осенний пейзаж. Господи, хорошо-то как! В очередной раз вспомнив о Иване, утерла уголком головного платка набежавшую слезу, набрав воды в принесенные ведра, посмотрела равнодушным взглядом на болтающих баб, полоскавших половики ниже по течению реки. Подцепила на коромысло ведра и пошла твердой походкой по направлению к деревне.

– Ты смотри, какая она осанистая! – проговорила одна из баб, – прямо как пава идет!

– Ты бы все завидовала, – ответила ее подружка, – каши поменьше трескай, и у тебя брюхо до полу висеть не будет, – сказав, посмотрела она с ехидцей на объемистый живот другой товарки.

– Но, но! Ты смотри, широко варежку не разевай! – закипятилась бабенка с животом и ленивым мужем, явно ища ссоры.

Галя услышав за спиной визгливые голоса ругающихся баб, лишь усмехнулась. Вишь, опять Грунька с Паранькой сцепились! Какого лешего им не хватает?

Идя по деревенской улице Галя отвечала кивком на приветствия односельчан, думая горькие думы. Как же мне поступить с жеребцом? Хочешь, не хочешь, а придется продать.

На другом конце улицы появился всадник, ехавший навстречу идущей с полными ведрами Гале.

Ехавший на коне плюгавенький мужичок был Ефимка Долгополов, тот самый, что поклонялся «золотому тельцу», лобызая серебряные ефимки и золотые червонцы, спрятанные в тайнике его бани. Человечишка был он дрянной. Не любили его односельчане.

Но был он из старожилов, из «правдишних, хозяйственных мужиков», и этим было все сказано. На Ефимкином подворье теснились дюжина коров и телят, четыре лошади выгонял он каждый день в ночное. Это он хотел купить у Ашпуровых два года тому назад чалого жеребчика. Но не достался он ему. Захар решил по-другому, продав коня новоселу Ивану Соколову. Обозлился в тот раз Ефимка, брызгая слюной из щербатого рта, выговаривал накипевшую обиду Ивану Ашпурову.

– Что же это ты Иван так сделал? Не по-людски то! Продал этому голодранцу!

Иван, хлопая глазами, стоял колодой, оправдываясь перед Ефимкой.

– Дык батя так захотел.

– Ты не пеняй на него! Кто у вас в доме хозяин? – кипятился Ефимка, – ты что репей на хвосте у коровы, что ли? Тащишься следом, али как?

Лучше бы не говорил он этих слов. Разгневанный Иван расправил с хрустом плечи, явно намереваясь проучить Ефимку. Тот знал, что Иван не остер на язык, но скор на расправу. Отскочив в сторонку, Ефимка прошепелявил.

– Ты че это Иван?

– Щас как хлобыстну, – сжав кулак проговорил Иван, явно намереваясь выбить Ефимке парочку зубов.

– Ладно, ладно. Нужен мне больно ваш жеребчик, – уже на бегу, ответил улепетывающий Ефимка.

На том пока та история и закончилась. Затаив зло, Ефимка ждал момента сквитаться с Иваном Соколовым за нанесенное ему оскорбление. Известие о смерти Ивана вызвало в его подленькой душе бурю восторга. Так ему и надо!

Не прошло мимо его внимания и то, что у Соколовых в этом году осталось сено неубранным. Ну что же, неплохо, пораскинув незавидным умишком, решил Ефимка. Увижу где на улице Гальку, спрошу ее. Может и продаст жеребца.

Завидя, идущую ему навстречу Галю Соколову, Ефимка сполз в седле набок тощей задницей и довольно осклабился. На ловца и зверь бежит. Галя шла ровной походкой, неся на плечах коромысло с двумя полными ведрами воды.

Поравнявшись с ней, Ефимка свесился с седла, ощерился подобием улыбки и масленым голосом проговорил.

– Бог в помощь красавица, – и дотронулся рукояткой роскошной плетки локона вьющихся волос, выбившегося из-под платка Гали. Галя отпрянула в сторону, глянув на «шутника» гневным взглядом.

– Но, но, не балуй!

– Да я к тебе по делу.

– Какому еще делу? – спросила Галя, глядя недоверчивым взглядом на ухмыляющеюся физиономию Ефимки.

– Слышал я, сенца вы мало накосили в этом году.

Галя все еще не могла понять, куда клонит Ефимка.

– А тебе какое до того дело. Хочешь мне сено свое продать? Не надо мне его, сам ешь! – ответила она с вызовом.

– Да не. Конька вот хотел у тебя купить. Все равно зиму его не продержишь. Схудеет, потом тебе никто за дохлятину и гроша ломаного не даст!

Галя уже сама не раз подумывала продать коня, но все тянула. Ефимка заметил задумчивость в ее взгляде и продолжил.

– Красивая ты Галя, ни то что моя дура!

Галя отодвинулась от него в сторону.

– Ты чего это турусишь⁷⁹?

– Не шуми, вечерком, как стемнеет зайду к тебе. Потолкуем насчет коня. Цену хорошую дам, – Ефимка посунулся с седла вниз и глядя похотливым взглядом на полные Галины груди, зашептал громким шепотом, – чего добру такому- то зазря пропадать.

Галя опешив на мгновенье от такой наглости, схватила ведро воды и окатила Ефимку водичкой из Агула. Конь шарахнулся в сторону, чуть не выбросив седока из седла, опрокинув копытом второе ведро. Хотела Галя огреть Ефимку вдобавок еще и коромыслом, но подлеца уже и след простыл. С мокрыми штанами, преследуемый сворой собак, Ефимка, нахлестывая коня, улепетывал вниз по улице. Вслед ему неслись слова.

– Кому, кому продам, но только не тебе! Мразь ты этакая!

Домой пришла Галя с трясущимися от оскорбления губами и пустыми ведрами. Подбежавшие дети уткнулись в подол плачущей матери.

– Что с тобой мама?

– Ничего, ничего, мои славненькие. Будет и на нашей улице праздник.

Вскоре по деревне поползли нехорошие слухи о «потаскухе» Гальке Соколовой, распущенные Ефимкой и его бабенкой.

Неделей позже в окно домика Соколовых постучал незваный гость. Митяшка Худоногов жил несколько домов дальше семьи Соколовых. Он, как и все остальные жители выселка, был из новоселов. Жил в скособоченной избенке, жалкой пародии на сибирские дома-пятистенки. Дела у семьи Худоноговых шли ни шатко, ни валко, что однако их не особенно расстраивало. Что сам Митяшка, что его жинка, склочная бабенка по имени Паранька, та самая, что полоскала в Агуле половики и завидовала ладному стану Гали Соколовой, не ломали себе головы по «пустякам». В избе у Худоноговых проживали кроме их самих, неполная дюжина худющих ребятишек и несколько сотен усатых тараканов, в вечных, но тщетных, поисках чего-нибудь съестного. И хотя в доме было хоть шаром покати, ни Митяшка, ни его говорливая супруга Паранька, не проявляли особых, да собственно говоря никаких усилий, чтобы исправить такое незавидное положение, или говоря языком жителей деревни Чаловки «выйти в люди». Такая жизнь похоже их вполне устраивала. Митяшка к тому же дружил крепко с «зеленым змием», когда было на что. А гроши в их доме водились нечасто.

Так что можно было представить удивление Гали Соколовой, когда Митяшка, одетый в лучший латаный-перелатанный армяк и дырявые валенки постучал в окно дома Соколовых. Галя вышла во двор, ожидая, что Митяшка попросит взаймы четверть-другую ржи до следующего урожая. Такое бывало уже не раз, жители выселка поддерживали друг друга, как могли. Выскочивший следом за матерью Василь, встал возле нее, глядя с любопытством на гостя.

Опять наверное пропился до нитки, промелькнуло в голове у Гали, когда она увидела опухшее и заросшее щетиной лицо переселенца. Она только хотела было уже осведомиться о цели визита Митяшки, как он опередил ее.

– Галя, вот пришел узнать насчет жеребца. Слышал, вроде как продавать его собираешься?

Чего, чего, а такого оборота дела Галя конечно не ожидала. Вне всякого сомнения, вопрос Митяшки ошеломил ее, застав врасплох. От удивления раскрывши рот, она окинула фигуру Митяшки с головы до пят. Помятый треух на похмельной голове, приветствовал оторванным ухом. Латаный армяк с чужого плеча и дырявые валенки. Остановив изучающий взгляд на обуви Митяшки, Галя невольно улыбнулась. Пучки соломы, подложенные вместо стелек в продырявленные на пятках валенки, выглядывали как шпоры средневекового рыцаря. Все еще улыбаясь, она поглядела в лицо Митяшки и спросила.

– Коня говоришь купить хочешь? В долг поди? – и не ожидая ответа известного пьяницы, веско, уже с серьезностью в голосе добавила, – нет Митяшка, вот когда денег заработаешь, тогда приходи.

Митяшка почему-то ехидно улыбнулся, похоже нисколько ни огорчившись полученным ответом. Засунув заскорузлую, грязную руку в карман зипуна, он вытащил сверток.

– Вот они денежки-то! Заработанные!

Галя, не веря своим глазам, смотрела на Митяшку, как на фокусника из балагана на зимней ярмарке в Канске.

– Ну-ка покажи!?

Митяшка развернул чистый носовой платок, и взяв в руки, взмахнул пачкой рублевых ассигнаций перед носом вконец ошарашенной Гали.

– Вот они родимые! Двадцать целковых! Ты что, думала Митяшка гол как сокол, да? Нет Галя, Митяй пахал все эти годы, как вол! И Паранька моя без дела не сидела! – пользуясь случаем, подхвалил Митяшка дражайшую супругу.

Обескураженная Галя пожала плечами, не зная, что же ей предпринять. Откуда у него такие деньги? Да и двадцать рублей, мало ведь? Ваня платил за молодого, необъезженного жеребчика двадцать пять. За такого коня надо сорок просить. Да кто их мне в деревне даст. Эти старожилы-чалдоны наверняка нет. Все они заодно. Вон как обозлились, всякое про меня плетут, будто я с Ефимкой Долгополовым таскалась. И все из-за того, что я отказалась продать ему коня. Ну нет, кому-кому, а только не ему. Отдам лучше за двадцать Митяшке, пусть позлятся хапуги! Не все им!

– Цену ты малую даешь Митяшка. Конь-то больше стоит, сам ведь знаешь.

Митяшка осклабился, показав ряд гнилых зубов, ничего однако не ответив.

Василь молча наблюдавший до этого безмолвно за происходящей сценой, затеребил нетерпеливо подол материной юбки. Галя нагнулась к нему и Василь зашептал, жарко дыша в ее ухо.

– Мама, а ты ведь коня тятиного не продашь? Нет?

Галя погладила сына по голове и извиняющееся поглядев на него, продолжила разговор с Митяшкой.

– Хорошо Митяшка, отдам тебе коня за двадцать. Но только с одним условием. Когда нам нужно будет коня, сена там, или дров привезти, ты нам будешь давать его так, без денег.

Митяшка стянул с головы рваный треух и почесал разлохмаченную голову. Что-то злорадное промелькнуло в его маленьких, глубоко посаженных, поросячьих глазках. Язвительно усмехнувшись, только одному ему известным мыслям, Митяшка маслено улыбнулся и ответил елейным, угодливым голосом.

– Ну конечно же соседушка! Как не помочь! Мы же свои люди, все здесь с выселка! Не то что эти скупердяи-чалдоны!

Этой фразой «свои люди, с выселка» Митяшка достиг цели. Галя повернулась к сыну и проговорила.

– Вот видишь Василек, дядя Митяй будет нам давать нашего Чалого всегда, когда нам будет нужно!

Василь стоял молча, насупив брови, слушая мать, поглядывая с недоверием на шельмовскую физиономию их соседа. Детской душой он чуял какой-то подвох. Да и Гале, положа руку на сердце, вся эта история отдавала нехорошим душком. Откуда у Митяшки в самом деле такие деньги. У него же в кармане вошь на аркане. В дырявых валенках коня покупает.

Переборов одолевающие ее сомнения, Галя Соколова все же взяла принесенные Митяшкой деньги, взамен за коня, купленного ее Иваном два года назад у Ашпуровых. Коня Митяшка забрал сразу же с собой. Грустным взглядом проводили Галя и Василь любимчика с разом осиротевшего крестьянского двора. Ведь без коня на селе ты никто. Жалко было ей, да ничего не поделаешь.

В тот же самый день, вечером, случилось то, что запомнится Соколовым, на всю их оставшуюся жизнь.

Уже начало темнеть, когда перед их домом появилось два всадника. Ефимка Долгополов и Митяшка Худоногов. Обмыв удачную покупку Ефимки, его это были деньги, приехали они к домику Соколовых, чтобы поиздеваться над Галей. Ефимка пьян-распьян, еле держась в седле постучал требовательно плеткой в окно дома, чуть не высадив его в хмельном угаре. Галя и дети испуганно выглянули на улицу, увидев прямо перед лицом пьяную рожу орущего Ефимки.

– Обвел я тебя вокруг пальца! Гляди, кто коня твово купил! Видишь потаскуха! – дальше полетела одна сплошная брань. Митяшка соскочил с коня, и по-собачьи встав на задние лапки, подвывая благодетелю, поливал Галю подзаборными ругательствами. За четверть мутного самогона нанял Ефимка этого мерзавца.

Плачущая Галя оттянула детей от окна, и заплакав, рухнула в беспамятстве ничком на лавку.

Василь вернулся снова к окну, и молча, немигающим взглядом, смотрел в упор на беснующегося Ефимку и его подхалима. Суровая складка легла у переносицы семилетнего мальчугана. Зерна ненависти упали в невинную душу ребенка. Спустя годы они прорастут, дав дружные всходы, расцветя во всей их ужасающей красоте. Сегодняшний день станет переломным в жизни Василя, будет началом его конца. Око за око, зуб за зуб.

Тем памятным осенним вечером Василь Соколов поклялся расквитаться с обидчиками отца и матери. Слово свое он сдержит.

После поражения в русско-японской войне в России усилились революционные настроения, что вынудило правительство к проведению демократических реформ.

5 августа 1905 года вышел Манифест об учреждении Государственной думы, а 17 октября того же года – знаменитый Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», провозглашавший основные гражданские свободы. Оба этих важных по значению законодательных акта запоздали, как минимум на 5-10 лет. Переиначив знакомую поговорку, можно было бы смело сказать: «пока революция не грянет, царь не перекрестится».

Реформы и Россия, вообще понятия антагонистические, не терпящие друг друга. В немецком языке есть слово, которое точно отражает отношение России к реформам – «reformresistent», что переводится как «устойчивое сопротивление реформированию». Вспомним Петра I, стригшего бороды боярам, загоняя их через «прорубленное» им окно в цивилизованную Европу. Сколько он не бился, а «боярские дети» и поныне живут среди нас. Тяжела была шапка Мономаха для реформаторов на Руси во все времена. Да и было их «настоящих», пальцев на руке, перечесть, хватит.

К их числу несомненно относился Петр Аркадьевич Столыпин, по популярности среди политиков России по праву занимающий одно из первых мест в опросах общественного мнения. Именно он был зачинателем аграрной реформы, поняв, что общинная форма землевладения, как феодальный пережиток прошлого, является тормозом экономического развития России.

Реформы 1861 года, освободившие крестьянство от оков крепостного права, этого позорного явления средневековья, не были доведены до логического завершения. Созданные крестьянские общества (общины) распоряжались «мирской землей». Все вопросы крестьянской общины решались на сходках демократическим путем. Вся пахотная земля являлась собственностью общины и распределялась поначалу в произвольные сроки (по закону 1893 года, не чаще, чем один раз в 12 лет), сообразно размеру семьи. Другая часть земли (луговые, пастбищные земли, леса и неудобья) не подлежали разделу и находились в совместном владении сельского общества (общины).

На первых взгляд кажется – все справедливо – всем сестрам по серьгам. Верно. Но, в случае, если крестьянин хотел покинуть общину, даже на время, чтобы поступить на учебу или государственную службу, он терял свой пай, и к тому же, ему требовалось согласие крестьянской общины для получения паспорта.

В связи с ростом населения земельные участки, приходящиеся на одну семью, при каждом новом переделе уменьшались, и не могли прокормить крестьянина, стоявшего перед выбором – либо уйти из общины с пустыми руками, свой надел продать он не мог, так как не имел права частной собственности, или же, сдать его в аренду. Естественно люди выбирали второй вариант. Они числились фиктивно в общине, живя при этом в городе, сдав свой надел в аренду состоятельным односельчанам.

Так в 1897 году в городах жило 7 млн. крестьян, считавшихся на бумаг членами крестьянских общин.

Россия, вытянув ногу из тисков крепостного права, остановилась в промежуточном, взвешенном состоянии. Преодолев, оставив позади себя пережиток феодального прошлого, она лишь отчасти раскрепостило крестьянство, привязав его теперь к общине, без права собственности на землю. При общинной форме землевладения, как показала практика, было невозможно рациональное использование земли.

Передел земельных участков между членами общины, ни в коем разе не способствовал повышению продуктивности и рачительному использованию пашни. Сегодня здесь сеет Ванька, а завтра Васька, зачем же я буду удобрять? Вот и собирали «Ваньки и Васьки» в России в среднем 8,3 ц/га, против 23,6 в Германии или 22,4 в Великобритании. В нечерноземной зоне России урожайность падала иногда до 3–4 ц/га. Для справки – на один гектар высевается от 1,8 до 2,5 ц семян. Что посеяли, то и собрали.

Другой большой проблемой при общинном землевладении являлась чересполосица. Смысл чересполосного землевладения состоял в том, что вся пашенные угодья общины делились на участки, внутри которых земля имела одинаковое плодородие. Каждому члену общины нарезался на таком поле (участке) надел (отруб) земли. Как правило, в совместном пользовании крестьянской общины находилось около 20 полей, имеющих разный потенциал плодородия, что означало, что у каждого подворья было 20 лоскутов земли. В некоторых случаях, когда члены общины не могли сойтись в мнении при оценке плодородия пашни, доходило до парадокса. Совместную пашню делили в иных общинах до 80-100 участков – соответственно 100 лоскутков пашенки на хозяина. Вермишель какая-то, а не пашня.

Столыпинская реформа давала крестьянину возможность выйти из общины со своим паем земли, и самое главное – земля становилась его собственностью, которую он мог наследовать или продать. Предоставленной возможностью воспользовались около трети российских крестьян, выйдя с паями из общин на хутора, или как говорили в Сибири «на отруба».

Не обошла стороной Столыпинская реформа и Чаловку. Общину покинула меньшая часть крестьян, которых можно было разделить на две категории – зажиточные мужики и из сорта «гол, как сокол», получившие позже, в советское время, соответственно наименование «кулаков» и «деревенского пролетариата». Одни при выходе из общины преследовали цель создания единоличного крестьянского хозяйства, другие, мечтали о том повыгоднее продать свой пай.

К числу «справных мужиков», вышедших на «отруба» относились Ян Клевский и Ефимка Долгополов.

Ян Клевский владел заимкой и граничащими с ней угодьями уже не один десяток лет, получив их в наследство от предприимчивого деда. Проблема состояла однако в том, что как и на других сибирских заимках владение было неузаконенным, из-за отсутствия государственного свидетельства на землю. Воспользовавшись возможностью, полученной в ходе проводимой аграрной реформы, Ян Клевский подал ходатайство о закреплении земли, лежащей вокруг заимки в частную собственность. Получив искомое свидетельство Ян узаконил право владения Клевской заимкой «навечно», точнее говоря, до следующей революции.

Предприимчивый Ян провернул задуманное им дело без сучка и задоринки. Пронюхав о возможности получения беспроцентной ссуды, он развил кипучую деятельность. Дело было в том, что крестьяне выходящие на отруба, могли получить от государства льготную беспроцентную ссуду в сумме 150 рублей (в особых случаях до 500 рублей) на перенос построек из деревни на новое место жительства на хуторе, что по-сибирски кличется заимкой.

Клевская заимка стояла на облюбованном дедом Яна месте уже без малого семьдесят лет, что все же не помешало рукастому наследнику «перенести» ее для получения льготной ссуды. Ян решил не мелочиться по пустякам, замахнувшись сразу на ссуду в 500 рубликов.

Для получения такой солидной суммы требовалось освидетельствование уездной землеустроительной комиссии, которая давала добро для получения беспроцентной ссуды. Именно по этому поводу нагрянул из Канска земской чиновник, проверяющий законность получения денежных средств, и был по достоинству встречен по всем законам сибирского гостеприимства. На дрожках земского чиновника Ян и проверяющий поехали на Клевскую заимку, которая во время дружеской, непринужденной беседы, состоявшейся после посещения баньки, при распитии «чайка» была перенесена на землеустроительную карту, как «новосозданная заимка». В новеньком, пахнущем чернилами государственном акте стояло черным по-белому, что крестьянин деревни Чаловка Ян Клевский основал в 1907 году заимку, названную по фамилии владельца «Клевской», что подтверждает право на получении льготной ссуды в размере пятиста рублей.

Второе «рождение» заимка перенесла благополучно. Будет еще и третье, которое окончится плачевно.

Хлопоты чиновника на ниве служения отечеству, были вознаграждены новенькой, хрустящей «екатеринкой⁸⁰». Донельзя обрадованный такой удаче благодарный чиновник, почесав пером правую бровь достал из потерханного служебного портфеля чернильницу и внес кое-какие дополнения, в только что составленный им землеустроительный акт. Расположенные к югу от заимки елани, на которых планировалось разместить прибывающих из западных губерний, страждущих сибирской землицы переселенцев, щедрая длань причислила к владениям Яна Клевского. Мужик работящий, свой сибиряк, пусть расширяется, пользу отечеству приносит, а этих «самоходов» запихну куда-нибудь в тайгу, пущай корчуют для себя землицу. Там ее навалищем, под соснами.

Клевский был от счастья на седьмом небе. О его удаче прознал вездесущий Ефимка Долгополов. Он тоже вышел на «отруба», но получил «всего-ничего» 150 рублей ссуды, как и полагалось, собственно говоря.

При следующем визите уже знакомого нам землеустроителя, вооруженного пером, чернильницей и кипой новеньких бланков с двуглавым орлом, Ефимка завлек «царского слугу» к себе в дом, намереваясь повторить успех Клевского. Но уже при праздничном угощении пошло наперекосяк. В числе прочих сибирских деликатесов, таких как соленые грузди, на столе появилась и чашка с малосольной рыбой, той самой, с «душком». Чиновник зажал нос надушенным носовым платочком, ткнул брезгливо вилкой в соленые грузди, закусывая вонючий самогон. Даже «казенки» не купил каналья, пожалел денег, поглядим, как широко откроет он загашник, подумала страдающая за нужды отечества чернильная звезда уездного масштаба.

Но и здесь его ожидало полное разочарование. Ефимка, прячущий под полом бани чугунок, полный золотых червонцев и серебряных ефимков, расщедрился на помятый, замусоленный червонец, который он к тому же, мужичина неотесанная, сунул прямо в лицо, опешившему от такой наглости землеустроителю.

– Вот, за хлопоты ваши, за пашенку у Медвежьего лога.

У чиновника побагровело лицо, взъерошенные волосы его пышных бакенбард, сделали его похожим на чистокровного пуделя, которому подсунули под нос противную жабу.

– Вы что это себе позволяете сударь! – свистящим фальцетом взбурлил он, – это что, взятка?

Мытый в семи водах Ефимка Долгополов глядел на чинушу взором невинного младенца, прикидывая в уме, добавить ли ему еще пять рублей, или все же забрать червонец обратно.

– Дык Ваше Благородие, скока сверху положить надобно, чтобы как у Клевского вышло?

Загорелась земля под ногами у земского землеустроителя. Не до жиру, быть бы живу. Сменив тон, заговорил он язвительно-вежливым голосом.

– Крестьянин Клевский, – сделав короткую выразительную паузу, чиновник посмотрел проникающим взглядом в глаза неудавшемуся взяточнику, и обретя присущую ему уверенность, продолжил, – подал ходатайство в земскую комиссию по землеустройству. После тщательной проверки членами комиссии, оно было положительно рассмотрено.

Ефимка стоял с широко раскрытым ртом, вникая каждому произнесенному слову, пытаясь соотнести незнакомые ему слова, с содержимым наличествующего небогатого деревенского лексикона, состоящего из таких слов, как пешня, стайка и назём⁸¹.

– Так вот Ефим. Как вас по батюшке зовут-то? – явно наслаждаясь произведенным эффектом проговорил слащавым голосом землеустроитель, попав в родную бумажную стихию.

– Корнеем батюшку звали.

– Так вот Ефим Корнеич. Я помогу Вам составить ходатайство о получении земельного участка, в вышеупомянутом Вами урочище Медвежий лог, – сделав паузу, он произнес одно слово, выговаривая при этом четко каждую букву, – Безвозмездно!

Обескураженный Ефимка, пытался сообразить, что же кроется за этим словом землеустроителя. Неужели он действительно получит пашенку задаром!?

Но выражение лица «уездного пуделя» разрушило секундное счастье крестьянина Ефима Долгополова. Тонкие, вытянутые в ниточку губы и злорадный взгляд пронзительных голубых глаз, говорили совсем другое – Накося, выкуси!

– Вы деньги-то заберите Ефим Корнеич, а то неровен час, зайдет кто.

Ефим сгреб со стола заскорузлой пятерней, с черными потрескавшимися ногтями, оторванный от щедрот жалкий червонец.

Уездный землеустроитель сдержал слово. Прикрывая нос надушенным носовым платком, он составил «безвозмездно» Ходатайство крестьянина деревни Чаловки, Ефима Корнеевича Долгополова на получении ссуды в размере 500 рублей из … для ….

Аккуратно сложив исписанный листок бумаги, заверенный корявой подписью Ефимки, землеустроитель положил его себе в портфель. Порядок!

На обратном пути, вспомнив безмятежное детство в губернском Красноярске, свернул из листка голубка и пустил его, наслаждаясь зрелищем. «Голубковое ходатайство», подхваченное ласковым летним ветерком, порхнуло среди зеленых ветвей сосен и совершив крутой вираж, плюхнулось на муравейник. Муравьи атаковали посланца неба, брызгая на листок муравьиной кислотой. Чернила расплылись лиловыми пятнами, смазывая очертания букв, выведенных каллиграфическим почерком звездочета уездного масштаба. Землеустроитель глянул еще раз довольным взглядом на зеленые сосны, муравейник и отклоненное ходатайство крестьянина Ефима Долгополова. Сплюнув, произнес желчно одно слово, выговаривая при этом каждую букву. Мерзавец!

После чего сел в дрожки и отбыл восвояси по канцелярским делам. В волостном селе Ирбее его уже ждали несколько дней вновь прибывшие переселенцы, которым предстояло отвести участки под застройку и пашню. Ах, отправлю их дальше в Тальскую волость. Пусть там тайгу корчуют себе, «самоходы»!

Не все переселенцы найдут в Сибири желанную «землю обетованную». Много ихнего брата умрет в пути, или вконец разорившись, вернется обратно к разбитому корыту, в родной хутор на Украине или деревеньку в Центральной России.

Ефимка Долгополов был калачом тертым, поняв, что его ходатайство застрянет в уездной канцелярии, и прежде рак на горе свистнет, чем он получит разрешение на приглянувшуюся ему пашенку возле Медвежьего лога.

Пока муравьи перетаскивали в норки размокшее под дождями ходатайство, выброшенное землеустроителем, Ефимка не сидел сложа руки, решив пойти к достижению цели проверенным путем. Подговорил Митяшку Худоногова и еще парочку таких же мужичков, выйти из общины, пообещав купить у них паи за хорошие деньги.

«Хорошие деньги» были спущены за неделю, осев у целовальника в кабаке города Канска. Митяшка, вконец пропившись, вернулся обратно. Вступив в ряды «деревенского пролетариата», он пополнил ряды сезонных работников у зажиточных мужиков, нанимаясь то у Яна Клевского, то у Ефимки Долгополова.

Ян Клевский же, получив желанную ссуду, которую он между прочим не собирался выплачивать обратно, надеясь что «царевы деньги» спишут, развил кипучую деятельность.

Давно была у него заветная мечта, кто же без нее. В Чаловке не было своей мельницы. Мужики возили зерно на помол кто куда. Одни в соседнюю деревню Тарбыш, а кто и в волостное село Талое. Возил и Ян к бородатому тарбышскому мельнику. Помол был хорош, слов нет, но когда мельник брал плату, отсыпая себе по большому черпаку с каждого привезенного на мельницу мешка зерна, обливалось сердце Яна Клевского кровью. Тяжко вздыхая, бубнил он себе под нос.

– Вот вишь как, не пахал не сеял, а в мучице катается. Мне бы так!

Уже давненько приглядел предприимчивый Ян место для мельницы на речке Коместайке, недалеко от устья, там, где дед Назар прыгал на полянке через купальский костер в валенках. Как перекочевали «царские деньги» к Яну в карман, наказал он нанятым им поденщикам, Митяшке Худоногову и еще двум поселенцам, вышедшим из крестьянской общины и продавшим Клевскому выделенные им земельные паи, приступить к сооружению плотины. Вода к осени в речушке спала, курица сможет перепрыгнуть, так что самое время, верно рассудил Ян. Митяшка и его два собрата по несчастью должны были забить в обмелевшее русло реки толстые ивовые колья, переплести их ивовыми же сучьями, укрепить камнями, и засыпать возведенное «ирригационное сооружение» землей и глиной.

Ян, сам толком не знавший, как строится плотина, доверил дело нанятым им работникам, упустив при этом из виду деловые качества Митяшки. Ему бы стоило глянуть на завалившийся плетень Митяшкиного огорода, но было некогда. Подоспела ярица⁸² на заимке, куда он и отбыл с его единственно, чего-либо стоящим работником Кирюхой.

По дороге на заимку, под покачивание в подрессоренном ходке на ухабах выбитой колеи, грезились Яну в мечтах ряды подвод с зерном, ожидающих помола зерна на Клевской мельнице, стоявшей на молочной реке с кисельными берегами.

Этим самым временем «чаловские мастеровые» заколачивали ивовые колья в обмелевшую Коместайку. Речка была мелкая, верно, но дно-то было у нее каменистое. Только сверху лежал небольшой слой ила, а дальше крепко-накрепко спрессованные, мелкие камушки. Ударив пару раз деревянной кувалдой с надломленным черенком, Митяшка передал «струмент» следующему кузнецу счастья. Два удара. Не лезет, зараза! Колька, бей ты!

Третий работник, нареченный Николаем, поплевав на ладони, сделав широкий замах, вдарил по размочаленному сверху колу. Верхняя часть деревянной колотушки отскочила, и упала на ногу Митяшке. Сочные матюги известили о точности попадания.

Остальные колья были забиты по «сокращенной программе». Заостренные снизу колья, сверкали бесстыдной белизной свежих затесок, воткнутые лишь на вершок в каменистое дно речушки.

На звуки редких ударов деревянного молота и сыплющихся, как из рога изобилия нецензурных слов, приплелся из Чаловки Сенька-Горшок.

Матушка согнала лодыря с печи, отправив в близлежащий березовый лес, чтобы Сеня наломал там тонких веточек на голики⁸³. Такие веники используются в Сибири зимой для обметания налипшего на валенки снега. Голики в Сибири вещь нужная, снега много, а валенки зачастую одни.

Сенька-Горшок подошел позевывая к леску, что располагался невдалеке от места, облюбованного Яном Клевским для возведения водяной мельницы. Услыхав глухие удары, доносящиеся от заросшего густым ивняком и черемухой берега Коместайки, он вытянул шею, вглядываясь с любопытством, что бы это могло быть. Мужики рубили в это время ивняк на колья. Завидя покачнувшуюся и упавшую набок иву, Сенька-Горшок поначалу струхнул. Никак медведь балуется. Но заслышав родимую речь, сдобренную ядреными словечками, повеселел, и решил осведомиться, кому же это понадобились ивы. Заодно может и веток там раздобуду, не березовые правда, но сойдут и они, решил он.

Подойдя ближе, он увидел трех деревенских мужиков, и торчащие вкривь и вкось ивовые колья, которым мужики пытались навязать служение в качестве основания плотины. Колья то и дело падали, не желая мириться с уготованной им участью. Вопрос незаметно подошедшего Сеньки-Горшка, застал мужиков врасплох.

– А че вы тут такое делаете?

По-настоящему этого не знали и сами строители плотины. Митяшка все же нашелся, что ответить любопытному односельчанину, вспомнив, как несколько лет тому назад Сенька на поляне, затопленной вешней водой, поймал голыми руками щуку, как раз недалеко от того самого места, где они сооружали сие творение человеческой мысли, и решил подшутить над Горшком.

– Да вот запруду для щук делаем.

– Каку запруду? – пытался настырно уточнить Горшок.

Митяшка, видя заинтересованность Горшка, продолжил игру.

– Ну ты же знаешь, что каждую вёсну щука на икромет по Коместайке наверх поднимается.

Сенька-Горшок, открыв рот, внимал каждому слову, хлопая ставнями белесых ресниц, не понимая, куда же клонит Митяшка.

– Так вот, мы из ивы плетем здесь запруду. Щуки будут плыть на икромет, и застрянут в ветках! Вся рыба наша!

По мере повествования, вошедшего в раж Митяшки, рот Сеньки-Горшка открывался все шире и шире, что являлось верным признаком его интереса. Два других мужичка прыснули со смеха. Вот дурень-то! На самом деле поверил!

Следующий вопрос Горшка добил мужиков подчистую.

– Дык, можно и я подмогну, коли мене одна щука достанется? – сказав это, Горшок облизнул полные губы, вспомнив при этом, как была вкусна, та пойманная им щука, пожаренная его матушкой.

– Что же ты так скромно, можно и две! – произнес лукаво Митяшка.

С помощью Горшка дело пошло быстрее. Силенкой его бог не обидел, с умом дело обстояло несколько иначе. Сенька таскал с берега подрубленные мужиками ивы, укладывая их между шатающихся кольев.

Целых две недели корпели мужики, работая на плотине. Чтобы колья не упали, они привалили их камнями, переплели кое-как ивовыми ветками. Но одно сделали на совесть – завалили возведенное ими «ирригационное сооружение» землей и глиной. Вернувшийся с заимки Ян Клевский был радостно удивлен, завидя возведенную плотину, выпирающую глиняным брюхом против течения речки. Все как надо!

Мужики отозвались на похвалу хозяина скупо, но принесенный им самогон все же выпили. Во время застолья осоловевший Ян показывал то и дело руками, где будет находиться лоток, ведущий воду к еще не построенному зданию мельницы. За помол Ян решил брать не десятую часть, как брали по дошедшим до него слухам другие мельники, а восьмую часть привезенного зерна, осьмушку, так сказать. Никуда не денутся мужички, будут платить, в ближайшей округе мельниц кот наплакал, злорадно усмехаясь, размышлял Ян.

«Неубитый медведь» лежал во мраке осенней ночи, темнея тушей плотины, залегшей в зимнюю спячку.

Следующей весной «ивового мишку» ждало бурное пробуждение.

Зимой, отправил Ян Клевский мужиков в тайгу, готовить лес для постройки мельницы. Подходящие сосны присмотрел Ян в бору, выше по течению Коместайки. Место где рубили лес, находилось совсем рядом с заброшенным стойбищем камасинцев, умерших от оспы. Деревенские мужики за версту обходили это страшное место, рассказывая друг другу старые легенды, об якобы витающей над стойбищем камасинцев духом старой шаманки Коместай, стерегущей последнее пристанище таежных кочевников. За последние сто лет никто не посмел нарушить их покой, ни одно дерево не было срублено здесь человеческой рукой. Тяжело расставались вековые сосны с жизнью, падая подрубленные на лесные полянки, где когда-то стояли камасинские чумы. Не по себе было лесорубам. Слышались им в стонах деревьев крики умирающих людей. Пытались они отговорить Яна, перейти на другое место. Вон сколь кругом леса много. Но все их уговоры были впустую. Какая к чертям шаманка, махнул рукой Ян. Брехня все это! Руби мужики, все наше будет!

Захар Ашпуров прознав об этом, забоялся, что односельчане свалят и кедр, стоящий у огромного валуна-могильного камня. Кое-как уговорил он сына Ивана, чтобы тот свозил его к старому стойбищу. Матюша тоже вызвался ехать с дедушкой и отцом. Не хотела Марья пускать малолетнего сына – мороз страшенный трещит на улице, но Матюша уперся, поеду с дедом к камасинскому кедру, и все. Пришлось матери отпустить мальца. Наложили в кошевку сена, наверх бросили большущий бараний тулуп. Конем правил Иван. Захар и Матюша, прижавшись к друг другу, выглядывали из тулупа на заиндевевший лес. Выехали из деревни затемно, чтобы посветлу успеть вернуться обратно. Конь пофыркивая, выпуская клубы пара в морозном воздухе, прядая ушами на звуки зимнего леса, легко бежал по накатанной санной дороге. Казалось бы, такая стужа, ни одна живая душа не покинет своего убежища, ан нет, сидят на рябине нахохлившиеся синички, клюют ярко-красные ягодки. А вот прилетели к ним красногрудые молодцы-снегири. Расселись по веткам, красуются, и мороз им, щеголям, нипочем.

Чем ближе подъезжали Ашпуровы к заброшенному стойбищу, тем тревожнее билось сердце старого камасинца. Стоит ли кедр? Неужели и на него поднялась рука у Клевского? Гребет, гребет, все ему мало хапуге. Сосновый бор, что возвышался раньше сплошной стеной, поредел. Только пеньки говорили о том, что еще несколько дней тому назад здесь стояли могучие деревья, росшие сотню-другую лет.

Привстав на колени, Захар, напрягая зрение, вглядывался в надвигающийся из морозной пелены лес. Там лежит его пуповина, там, под большим гранитным камнем лежат его родители и соплеменники, и могучий кедр охраняет их вечный покой. Стоит ли он еще, господи?

Наконец Захар увидел темно-зеленую вершину камасинского кедра.

– Слава те Господи! – прошептали занемевшие на морозе губы старика.

Первый раз пришел Захар зимой к этому святому для него месту. Заиндевевший красавец-кедр, стоял, словно застывший, онемевший великан посреди Мамаева побоища. Вокруг него сверкали свежие пни и валялась щепа, все, что осталось от его подружек-сосенок. Куски красной коры, отвалившиеся от поваленных деревьев, сверкали словно пятна крови на ослепительно-белом снегу. Сжалось сердце у старого камасинца при виде этой ужасающей картины. Ох люди, люди, что же вы наделали!

Шаркая по-старчески подшитыми подошвами валенок, Захар подался к стоявшим неподалеку лесорубам. Матюша испуганно озираясь шел за дедушкой. Иван кинул коню охапку сена, шумно высморкался, свернув самокрутку, с наслаждением затянулся табачным дымом. Ох, хорошо-то так, господи!

Глянув вслед удаляющемуся отцу, покачал недоуменно головой. И чего ему старому не сиделось в тепле, возле печи? Никуда бы его кедр не делся. Камасинский кедр, чушь какая-то. Кедр, да кедр. Вон сколько их в Медвежьем логу стоит.

Докурив, Иван все же передумал и решил подойти к отцу, говорившему о чем-то с мужиками-лесорубами, оживленно жестикулируя при этом руками.

Захар просил мужиков, не трогать хотя бы кедр. Мужики были не против. Они и сами чувствовали себя здесь неуютно. Приезжали в лес посветлу, и после полудня, лишь только начинало смеркаться, уезжали обратно в деревню. Всю дорогу чудились им в посвисте вьюжной метели крики потревоженной шаманки Коместай, что носилась в снежных вихрях над зловеще темнеющим лесом. Не раз говорили они Яну Клевскому, ох не к добру все это, ох не к добру, отступись хозяин. Но Ян и ухом не повел.

Заготовленные лесины вытягивали конями к берегу Коместайки, чтобы весной, по полой воде, сплавить их до возведенной плотины.

Весна следующего года выдалась дружной. К радости деревенских ребятишек уже в начале апреле зажурчали первые ручьи на пригорке у кузницы, освободив полянку с желтой пожухшей травой для игры в бабки и лапту. Снег в лесу потемнел, напитался талой водой, ожидая настоящего тепла, чтобы ринуться лавинами ручьев в Коместайку. На поверхности Агула, покрытого толстым ледяным панцирем, образовались разливистые лужи. Старики, слезшие с печек, вышли к берегу реки, ожидая, как и каждый год бесплатный спектакль, под наименованием – ледоход.

В этом году их ожидала особая программа.

Вешние воды Коместайки подхватили спихнутые с крутого бережка стволы вековых сосен и понесли их к месту постройки мельницы. В таком способе доставки заготовленной в зимнее время древесины, для постройки домов и хозяйственных построек, не было ничего сногсшибательного. В Сибири испокон веку доставляли таким образом строительный лес в прибрежных деревнях.

Бревна, весело перестукиваясь, наперегонки, уже через час одолели семь верст, отделявших заброшенное камасинское стойбище и новенькую плотину Яна Клевского. Запруда была доверху наполнена талой водой. Через слив, расположенный у левого берега, в том месте, где Ян планировал построить водяную мельницу, хлестала мощная струя воды. Сам будущий мельник, бегал возбужденно по берегу, хлопая себя ладошками по полным ляжкам, повторяя одну и ту же фразу.

– Матка Боска, пронеси и помилуй!

Уж ужели Ян вспомнил о богородице, прося у нее помощи и заступничества, то значит здорово его припекло. Подплывающие по рассвирепевшей Коместайке бревна устремились, ведомые течением, к левому берегу. Уже первое бревно заклинилось пробкой в отверстии слива. Ян истошно кричал, призывая стоящих рядом мужиков, отвести подплывающие бревна к берегу и зачалить их припасенными веревками. Но мужики стояли, молча переглядываясь и теребили пальцами всклоченные бороды. Кому охота лезть в ледяную воду?

Ян, уже не надеясь на божью помощь, забранился, схватил в руку багор, и запрыгнув на образовавшийся затор, принялся расталкивать эти проклятые бревна. Сосновые бревна крутились под его ногами, обутыми в ичиги. Ян прыгал, словно заправский акробат, с трудом держась на ногах, разъезжающихся на осклизлых, мокрых стволах сосен, спиленных на камасинском стойбище.

Неожиданно изрядный кусок коры отвалился под ногами у Яна, и увлек его в пучину воды. Бревна пропустили человека и сомкнулись над его головой.

– Ох господи! Утоп! – заорали разом мужики. Митяшка Худоногов, не надеясь больше увидеть радетеля живым, сорвал с плешивой головы дрянную шапчонку и истово перекрестился за утопшего раба божьего.

Но что это! Конец одного из бревен вздрогнул, взбугрился и посунулся нехотя в сторону. Из воды показалась голова Яна, покрытая тиной.

– Ыхх! – разнесся облегченный выдох нескольких глоток.

Ян родился в рубашке. Провалившись под бревна, ему грозила верная смерть. Но у берега было неглубоко. Уперевшись ногами и собрав все силы, он оттолкнул плечом накрывшее его бревно, и смог выбраться наружу. Злой как черт, с висящей на непокрытой голове тине, похож на водяного, он вылез на берег, выплюнул изо рта талую водицу и неистово закричал.

– К черту! Да пропади оно все пропадом с этой мельницей!

Словно нечистый стоял за его спиной в ожидании этих слов. Плотина содрогнулась, приподнялась, и придя в движение, как была целиком, подковой, поплыла, подталкиваемая бревнами к устью речки. По пути она развалилась на куски, и после того, как вешние воды Коместайки влились в Агул, деревенским дедам предстало перед изумленными глазами следующее зрелище.

От места слияния Коместайки с Агулом наплывала стая вырвавшихся на свободу сосновых бревен украшенных на торцах «прическами» из ивовых стволов и ветвей, глины и другого строительного материала плотины.

Все видели деревенские деды на своем веку – и кучи навоза, и сараюшки, плывущие по их реке к Студеному Морю, но такое впервые. Ефимка Долгополов, глазеющий на берегу с другими мужиками, узнав о неудаче загребущего конкурента, упал на землю, катаясь от смеха и приговаривая.

– Клевская мельница! Ха, ха! Клевская мельница по речке, да по Агулу плывет!

Захар Ашпуров, узнав о произошедшем, посуровел лицом, ни сказав ни слова. Для него было все ясно. Это старая камасинская шаманка Коместай разметала поставленную на ее пути преграду, отомстив за то, что Ян посмел нарушить покой ее соплеменников.

Два года прошло с того дня, как «Клевская мельница» проплыла по реке мимо Чаловки, вызывая у кого злорадство из-за неудачи Яна, а у кого просто смех. Два раза ломал Агул зимние оковы, освобождая могучую грудь от ледяного панциря. И так же стояли пережившие еще одну зиму старики, сжимая посиневшими, жилистыми пальцами отполированные руками посохи, и так же завидно вздыхали, глядя на красавца Агула, приговаривая.

– Ох и прет же дурило!

Только одно было иначе, после того, как шаманка Коместай разметала в ярости «ирригационное сооружение» Митяшки Худоногова и его сотоварищей.

Когда среди льдин проплывало, хоть что-нибудь отдаленно напоминающее на бренные останки плотины, всегда находился мужичок, который тыча пальцем, смеясь говорил.

– Ха, ха, смотри Клевская мельница плывет!

Хоть и осталась мельница не построенной, но стала притчей во языцех в Чаловке и окружающих деревнях. Не раз подначивали односельчане Яна Клевского. Особенно едок на язык был Ефимка Долгополов, все еще не забывший, нанесенной ему обиды.

Как закапает первая весенняя капель и весело чирикающие воробьи прекратят драться на свежих конских яблоках, ища себе подругу жизни на следующее лето, оживает душа хлебороба, истосковавшаяся за долгую зиму по чапыгам плуга. Так и Иван Ашпуров выйдя ранним мартовским утром, потянулся с хрустом, расправив могутные плечи. Пройдя до сарая, где стоял составленный на зимнее хранение сельскохозяйственный инвентарь, он осмотрел плуг. Истертый лемех пестрел частыми пятнышками ржавчины. Иван сдвинул лохматую собачью шапку на затылок, почесал в задумчивости голову и произнес, разговаривая сам с собой.

– Не, на вёсну не хватит, – после чего оглядел плужок еще раз, словно не доверял своим глазам, и произнес на этот раз уже твердо и уверенно, – не, надо к Микуле-кузницу идти, договариваться. Пущай новый лемех наваривает.

Довольный принятым решением, пошел завтракать. С пустым животом неловко идти, маята одна, да и только.

Завтракали Ашпуровы, как всегда, вместе. Дед Захар поглядывая на первые сосульки, блаженно улыбался сокровенным мыслям. Скоро можно будет пойти на улицу! Скоро!

Всю зиму просидел он возле печи на облюбованном табурете, не забывая однако принимать ежедневно заветные лечебные капли из настойки золотого корня. Многие пожилые люди в Чаловке заготавливали для себя летом лечебные травы и коренья, ища в них эликсир ушедшей молодости. Бабушки пили настойки безалкогольного содержания, деды же, предпочитали спиртовые снадобья.

– Чего же воду хлебать, корова что ли, – говаривал один из них, известный уже нам дед Назар, да, да, тот самый, что прыгал через костер в валенках. Дед Назар держал пчел, и делал себе настойку на прополисе.

– Хорошая штука! И голове весело, и нутро не болит, – нахваливал дед Назар свое изобретение.

После завтрака все занялись своими делами. Марья пошла поить телят, Захар сел возле печки подшивать старые валенки, Иван с Матюшей пошли на кузницу.

Отец с сыном вышли за ворота дома, когда солнце заиграло бликами на покрытой снегом макушке горы Кияшки, подставившей небесному светилу каменный бок. Хорошо-то как! Не то что зимой, светит, да не греет.

Такой темный и неприветливый в зимнее время лес, посветлел, стряхнув с ветвей шапки кухты, расправил плечи, вздымая макушки к ласковым лучам солнышка, топчась мокрыми корнями-онучами в просевшем ноздреватом снегу. Еще немного осталось терпеть! Схлынут вешние ручьи и распустятся первые сибирские цветы подснежники. На вид такие невзрачные, с короткими лохматыми ножками, а как радуют они душу сибиряка после длинной и холодной зимы.

Иван шел по деревенской улице сторожко, обходя стороной замерзшие лужицы. Матюша же, старался наступить в каждую, отбегая то влево, то вправо, как заигравшийся жеребенок. Тонкий ледок хрустко лопался, выпуская наружу пузырьки воздуха и талую водицу.

– Сынок, ноги промочишь, – пробормотал заботливо Иван, такой скупой в другое время на отцовскую ласку. Скупы сибирские мужики на ласку, считая это «немужицким делом, слюни распускать».

Долгие годы жизни в суровых условиях наложили отпечаток на этих людей, который не смоешь временем.

Но Матюшу это ни капельки не расстраивало. Ни замечание отца по поводу промокших ног, ни малая доля отцовской ласки. Другого, он попросту не знал.

Соскучившись за зиму по закадычным друзьям, радовался он уже при одной мысли, что наконец-то наступает весна, когда можно будет весь день играть на улице. То и дело, щупал Матюша в кармане ставшей за зиму малой ему шубенки, шесть новеньких бабок: четыре свиных и две бараньих. Бабки⁸⁴ ласково перестукивались гладкими боками, не зная, что их ожидает сегодня «боевое крещение» и первые «увечья».

Когда дорога пошла в подъем, на горушку к кузнице, Матюша, махнув отцу на прощание рукой, побежал к Василю на переселенческий выселок.

Лешка жил рядышком, но его не было дома. Уже третью зиму грыз Лешек «гранит науки» в церковно-приходской школе волостного села Ирбей, проживая на квартире у свояченицы Яна Клевского. Немногие дети из Чаловки посещали школу. Своей школы в деревне не было, а посылать своих чад учиться в соседнее село было накладно. Вот и оставались они неучами всю жизнь, ставя гогоча крестики вместо росписи. Сами были безграмотны и нищи духом, и детей своих толкали в то же болото невежества, почесывая огрубевшими от крестьянской работы пальцами заросшие физиономии.

– А чё, они лучше нас, что ли? Пущай коровам хвосты крутят!

Такое упрощенно-варварское отношение к жизни сохранялось в деревнях и после Октябрьской революции. Хотя здесь большевики сделали хоть что-то верно, загнав «сиволапых» учить Азы и Буки, кои избавляют от муки.

Ян Клевский оказался дальновиднее чаловских «соплеменников», отправив сына Лешека в школу.

– Учись сынок, без грамоты никуды! – напутствовал он Лешека, сидящего на подводе, нагруженной под завязку, мешками с картошкой и отборной пшеницей, ящиком с соленым салом и туесками с сибирскими разносолами – гостинцами для свояченицы. В отдельном коробе лежало несколько фунтов коровьего масла для толстозадой попадьи. Желтый клубок масла, предназначенный для нежайшей и обворожительной супруги попа, делил пространство короба с четвертью самогона-первача и тремя дюжинами малосольных хариусов – вспоможение церковному дьячку, которому предстояло обучать отрока Лешека Клевского грамоте.

– Ты слушайся отца Никодима! Не бузи там, прознаю, шкуру спущу! – напутствовал Ян нахохлившегося сына на тернистый путь в страну знаний.

Ну что сказать, типичное «сибирское воспитание»!

Всю зиму жил Лешка в Ирбее. Помня строгий наказ отца, исправно бубнил, водя пальцем по строчкам, закапанного воском псалтыря, в мечтах удя рыбу с Матюшей и Василем. Лишь только на Рождество и на Пасху забирал его Ян домой.

Матюша подбежал к домику Соколовых, что стоял прогнувшись согбенной спиной прохудившейся крыши, притулившись на выселковой улице среди собратьев по несчастью.

Немногие переселенцы смогли выбиться в люди, стать «справными мужиками». Много на то было причин. Иван Соколов был близок к достижению заветной цели. Но не суждено было ей сбыться, пал Иван смертью героя на полях Маньчжурии.

Другие переселенцы, подобные Митяшке Худоногову, оказались неспособными в силу тех или иных причин воспользоваться возможностью, которая предоставила им Столыпинская реформа, стать на ноги, и продав полученные при выходе из крестьянской общины земельные паи, мыкались, горбатя хрип на заимках «справных мужиков», заливая горе свое горькое, такой же горькой водкой. Не любили чалдоны «пришлых, с ветру». Приперлись сюда на готовое. Кто их звал? Столыпин? А хто это такой? На чужой каравай рта не разевай! Таковы были мысли большинства коренных жителей Чаловки.

Матюша побрякал щеколдой калитки. Тотчас же откинулась чистая, голубенькая занавеска на маленьком оконце, выходящем на улицу. Довольное лицо Василя прилипло к стеклу. Мальчик махнул головой, сейчас мол оденусь и выйду. Не прошло и минуты, как он был во дворе. Подрос за эти годы Василь, окреп. На плечах четырнадцатилетнего мальчугана была аккуратно заштопанная куртка, на ногах красовались большие, не по размеру отцовские сапоги. Берег Иван сапоги, одевал только по великим праздникам. Берегла их и Галя, как одну из немногих вещей, оставшихся от мужа.

Но пришла весна, нечего было обуть сыну. Не ходить же ему по весенней слякоти босым. Пришлось достать из заветного сундука Ивановы сапоги. Великоваты, да то не беда. Подмотнули потолще портянки, чтобы поплотнее сидели, вот и обнова.

В карманах куртки Василя тоже брякали бабки. Только у него были они все старые, да избитые. Нечего было резать на мясо⁸⁵ у Соколовых, совсем проелись. Галя ходила батрачить, чтобы хоть как-то вытянуть детей из беспросветной нищеты. Всего несколько лет прошло после смерти мужа, а как постарела она за эти годы. Из веселой чернобровой дивчины, превратилась в изношенную на тяжелой работе женщину. Опустились вниз плечи, отяжелели мозолистые руки, пробилась первая седина на висках. Только глаза остались все те же, озорные, с лукавым прищуром.

Василь после смерти отца тоже стал другим. Задиристым, не спускал никому обиды, даже самой маленькой. Не раз приходил домой украшенный синяками, если не мог насовать тумаков другому. Со своими друзьями же, Матюшей и Лешкой, был ласков. Никого кроме матери, малолетней сестрички и двух его друзей у него больше не было.

Вот и на этот раз рад был Василь приходу закадычного друга. Прыгая теперь уже вдвоем по замерзшим лужам, они направились к пригорку возле деревенской кузницы, где на первой оттаявшей весенней прогалине деревенские дети играли из года в год в бабки.

Иван тем временем достиг, намеченной им сегодня поутру цели. Закопченное строение кузницы примыкало задней стеной к небольшому сараю, где хранились запасы древесного угля. Древесный уголь изготовляли, или как говорили деревенские мужики – «выжигали», в летнее время тут же неподалеку, совсем рядышком с кузницей. Накладывали шатром колотые на крупные поленья сосновые и березовые чурки, закрывали их плотно дерном, оставив сверху небольшое отверстие, куда засыпался жар. Когда дрова начинали тлеть, отверстие закрывали. Куча дымилась небольшими, пробитыми в дерне отверстиями, одну, а то и две недели. После того, как готовый древесный уголь остывал, его переносили в сарай.

Кузница была выстроена чаловскими мужиками всего лишь какой десяток лет тому назад. До того времени в деревне не было собственной кузницы. Из-за всякой мелочи приходилось ехать в соседнюю деревню Тарбыш. А там, то кузнецу некогда, свои деревенские мужики заказами завалили, то еще какая чертовщина. Одна маята.

Все эти неприятности закончились одним махом, когда исправник привез в деревню ссыльного слесаря Микулу Харитоновича Волохина, жившего прежде, до ареста, за участие в революционной деятельности, в славном городе Туле. Ссыльного поселили на квартире у вдовушки Прасковьи Долгих, жившей после смерти мужа с тремя малолетними детьми в добротном пятистенке на берегу Агула, рубленном еще дедом ее безвременного почившего супруга.

Муж Прасковьи, Потап, умер за два года до появления Микулы Волохина в Чаловке. Поехал зимой с мужиками на рыбалку. Любил покойный Потапушка порыбачить и рыбки откушать. За день до того, как случиться несчастью, ставили мужики сети под лед. Прорубили во льду несколько лунок для протаскивания шеста, к которому крепится веревка, при помощи которой и протягивается под лед рыболовная сеть. Ночью повалил снег, присыпал лунки снегом. Наутро поехали мужики на Савраске проверять поставленную рыболовную снасть. То ли выпили вечерком лишку, то ли плохо запомнили место, где долбили лунки. Так или иначе, бродили они по льду Агула, поругиваясь и ища злополучные лунки. Наконец Потап заметил на искрящейся снежной целине темное пятно выступившей воды. Побежал к нему довольный, крича в полный голос.

– Нашел, нашел!

Но ты была не лунка, а коварная полынья. Как бежал с разбегу, так и окунулся с головой в ледяную воду Агула. Цепляясь за ломающиеся ледяные закраины, заорал Потап благим матом.

– Други, спасите! Помогите!

Мужики не струхнули. Подползли на брюхе к попавшему в беду товарищу, кинули обледеневшую веревку, какой они ставили и собирались вытягивать сеть из-подо льда. Кое-как вытянули мужики тяжелющего Потапушку со всем его вымокшим обмундированием, шубой да валенками. Шапку и рукавицы-шубенки потерял он в воде, борясь за жизнь. Дело было в крещенские морозы. В мгновенье ока обледенел Потап, замерзла одежда на нем колом. Как был он, в насквозь промокшей, обледеневшей одежде, так и положили его мужики в сани, и погнали в деревню. Вроде и недалеко было. Но пока вошкались⁸⁶, с воды вытягивая, да пока доехали, прошло с полчаса. Привезли, занесли в дом. Не человек, а словно бревно обледеневшее. Водицей теплой из чугунка поливали, чтобы освободить его от ледяного панциря, да растереть шерстяной варежкой посиневшее тело.

Но было поздно. Простудился крепко Потап. Поболел две недели, кашляя и харкая кровью, и умер.

Микула, живший у овдовевшей Прасковьи, пришелся ей по душе, да и она ему не противна была. Так и стал Микула примаком.

Год спустя родила Прасковья ему сына. Микула, мужик нравом добрый, приемных детей не обижал, с Прасковью жил большей частью дружно. Но самое главное, что влекло к нему односельчан, был он мастером золотые руки. Прознав о его недюжинном умении, построили мужики Микуле вскладчину кузницу, и стал он с тех пор тульский пролетарий Микула Харитонович Волохин именоваться Микулой-кузнецом.

Кузнец в деревне первый человек, а хороший кузнец тем более. Каким Микула и был. Уважали мужики Микулу-кузнеца крепко. Да как не уважать такого доброго молодца. Вылитый Илья-Муромец. Уж на что Иван Ашпуров силен был, но с Микулой было ему не тягаться. Ростом велик, статен, косая сажень в плечах, кулаки по тыкве. Как ухнет молотом, аж искры во все стороны веером сыплются.

Таким и застал Иван Ашпуров деревенского Илью-Муромца, зайдя в кузницу. Молотобойца у Микулы не было. Если требовался помощник, то помогал заказчик. Качал мехами воздух, или стучал молотом на пару с Микулой.

Микула завидя вошедшего Ивана, отложил заготовку в сторону, на рдеющее горячими угольями горно⁸⁷. Подойдя, прогудел густым басом, протягивая гостю руку.

– Будь здоров Иван Захарыч. С чем пожаловал?

– Да вот лемех бы надо на плужке наварить.

– За чем дело стало. Сделаем. Когда привезешь?

– Дак у тебя когда время будет?

– Да давай прямо севодни вези. Оно ведь как говорится, куй железо пока горячо. Вон у меня как раз подходящий кусок на горне уже греется, – проговорил засмеявшись Микула, показывая на пышущий жаром шматок железа.

Иван обрадовался нежданной удаче, и на ходу проговорив.

– Я щас мигом оборочусь. Одна нога здесь – другая там, – вышел скорым шагом из деревенской кузницы.

Пока Иван Ашпуров вернется с плугом, у нас будет немного времени познакомиться поближе с ссыльным Микулой Волохиным.

Такого сорта людей в начале ХХ века коренные сибиряки, они же чалдоны, звали «политикой». Было их в достославном селении Чаловка аж целых два человека. С одним их них, «народовольцем в отставке» Иваном Никаноровичем Воротниковым, мы уже немного познакомились. Пожилой, согбенный годами и невзгодами старичок был полной противоположностью пышущему здоровьем Микуле Волохину.

Микула так и не успел определиться в партийной ориентации, но судя по его резким высказываниям, кузнеца можно было отнести к эсерам. Хотя после высылки в Сибирь, какой-либо «революционной активности», не считая вечерниц с «фельшером» Иваном Никаноровичем, он не проявлял.

А о этих вполне полулегальных встречах стоит сказать несколько слов особо.

Такие встречи, законспирированные под дружеские посиделки, происходили время от времени на квартире Ивана Никаноровича. В отличии от Микулы-кузнеца, жившего примаком у Прасковьи, с которой у него иной раз возникали так называемые «бытовые ссоры», Иван Никанорович был далек от таких коробящих человеческое достоинство отношений с хозяйкой дома. Жили они душа в душу, и как уже было упомянуто выше, его отношения с Марфой-целительницей являлись чисто платоническими, без какой-либо подоплеки. Всякого рода сплетни, распущенные деревенскими кумушками, угасали как угольки костра, падающие в чистую безгрешность вод Агула.

Так что было неудивительным, что два чаловских «революционера», родственные души Микула и Иван Никанорович, избрали местом их посиделок уютный домик Марфы-целительницы, где так чудесно пахнет чередой и мятой, троелисткой и зверобоем, шалфеем и еще бог весть чем.

В доме Прасковьи господствовали другие запахи. Кислых щей, пропотевших портянок Микулы, и в зимнее время – испражнений новорожденного теленка, которому было холодно в прохудившейся стайке. Микула был кузнецом добрым, слов нет, но хозяином, если помягче выразиться, ну, так себе. Не всякий кузнец, плотник своего счастья. Да и не всякая бабенка находит в себе силы, не ввязываться в мужицкие разговоры серьезного содержания и отойти в сторонку. У Прасковьи таких задатков не наблюдалось.

Редко сходились Микула и Иван Никанорович, но если уж доходило до этого, засиживались до позднего вечера, рассуждая о насущных политических проблемах государства Российского. Микула за десять лет ссылки проведенных им в Чаловке, стал похож на коренного сибиряка-чалдона. Отрастивши дремучую бороду, надев по случаю праздника чистую косоворотку и широкие плисовые приискательские штаны, приходил он в уютный домик Марфы-целительницы, загодя радуясь общению с единственной ему родственной душой в Чаловке.

Так как в отличии от Микулы-кузнеца, Иван Никанорович был человеком непьющим, «конспиративные встречи» проходили без горячительных напитков. Микула так и говорил говорливой сожительнице – «пойду к фельшеру чаи погонять.» Истину глаголил Микула. Заблаговременно предупрежденная Марфа-целительница выставляла на стол плетеную корзинку с домашней выпечкой и пузатый, до блеска начищенный самовар. Микула, зайдя в дом, чинно здоровался, стягивал надраенные, сияющие, что тульский самовар сапожищи, которым предстояло служить в роли «самоварных мехов» для накачивания воздуха в настоящем самоваре. Для тех у кого нет достаточного опыта, небольшое пояснение. В самоварах того давно ушедшего времени, вода нагревалась мелко нарубленными щепочками. Для того чтобы огонь быстрее разгорался, на трубу, выходящую в середине самовара, одевался сапог, которым нагнетали воздух в топку.

Пока самовар набирал нужную температуру, Иван Никифорович колол кусковый сахар обушком ножа, поглядывая лукаво из-под лохматых бровей на Микулу. Вишь зарос-то как, словно лешак какой. Настоящий сибирский медведь.

Микула в радостном нетерпении потирал ладошки рук. Наконец-то можно будет поговорить с умным начитанным человеком. Какую же тему мы выберем сегодня для обсуждения?

Марья-целительница была женщиной разумной и старалась оставаться в стороне, руководствуясь старым, проверенным временем принципом «моя хата с краю, ничего не знаю». Хотя она читать и писать не умела, но выводы сделала для себя верные. Послушав несколько раз «политические дебаты» своего такого рассудительного квартиранта-народовольца Ивана Никифоровича с раскалившимся, как кузнечный горн гостем, вскипавшему то и дело «революционной яростью» и метавшему, Зевсу уподобясь, гром и молнии в речах пламенных, не соглашаясь с примиренческой «оппортунистической» позицией своего коллеги по несчастью. Резюме Марфы было следующим – прям как детки малые, то дерутся, то мирятся.

После того как самовар начинал весело чуфыкать, выпуская струйки пара и на столе, покрытом чистой клетчатой скатертью, стояли чашки для чая и домашнее печенье, Марфа-целительница уходила из дома к соседке посудачить, оставляя мужчин одних. Делала она это неспроста. От греха подальше. Марфа-целительница была женщиной глубоко верующей. Вон пристав намедни приезжал, говорил, что все «политические» упротив царя-батюшки, и наказание им, за грехи ихние, за то что от бога ушли супостаты. Кто его знает? Может и истину вещал слуга царский, с большущей медной бляхой на груди выпяченной.

Отведав чайку и такого вкусного домашнего печенья, политические оппоненты начинали вести прения. Иван Никанорович поддерживался старых позиций народников из «Земли и Воли», отвергая социалистические принципы непонятные простому народу, проповедуя лозунги, исходившие непосредственно из крестьянской среды. Его «укороченная программа» состояла собственно говоря из двух пунктов – передача всей земли крестьянам и введение полного общинного самоуправления. Такие речи приводили Микулу-кузнеца в праведный «социалистический гнев». Чаловский Зевс, метая громы и молнии, вскипал революционной яростью и обрушивал пламенные тирады на Ивана Никифоровича.

– Твои разглагольствования Иван Никанорыч, народ да воля, бы богу в уши! Все это пустая брехня! Всем этим кровососам и узурпаторам шею свернуть надо! К чертям собачьим их!

Фельдшер Иван Никанорович Воротников, отодвинувшись на всякий случай немного в сторону, от размахивающего здоровенными кулачищами-тыквами Микулы, пытался урезонить, вошедшего в раж гостя.

– Да что вы батенька! Разве так можно. Мы ведь люди, не звери акие лютые. Экие страсти-то вы глаголите.

Слово «узурпатор», Микула повторял за вечер как минимум десять-пятнадцать раз. Уж больно оно ему глянулось. Что оно по-настоящему означало, он и не знал толком. Услыхал его при посещении политического кружка, где выступал доморощенный оратор-эсер, потрясавший перед носом собравшейся публики листком бумаги с политической программой социалистов-революционеров. Микула мало что понял из выступления, запомнив только слова, призывавшие извести под корень буржуазию, разграбив их банки. Ну и слово «узурпатор». Оно настолько поглянулось ему, что он прозвал им даже своего зловредного кота, что периодически лазал в подвал, чтобы сожрать бессовестным образом сметану, предназначенную для тульского «пролетария в отставке». Кот был насколько хитер, настолько и глуп. Забравшись в погреб, он ронял крынку со сметаной, наедался так, что не мог выбраться обратно из подвала. Пойманный на месте преступления Васька-узурпатор, получал увесистого пендаря и с возмущенным мяуканьем вылетал из подвала, чтобы через неделю совершить очередную диверсию.

В политических прениях Иван Никанорович и Микула обходились конечно же без рукоприкладства, расходясь после пылких дебатов каждый при своих интересах.

Встречи двух ссыльных не прошли мимо внимания любопытных деревенских кумушек. Не раз спрашивали они Марфу, о чем же говорят «хородские».

На что Марфа-целительница отвечала.

– Ой бабоньки, я и словей-то таких не ведаю!

А себе совсем другое на уме. Одного поля ягода, только одна зелена больно.

Любопытно было двоякое отношение местных жителей к ссыльным. Подогреваемые россказнями пристава и ему подобных, что «все «политические» упротив царя-батюшки, и наказание им, за грехи ихние, за то что от бога ушли супостаты», мужики ругались на «политику», делая при этом исключение для «фельшера Ивана Никанорыча» и Микулы-кузнеца. Их они уважали. Особенно любим был Микула-кузнец, за его уменье и силу богатырскую. Уж больно он кузнец знатный, а куда в деревне без кузнеца – маята одна.

Так что была у мужиков своя сермяжная правда. Закон – что дышло, куда повернешь – туда и вышло.

В Сибири отношение к политическим преступникам всегда было особенным. Оно и не мудрено. Сибирь – край ссыльный. Ссылали сюда неугодных им людей и цари, и большевики. В ХIX веке ссылка в Сибирь приобрела массовый характер. В 1863 году в Енисейской губернии жило 44 994 ссыльных, что составляло седьмую часть от всего населения губернии, состоящего из представителей различных этнических групп.

Разнородный состав населения, наличие большого количества ссыльных и значительная удаленность от столицы Российской империи, все эти, казалось бы разнохарактерные предпосылки, способствовали развитию местного самоуправления, со всеми его, иной раз непредсказуемыми последствиями.

Одним из ярких примеров бунтарского характера сибиряков послужили события, вошедшие в историю под названием «Красноярской шатости».

6 мая 1695 года в Красноярском остроге начался бунт поднятый служилыми людьми (казаками) против местного воеводы Алексея Башковского. Причиной бунта являлась задержка выплаты денежного жалованья воеводой. Бунтовщиками руководили дети боярские⁸⁸; братья Еремеевы, Тюменцевы и Суриковы (предки художника В.И. Сурикова). Основным требованием в отправленной ими челобитной царю, была просьба прислать другого воеводу.

Чтобы понять настоящие причины бунта, необходимо поближе познакомиться с ролью воевод в управлении вверенными им городами и весями.

Воеводы, назначавшиеся непосредственно царем, совмещали часто в одном лице административную и военную функции, имея неограниченную власть над всем населением, находящимся под их дланью. Их полная бесконтрольность со стороны вышестоящих органов власти (Московского приказа), привела к тому, что из отцов-защитников горожан они превратились во «взяточников в законе». Полнейший беспредел, вымогательство взяток и поборы с городского населения, казнокрадство – вот неполный перечень источников воеводского обогащения. Как в вышеприведенном случае, когда красноярский воевода разграбил городскую казну, присвоив себе жалованье служилых людей.

Дело доходило до того, что воеводы арестовывали по ложным доносам торговцев, для того чтобы потребовать с них «выкуп». Некоторые заходили в лавки, затариваясь под завязку, не платя при этом ни копейки. Потоки жалоб вынудили царя в 1620 году издать указ запрещающий воеводам производить какие-либо «покупки», включая продовольствие, над подконтрольных им территориях. Но как на Руси водится, указ не возымел действия. Воеводы продолжали воровать дальше, руководствуясь наказами по управлению из вышестоящих инстанций, делать «какъ пригоже», смотря по «тамошнему делу» или «какъ Бог вразумитъ».

Требование взбунтовавшихся казаков-красноярцев прислать им другого воеводу было, как ни странно, выполнено. На место заворовавшегося Мирона Башковского, прислали его брата – Алексея Башковского. Хрен редьки не слаще, еще мягко сказано. Новый воевода начал преследование участников «шатости», арестовав и посадив их в тюрьму. Но не тут-то было. 4 ноября 1695 года триста вооруженных казаков потребовали выпустить арестованных товарищей и вынудили второго братца Башковского бежать из Красноярского острога.

На смену ему был назначен Семен Дурново, известный по документам того времени, как «Дурной». Он смог оправдать доставшуюся ему фамилию, не оправдав при этом возложенного на него доверия. За казнокрадство и жестокость при расследовании бунта 1695 года, казаки «скинули» и его с «красноярского престола». Дурново заперся с несколькими единомышленниками в «малом остроге», что однако мало помогло. Казаки схватили его и потащили топить в Енисей. Но и третьему воеводе повезло. Поостыв, служилые посадили «царского наместника» в лодку, отправив вниз по Енисею.

В 1696 году в Красноярский острог была отправлена комиссия, для расследования «шатости». Красноярцы не пустили их просто-напросто в город. Один из следователей писал в Москву, жалуясь царю: «С невежеством, с криком, с шумом, что они нас, холопей твоих, в Красноярск не пропустят и послушны ни в чем не будут и в розыск себя никого не дадут».

Расследование «Красноярской шатости» тянулось до 1708 года. Полетели шапки с некоторых окрестных воевод. Участников бунта, красноярских казаков, пытали и выслали в другие остроги.

Мораль сей истории такова, казнокрадство на Руси испокон веку являлось легальным способом существования государственных чиновников. Если один чинуша, не боясь наказания, бахвалится перед другим, сколько он спер из государственной казны, то второго мнения быть не может. В старые времена писарь уездной канцелярии щупал огузку принесенного крестьянином гуся (жирна ли), в новые времена конверт с долларами (толст ли).

События «Красноярской шатости» показали также наглядно, как может выглядеть местное самоуправление на демократических началах.

Вместо смещенного с поста красноярского воеводы, бунтовщики выбрали местный орган самоуправления, который более года заправлял всеми делами в остроге, от ведения обычного делопроизводства до сбора налогов. Налоги, в то время еще в форме ясака, отправлялись в Москву. Даже судьи избирались прямым голосованием.

«Красноярская республика» просуществовала недолго, не оставив после себя практически никаких следов.

В последнее время приходится слышать, что Россия и демократия несовместимы, или того хлеще – Россия нуждается в «сильной руке». В качестве примера приводятся времена правления «сильных людей», от реформатора Петра I до тирана Иосифа Сталина. О их роли в истории России очень много написано. Однозначной оценки деятельности великих людей нет, и не может быть. Царь-реформатор Петр I не чурался репрессивных мер против своих противников, а большевик-тиран Иосиф Сталин, проведя в рекордные сроки индустриализацию страны Советов, несомненно являлся и реформатором.

Хотелось бы привести другой, всем известный пример, народного самоуправления, который наглядно показывает, что демократия возможна и в России.

Новгородская республика, просуществовавшая с 1136 по 1478 г. – тому наглядное подтверждение. Причины ее возникновения имели тривиальный характер – нежелание новгородских бояр и купцов платить подати центральной власти в Киеве. Тем не менее, созванное общегородское вече являлось образцом демократического правления, какому, в то далекое время, в Европе не было равных.

Традиции веча на Руси уходят корнями к вековым традициям народных собраний, берущих истоки от родоплеменных советов. Новгородское вече обладало широкими полномочиями. Оно издавало и меняло законы, решало вопросы войны и мира, избирало представителей власти, включая князя, и изгоняло, или судило их, за допущенные провинности.

Самым известным князем, правившим господином Великим Новгородом, являлся несомненно Александр Невский, прославившим себя многими выигранными битвами, из которых битва с тевтонскими рыцарями на льду Чудского озера (5 апреля 1242 г), более известная, как Ледовое побоище, занимает особое место в русской истории.

Не случайно имя Александра Невского, по своей популярности в России занимает одно из первых мест. Он внес весомую толику в формирование государства Российского. Его имя часто связывается с военными успехами. Но это было только видимой частью его достижений. Гораздо более важно, что в результате побед над немецкими рыцарями было предотвращено распространение католической веры на восток, потому что без православия, не было бы сегодняшней России, этого феномена в мировой истории, со всеми ее взлетами и падениями.

Да и мировая история пошла бы наверняка совсем другим путем. Но история, как это за ней водится, не терпит сослагательного наклонения, даже в самых, казалось бы, незначительных случаях.

Да вот же, живой пример тому, Иван Ашпуров, что поднимается на конной повозке в гору по ведущей к кузнице расквашенной весенней дороге, везя на починку плужок, возжелавший новый лемешок, довольно бубня себе под нос.

– И чтоб мы в деревне делали без Микулы-кузнеца! Ох и удружил, ох и молодец!

А Микула и вправду хороший мужик! Как думаете? Ссыльный правда. Да мы сибиряки все одного корня, того же самого.

К обеду конный плужок уже сиял новым лемехом. Погрузив плужок, Иван и Микула-кузнец уселись рядышком на телегу и свернув самокрутки закурили. Щурясь на слепящее глаза весеннее солнышко Микула произнес.

– Хорошо-то как господи!

Иван поддерживал мнение деревенского кузнеца, правда молча. По дороге домой он подобрал сына, игравшего в бабки с Василем и другими деревенскими детьми. Матюша усевшись на телегу, рассматривал насупленным взглядом выигранные им облупленные бабки, горюя по своим новеньким, поменявшим владельца. Иван глянув на сына хмыкнул, – чего он с этими костяшками таскается, словно дитя малое. Я вон в четырнадцать лет уже девок вовсю щупал. Нет, не в меня пошел, не в меня.

Прав ты Иван, не в тебя пошел Матюша. Это уж точно.

После обеда Матюшу позвал дед. Заряжать патроны. На следующий день Захар с внуком собрались пойти на охоту на тетеревиный ток.

С приходом весны краснобровые красавцы, распушив веером хвосты, каждым утром, еще до первых лучей солнца, начинали брачные танцы, завлекая скромно наряженных подруг-тетерок. Их исступленное бормотанье было слышно даже в деревне, хотя ток находился на расстоянии 2–3 верст от нее. Каждый год ходили Захар и Матюша на тетеревиный ток, наблюдая за грациозными птицами из устроенного ими шалашика-скрадка.

Матюша в свои неполные четырнадцать лет ходил уже самостоятельно на ружейную охоту. Oсенью – на водоплавающую и боровую дичь, зимой – тропил зайцев. Прошедшей зимой ему посчастливилось выследить и свою первую лису. Радости мальчика не было предела. Занеся в дом искрящуюся мехом красно-рыжую красавицу, Матюша положил ее возле печи, гордясь богатой добычей. Захар со знанием дела, Марья с женским любопытством, рассматривали убитую лисицу. Иван подошел тоже, глянул мельком, довольно хмыкнул, скупо похвалил – молодец сынок. Но лису все же пришлось по-быстрому вынести обратно на улицу, на мороз. Отогревшиеся блохи запрыгали из лисьего меха, словно акробаты под куполом цирка. Захара впрочем это не смущало. Живя подолгу в тайге, он нагляделся и другого.

Из меха первой добытой Матюшей лисы сшили для Марьи добрую шапку. Без блох разумеется. Они были выселены деревенским скорняком.

Почерневшие латунные гильзы, набитые черным порохом и снаряженные крупной дробью, Матюша затискивал в самодельный кожаный патронташ. Вычищенная двустволка висела на гвозде у входной двери. Еще раз проверив охотничье снаряжение, Захар остался доволен. Все в должном порядке.

Еще не пропели первые петухи, как охотники были на ногах. Запалив свечу, потихоньку оделись-обулись, спотыкаясь в потемках, то о лавку, на которой стоял жбан с питьевой водой, то о дрова, сложенные возле печи. Маята одна с таким кустарным освещением. Чтобы мы только делали без лампочки Ильича?

На доносящиеся звуки проснулся и Иван. Марья проснувшаяся еще раньше, когда Захар и Матюша только поднялись с постели, спросила своих мужиков свистящим шепотом.

– Вы поесть-то с собой взяли?

– Да, да мама, cпи, – ответил Матюша.

Но где там уснешь, если то бряк, то звяк.

Недовольный Иван выразил мнение по-мужицки прямо.

– Ну че вы там шарашитесь, как кот Микулы-кузнеца в подвале?

Про рыжего «кота-узурпатора», лопавшего сметану «тульского пролетария в отставке» знала действительно вся деревня. Надрывали животы от смеха, рассказывая друг дружке новые похождения усатого проходимца.

– Да щас батя, не шуми, уже выходим, – ответил отцу Матюша.

Когда наконец брякнула дверь за уходящими охотниками, Иван пробурчал вдогонку.

– Темень на улице, хоть глаз коли. И охота им переться к черту на кулички.

Проговорив, он уткнулся в теплый бок Марьи и сразу же захрапел.

С безоблачного неба светила желтоглазая луна, освещая деревенскую улицу с ровным рядом спящих домов. Ни в одном окне не засветился еще огонек лампадки, ни один петух не прокричал с насеста, только один пес тявкнул для острастки разок-другой и последовав примеру Ивана Ашпурова, опять уснул.

Захар и Матюша шли сторожким шагом сибирского охотника, у которого не хрустнет веточка под неосторожно поставленной ногой, не брякнет ружье, задев за походный котелок. Оставив позади себя деревню, пошли разбитой санной дорогой, ведущей к Клевской заимке. По обочинам дороги валялись вытаявшие клочки сена, пучки соломы, что упали с воза, когда кони утопали здесь по брюхо, пробивая себе путь в снежных сугробах.

Но сейчас, в конце марта, пришлось матушке-зиме потесниться, уступить место весне-красне. В деревне и на ее околицах немного осталось от ее былого величия. Метровые сугробы, скрывавшие под собой покосившиеся плетни огородов, осели, превратившись в неряшливые, серые шматки, коим было отмерена неделя-другая жизни.

Но чем дальше охотники уходили от деревни, тем белее и глубже становился снег. В лесу зима еще крепко держала бразды в руках. Через полчаса ходьбы Захар и Матюша свернули с наезженной дороги и пошли тропкой, пробитой двумя днями раньше Матюшей.

Матюша загодя наведался к их скрадку, принеся с собой изрядную охапку соломы. Для начала подновил березовыми ветками и лапником прохудившуюся крышу. Затем выгреб из скрадка нападавший туда снег, накидал туда пихтовых веток, и положил на них сверху принесенную солому. Сидеть-то в скрадке зябко.

Полянка перед охотничьим укрытием, была испещрена паутинками птичьих следов. Тут и там виднелся свежий тетеревиный помет. Верный признак того, что птицы посещают ток.

Чем ближе подходили Захар и Матюша к тетеревиному току, тем короче становились их шаги, тем осторожнее ступали они на подмороженный ночью снег. Начинало зариться и первые косачи могли уже быть на току. Но вот наконец и темное очертание скрадка. Пришли!

Пока устроились поудобнее, высунув ружейные стволы между свисающих веток, начало светать. Не прошло и четверти часа, как послышался свистящий шум крыльев приземлившегося тетерева. Захар и Матюша вытянув шеи пытались разглядеть, где сидит тетерев, но тщетно.

Неожиданно, прямо над их головами, пролетело несколько птиц, и расселись на близлежащие деревья. Первый тетерев, дождавшись появления соперников, дал о себе знать. Он буркнул, сначала неуверенно, словно не веря, что пришло время открывать занавес для «птичьего спектакля», затем все увереннее и увереннее. Сотоварищи не заставили себя долго ждать.

С первыми, робкими лучами восходящего солнца косачи слетели с деревьев вниз, плюхаясь комками на снег. Растопырив иссиня-черные крылья, распушив веером перья хвоста, сверкая белоснежными манишками подхвостья, заходили чуфыкая кругами и полукружьями, чертя снег кончиками крыльев. Захар и Матюша, как зачарованные, смотрели не отрываясь на токующих косачей. Птицы находились на расстоянии верного ружейного выстрела, но Захар медлил, положив руку на плечо, нетерпеливо вздрагивающего Матюши. Деда, чего медлим, стрелять надо. Но Захар ждал чего-то еще, то ли наслаждаясь этим необыкновенным зрелищем, которое будет разрушено с первым же выстрелом, то ли чувствовал что-то шестым чувством охотника-камасинца. И оно его не подвело. На звуки тетеревиного тока прилетал невесть откуда самец-глухарь. Захар тер от изумления глаза. Не может быть! Чего его сюда занесло!

Глухарь ничуть не смущенный случайной компанией, прошелся по ветке, посмотрел сверху на притихших косачей, и начал сольное выступление. Словно заправский артист запрокинул он краснобровую голову, расправил крылья и хвост, прошелся по ветке туда-сюда, позируя великолепно сидящим свадебным нарядом.

Тетерева успокоившись, заходили опять кругами, бормоча вполголоса любовные серенады.

Матюша ткнул дедушку локтем в бок, и показывая на сидящего глухаря, шепотом спросил.

– Деда, а что мошник⁸⁹ тут делает?

Захар прижавшись губами к Матюшиному ухо, прошептал.

– Молодой наверное. Оплошал чуток.

Глухарь пройдясь еще разок по ветке, вытянул шею и закинув назад голову продолжил сольное выступление. Защелкал восково-желтым клювом, издавая звуки деревянных кастаньет беснующейся в танце цыганки, затем, перейдя ко второму колену песни, заскиркал в неистовом исступлении. Повторив несколько раз свадебную песнь, он взмахнул крыльями и также неожиданно улетел, как и появился на тетеревином току четверть часа назад. Изумленные Захар и Матюша проводили взглядом гордую птицу. Ох и здорово было!

Матюша перевел вопросительный взгляд на деда. Кивок головы. Гром выстрела расколол утреннею тишину. Косачи вспорхнули и панически трепеща крыльями покинули токовище. Не все. Один косач упал замертво, второй ковыляя, волоча перебитое крыло, потащился в чащобу леса. Второй выстрел достал и его. Все. На сегодня охота закончена.

Матюша выскочил из скрадка и ринулся к чернеющим на снеге убитым тетеревам. Подхватив первого, побежал широкими шагами, под ломающимся под ногами снежному насту, ко второму добытому им косачу. Когда подросток подбежал к нему, тетерев был еще жив. Последние судороги пробежались по телу птицы. Перламутровые блики оперения на глазах угасали, лишь только ярко-красные брови напоминали еще о былом величии лесной птицы, которой было не суждено завершить любовную песнь предназначенную подруге-тетерке.

Матюша же был просто доволен охотничьей удаче. Добыть двух тетеревов на току! Вот это да!

Захар полностью разделял радость внука. Молодец Матюша! Ловко срезал одним выстрелом двух косачей!

Для людей несведущих в охоте, всякий добытый зверь или птица вызывает сожаление и непонимание. Зачем? И это еще лояльное отношение к охотникам.

На самом деле разумная охота не вредит животному миру. Но неискушенному человеку понять это очень трудно. Настоящую охоту не описать словами, ее нужно внимать, трепеща душой и телом.

Для Захара и Матюши добыть птицу или зверя являлось чем-то самим собой разумеющимся. Как современному человеку сходить в магазин и сделать необходимую покупку.

По дороге домой Захар рассказывал Матюше о былых таежных приключениях, когда он ежегодно уходил на два, а то три месяца в тайгу, живя один в охотничьем зимовье. У Матюши загорались глаза, когда он внимал рассказам дедушки. Уже не раз грезил он в своих мечтах, преследуя в буреломах хитрого соболя, или загоняя в тупик лесного великана лося. Для себя он решил твердо пойти стопами деда Захара и стать таежным следопытом, промысловым охотником. Но Захар сдерживал юношеский пыл внука. Мал еще. Только четырнадцать годков исполнилось. Подожди еще пару лет, окрепни. Никуда от тебя тайга не убежит. Участок наш в тайге под хорошим присмотром.

Матюша внимал словам деда и терпеливо ждал того дня, когда он станет хозяином на охотничьем становье Ашпуровых.

Лето 1909 года выдалось жарким. В один из погожих дней начала августа, когда крестьяне закончив сенокосную страду, стряхнув с натруженных плеч сенную труху, смотрят с надеждой на спеющую хлебную ниву, на подворье Ашпуровых появился нежданный гость. Постучав железным кольцом, служившим дверной ручкой, в калитку, он вошел в чисто, под метелку, прибранный двор. Полкан лениво тявкнул, и уткнулся опять мордой в передние лапы. Пес был стар и немощен. Его слезящиеся глаза смотрели равнодушно на пришедшего крестьянина, с которым ему похоже приходилось когда-то встречаться. Давным-давно, еще в тайге, у охотничьего зимовья Ашпуровых.

Захар, сидевший как обычно в теньке сарайчика возле бани, услыхав лай собаки, поднял голову, прислушиваясь. Пришел что ли кто?

Но пес перестал лаять, также внезапно, как и начал, и дед Захар остался сидеть на самодельном, грубосколоченном табурете. Наверное померещилось, что брякнула щеколда калитки, решил он.

Захар находился дома один. Иван, Марья и Матюша, уехали «в ягоды».

Во дворе послышался хрипловатый мужской голос.

– Есть живой кто?

Голос показался Захару знакомым, но вспомнить, кому он принадлежал, старик не мог. Кряхтя поднялся он с насиженного места, и пошел во двор. И кого там черт принес?

Разглядев незваного гостя, удивлению Захара не было предела. Кого-кого, но не его, ожидал увидеть старый охотник-камасинец.

Коренастый мужик в голубенькой рубашке в белый горошек и просторных шароварах, стоявший, словно вросший, посредине двора, был Трофим Малкин, живший в соседней деревне Тарбыш.

Трофим был соседом Захара Ашпурова по охотничьему участку, расположенному в саянской тайге, в верстах сорока от Чаловки. Двенадцать лет не белковал уже Захар, оставив свой участок под присмотр Трофима.

Охотничьи участки в Сибири имели происхождение, родственное заимкам. Предприимчивые мужики уходили в тайгу, «столбя» себе охотничьи владения.

Нашел свободное, незанятое никем место, построил избушку-зимовье, проложил тропы – вот и твой охотничий участок.

Остолбленных границ, как таковых не было. Охотники-промысловики, добывающие пушнину на сопредельных участках, договаривались между собой, где будет пролегать линия раздела их охотничьих владений. Слева по Мокрому логу, справа по гриве, где стоит расщепленная молнией лиственница. Примерно так.

Участки имели различную форму и площадь, от 50 до 200 кв. км., тогда еще верст. Да кто их собственно говоря вымерял. Никаких геодезических карт, паче того свидетельств на владение или аренду не было. Тут дед мой охотился и отец, какие еще нужны бумаженции.

Так и Захар Ашпуров найдя в тайге свободный участок, построил на нем со своим приемным отцом Ильей Курохтиным просторное зимовье. Просторное, это 3 х 3 маховые сажени⁹⁰. Строили зимовье летом, в самую жару, когда гнус вьется черной тучей над каждой живой душой.

Илья был мужиком хозяйственным, плотником добрым. Не один пятистенок срубил он своими крепкими, мозолистыми руками. В постройке зимовья помогали еще два плотника, знающих дело не понаслышке. На постройку брали только лиственницу, и не тонкомер, а хороший лес. Бревна были тяжеленые, вчетвером еле вкатывали на сруб. Помучились, но и зимовье вышло на загляденье.

– Век будет стоять! И сынам и внукам хватит! Попомни мое слово, а слово мое верное! – сказал Илья, после завершения строительства зимовья. Слово Ильи оказалось верным. Не оставили прошедшие годы на зимовье разрушительных следов. Стояло оно, пламенея выступившей на стенах янтарной смолой.

Пол и потолок в зимовье были сработаны из бревен-половинника, подогнаны плотно, не щелочки. Печь, сложенная из дикого камня, располагалась с левой стороны от входа, в деревянном ящике с крупным речным песком. Вдоль правой стены нары, сработанные на совесть из толстых тесаных плах. В середине избушки стол. Небольшое окошко пропускало достаточно света во внутрь охотничьего зимовья, чтобы отличить ногу от руки. Широких окон в охотничьих избушках сибирские охотники никогда не делали. Не то будет лаз для медведя или росомахи. Разворотят ведь все, лесные лихоимцы. Большую часть года зимовья стояли нежилыми, без присмотра хозяев.

Тридцать два сезона отбелковал на облюбованном им участке Захар Ашпуров. Много добыл он соболей, а белок, вообще не счесть. Но стар стал, тяжело стало ему одному в тайге, несподручно. Двух сынов вырастил Захар, думал замена ему будет. Ан нет. Не захотели сыны пойти стопами отца. Так что прав был его отчим Илья, сказав: «Век будет стоять! И сынам, и внукам хватит! Попомни мое слово, а слово мое верное!» лишь отчасти. Зимовье-то стоит, да только претит сынам и внукам неустроенная таежная жизнь. Вот только если Матюша, когда подрастет, возмужает, то может он станет сибирским охотником, мечтал Захар, натаскивая Матюшу во время совместных вылазок в окрестные леса. Да много ли научишь возле деревни, ну зайца в петлю поймать, колонка задавить. Разве это охота. Охота в тайге, там, где хозяйничает медведь, там, где соболь прячет драгоценную шубку.

Двенадцать лет прошло с той поры, как Захар не смог больше уходить осенью в тайгу, чтобы пробыть там охотничий сезон, длящийся два месяца. Отдал Захар на время милый его сердцу охотничий участок с избушкой Трофиму Малкину. Жалко было отдавать участок в чужие руки. Трофим был мужик с жадинкой, но как оставить зимовье без присмотра? Год-другой, и придет в упадок, запустеет без догляда.

Много горевал Захар, думая об оставленном им зимовье, не раз пытался уговорить сына Ивана, хотя бы съездить туда, поглядеть, все ли в порядке, но тот был в никакую. На черта мне твоя берлога? Чего я там забыл? Мне и дома с Марьюшкой хорошо.

Двенадцать годков прошло с тех пор, как Захар в последний раз тропил соболя, брал с Полканом сохатого. Вон он друг сердешный, лежит у конуры язык вывалив, такой же дряхлый да немощеный, как и его хозяин.

Трофим прошедшие двенадцать лет времени даром не терял. Промышлял на обоих участках. Первые годы охотился больше на участке Захара, дав белке и соболю на своем участке передышку. Мало было зверья на его участке, смотрел он с завистью на полные мешки с пушниной, что выносил Захар, выходя из тайги. Когда Захар попросил его присмотреть за зимовьем, у Трофима готово было сердце выпрыгнуть от радости. Такой удачи он не ожидал.

На первых порах промышлял он на Ашпуровском участке с оглядкой, потом осмелел, обитая по переменке в своей и Захаровой избушке, пока одним прекрасным днем совсем не перебрался в Ашпуровское зимовье. Тепло и просторно было оно, зимовье же Трофима Малкина напоминало больше избушку Бабы-Яги, плотником-то он был неважнецким. Покосившаяся избенка из тонкомера с дыроватыми, кое-как законопаченными мхом стенами. Как говорится, по Сеньке и шапка.

По прошествии восьми лет, решив, что Ашпуровы на свой участок больше не вернутся, Трофим построил на их охотничьем становище небольшую баньку. Банька топилась по-черному и являлась таким же произведением «плотницкого искусства», как и охотничья избушка на его законном участке. Но Трофим был рад и такой. Да оно и неплохо попариться, смыть с себя таежную грязь да копоть, хотя бы и в баньке по-черному.

Четыре года назад передал Трофим свой участок старшему сыну, так походившем обличьем на отца. Невысокий, кряжистый, словно листвяжный сутунок, голова, прилепленная к туловищу, словно растущая из плеч.

Сегодняшний визит Трофима был только для Захара неожиданностью. Трофим уже давно собирался прийти к Ашпуровым, чтобы заявить свои права на их участок. Сколько лет не охотились, а я берег зимовье, как зеницу ока. Вон и баньку построил. То, что он добыл за эти годы, хищнически выбивая зверье, Трофим разумеется в расчет не брал.

Ошеломленный Захар подойдя к гостю, подал здороваясь руку, глядя в плутоватые глаза соседа-охотника, пытаясь угадать причину столь странного визита. Может что с зимовьем стряслось, пожар лесной, или еще какая чертовщина?

Все раздумья Захара разрешил Трофим.

– Будь здоров Захар. Пришел к тебе насчет зимовья договориться.

Захар сжав губы, молча внимал словам, стараясь уловить, куда же клонит Трофим. Ему было еще невдомек, какой же смысл, кроется в концовке последней фразы Трофима. Договориться.

– С избушкой нашей ничего не случилось?

– Нет, нет. Стоит она. Еще тыщу лет стоять будет.

Трофим мялся, не зная, как подступиться к делу. Захар похоже еще не оставил мысли, посадить там кого-нибудь из Ашпуровых.

– Мы с тобой вот уславливались, чтобы я за избушкой приглядел. Двенадцать лет прошло, как я ноги бью. Вон четыре года назад баньку там построили с сыном, – начав жалостливым тоном, перерастающим в явную гордость за возведенное творение, проговорил Трофим, после чего, сделав небольшую паузу, собравшись с силами, выдал то, ради чего он собственно и пришел на подворье Ашпуровых, – так что выходит, избушка с участком, вроде как наши стали.

У Захара округлились глаза от такого нахальства.

– Чего ты бормочешь? Баньку построил? Каку еще баньку?

– Дык по-черному.

– А я здесь причем?

– Дык мой участок теперь.

Захар говоривший до этого спокойно, закричал на весь двор, суя известную фигуру из трех пальцев в нос «сутунку».

– Вот тебе твой участок! Вот тебе и зимовье! А баньку свою в задницу себе засунь!

Не ожидавший такого отпора Трофим, отпрянул назад.

– Но, но. Не бузи Захар! Меня на испуг не возьмешь. Пуганый я.

– Мой ответ тебе будет таков! Чтобы ноги твоей больше в моей избушке, какую я с тятей моим строил не было! Баньку, видишь ли, он построил!

Трофим пятясь задом, преследуемый заполошно кричавшим Захаром, покинул несолоно хлебавши ашпуровский двор.

Еще долго кричал разгневанный старик вдогонку Трофиму. Но что делать, как ему поступить, Захар не знал. Криком делу не поможешь. Эх, Иван, не захотел пойти в тайгу, теперь вот и участка лишились. Надо как-то с Трофимом будет договариваться. Я-то думал еще год-два и Матюша начнет там охотиться. Трофим бы приглядел за ним первое время, пока парнишка пообвыкнет. Но теперь-то уж точно нет. Иван не захочет в тайгу идти. Самому что ли? Пойти еще разок, тряхнуть стариной. Вдвоем, старый да малый, поди, чего и сотворим. Покажу Матюше места мои заветные, да тропы охотничьи.

Так и сделаем, успокоившись, решил Захар. А с Трофимом зря я так обошелся. Не по-людски это. Двенадцать лет носу не казали, мало ли что человек мог подумать.

Вернется сегодня Иван, попрошу его завтра же съездить в Тарбыш к Трофиму. Миром уладим. В тайге врагов наживать никак нельзя.

Иван, Марья и Матюша, вернулись домой уже в сумерках. С самого раннего утра уехали они «брать ягоду-малину». Заросли дикой малины находились в перелесках, расположенных выше по Медвежьему логу, берущему начало около Клевской заимки. В начале августа созревали небольшие по размеру, но такие ароматные плоды малины-дички. Заросли малинника располагались зачастую на местах старых корчевок, среди клочков пашни, отвоеванной переселенцами у тайги-матушки. Как и со всякой другой лесной ягодой, так и с малиной, у каждой семьи были свои заветные места. Хотя здесь дело обстояло несколько иначе. Угодья, где росла малина-дичка, были известны многим деревенским жителям. Тут было важно не прозевать, в какой день ехать собирать ягоду. Ну а если не повезло, собрал раньше тебя более расторопный сосед, то не горюй, приходи два-три дня позже и кусты малинника будут вновь усыпаны благоухающими ягодами.

При сборке малины была еще одна особенность. Медведи тоже любили полакомиться ее плодами. Медведь поедает всякие ягоды, но на малину он охоч особо. Потому и собирали люди малину с опаской. По одному не ходили. Еще лучше, если с ягодниками был мужик с ружьем. Береженого бог бережет. Вот и сегодня были с Марьей два мужика, один из них с ружьем. Матюша. Весь день таскал за плечами дедовскую двустволку. Хотя сегодня, мог бы ее и не брать. Иван, курящий одну за одной самокрутки, задымил вонючим дымом округу на полверсты, заказав дорогу к малиннику косолапому мишке. Сибирским комарам однако дым не мешал. Они кружились тучами и искусали ягодникам лица и руки.

Дикая малина ягода мелкая, собирать ее дело хлопотное. Марья и Матюша собирали старательно весь день, Иван же, увиливая от «бабской работы», ходил раз за разом «посмотреть коня, чтобы его не задрал медведь».

Сбор ягоды в сибирских деревнях являлся и в других семьях женской и детской работой. Мужики ходили в лес по ягоды только по нужде, «подсобить», чтобы медведь не напугал баб и ребятишек, или же на моховые болота, где росла клюква и морошка. У каждой семьи в Чаловке были сыздавна укромные грибные и ягодные места. Секрет их местонахождения берегли как зеницу ока. Нередко лишь одна малозаметная тропинка вела между зыбучих трясин. Оступишься шаг, и поминай как звали. Было такое место и Ашпуровых. На сухой гриве посредине топкого болота росла там княженика, ягода похожая внешне на малину, но имеющая свой особенный аромат. Аромат ананаса. Но про такой экзотический фрукт Ашпуровы конечно ни сном, ни духом не ведали, что не мешало им собирать и поедать ароматную ягоду.

За весь день собрали Марья с Матюшей всего лишь небольшое лукошко ягоды. Собранную малину Ашпуровы сушили. Варенье в то время люди не варили. Чай без сахара пили. Какое уж варенье. Сухую малину заваривали зимой, используя при лечении простуды.

Захар весь остаток дня ожидал с нетерпением возвращения домочадцев. Встретил из табуна коров, накормил поросят, приготовил ужин. Отдельный. На этот раз вечернее меню семьи Ашпуровых тоже включало в себя картофель, но все же отличалось от того злополучного дня, когда Иван сказал возмущенно. – То-то я вижу батя, что поросята жрать хотят!

Наученный горьким опытом Захар, на этот раз картошку поджарил.

Уже и солнце опустилось за вершину горы Кияшки, а ягодников все не было. Коровы с полным выменем молочка, высунув рогатые головы через заплот, мычали, не понимая, куда же подевалась их всегда такая пунктуальная хозяйка. Захар то и дело выходил из открытых ворот усадьбы и приложив козырьком ладонь ко лбу, смотрел пристально на дорогу ведущую к Клевской заимке. Ну где же они запропастились? Неужели случилось чего?

Наконец послышался скрип тележных колес и показался Гнедко, тянущий доверху нагруженную телегу. Иван, Марья и Матюша, шагали гуськом рядом с повозкой.

На обратном пути Марья уговорила мужа заехать в «груздевый лес», в надежде найти там немного грибов. В телеге стояло сиротливо лишь небольшое лукошко с малиной. Добыча за весь день. Жидковато.

Груздевый лес оправдал закрепившееся за ним название. Груздей было так много, что поначалу собирали их в кучи, затем грузили валом в телегу, как ворох картошки. Столько много грибов Ашпуровым не удавалось собрать ни разу. На этот раз даже Иван заразился «грибным азартом». Ни разу не закурив, вытягивал он из-под бугрящегося слоя прошлогодней листвы толстые грузди с висящей узорами бахромой, восхищенно причмокивая и приговаривая.

– Ну прям как поросята!

Что именно имел ввиду Иван при виде крепких грибочков, ответить однозначно было трудно, но груздочки были действительно хороши. Такие грибы радуют глаз фартового грибника дважды – при сборке летом, и зимой, когда попадут на стол.

Любил Иван соленые груздочки, особенно на закуску. А солить их была его Марья великая мастерица. Почистив, вымачивала их в деревянном ушате два-три дня в колодезной воде, меняя при этом несколько раз воду. При посолке в деревянную кадку, перекладывала каждый слой грибов веточками укропа и тмина. Заполнив кадушку, клала сверху на грибы деревянный кружок и гнет – несколько крупных камней, принесенных с берега Агула. Выступивший рассол, покрывал дощечку. Дав грибам немножко усолиться, кадку спускали в подвал, где хранились и другие зимние запасы.

Захар облегченно вздохнул, завидев Ваню с Марьюшкой и Матюшей. Все трое шли рядом с телегой, которая была так полна, что им было некуда примоститься. А то подавишь задницей груздочки, грибы – дело тонкое!

Лишь только въехали во двор, еще не принялись распрягать коня, как Захар оттянул Ивана в сторону. Не терпелось старику рассказать про сегодняшнее посещение Трофима. Иван, недоумевая, чего же хочет от него отец, тянущий его за рукав, словно малое дитя, не на шутку встревожился.

– Ты это чего тятя, случилось че?

– Трошка сегодня приходил. Участок наш в тайге хочет прикарманить.

Ага, тут дошло до Ивана, почему отец такой смурной. Захар продолжал, то жалостливым, то озлобленным тоном.

– Вишь как получилось. Попросил его как человека приглядеть за зимовьем. А он что? Пусти свинью за стол, она и ноги на стол!

Иван пожал плечами, не зная, что же ответить отцу. Ему зимовье нужно было, как телеге пятое колесо, или даже, того меньше. Чего это тятя за него так цепляется, Матюшу вон с толку сбивает, все про охоту с ним талдычит, да про камасинцев. Нету больше камасинцев, и не будет. Теперь все мы русские.

Просьба отца, поехать назавтра в Тарбыш, чтобы уладить все «по-людски» с Трофимом, Ивана удивила.

– Чё ты собрался там улаживать? Сам же говоришь, что Трофим охотится там уже двенадцать годков, баньку построил. Получается вроде как его зимовье теперь.

Тут Захар не выдержав, взорвался.

– Ты чего это турусишь! То зимовье я с отцом моим строил! Для себя, для сынов моих и внуков, листвяги мы таскали, пупы надрывая! И что вышло? Сынам не нужно стало, все псу под хвост!

Иван остолбенел. В таком гневе видел он отца в последний раз, будучи еще холостым парнем, когда он «пристроил» ребенчишка соседской девке Нюрке. В тот самый раз тоже кричал отец, используя во множестве нестандартные выражения, из которых самым ласкательным было «кот блудливый». Благо, что нашелся дурак из соседней деревни, сосватал Нюрку с пузом. Растет сейчас у нее мой пацаненок.

Но про тот грешок знали в семье только дед Захар и «кот» Иван.

Стыдно стало Ивану. Не послушался отца, не стал охотником-промысловиком. Если сейчас еще и участка лишимся, то совсем отец озлобится.

– Ну ладно, поедем завтра, съездим, – нехотя соглашаясь, пробурчал он.

На следующий день поехали в Тарбыш втроем, Захар, Иван и Матюша. Чаловским ходокам повезло. Трофим собирался как раз ехать проверять сети, поставленные им вчера вечером. Завидя Ашпуровых, он, к удивлению Захара, отреагировал вполне дружелюбно, позвав их в дом. Чего на улице талдычить. Не для чужих ушей такое дело. После вчерашнего визита, Трофим тоже не знал, как ему поступить дальше, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Черт меня дернул ехать к Захару. Охотился бы себе помаленьку дальше, а там бы само собой все разрешилось. Вишь, втроем приехали, участок забирать. Ну ничего не поделаешь, таежный закон нарушать нельзя, не то пойдет потом обо мне дурная слава по всей округе.

Поглядев внимательно на Ашпуровых, Трофим немного успокоился. Иван поглядывал дружелюбно, посмеиваясь чему-то уголками губ. Захар тоже взгляд прячет. Вишь, как вчера кричал-то на меня. А постреленок-то Иванов, глянь, на деда как смахивает, глаза такие же косые, и поступь та же мягкая, как у рыси. Добрый охотник будет!

Матюша проходя по двору последним, стрельнул глазами, окинув любопытным взором обширный двор Малкиных. От его зоркого глаза не укрылись широкие охотничьи лыжи, выглядывающие плоскими, тупыми макушками из-под крыши сарая. На стенке того же сарая была растянута для просушки козлиная шкура. Шкура была явно свежей. Мездра краснела пятнами засохшей крови и вокруг шкуры кружился рой зеленых мух. Вишь ты, подфартило видать ему! Здорового козла на днях завалил!

В подтверждение мыслям Матюши, у высокого крыльца дома, возле собачьей будки, лежала погрызенная голова убитой косули. Хозяйка будки, собака-лайка была не привязана. Она ходила по двору, не обращая на гостей никакого внимания. Матюша глянул еще раз внимательно на козлиную голову. В черепной коробке зияла обширная дыра. Трофим вырубил рога, подстреленного им три дня назад козла, чтобы смастерить из них вешалку. От внимания Захара тоже не ускользнула, ни голова, ни шкура убитой косули. Ивана охотничьи дела интересовали, как летошний снег. Беседуя с Трофимом, не глядя по сторонам, он вошел за ним в дом.

Дом Трофима походил как близнец на пятистенок Ашпуровых, что было и не мудрено. Малкины жили в Тарбыше уже так же долго, как Ашпуровы в Чаловке. Старожилы одним слово. Настоящие чалдоны.

Войдя в дом Захар и Иван перекрестились на иконы, стоящие на деревянной полочке в красном углу избы Малкиных. И здесь было все, как у себя дома. Такие же белоснежные, вышитые петухами и крестиками рушники, та же глянцевая зелень свежих пихтовых веток, обрамляющих скорбные блики святых, смотрящих на вошедших с потрескавшихся от времени икон. Во всем доме чувствовалась заботливая женская рука, как и у Ашпуровых.

Сели на приятно холодящие лавки, у чистого, до желтизны выскобленного стола. Ашпуровы по одну, Трофим по другую сторону. Неловкое молчание нарушали лишь жужжащие мухи, то бившиеся об одинарное оконное стекло, то садящиеся передохнуть на цветущую герань.

Захар нарушил молчание первым. Стараясь не смотреть в глаза Трофима он произнес.

– Вчера, как-то нехорошо получилось, не по-людски.

Приунывший было Трофим воспрянул духом.

– Истину ты глаголешь Захар. Пришел к вам подобру, а ты меня облаял.

Иван в разговор не вмешивался. Еще дорогой сюда, отец ошарашил его предложением, сказав, что этой осенью, он хочет снова пойти в тайгу с Матюшей, чтобы подучить его настоящему охотничьему промыслу на их, Ашпуровском, охотничьем участке. Это тебе не возле деревни рябчиков, да зайцев пугать. Матюша услыхав слова деда, был от счастья на седьмом небе. С дедом, в тайгу, вдвоем! В зимовье! На наш Ашпуровский участок! Здорово-то как!

Насколько предложение Захара вызвало восхищение Матюши, настолько недовольство и непонимание Ивана. Ты батя совсем что ли спятил? Тебе годков-ко сколько, подумал? Из тебя уже песок сыплется!

Но Захар был непреклонен. Не бойсь! Есть у меня еще порох в пороховницах! Недели две-три от силы, до настоящего большого снега побелкуем, а там, и выйдем из тайги, может даже по чернотропу. Покажу Матюше, как белку брать надо, как соболя перехитрить, в ловушку заманивая.

Иван все еще сомневался. Что еще Марья скажет, когда узнает. Захар уверил сына, что с Марьей он переговорит сам, когда они вернутся обратно. Сначала нужно было уломать Трофима. Поохотился на нашем участке, хватит. А что баньку построил, надо будет с ним рассчитаться. С десяток белок, соболишку там, может какого дать. На том и порешили Ашпуровы, подъезжая к крестьянскому подворью Малкиных.

На предложение Захара уладить возникший спор по-мирному, Трофим махнул соглашаясь кудлатой головой, надеясь в свою очередь перенять у Ашпуровых зимовье с участком тоже за пару соболишек, или за тушу убитого сохатого. Но когда Захар сообщил, что они намерены уже этой осенью охотиться на участке сами, все мечты Трофима рухнули как карточный домик. Зная таежные законы, ему было ясно, что правда на стороне Ашпуровых. Они строили зимовье, они охотились там, холя и лелея охотничье становище. У Трофима же было рыльце в пушку. Бил он не жалея белку и соболя на их участке, сберегая дичь на своем. Но просто так сдаваться он тоже не желал.

– Дык а баня, что я строил как? Все дяде чё ли?

– Ну почему, уплатим мы тебе сколько, за труды твои.

Захар построенную Трофимом баню, и в глаза не видел. Но видел строенное им зимовье. Все было в том убогом строении, не к шубе рукав. Если и баня такая же, то грош ей цена в базарный день.

– Сколько хочешь за нее?

У Трофима мелькнул огонек наживы в ослепленных жадностью глазах. Сорвать с них куш, чтоб знали.

– Пяток соболей меня устроит, – выпалил он.

У Захара и Ивана от такой неслыханной наглости чуть глаза не выпали. Потрясенный Иван, едва сгоряча не выпалил «Да я за пять соболей носом горошину от Тарбыша до Чаловки восемь верст катить буду!».

Наглецу ответил Захар.

– Ты что Трошка белены объелся? Побойся бога, креста на тебе нету! Мы там за весь сезон может пять соболей не возьмем!

Этими словами попал Захар в точку, или как говорят таежники, белке в глаз. Трофим посунулся на лавке, заерзал потертыми штанами, словно попал на чертову сковороду с горячими угольями. Чуяла собака, чье мясо съела. Прошедшей зимой выбил он всех соболей, что попали ему на мушку на Ашпуровском участке. Целых восемь штук. К концу сезона ни один соболиный след не прочертил больше белизны новины⁹¹. Всех подчистую извел Трофим. Поймет осенью Захар, поди не дурак, куда все соболя подевались. Но жадность человеческая, такая штука, которую не отдашь взаймы соседу.

– Ну три штуки тогда!

– Много Трошка. Одного соболя и десяток белок – красная цена твоей бане. А не хочешь, забирай ее с собой. Мы тебя не просили ее строить, – сказал, как отрезал Захар.

Трофим глянул на Ивана, ища в нем поддержки, но Иван все еще сидел молча, переваривая услышанное и «катя носом горошину», где-то на полпути между Тарбышом и Чаловкой. Охотничий участок вообще-то был ему по фигу. Но Трофим все же наглец! Нехорошо это, не по-нашенски! Разгневанный Иван положил сжатые кулачищи на столешницу и глянул на Трофима однозначным взглядом. Хоть и был Трофим не из трусливого десятка, худо ему сделалось, неуютно, в родном доме.

Ну их к чертям собачьим, этих Ашпуровых! Нам и своего участка хватит! А баней, пусть они подавятся, я бы ее и так оставил, хламиду эдакую!

– Будь по-вашему. Согласен я.

– Вот и хорошо, – промолвил Иван, – жить между собой дружно надобно. Может ополоснем обиду-то, – добавил он, подмигнув заговорщически Трофиму.

Трофим собиравшийся ехать проверять ставленые вечером сети, долго раздумывать не стал. Какой же мужик откажется от выпивки, да еще дармовой.

Иван мотнул головой, показывая на дверь.

– Матюша, сбегай сынок, принеси из телеги.

Матюша посмотрел непонимающим взглядом на отца.

– Ну то что мама там положила, увидишь в сумке.

– Ааа, – проговорил протяжным голосом Матюша и поспешил из дома.

– Да неси сразу всю сумку, чтобы два раза не бегать.

Через минуту на столе стояли две бутылки самогонки, полученные Иваном от супруги «для миротворческих целей». На закуску была холодная козлятина. После третьей рюмки Захар и Трофим помирились окончательно, забыв нанесенные друг другу обиды.

Расстались во дворе Малкиных по-дружески, договорившись в середине октября совместно выйти в тайгу на промысел, каждый на своем участке.

Марья, узнав от Захара о его намерении сходить еще раз в тайгу, взяв с собой Матюшу, отнеслась к такому предложению удивительно спокойно. Безошибочным женским чутьем она поняла, что любое ее противодействие, несогласие, отпустить сына с Захаром, чревато необратимыми последствиями. Давно заприметила она, что живут Матюша с дедом душа в душу, имея общие интересы- охоту. Откажи, не пусти, обидится Захар, и до конца дней своих, не простит ей этого. Как тогда дальше жить под одной крышей? С Матюшей дело было сложнее. Мал еще, четырнадцать годков всего исполнилось. На несколько недель в таежную глухомань. Но опять же, возле подола тоже не будет всю жизнь сидеть. Захар-таежник опытный, подучит. Да и Трофим поди успокоился, участки рядом, глядишь поможет когда молодому охотнику. Все мы в тайге свои люди- таежники.

Согласие матери вызвало бурную радость Матюши. Он хоть сейчас был готов покинуть родительский дом и отправиться вдвоем с дедом Захаром в тайгу. Захар же, убеленный сединами старик, бывалый таежник, поблагодарил Марьюшку, сказав, что в жизни не забудет ее добра к нему, и начал готовиться к походу в тайгу. Подготовка важнее всего, забудешь что, не раз потом покаешься, похулишь себя за торопливость и растяпство.

Первым делом взялся Захар ладить олочи- таежную обувь. Для изготовления нижней части олочей Захар взял сыромятную кожу. Отмерив по ступне ноги, отрезал подходящие по размеру куски, из которых сшил головки – подобие больших тапочек, охватывающих всю ступню и доходящих до щиколотки. Для шитья Захар использовал грубые нитки. Шил швом наружу, чтобы потом, при ношении, швы не потерли ноги. Взъем сделал высокий, чтобы в олочи можно было без проблем одевать толстые шерстяные носки и их было легко снимать с ноги. К головкам (нижней части) олочей пришил голенища из старой кожи, но намного тоньше, чем на головках, для того чтобы они не стесняли ноги при ходьбе. На подошвы олочей пришил толстую войлочную подошву, сделанную из отслуживших свой век валенок. Из них же сделал и стельки, по две пары на каждую пару олочей, чтобы была смена. Сам Захар предпочитал все же стлать в олочи сухую траву, как делали раньше его предки-камасинцы. Дешево и сердито. Сухая трава уминается по форме ступни и прекрасно впитывает в себя пот. Слежалась, выкинул, положил свежую.

Для того чтобы олочи плотно сидели на ноге, Захар сделал в головках, на уровне щиколоток, прорези, куда вдел длинные кожаные шнурки. Обернул штанину вокруг ноги, обулся, перевязал плотно у щиколотки продетый шнурок, и обмотал его вокруг голенища. Все сидит плотно, не болтается, не трет, ступаешь войлочными подошвами тихо, зверь не услышит. Только сырости боятся олочи. Но их носят в тайге зимой, когда температура опускается и днем ниже нуля. Как раз тогда, когда начинается пушной промысел.

Много времени потратил Захар на изготовление и подгонку олочей. И не зря. Ноги в тайге береги, они не только волка, но и охотника кормят. Обезножишь – каюк тебе.

Все время, пока Захар ладил олочи, Матюша не отходил от дедушки ни на шаг, смотря как делаются таежные скороходы, и помогая Захару. Захар был требовательным учителем, контролировал каждый шов, прошитый внуком. Нет да нет, слышался его строгий голос, – крепче нитку тяни Матюша, ослабнет, зацепишься за сучок, она и порвется. Босым будешь!

Матюша вникал каждому слову дедушки.

Учись внучек, в жизни все пригодится! Эти слова запомнит Матюша-Матвей Ашпуров на всю оставшуюся жизнь.

За обувкой и одеждой пришел черед и настоящего охотничьего снаряжения. Ружья почистить, патроны набить. Вспомнив молодость, Захар полез на чердак сам, достать пошитые из лосиной кожи мешки, в которых хранились в прежние годы, во время охотничьего сезона в тайге, мука, соль и другие припасы. Довольно улыбаясь, кряхтя, слез обратно. Двенадцать годков пролежали, и целенькие! Мыши не добрались, не поточили, тати хвостатые.

Продовольствия с собой много не брали, оно у таежника бегает и плавает, да в бору растет. Двуручная пила, топор, кресало с трутом, нитки с иголками, одежонку когда починить. Тем не менее снаряжения набралось пудов восемь. Запакованное в мешки и свертки, ждало оно звездного часа. Как впрочем и наши таежники. Бывалый – Захар, и начинающий – Матюша, с нетерпением считали дни, оставшиеся до выхода в тайгу.

В конце августа сжали озимую рожь. В начале сентября начали копать картошку. За огородами зажелтели первые березы, приближая с каждым опавшим листком для Захара и Матюши долгожданный день. В сияющем бездонной голубизной воздухе потянулись серебряные паутинки бабьего лета. Захар прислонив ладошку, смотрел на призывно зовущие дали Саян. Белые шапки гор сверкали в лучах осеннего солнца. Скоро, уже скоро, я приду к вам еще раз, в последний раз.

В середине октября, когда опал лист и оголенный лес начал покрываться по утрам первым инеем, наступил долгожданный день отъезда. Еще с вечера все было уложено в переметные сумы. Гнедок получил утром изрядную порцию овса. Довольный конь поедал лошадиное лакомство, прядая ушами и кося глазом на хозяев. Не к добру столь богатый завтрак.

Еще потемну выехали из деревни. До Тарбыша ехали на телеге. Там оставили ее во дворе Малкиных, и навьючив коней, Гнедка и вороного жеребца Трофима, тронулись в путь пешком, ведя коней в поводу. Да Ашпуровского зимовья было еще верст тридцать с гаком. За Тарбышом сразу же начиналась глухая тайга. Впереди шел Трофим с конями, следом за ним Захар и Иван, замыкали шествие Матюша и Егорка, сын Трофима. Две охотничьих собаки-лайки Малкиных двигались в «боевом охранении», носясь в радостном возбуждении то впереди, то сбоку небольшого охотничьего каравана. Их радость предстоящему сезону, была сравнима с радостью Матюши. Наконец-то в тайгу!

Егорка был на три года старше Матюши и в свои семнадцать лет считал себя бывалым таежником, что несмотря на его юный возраст, отчасти соответствовало действительности. Это был уже его четвертый сезон. Егорка рассказывал Матюше со знанием дела, смакуя подробности, о пережитых им охотничьих приключениях, вызывая добрую зависть начинающего охотника, найдя в Матюше благодарного слушателя. Матюша же, говорил мало, что являлось его отличительной чертой, перешедшей к нему в наследство от деда. Его друзья, Лешка и Василь, были куда более словоохотливы, особенно Лешка-«книгочей», после окончания четырех классов церковно-приходской школы, блистал новоприобретенными словечками, просвещая неученых приятелей. Их дружба, как это ни странно, несмотря на разное социальное происхождение – Лешка был из богатой семьи, Матюша – из середняков, Василь – из «голодранцев», как именовал их Лешкин отец, Ян Клевский, крепла. Имея в таком возрасте, а в четырнадцать лет, как мы все знаем, жаждется приключений, разные увлечения и учитывая некоторую «церковно-приходскую образованность» Лешки, их связывало вместе что-то особенное, известное только им самим. Они и сейчас ходили вместе на рыбалку, радуясь как и прежде удаче, и огорчались, когда рыбешка срывалась с крючка. Но теперь темы мальчишечьих разговоров были все же иными, заметно отличаясь от прежних, двух-трехгодовалой давности.

Лешка канючил, рассказывая уже в который раз, с ноткой бахвальства про его большей частью выдуманные похождения в волостном селе Ирбее, рослого крепыша Василя тянуло к девчатам, а Матюша, внимая молча словоохотливым друзьям, мечтал об охоте. Сегодня встретил он в лице сына Трофима Малкина родственную душу. Егорка любил охоту пуще всего, и мог часами разглагольствовать на эту тему. Матюше же, было интересно послушать Егорку. Уже через полдня подростки сдружились между собой, и шли по тропе рядом друг с другом. А тропа становилась все уже и малозаметнее, уводя пятерых мужчин, пару навьюченных коней и двух лаек все дальше вглубь нетронутой тайги. Когда солнце перевалило за полдень, перешли вброд небольшую, безымянную речку, за которой тропа взяла резко в гору. Стройные сосны и разлапистые лиственницы закрывали сплошным зеленым ковром склон горы. То тут, то там темнели хвоей кедровники. А там, где кедровник, там и белка, а где белка, там и соболь.

Ночевать остановились на берегу ручья. Старое кострище и потемневшие от времени пеньки от срубленных деревьев красноречиво говорили о том, что охотники часто выбирали эту полянку у ручья местом ночлега. Развели костер, вскипятили чайку, поели и завалились спать, настелив перину из пихтовых веток.

Раненько проснувшись, встали, и не завтракая, еще в сумерках тронулись в дальнейший путь. До зимовья Ашпуровых оставалось теперь не более пяти верст. Иван, искрутившийся за ночь на «таежной перине», безапелляционно заявил, что разгрузившись, он тотчас же, без ночевки в Ашпуровском зимовье, тронется в обратный путь, рассчитывая налегке, верхом, добраться к вечеру до дома, рассчитывая спать следующую ночь на настоящей перине с Марьюшкой.

С каждой верстой ближе к родному зимовью, все тревожнее билось сердце Захара. Как там мое сокровище? Двенадцать годков ведь не был там.

Утренний туман быстро рассеялся. Ласковое солнышко согрело остывшую за ночь землю. В лесу царил запах свежей хвои, перебиваемым терпким ароматом смолы. Захар полной грудью вдыхал целебный воздух, чувствуя, как наливается силой его старческое, изможденное тело.

– Ох хорошо-то как! – произнес протяжно он, поправив сбитую веткой шапку, и расплылся в блаженной улыбке.

За следующим поворотом охотничьей тропы открылся вид на становище Ашпуровых, располагающееся в живописном месте на лесной полянке, сбегающей озорным мальчишкой к берегу речушки Шумейки. Речушка получила свое название, правильно, из-за того, что она постоянно шумела, струясь прозрачными водами между беспорядочно нагроможденных валунов, разбросанных лесным великаном. Захар обежал взором такую знакомую ему картину, ища изменения, произошедшие за прошедшие двенадцать лет.

Да, вон она, банька по-черному, что срубил Трофим со своим сыном. Приплюснутый сруб прилепился к берегу Шумейки, темнея плоской, односкатной крышей. И хотя строению было всего несколько лет, от белизны свежего сруба не осталось ни малейшего следа, и оно походило скорее на закопченный походный котелок. Неряшливая банька выглядела уродливым пятном на таежном полотне, расписанном природой в багрово-красные тона колоритных пятен осиновых околков, среди зеленого могущества елей и пихт, прорезанного голубой ленточкой речки Шумейки. Зимовье Ашпуровых являлось достойным дополнением на фоне всего этого лесного благополучия, багровея янтарно-красными бревенчатыми стенами, казалось став еще красивее за последние двенадцать лет.

– Прав, прав был тятя, сказав, хватит и детям и внукам, – пробормотал Захар, улыбаясь во все лицо, глядя с гордостью на такого же восхищенного представшей картиной внука.

– Вот видишь Захар, берег я ваше зимовье! Вон даже баньку построил, – надеясь набить цену, начал снова тянуть старую волынку Трофим. Но видя, что его слова не возымели на Захара никакого действия, заторопился идти дальше. До их зимовья, избушки Бабы-Яги, было еще добрых шесть верст нехоженой тайги. Наскоро распрощавшись, Малкины исчезли в зеленом царстве батюшки кедра.

Как только они откланялись, заторопился домой и Иван. Напрасно отговаривал его Захар, прося переночевать с ними, и уже завтра ехать обратно.

– Не батя, не, дома делов невпроворот. Вон пары перепахивать под ярицу надо. Некогда мне тут прохлаждаться, – уперся в никакую сын.

Условились, что Иван вернется за ними через две недели. Столько времени собирались пробыть в тайге старый и малый Ашпуровы.

Когда Иван покинул становище, Захар принялся осматривать свое таежное сокровище. Все ли на месте? Все ли в порядке?

На первый взгляд все выглядело вполне неплохо. Трофим был мужичком хозяйственным и планировал остаться в домике насовсем, обустраиваясь по собственному вкусу. Взять хотя бы ту же баньку.

В избушке было чисто, все находилось на прежних местах. Даже деревянная ложка Захара находилась на привычном месте, на полке, смиренно дожидаясь находившегося в отлучке хозяина. У печи лежала охапка сухих дров и припасенная береста. На полке, в туеске, Захар нашел с фунт ржаной муки, в тряпице горсть крупной серой соли. Кресало и трут лежали в углу деревянного короба с песком, в котором покоилась печь, словно ожидая, когда усталый путник зайдет в дом, запалит огонь, нагреет себе чаю в закопченном котелке, состряпает из муки немудренную лепешку.

Захар постыдился в душе еще раз за то, что так неласково обошелся с Трофимом, когда тот пришел к нему на подворье, договариваться насчет зимовья. Но вспомнив его слова: «Вон баньку построил я там, получается, что зимовье мое вроде как», Захар утвердился в принятом решении. Все правильно мы сделали! Будет Матюша здесь хозяином!

Остатки первого дня Ашпуровы провели в хозяйственных хлопотах. Разложили по местам взятые с собой припасы, напилили и накололи дров. Днем было еще довольно тепло, но по ночам тайгу навещали уже крепкие заморозки. Печь в избушке, чего мерзнуть-то. Тем более дед Захар поотвык от походной жизни, став за прошедшие годы «комнатным сибиряком».

Спать легли рано. Умотались за день, да и предыдущую ночь у костра плохо выспались. Мало того, что бока мерзли, так и филин кричал всю ночь, возмущаясь незваными пришельцами. Прямо, хулиган лесной!

Под дерюжку, заменяющую матрац, наложили на нары мягких пихтовых веточек и сухой травы. И спать будет мягко, и пахнет в зимовье приятно хвоей и пряными запахами лесных трав.

Еще не начинало зариться, темнотища хоть глаз коли, когда поднялся Захар. Сев на нарах, потянулся, почесал грудь, и принялся готовить завтрак. Отощаешь, силы не будет ноги по бурелому таскать. На запах жареного сала проснулся Матюша. Устав от тягот дорожных странствий и множества впечатлений, он проспал всю ночь без задних ног, видя себя во сне преследующим хитрого соболя. Вот догнал его почти, взял на мушку, а он хитрец спрячется, то за выворотень, то за корягу какую, то юркнет в дупло, высунет острый язычок, смеется над Матюшей. Злится молодой охотник, а ничего сделать не может. Так и пробегал всю ночь за соболишкой.

После плотного завтрака, Захар объяснил Матюше, чем они будут заниматься сегодня. К великому огорчению внука, ружье оказалось невостребованным. Этот день, как впрочем, и два последующих, они провели, обходя охотничьи тропы-путики, места, где находились построенные Захаром в прежние годы ловушки-самоловы на соболя и других лесных обитателей.

Путиков было три. Два вели к северу и северо-востоку, туда, откуда пришли охотники из дома, а один, самый протяженный, длиной в шесть верст, вился змейкой к югу, доходя почти до зимовья Трофима Малкина. Путики за прошедшие двенадцать лет захирели. Если бы не память Захара, то и не нашли бы они заброшенные ловушки. Трофим охотился с ружьем, надеясь больше на отменный нюх собак-лаек. Они искали ему белок, иной раз напарывались и на соболя.

Захар, все тридцать два сезона проведенных им на Ашпуровском участке, охотился большей частью ловушками. И шкурка цела, и шума не делаешь, как на ружейной охоте.

Ловушки сибирских охотников, это целая энциклопедия. О всех их рассказать просто невозможно. Мы просто поглядим через плечо Захару и послушаем, что же объясняет он, чему учит внука Матюшу. Может и мы чего поймем.

Дед и внук стояли у высокого пня, на котором покоилось деревянное сооружение, состоящее из двух кусков толстых колотых плах и механизма насторожки. Нижняя плаха, потоньше, была намертво прикреплена к пню, и находилась на уровне груди Захара. Называется она – порожек. К порожку вела с земли взбежка, прислоненный, очищенный от сучьев, стволик молодого деревца. Верхняя часть ловушки, такой же кусок плахи, длиной около метра, была более толстой и тяжелой и упиралась одним концом на нижнюю соседку-порожек и выполняла роль давка.

Настораживающее устройство (насторожка) состояло из двух тонких дощечек и заостренной палочки, выполняющей роль спускового механизма. На палочку насаживается приманка. Зверек, привлеченный запахом приманки, взбегает по взбежке на порожек и пытаясь стянуть лакомый кусочек, нарушает зыбкое равновесие насторожки. Две тонкие дощечки рассыпаются и освобожденная верхняя плаха-давок, прихлопывает неудачливого любителя покушать на дармовщинку.

Теперь понятно, почему верхняя часть ловушки должна быть более толстой и соответственно более тяжелой – чтобы пойманный зверек не освободился из ловушки. Если тяжесть была недостаточна, то наверх прислоняли, или наваливали бревно, или же какой-нибудь другой, имеющийся под рукой дополнительный груз. Такая ловушка носила название плашка, от слова плаха, хотя очень часто такие ловушки-самоловы изготовлялись из двух половинок расколотого куска бревна.

Пойманный и умерщвленный зверек, соболь или куница, становятся добычей мышей или ворон. Попортят, исклюют шкурку – грош ей цена. Добыча пушного зверя ловушками-плашками, избавляет охотника большей частью от этой головной боли. Пойманный зверек, защемленный между двумя плахами, или половинками бревен, ожидает прихода охотника. До него не смогут добраться никакие лесные разбойники, разве что маленькая синичка выклюет глаз былому обидчику.

Три дня ходили Захар и Матюша по тайге, приводя в порядок ловушки. Если плахи и колотые бревна, составляющие нижние (порожки) и верхние (давки) части, находились более или менее в относительном порядке, то тонкие насторожки, пришли в полную негодность, рассыпаясь трухой между пальцев. Оно было и не мудрено, как никак двенадцать лет провели они в бездействии.

Для первых двух ловушек-плашек насторожки выстругивал Захар. Ясно, тем самым, камасинским ножом. Подойдя к третьей плашке, Захар снял с кожаного пояса ножны с ножом и передал Матюше.

– Вот внучек, мой тебе подарок! Береги его. Единственная это память о моих родителях-камасинцах.

Матюша принял с благодарностью дорогой подарок, который уже через минуту был в действии.

Высунув от усердия язык, Матюша выстрагивал из колотых сосновых дощечек насторожку для ловушки. Получилось, скажем так себе. Захар поправил, показал еще раз. Насторожка, самая важная часть ловушки. Любая оплошность в изготовлении этого «золотника» ловушки-плашки, накажет позже незадачливого охотника. Так что не зря учил Захар Матюшу, не зря.

На шестой ловушке, отлаженной руками Матюши, все было в полном ажуре. При легком прикосновении к палочке-насторожке, давок с грохотом обрушивался вниз. Раскосые глаза Захара от удовлетворения превратились в узенькие щелочки. Улыбается старый камасинец, доволен, нашел себе замену.

Из сорока двух ловушек, были найдены и отремонтированы тридцать восемь. Две были разворочены и растащены хозяином тайги-медведем, а две просто-напросто не найдены. Запамятовал Захар, где они находились.

Все три дня Матюша таскал на плече ружье. Захар, оставил свое в зимовье. Излишняя обуза, топора и пилы достаточно. Захар и без того, чуть ноги таскал, лазая по таежному бурелому.

Только раз за три дня, пригодилось ружье Матюше. Выстрелил он по взлетевшему на опушке глухарю, но промазал.

Еще в первый вечер, по их прибытию на становище, Захар попросил внука слазить под крышу зимовья. Чердаком, это узкое пространство между потолком и дощатой крышей было действительно назвать трудно.

– Глянь Матюша, там я четыре морды положил! Может целы еще!

Матюша взобрался под крышу зимовья, пробрался на четвереньках между печной трубой и крытой драньем крышей в самый угол. В лесу уже начинало смеркаться и рассмотреть, что же находится на потолке зимовья, было непросто.

– Есть деда, – возвестил радостный возглас внука, – тута еще и шкуры козлиные лежат! Их тоже снимать?

– Тащи все вниз, тут разберемся.

На верху нашлись две морды, сплетенные из ивовых прутьев, и три старых козлиных шкуры.

Осмотрев придирчивым взглядом добычу, Захар закряхтел.

– Утащил видать две мордушки Трошка! Ух и крохобор!

Нажав большим пальцем на высохшие ивовые прутья морд, старик остался доволен. Прутья не сгнили. Под крышей было сухо, и морды, пролежавшие целых двенадцать лет без действия, можно было без проблем использовать по прямому назначению – ловить рыбу.

– Вот и славненько, – произнес посмеиваясь Захар, – пока совсем не стемнело мы с тобой Матюша сейчас мордушки поставим. Бог даст, завтра свежую рыбку кушать будем.

Еще днем, сразу по их приходу на становище, Захар заприметил рядом с избушкой, лежащие на старом кострище бренные станки марала. Видать Трофиму прошедшей осенью подфартило, безошибочно определил старый охотник.

– Матюша, собирай кости. Покидаем их в морды⁹².

Начиненные «костной приманкой» морды заткнули сзади пучками осоки, росшей в изобилии на берегу Шумейки. Горловины морд вымазали тестом. Немного муки, намочили водой, помазали – готово!

Уже в полных сумерках спустились вниз по берегу речке до того места, где она сделав крутой изгиб, устремлялась в дальнейший путь к батюшке Агулу.

– Здесь Матюша поставим. Тут в яме завсегда харюзья и ельцы стояли. Токо спускай сторожко. Веревки коротки, да и тесто может водой смыть.

На следующий день в мордах сидело шесть крупных хариусов и две дюжины ельцов. Что больше прельстило рыб, заплывших в морды – тесто в горловине, или жженые кости, находящиеся внутри снасти, пойманные рыбины сказать не могли. Но тесто было съедено. Захар же был уверен, что рыб привлек запах горелых костей.

Так или иначе, из хариусов была сварена вечером уха, ельцов же, Захар положил «погреться» на горячие камни печки. От Матюши, внимательно наблюдавшим за каждым действием деда Захара, не ускользнуло и это.

– Ты деда зачем рыбу туда положил? Она ведь не соленая, испортится быстро в тепле.

Захар лишь загадочно улыбнулся, ничего не ответив, оставив рыбу лежать на прежнем месте. Вечером третьего дня, когда все ловушки были отремонтированы, зашедший в зимовье Матюша, зажал нос рукой.

– Ох и воняет же деда твоя рыба! Выкини ее, все равно уже есть не будешь.

Тут просветил Захар внука, зачем положил он рыбу «погреться».

Свежая рыба или мясо, используемая для приманки зверя в ловушках, пахнет недалеко, а подпорченное, буквально за версту, а то и дальше. Матюша кивнул головой, но все же попросил деда, на ночь убрать «аппетитную приманку» из зимовья. Ух, и вонит же!

Утром следующего дня охотников обрадовал первый снежок. Повесив на плечи ружья и захватив приманку, они покинули зимовье. Легкий, бодрящий морозец щекотал щеки и свежий лесной воздух наполнял грудь старого камасинца воспоминаниями о былых, фартовых днях охотничьего промысла, молодого же, начинающего охотника Матюши, питал светлыми надеждами, которым и сегодняшним днем было не суждено сбыться.

Сегодня Захар и Матюша шли по охотничьей тропе-путику ходом, не останавливаясь подолгу возле ловушек. Захар ломал мелкие веточки, прутики, раскидывая их вокруг ловушек. Затем растерев между пальцами немного хвои, чтобы она отбила запах человеческих рук, наживлял ловушки подпорченной рыбой. На вопрос Матюши, зачем же дед «мусорит» возле ловушек, кидая веточки и хвою, Захар пояснил, что соболь животное любопытное. Уловив запах приманки, побежит к ловушке разбойник. Завидя разбросанные на снегу хвою и веточки, подумает, что рысь, или какой другой хищник сделал здесь себе добычу. Глядишь и мне осталось чем полакомиться! Вишь как пахнет-то! Подбежит к плашке, заскочет по взбежке на порожек, увидит припасенное «лакомство». Хвать зубами, давок упал на него сверху, вот он голубчик и попался!

Когда настораживали ловушки на третьем, южном путике, со стороны охотничьего участка Малкиных, то и дело хлопали выстрелы, несколько раз слышался даже лай охотничьих собак.

– На белку лают! Нет, это не соболь! – говорил уверенно Захар, определяя по лаю собак, какую добычу загнали они на дерево.

Матюша, при каждом выстреле поворачивал голову, завидуя сыну Трофима Егорке. Вишь, опять поди белку сбил! А я здесь с дедом уже четвертый день кряду ноги впустую бью, то плотничаю, то рыбу тухлую в кармане таскаю!

Еще и на пятый день ходил приунывший Матюша, плетясь следом за Захаром, настораживая последние ловушки.

Настроение Матюши ухудшалось со дня на день, и на пятый день пребывания в тайге, ему уже просто осточертело, и не стерпев, он выпалил Захару.

– Деда, ну сколько еще мы будем лазить с тухлой рыбой в кармане? Когда охотиться наконец начнем? Ты мне совсем другое обещал!

Захар не слеп был. Видел отчаяние внука.

– Завтра Матюша, проверим первые ловушки и заодно сходим в кедровник, что выше ложка, там, где ключ бьет. Собаки у нас нет, но мы и так белку найдем.

Матюша посмотрел недоверчиво на деда, и махнул соглашаясь головой. Что же ему оставалось еще делать?

Назавтра, на шестой день пребывания Ашпуровых в тайге, Захар и Матюша вышли на «тропу войны», вооруженные оба охотничьими ружьями, обвешанные туго набитыми патронташами, с твердым намерением вернуться в зимовье с первой добычей сезона. Добыть ловушками пушного зверька, которые лишь один день были насторожены, находилось на грани чудес, и Захар, опытный охотник-промысловик, это прекрасно понимал. Но подстрелить за день пять-шесть белок в кедровнике, даже без лайки, находящей и облаивающей зверьков, не составляло большого труда. Пусть Матюша испытает азарт и счастье охотника-добытчика. Исстрадался он весь за последние дни. Повзрослеет, поймет сам, что охота – это тяжкое ремесло, когда по две-три недели можешь возвращаться в зимовье принося пустой мешок, а потом нежданно-негаданно, поймаешь жар-птицу за хвост, и она одарит тебя за все мучения и невзгоды, за то, что ты не пал духом. Но еще много воды утечет вниз по речке Шумейке, пока Матюша этому научится. Лишь бы только научился.

Матюша действительно пал духом, и в этот, по-зимнему пасмурный, шестой по счету день их пребывания на Ашпуровском участке, он не надеялся на изменчивое охотничье счастье. По пути в кедровник Ашпуровы шли по одному из путиков, проверяя попутно плашки. Первая стоит нетронута, вторая, третья. Четвертая была захлопнута. Значит что-то попалось! Матюша враз ожил, подбежал к плашке, приподнял верхнюю крышку-давок, разочарованно хмыкнул и отпустил обратно. Подошедший Захар посмотрел вопросительно на внука.

– Там мышь дед. Хороша добыча.

Захар приподнял давок. Действительно мышь. И как только она смогла заставить сработать спусковой механизм? Такая кроха. Видно чутко была настроена ловушка.

Матюша стоял в стороне и с брезгливостью наблюдал, что же будет дед делать с придавленной мышью. Захар взял мышь в руку, приподнял и произнес засмеявшись.

– Куму⁹³! Мари куму!

Матюша никак не отреагировал на слова дедушки. Сегодня у него явно не было желания принимать участие в уроке камасинского языка.

Захар посмотрел на внука и больше ничего не сказав, насадил мышь на прутик, рядом с рыбьей головой, насторожив ловушку.

Прошло более двух часов. Захар и Матюша следовали путику, проверяя ловушки. Но к великому сожалению, что собственно Захар и ожидал, все они были пусты. Оставалось проверить последнюю, стоящую возле толстой осины с дуплом. Затем Ашпуровы хотели идти в кедровник, надеясь развеять там Матюшину грусть.

Ловушка была захлопнута. Но уже издалека было видно, что попавшийся зверек, явно не мышь-куму. Темная тушка свисала через порожек плашки. У Захара екнуло сердце. Никак соболь! Или все же куница?

Матюша забыв былые обиды, бежал во всю прыть к ловушке. Захар, что было силы ковылял следом, задыхаясь и крича на ходу.

– Внучек! Не поднимай давок! Може он живой еще! – проговорив это, он остановился, хватая ртом воздух, как рыба на берегу, и когда Матюша был уже у ловушки, крикнул из последних сил, – не подымай, а то уйдет!

Радости обоих Ашпуровых не было предела. Соболь, это был действительно соболь, был уже мертв. Верхняя плаха придавила его голову. Зверек смог почти выскользнуть из захлопывающейся западни, к счастью Ашпуровых почти. По очереди поднимали Матюша и Захар драгоценную ношу, оглаживая темный искрящийся мех. Захар причмокивал от удовольствия языком, все еще не веря охотничьей удаче.

– Хорош албоха⁹⁴!

Матюша повторял за дедом, – албоха, хорош албоха!

Похоже занятия камасинским языком начали доставлять ему опять удовольствие.

– Мы еще заткнем Малкиных за пояс! – радовался Захар, – что ихние белки, грош им цена! Такой красавец соболь, пять дюжин белок стоит!

По дороге в кедровник Матюша тарахтел без конца, спрашивая деда, то как будет по-камасински марал, чьи кости привлекали в мордушки хариусов и ельцов, или как зовут камасинцы косуль, на чьих шкурах спали в зимовье Ашпуровы. Выяснив, что марал по-камасински коуна, а косуля – поото, Матюша вспомнил, что они вчера вечером видели в речке выдру.

– А выдра деда?

– Ча, – ответил Захар.

– Как? Ча?

– Да, да. Имя у нее короткое. Но выдра хитрое животное. Не так просто ее добыть. Чуть заметит опасность, нырнула в воду и нет ее. Зимой на льду можно выследить. Хорошо, далеко видать. Но опасайся. Она всегда недалеко от своей полыньи. На бой крепкая. Если ранишь, погонишься за ней дуриком, попадешь в полынью и поминай как звали. Уже не один охотник так сгинул. Нехорошее это животное, держись лучше от него подальше.

Матюша, внимательно слушая, внимал каждому слову деда. Захар, сегодня на удивление словоохотливый, продолжил дальше.

– Но мех у выдры конечно хорош. Вон в ножнах твоих, камасинский нож бережет.

Матюша вытащил нож, провел по лезвию пальцем и вложил его обратно.

Незаметно, за разговорами, подошли к кедровнику. И здесь удалось им сегодня поймать жар-птицу за хвост. Девять белок болтались к вечеру у пояса цветущего от счастья Матюши.

За один день Ашпуровы добыли столько, сколько им было нужно отдать в расчет Трофиму Малкину за его скособоченную баньку по-черному. С завтрашнего дня они охотились уже на себя.

Незаметно пролетели две недели со дня прибытия Захара и Матюши на охотничье становище Ашпуровых. Осень в Сибири скоротечна. По прибытию лиственный лес щеголял еще поредевшими остатками богатого осеннего убранства. За две прошедшие недели облетели последние листья с багряных осинников и свежий снежок припорошил тайгу, засыпающую перед долгой сибирской зимой. К счастью снег был еще неглубок и можно было передвигаться без лыж.

Каждый день проходил у Захара и Матюши по определенному распорядку. Подъем, растапливание печи и приготовление завтрака, и как только рассветает, выход в тайгу на проверку ловушек-плашек. Затем, если оставалось время, охотники обходили участок, в надежде увидеть, промелькнувшую в ветвях сосен или кедров фигурку белки. Много чему научился Матюша у своего дедушки за прошедшие дни – как мастерить и настораживать ловушки-самоловы, где в тайге можно найти белку и куницу, где бродит лесной великан лось, где нужно опасаться встречи с хитрой рысью или коварной росомахой, и конечно же, с хозяином тайги медведем.

Дедушка-урхабам⁹⁵, только так, обязательно уважительно, с должным почтением, называл Захар косолапого мишку. Показал старый охотник любознательному внуку «медвежье дерево», испещренное следами его когтей. Далеко достает дедушка-урхабам острыми когтями, встав на задние лапы. На высоте полутора сажен повыдирал он из ствола сосны пласты коры, оставив глубокие следы от когтистых лап, говоря, здесь я хозяин, бойся меня человек.

В один их дней, бродя по тайге, наткнулись Захар и Матюша на берлогу. Залег хозяин тайги, дедушка-урхабам, устроив себе зимнюю квартиру под корнями старой, вывороченной осенними ветрами сосны, лежит, отдыхает. В морозном воздухе из берлоги поднимался легкий парок. Здесь он Топтыгин, спит. Хоть и стояли Захар и Матюша на достаточном удалении от темнеющего на свежевыпавшем снегу лаза в берлогу, у Матюши встали на теле и голове волосы дыбом. Страшно. Не дай бог услышит, да выскочит. Сожрет ведь.

Как потихоньку подошли Захар с Матюшей, так, почти на цыпочках и ушли от берлоги. Лишь когда отошли подальше, Захар сказал внуку.

– Если напорешься на медведя, никогда не смотри ему прямо в глаза. Это будет ему вызовом. Гляди в сторону, будь начеку и потихоньку пятясь, уходи назад. Но ни в коем случае не поворачивайся к нему спиной. Нападет сразу, добычу почуяв. Уходи в полный рост, не горбись, чтобы больше казаться.

– А если он все же кинется. Куда, в голову стрелять?

– Нет, нет! Голова у него покатая, череп крепкий. Пуля наверняка рикошетом отскочит. Бей в грудь, в сердце!

Матюша засопел плоским носом, размышляя, с какой же стороны находится у медведя сердце, как у людей, или иначе. Попробуй впопыхах разберись, когда он на тебя попрет, такой дурило!

Захар продолжил поучать внука дальше.

– Самый опасный медведь, который не заляжет в зимнюю спячку – шатун. Коли он жира мало накопил, то спать не ляжет, шатается по тайге, нападая даже на людей.

Про шатунов Матюша конечно же слышал и раньше. По всем таежным деревням ходили всякие были и небылицы о злых шатунах. Напороться зимой на шатуна – пропащее дело.

Не так давно, три года тому назад, пришел шатун в соседнюю деревню. Собак пожрать хотел. К несчастью на его пути оказался ребенок. Уволок шатун его в лес. Поспешившие следом мужики с ружьями не успели. Крепко засела эта история в голову Матюши. Вот и дедушка-урхабам! От таких родственников подальше держаться надо.

Много премудростей таежной жизни узнал от деда Матюша, таких вроде простых, и таких нужных. Например, почему ловушки-плашки на высоких пнях, на уровне человеческой груди устроены – и обслуживать хорошо, нагибаться не надо, и снегом не завалит.

Путики были проложены чуть в стороне от ловушек – чем дальше дух человеческий, тем лучше. Идет охотник по путику, посмотрит издалека, приманка на месте, ловушка открыта, пошел к следующей.

Сибирские охотники наблюдательны и очень изобретательны. Изучив повадки диких животных и птиц, они создали великое множество разнообразных орудий лова, специализирующихся на определенный вид охотничьей добычи. К примеру, ловушками давящего типа добывались животные от белки до волка или рыси. Естественно, при добыче крупных по размеру зверей, вырастал соответственно и размер ловушки, сделанной в иных случаях из целых, иногда даже нескольких бревен, скрепленных между собой.

Но принцип охоты ловушками был один и тот же. Заманить зверя или птицу, положив около и в ловушку определенную приманку, от грозди ягод рябины, до павшей овцы.

Все это растолковывал Захар пытливому внуку, прививая ему навыки «тихой охоты».

Ашпуровы промышляли ловушками-плашками. Многие сибирские охотники промышляли такими самоловами вплоть до середины ХХ века, когда плашки были вытеснены капканами.

Но добыча капканами имеет много недостатков. Для начала они были в начале ХХ века просто-напросто для многих сибирских охотников недоступны из-за дорогой цены. Кроме того, они имели значительный вес, и их ручная транспортировка в таежной глухомани на большие расстояния, причиняла массу неудобств. Плашки, как и другие самоловы, изготовлялись на месте из подручных материалов. Именно так называемые «подручные материалы» и сыграли решающую роль в изобретении множества конструкций ловушек – голь на выдумки хитра.

Капканы изготовлены из металла и становятся в лесу легкой добычей ржавчины. Кроме того, они «цепко» держат человеческий запах, отпугивающий диких зверей. Не случайно охотники-промысловики никогда не заносят капканы в жилые помещения, храня их на улице, и перед применением вываривают (или натирают) хвоей. Звери попавшие в капкан, вызывают сожаление. К «счастливчикам» относятся те, которые избавляются от мук пришедшими охотниками. Днями, они пытаются тщетно вырваться из цепких лап капкана, погибая летом от жажды, зимой от холода. В зимнее время, из-за нарушения кровообращения защемленная конечность отмерзает. Зверь отгрызает себе лапу, и становится либо калекой, либо легкой добычей лесных хищников.

В самодельной ловушке давящего типа, животное либо попадает в нее и придавленное гнетом быстро погибает, либо освободившись, уходит невредимым. Второй раз, оно уже не попадется на человеческую уловку.

Добыча зверя ловушками, это состязание охотника и зверя, в котором далеко не всегда охотник выходит победителем. Опыт, знания повадок зверя и птицы – залог успеха в таком деле.

Захар преподнес Матюше за две недели их совместного пребывания на охотничьем становище лишь первые азы «таежной академии», остальное же, придется учить ему самому, на своих ошибках.

Охотничий сезон в тайге, это не только удовольствие охоты, подстрелить соболя, или на худой конец белку. Охота – эта тяжелая работа, требующая от охотника напряжения всех духовных и физических сил. Охотник должен правильно рассчитать свои силы, уметь восполнить растраченные резервы организма. На одних сухарях два месяца не протянешь.

И здесь показал Захар внуку, как приготовить незатейливую, но сытную похлебку, правильно, без «душка», посолить рыбу, завялить над костром мясо убитой косули. Много чего уяснил для себя Матюша, испытав горечь и отчаяние после первых дней пребывания на Ашпуровском участке, тюкая весь день топором и строгая «камасинским ножом» насторожки для плашек, чтобы затем ухитриться поймать капризную охотничью удачу за соболиный хвост и окунуться с головой в щемящую сердце радость.

Но много воды утечет вниз по речушке Шумейке, впадающей в Агул, прежде чем Матюша станет Матвеем Ашпуровым, настоящим таежником, готовым к любым испытаниям.

Отличительные черты бывалого таежника – трезвый расчет собственных сил, хладнокровие и самообладание. Тщательная подготовка к пребыванию в тайге – с собой самое необходимое: ружье и припасы к нему, соль, спички, ложка, кружка и котелок, одежда, обязательно иголки и нитки. Тайга раздевает и разувает. Палатка, топор, двуручная пила, заплечный мешок, зимой – лыжи и нарты. Каждый гвоздь в тайге на вес золота. В таких условиях человек понимает, как мало ему действительно нужно в земной жизни.

Главная опасность не дикие звери, а человеческая оплошность – подвернуть ногу, напороться ногой на сучок. Вот чего остерегаются бывалые таежники. Будь всегда начеку!

В тайге ты научишься вести себя. Природа обкорнает новичка, и будет он не царем природы, а всего лишь ее частичкой. Ан нет, так и суда нет. Сгинет такой человечишка в таежной глухомани и следов не останется.

Тут нет места для подлости и лицемерия. Здесь ценится взаимовыручка и «угловатая таежная вежливость», когда заблудившийся путник может войти в любую охотничью избушку, которая никогда не запирается на замок, как кстати и дома в таежных деревушках. В зимовье, рядом с незатейливым очагом, лежат наготове сухие дрова и спички. Здесь, в избушке, найдешь ты и чего-нибудь съестного.

Бери, ешь не стесняйся, разжигай огонь, грейся! Но не балуй! А то будет ого!

Вот они азы «таежной академии», преподнесенные Захаром Ашпуровым, настоящим таежником, своему внуку, наследнику его Ашпуровского охотничьего участка.

В последний день октября Захар и Матюша пошли для проверки ловушек путиком, ведущим в южное направление, в сторону, где находился охотничий участок Малкиных. Впереди шел Матюша. Охотничья тропа петляла между вековых сосен и корявых лиственниц, сбегая то в ложок, то выбираясь на сухую гриву. В ложках набралось уже изрядное количество снега. Еще один, два снегопада, и без лыж не пройдешь. Но Ашпуровым они уже не понадобятся. Сегодня дед с внуком шли в последний раз в этот сезон по охотничьей тропе. Завтра будет как раз две недели, как они уехали из дома. Не сегодня-завтра должен был приехать Иван, отец Матюши. Ждать он долго на зимовье не захочет, Захар знал об этом. Так что лучше уж загодя захлопнуть ловушки, оставить их зимовать, для того чтобы вернуться сюда на следующий год.

За две недели проведенные в тайге Захар чертовски устал. Целебный воздух хорош, слов нет, но больной спине от него лучше не становится. Каждое утро Захар с трудом отрывал ноющее от боли тело, заставляя себя через силу выйти на охотничью тропу. Скорей бы уж пролетели оставшиеся дни, да приехал Иван. Не дай бог слягу здесь. Домой надо, домой, к теплому боку русской печи и лечебным каплям «золотого корня». Забыл я лешак старый мое главное лекарство, оставил бутылочку с «золотым корнем» дома.

Матюша же испытывал чувства, в точности наоборот. Он бы остался с дедом в тайге на всю зиму, ходя каждый день на охоту. День ото дня он чувствовал себя в тайге все увереннее, без ошибок разбираясь в лабиринте звериных следов. Вон пробежал колонок, а там лиса, протянула прямую строчку следов, идя на лежку.

Но сегодня был последний день, сегодня они закроют последние самоловы. Матюша с сожалением спускал и закрывал ловушки. Все, завтра наверняка домой.

В четвертой по счету ловушке, в той самой, куда залезла толстая жадная мышь, нареченная Захаром по-камасински мари куму, явно что-то попалось. Матюша, не дожидаясь Захара, устремился крупными шагами к припорошенной снегом плашке. На его плечах болталась котомка с десятью белками и одним соболем, расчет Малкиным за выстроенную ими баньку. В руках Матюша сжимал двустволку, заряженную мелкой дробью на белку. Подбежав к плашке, Матюша увидел клочок драгоценного меха, выглядывавшего наружу из-под крышки-давка. В радостном нетерпении он приподнял прикрывающий добычу давок.

В то же мгновенье звонкий, юношеский голос огласил припорошенную снегом тайгу.

– Албоха! Деда, на мари куму албоха поймался! А какой здоровущий!

Захар, идя по путику, и так еле успевал за внуком, а когда тот припустил во весь дух к плашке, отстал и подавно. В тот самый момент, когда раздался радостный возглас внука, извещавший о поимке соболя, ему оставалось еще шагов семьдесят. Наконец доволок шаркающие ноги и старый калмажи до дорогой добычи. В руках внука красовалась тушка крупного самца-соболя, сверкая драгоценной шубой.

– Деда, третий за сезон! Здоороовоо! – кричал, подпрыгивая от радости Матюша.

Ашпуровы действительно «взяли» за две недели третьего соболя. Всех трех поймали ловушками-плашками, кроме того их добычей стали еще пять куниц. И на ружейной охоте были они удачливы. Двадцать семь белок упало к ногам Матюши. Захар не выстрелил ни разу, предоставив радость охотничьего фарта внуку. Двадцать семь белок за две недели, кого там, за одну неделю охоты без собак. Это было просто замечательно!

И сегодня, в последний день, такая удача!

Остальные ловушки на путике были пусты, если не считать глупой кукши, польстившейся на рыбью голову.

Ближе к полудню Захар и Матюша подошли к зимовью Малкиных. Как и ожидалось, их не было дома. Охотника, как и волка, ноги кормят. Отец и сын Малкины были где-то в тайге. Дверь, как водится в охотничьих зимовьях, была заперта колышком, от «честного человека» и подлой росомахи. Не дай бог попадет в зимовье, изорвет, изгадит все. Нелюбима она сибирскими охотниками. Вредное животное.

Положив на стол десять белок и припасенного соболя, того первого, Ашпуровы вышли, затворив и заперев дверь колышком, как было до этого. Перед тем как выйти наружу, Матюша окинул последним, критическим взором зимовье Малкиных.

– Не деда, наше в сто раз лучше!

Захар лишь мотнул в знак согласия головой, ничего не сказав при этом.

Подходя к Ашпуровскому зимовью, они заметили вьющийся из печной трубы дымок.

– Тятя приехал! – обрадовался Матюша. Теперь и он был рад приезду отца и предстоящему отъезду домой. В баньке помыться, в чистой постели выспаться!

Баньку Трофима, ту самую по-черному, они ни разу не топили. Как-то не до того было. Да там ни ушата, ни березового веника, ничего не было. Одни закопченные стены, да печка-каменка без трубы. Какое же это мытье!

Подойдя ближе Захар и Матюша увидели хрумкающего овес Гнедка. Конь тоже заметил охотников, и узнав хозяев-домочадцев, радостно заржал. На звуки из зимовья вышел Иван. Растопырив клешни рук он шел смеясь навстречу отцу и сыну.

Сегодняшняя его поездка из Чаловки до становища прошла без досадных происшествий. Земля затвердела, снега было мало, хоть боком катись. Не то что в тот день, когда он в полдень покинул охотничий участок, рассчитывая дотемна вернуться домой. Осенняя ночь захватила его в тайге, недалеко от Тарбыша. Осталось-то каких две тощих версты. А темень такая, хоть глаз коли. Да, да, глаз коли, в прямом смысле этого слова.

Ветки деревьев, свисающие на тропу, пытались стянуть всадника, хлестали по лицу, норовя выбить глаза, цеплялись, разрывая одежду. Забористые словечки лились потоком из уст Ивана. Досталось всем, и тайге, ставшей для него злой мачехой, и Захару, которому понимаешь ли не сиделось дома на печи, и даже Трофиму, с его банькой по-черному.

Темной ночью подъехал Иван к дому Трофима, чтобы забрать оставленную во дворе Малкиных телегу. Перепугал до смерти жену Трофима, когда он взлохмаченный и ободранный, постучал в окно. Та приняла с перепугу его за лешего. Ну да, сходство вообще-то было поразительным. С грехом пополам запрягя Гнедка в телегу, Иван поехал ночью домой в Чаловку. А это еще восемь верст. Далеко за полночь постучал в родной дом. Марьюшка конечно узнала родимого муженька. Какой же это леший? Это же мой Ваня!

Приласканный в постели Марьей, забыл быстро Иван «тяготы и лишения таежной службы». Фу ты, не зря домой спешил!

Но сегодня его поездка прошла без сучка и задоринки. Добравшись, развернул Иван на столе зимовья «скатерть-самобранку», расставив припасенные Марьюшкой деревенские кушанья. Шаньги с творогом, румяные калачи, копченое сало, молоко. У Захара и Матюши глаза разбежались от такого лакомого угощения. Ржаные сухари да пахнущая дымом таежная похлебка, вприкуску с солеными ельцами, все же им порядком поднадоели.

Запаковав с вечера все вещи, от драгоценных шкурок соболя до оставшихся еще несъеденными соленых ельцов, Ашпуровы легли спать, чтобы завтра, спозаранку, тронуться в обратный путь.

К утру потеплело. Всю ночь светившая луна спряталась за тяжелыми, словно налитыми свинцом, тучами. Тайга притихла, готовясь к затяжному ненастью. Встав задолго до рассвета, Захар вышел из зимовья, встревоженно вглядываясь в сумрачное небо.

– К снегопаду! Шевелится надо, не то завалит снегом, не выберемся из тайги!

Зайдя в избушку, он разбудил Ивана и Матюшу. Не растапливая печь, не завтракая, тронулись в путь. Впереди шел Иван, ведя в поводу под завязку нагруженного Гнедка, за ним спешил Захар. Последним шел Матюша, то и дело оборачиваясь, глядя на ставшее ему за две недели таким родным Ашпуровское зимовье. Матюша был уверен, что на будущий год, он обязательно вернется сюда обратно.

К счастью путников, погода держалась, но темные тучи опускались над землей все ниже, норовя повиснуть на макушках елей и сосен. Выйдя еще в потемках, Ашпуровы споро двигались вперед. Даже больная спина Захара, сделала сегодня передышку, освободив от страданий старого таежника. Еще толком не рассвело, Ашпуровы пересекли замерзший теперь ручей, там, где они останавливались на ночлег, по пути сюда, к охотничьему становищу.

Прошло всего лишь две недели, но за этот короткий промежуток времени многое поменялось до неузнаваемости. Говорливый ручеек замолк, спрятавшись под ледяным панцирем, кострище лежало запорошенное снегом, и ничего, буквально ничего, не выдавало былого присутствия человека.

После полудня Ашпуровы услышали лай деревенских собак. Где-то впереди, в пелене, скрывалась деревня Тарбыш. В тайге угрожающе потемнело, поднимающийся ветер угрожающе завыл, загудел в верхушках колышущихся деревьев. Повалил снег. Сначала редкими хлопьями, затем все быстрее и быстрее закружились в чертовской пляске посланцы сибирской зимы. Но Ашпуровым она была уже не страшна. Впереди показались первые огородные заплоты деревни Тарбыш.

Во дворе Малкиных, Гнедка запрягли в кошевку. Со смехом завалились трое мужчин в кошеву, наполненную сеном, укрылись собачьей дохой, и с гиком и удалым посвистом выехали на дорогу ведущую в Чаловку.

Эх, хороша русская зима!

Марья не находила себе места все две недели, пока Матюша и Захар находились в тайге. Не раз покорила она себя за то, что отпустила сына.

Еще издалека услышала она знакомый звон колокольчика под дугой Гнедка. Едут! Слава тебе Господи!

Тиская Матюшу в объятьях, вела она сына в дом. Раздевайтесь скорее, в баньку, и за стол!

Мужики мылись сегодня дольше обычного. Покряхтывая от удовольствия, хлеща друг дружку поочередно распаренными вениками, смывали с себя таежную грязь. Когда выскочили из бани, в валенках на босу ногу, во дворе было не пройти от выпавшего снега. А снег все шел и шел, не думая прекращаться. Но сейчас Захар, Иван и Матюша улыбались, и радовались ему, как божьей благодати.

В доме, счастливый Матюша показал отцу и матери, добытые им меха. Два соболя, пять куниц, семнадцать белок, да плюс Трофиму отдали соболя и десяток белок. Добытчик в семье вырос. Захар был доволен не меньше внука.

Вот он мой наследник!

Сели заставленный яствами за стол. Сегодня не считала Марья выпитые Иваном рюмки. Пусть пьет, заслужил. Привез из тайги их сына с дедом Захаром.

На столе стояло в первый раз четыре рюмки. Сегодня причастился к зелью и Матюша. Но его интересовали больше щи, сваренные мамой. Ой, до чего же они вкусны!

Захар после двух недель таежной жизни, отлеживался всю зиму, поправляя здоровье целебными каплями настойки «золотого корня», грезя сладостными воспоминаниями об охоте, прерываемых болями в суставах и спине. Тот самый соболь «албоха», пойманный на жадную мышь «мари куму», будет последним соболем Захара Ашпурова, камасинца из рода Ниги, рода Орла. Не увидит Захар больше строенного им зимовья, охотничьего становища Ашпуровых. Он уже знал, что это была его последняя охота.

На следующий год Иван снова увез Матюшу в тайгу на две недели, которые он провел один на Ашпуровском участке, добыв много пушного зверя.

С каждым годом, оставался Матюша в тайге все дольше, продлевая охотничий сезон.

В четвертый раз, в свои неполные восемнадцать лет, он пробыл в тайге весь сезон, два месяца, вернувшись с богатой добычей. Радости Захара не было предела. Он был уже настолько слаб, что не выходил даже на прогулку в окрестные леса. Но теперь его душа была спокойна. У него был наследник.

Масленица 1914 года выпала на последнюю неделю февраля. После строгих крещенских морозов в январе и вьюжных февральских метелей, как раз, к началу Масленицы, появились и в Чаловке первые вестники весны. На улице потеплело, снег стал мягким, и над кухонным окном пятистенка Ашпуровых повисла первая сосулька. Захар, просидев безвылазно всю долгую зиму дома, радовался еще плохо греющим лучам солнца, вселявшим надежду, что впереди его ждет еще одно лето.

Масленичная неделя стояла для жителей Чаловки в одном ряду с рождественскими праздниками. Такие празднованья, в простонародье называемые «гулянками», длились по целой неделе, заставляя печень содрогаться только от одного упоминания о них.

О том что Масленица являлась языческим праздником и была официально перенята Русской Православной Церковью, включившей ее в свой календарь, они конечно не ведали. Деревенским мужикам было все равно, когда они могут надраться самогонки, на Рождество, на Масленицу, или на непризнанный церковными владыками языческий праздник Ивана Купала, празднуемый кстати во многих странах, правда под другими названиями.

Масленица, известная в христианском православии под названием «мясопустной седмицы», была последней неделей перед Великим постом, длившимся 56 дней до Пасхи. Время проведения Масленицы, совпадает в России со временем пробуждения природы из зимней спячки, когда набухают почки и распускаются первые цветы. Не случайно на Масленичной неделе проводились смотрины невест и сватовство.

Все семь дней Масленичной недели, с понедельника до воскресенья, имели определенное значение и были распределены на два периода. Узкую Масленицу – с понедельника до среды, и Широкую Масленицу – с четверга до воскресенья. Во время Узкой Масленицы разрешалось заниматься хозяйственными работами, начиная же с четверга, вплоть до воскресенья, проводились только неотложные дела. Корове ведь не объяснишь, что сегодня Масленица, ее кормить, поить и доить надобно.

Если первые три дня Узкой Масленицы проходили по «узкой, укороченной программе», с четверга могла русская душа, которая как известно славится воистину необъятной широтой, по-настоящему расправиться. С раннего утра и до позднего вечера продолжались народные гулянья и звенели разудалые песни.

 
Масленица-кривошейка,
Состречаем тебя хорошенько!
С блинами,
С каравайцами,
С вареничками!
 

Каждый день недели посвящался определенным ритуалам, которые повторялись из года в год.

Понедельник, первый день Масленицы, был днем встречи. В этот день начинали печь блины, без которых немыслима Масленица, которую можно было смело назвать Блинной неделей. В первый день недели дети и неженатая молодежь мастерили из соломы и тряпок чучело Масленицы, которое насаживали на кол и возили на санях по улицам. В этот же день сооружались снежные горки, устанавливались качели, проводились другие приготовления к праздничному гулянью. Невестки уходили в понедельник на один день в родительский дом, чтобы принять там вечером свекра и свекровь, разумеется на блины.

Вторник был днем смотрин невест и носил название – заигрыши. «Заигрывающие» парни и их избранницы с трепетом ждали этого дня, ведь смотрины заканчивались как правило сватовством. В этот день блины украшали уже и обеденные столы. Не случайно для зазывания гостей, то тут, то там, слышались веселые крики «У нас горы снежные готовы, блины напечены – просим пожаловать!».

Молодежь, какой еще не пристало время жениться, толпилась с самого утра у искусственных, специально на Масленицу сооруженных снежных горок, или же, на покрытых снегом холмах, с которых скатывались на саночках кричащие от восторга дети. Парни и девчата съезжали с горок на больших деревянных санях, в которые набивалось до десятка человек. Парни улюлюкали и озорно свистели, девчата визжали от восторга, придавленные «ненароком» ухажерами. Не все сани достигали благополучно подножья горки. Из опрокинувшихся саней сыпались горохом молодые люди, кувыркаясь в глубоком снегу. Теперь кричали от удовольствия уже все, и парни, и девчата. Масленица!

 
Широкорожая Масленица!
Мы тобою хвалимся,
На горах катаемся,
Блинами объедаемся!
 

Среда была днем-лакомкой. Именно этот день является «днем рождения» всем известного, ставшего крылатым выражением «к теще на блины». В этот день теща звала своего (своих) зятя (зятьев), пытаясь показать доброе расположение к непутевому мужу, доставшемуся ее «прекрасной и воспитанной» дочери. Судя по множеству анекдотов «о теще», намеченная цель была все же не достигнута. Зятья съедали тещины блины, оставаясь при собственном мнении.

В четверг, день разгула (или разгуляя), с прекращением хозяйственных работ, начинались широкие народные гулянья. Этого дня, ждали и старые и малые.

Этот день проходил в различного рода потехах, от штурма снежного городка, до кулачного боя стенка на стенку.

Взятие снежного городка увековечено на полотне В.И. Сурикова, бои стенка на стенку, прошли мимо внимания художников. Возможно и не случайно.

Кулачные бои имеют на Руси давнюю, уходящую корнями в глубокое прошлое, традицию. Ее основной целью являлась подготовка подрастающего поколения для защиты отечества. Велись они по строго регламентированным правилам. «Лежачего не бить» – только одно из них. Бои велись только на кулаках, ногами, или паче того кольями, бить не разрешалось. Но с течением времени «хмельные меды» были вытеснены «царевой водкой», помутившей разум мужиков, и бои стенка на стенку, превратились в массовые драки без правил, когда пьяные односельчане лупили почем зря кольями, уродуя и калеча попавшего под горячую руку явного или мнимого недруга.

Гораздо интереснее происходил штурм снежного городка.

Одна команда защищала созданное ими творение, другая, штурмовала снеговые стены, вскарабкиваясь и разрушая их. Обе стороны осыпали друг друга снежками. Хотя и здесь, не всегда обходилось без синяков. Вдоволь навеселившись, оставив на поле боя кучу снежных обломков, все вместе пировали до поздней ночи, заедая горячительные напитки, конечно же блинами, не забывая при этом нахваливать хозяек за их кулинарное искусство. А похвалить было за что. Блины готовились с различными начинками: грибными, мясными, рыбными и еще бог весть какими.

В пятницу были тещины вечерки.

В этот день теща шла на блины к зятю, которые пекла конечно же ее дочь. Сегодня зять должен был показать (хорошее) расположение к маме своей жены.

В субботу были золовкины посиделки.

Невестки звали золовок и других родственников мужа. Программа та же. Пирушка, и столы ломятся от блинов.

Воскресенье имело множество названий: проводы, Прощеное воскресенье, Заговенье, лишь некоторые из них.

Вообще вся Масленичная неделя посвящалась проводам зимы и встрече весны, и уходит корнями в глубокую старину, когда люди чествовали в эти дни божество плодородия Велеса⁹⁶, прося у него на грядущий год хорошего урожая и здорового приплода для скота. Чествование Велеса проводилось и в другие времена года.

Так например осенью, во время уборки урожая, крестьяне оставляли ему в дар несколько несжатых колосьев, так называемых волоти, называя их «Волосовой бородой».

Известное же нам название Масленица, появилось лишь в XVI веке.

Со временем традиции чествования Велеса (или Волоса) отошли на второй план и Масленица стала тем праздником, каким мы его все знаем. Проводы зимы. Именно зиму олицетворяло соломенное чучело, которому было отмерено жизни до Прощеного воскресенья. В этот день чучело сжигалось и пепел развеивался крестьянами по полям, в надежде на хороший урожай.

Прощеное воскресенье, не зря называется прощеным. В этот день все просили друг у друга прощения за все причиненные за год неприятности. Весна является порой обновления и люди тоже пытались начать жить с чистого листа.

О том же мечтали и жители деревни Чаловки, проводившие праздник Масленицы по «укороченной программе», без строительства снежного городка. Деревенские ребятишки за прошедшую зиму, не ожидая праздничной недели Масленицы, не раз возводили и разрушали снежные крепости, проводя время в сибирских забавах. Чего, чего, а снега в Сибири хватает. К концу зимы, февральские метели задували некоторые избенки и сараи до самой крыши, что значительно упрощало возведение «снежных фортификационных сооружений». Прокопал канавы, служащие ходами сообщения, проковырял в сугробе дырку наружу, вот тебе пожалуйста и готова крепость с бойницами – приходи кума любоваться.

Но соломенное чучело мастерили и в Чаловке. В этом году молодые, холостые парни сперли у бабки Петушихи, той самой, у которой волки сожрали корову, юбку, повешенную на просушку на огородный плетень. Озорники стибрили столь ценную вещь из небогатого бабкиного гардероба, и напялили ее на соломенное чучело. Юбка сопротивлялась уготованной ей участи сгореть на костре, не желая укрывать незатейливым узором соломенные ноги и тощие ягодицы «матушки-зимы». Замершее на морозе сукно трещало и лопалось по швам. С большими усилиями и еще большим смехом проказники напялили все же юбку на соломенное чучело, оставив его верхнюю часть обнаженным. Блузки среди сушившегося белья бабки Петушихи не оказалось. На голову же, водрузили порванную шапку-ушанку, утерянную известным деревенским выпивохой Васькой-Шкворнем после посещения им его любезной тещи на второй день Масленицы, в прошедший вторник. Придя к теще на блины, он так надрался самогонки, что не смог дойти до дома и завалился в снежный сугроб, распевая веселые частушки.

Это его и спасло. Иначе бы наверняка замерз. Гуляющая по вечерним деревенским улочкам молодежь услышала доносящееся из сугроба: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня, не морозь меня, моего коня моего коня, белогривого». Вытянув пьяницу, оттерли ему лицо и руки снегом, и увели домой. Свалившуюся с него шапку, одели на голову соломенного чучела, которое они возили ради потехи по деревенским улицам.

Васька-Шкворень являлся незаурядной личностью. Не одна деревенская гулянка не обходилась без его участия. Приглашали Шкворня редко, зная его пристрастие к «зеленому змию». Но он ухитрялся всякий раз, всеми правдами и неправдами попасть за праздничный стол, или просто к кусту черемухи, где мужики разложив на траве копченое сало, ломоть ржаного хлеба, и потирая в радостном возбуждении руки, вытаскивали бумажную затычку из четверти самогона, желая выпить «без баб», которые только мешают «суръёзному мужицкому разговору». И здесь, как из-под земли появлялся Васька-Шкворень, надеясь выпить на дармовщинку. Шепелявя щербатым ртом, он произносил дежурную присказку: «Я чалдон, собой хорош, наливай, ядрена вошь!».

Чалдону, который «был собой хорош», частенько наливали, хотя другой раз и поддавали, да и крепко.

Особенно неудачно закончилось его сольное выступление в кабаке городе Канска.

Кабаки на Руси издавна имели дурную славу, еще со времен царя Ивана Грозного, построившего первый кабак в Москве для своих опричников, где они после «трудов праведных» могли расслабиться и смыть с себя даровой царской водкой души загубленных ими людей.

Эксперимент удался. И другие русские цари продолжили «винное начинание» кровавого предшественника и этаблировали кабаки, как место спаивания народа с одновременным сбором налогов в казну, отдав кабаки на откуп целовальникам, получивших свое прозвание из-за способа приведения к «алкогольной присяге». Они целовали крест и клялись не разбавлять водку, чтобы затем ее все-таки разбавить.

Один из таких царевых слуг-целовальников и заправлял делами в кабаке города Канска. Сытый мужичок с прищуренными глазами, возложив сальные коротышки мясистых пальцев на такой же засаленный и замызганный прилавок, наблюдал с ухмылкой за постоянными клиентами питейного заведения. Упираясь обтянутым жилеткой брюшком в вышеупомянутый прилавок, сочно порыгивая, он вычислял в уме, сколько же гривенных осталось в карманах дырявых зипунов, покрывающих плечи его клиентуры. К завсегдатаям сего злачного учреждения относились возчики, приказчики, мелкая сошка из числа служащих, и всякого рода криминальный сброд. Всю эту разношерстную компанию объединяла единая страсть, сулящая баснословные барыши целовальнику и бездонной царской казне.

Появившийся на пороге деревенский ротозей, был ему уже знаком по его былым посещениям. Васька-Шкворень, приехавший в город на базар, разумеется не мог не зайти «на минутку» в кабак «заморить червячка». Шаркнув как петух ногой, Васька-Шкворень стянул с головы потерханный треух, которому будет суждено сгореть на соломенном чучеле Масленицы, прошел к прилавку и попросил первый шкалик.

Два часа позже, пропившись до нитки, в прямом смысле этого слова, пропив свой зипун, выскочил он на середину питейного заведения и закричал в пьяном угаре.

– Я чалдон, собой хорош, наливай, ядрена вошь!

Завсегдатаи кабака проучили горлопана. Намяв ему путем бока, и выбив вдобавок четыре передних зуба, они выкинули собутыльника на улицу.

Добравшись лишь через несколько дней в деревню, Васька-Шкворень, на вопрос односельчан, куда же подевались его зубы, ответил.

– Да хобыла лягнула, язви ее!

Кобылу он кстати тоже пропил в тот раз, вместе с зипуном. Будет знать, как лягаться.

Все в Чаловке звали его по кличке – Шкворень. Придется и нам последовать жителям деревни Чаловки, оставив это прозвище такому колоритному персонажу, с которым нам предстоит позже еще несколько раз встретиться.

Соломенное чучело Масленицы с юбкой бабки Петушихи и порванным треухом Васьки-Шкворня, молодежь сожгла в воскресенье, веселясь у пылающего костра. Когда пламя поуменьшилось, начали прыгать через костер. Деда Назара на этот раз не было. Или перебрал на Масленицу, или валенки не нашел.

И в Чаловке происходили на Масленицу кулачные бои стенка на стенку. Старожилы-чалдоны бились с новоселами с «выселка». За прошедшие годы выселок разросся. Все новые переселенцы ехали в Чаловку, пополняя собой ряды «деревенского пролетариата». Многие из них трудились поденными работниками у «справных мужиков» Яна Клевского, Ефимки Долгополова и им подобных.

На Масленицу у переселенцев появлялась возможность выплеснуть накипевшую злобу на чалдонов, чалдоны в свою очередь, могли сквитаться с «голодранцами», которые прутся в Сибирь, «все кому не лень».

Наши три друга – Лешка, Василь и Матюша, молодые здоровые парни, по восемнадцать лет, самый возраст потешиться, кулаками помахать, относились к противоборствующим сторонам. Лешка и Матюша – к чалдонам, Василь – к «голодранцам» с выселка.

Кулачные бои, попросту драки, начинались в четверг, с началом Широкой Масленицы, достигая своего апогея в субботу, в день золовкиных посиделок. На следующий день, в Прощеное воскресенье, уже не дрались, грех то.

Отношение нашей троицы к кулачным боям было различным. Лешка принимал иной раз участие на стороне чалдонов, Матюше же – никогда, уходя в такие дни в тайгу. Василь, здоровенный детина, косая сажень в плечах, не пропускал ни разу, радуясь возможности почесать здоровенные кулаки.

Так и в этом году ввязался он в драку против чалдонов. Старожилов на этот раз было больше и они теснили малочисленную группу мужиков и парней с выселок к кузнице. Василь бил с размаху, то в одну, то в другую чалдонскую рожу, пока удар колом по голове, не опрокинул его навзничь на землю. Подленький Ефимка Долгополов, выломав кол из изгороди, подкрался сбоку, и шарахнул со всего маху Василя по голове. Хорошо, что удар пришелся вскользь, иначе бы захлестнул парня.

Василь рухнул снопом к ногам бьющихся мужиков. Из разорванного уха и рассеченного виска хлынула кровь, расплываясь красным пятном на утоптанном многими ногами снегу.

– Убили! Ваську Соколова убили! – раздался чей-то истошный крик. Драка сразу же прекратилась.

– Кто ему так вдарил?

– Ефимка Долгополов. Вон он убегает сволочь, – ответил кто-то из мужиков.

Замотав Василю голову какими-то тряпками, два чалдона и два парня с выселок, подхватили его за руки и ноги и потащили домой.

Истошно кричала его мать Галя, полагая, что теперь она лишилась и сына. Но пронесло.

Василь поправившись, затаил зло на Ефимку, ожидая удобного случая сквитаться с обидчиком своего отца. Чалого жеребца, сведенного с их подворья, он ему не простил.

В конце апреля настоящая весна достигла и Сибири. Потоки мутной талой воды устремились к Коместайке и Агулу, несущих в половодье лесной мусор, валежник и даже целиком вывернутые деревья, напоминающие деревенским острословам о «Клевской мельнице».

Остаток зимы, длящейся в Сибири до конца марта, Василь пролежал дома, отходя после кулачного боя на Масленицу. Срослось его разорванное ухо, зарубцевался шрам на виске, багровея темной полоской и наливаясь дурной кровью во время приступов слепой ненависти, давшей в душе Василя дружные всходы. Детская обида и непонимание, после того вечера, когда Ефимка Долгополов и его прихвостень Митяшка Худоногов гарцевали на конях перед окнами родительского дома, переросла в отвращение к Ефимке и другим чалдонам, застилая ненавистью голубые глаза Василя. Но еще не пришло время, еще не могла прорваться наружу горячая лава низменных чувств, одолев всепобеждающие силы молодой, еще только начинающейся жизни.

С приходом весны, заиграла жизнь для Василя и всей деревенской молодежи, веселыми красками, зовя на улицу, где цветет черемуха и слышатся задорные девичьи голоса.

 
Виновата ли я, виновата ли я,
Виновата ли я, что люблю?
Виновата ли я, что мой голос дрожал,
Когда пела я песню ему?
 

Заливается трелью сибирский соловей, вторя поющим девушкам.

 
Виновата одна, виновата во всем.
Еще хочешь себя оправдать.
Так зачем же, зачем в эту темную ночь
Позволяла себя целовать?
 

В один из таких теплых майских вечеров, когда от дурманящего запаха цветущей черемухи кружится голова, и деревенские девчата особенно страстно распевают так нравящуюся им строфу: «Ой ты, мама моя, ой ты, мама моя! Отпусти ты меня погулять», Лешка, Василь и Матюша, вышли прогуляться на берег Агула. Из трех деревенских пацанов с ободранными коленками и сопливыми носами, выросли три видных парня, с взбитыми чубами, выглядывающих задорными вихрами из-под лихо заломленных набекрень картузов с лаковыми козырьками. Василь обогнал в росте своих товарищей. Здоровенный красивый парень с могучими кулачищами, отцовская косоворотка на груди лопается. А отца-то его, Ивана Соколова, царство ему небесное, бог-то тоже силенкой не обидел.

Лешка, самый нарядный из всех, в подпоясанной витым ремешком новенькой голубой сатиновой рубашке, просторных плисовых шароварах и начищенных до блеска хромовых сапогах, походил на сорвавшего жирный куш фартового приискателя, приодевшемся по этому случаю, дабы покрасоваться перед деревенской публикой. Единственный наследник Яна Клевского знал себе цену, хорохорясь перед закадычными друзьями. Клевский я!

Матюша, как и стоило того ожидать, удался росточком ниже говорливых друзей. Невысокий, коренастый, и лицом и статью, пошел он в своего любимого деда. Вылитый Захар Ашпуров, камасинец из рода Ниги.

Матюша так и остался единственным ребенком в семье Ивана и Марьи Ашпуровых. Не услышал видно бог просьбы Марьи, ниспослать им дочку, не вознаградил старания Ивана в сенном балагане на Ашпуровском острове. С годами Ашпуровы свыклись с мыслью, что у них больше не будет других детей, и посвятили себя полностью воспитанию единственного сына, их Матюши.

Вразвалочку троица вышла к берегу Агула. Василь присвистнул и хлопнул могучей дланью по плечу Лешку. Смотри мол, кто идет!

Вдоль берега реки к ним приближалась группа деревенских девчат. На их головах красовались венки, сплетенные из жарков и кашек. Девушки шли, взявшись за руки, поглядывая с видимым интересом на остановившуюся троицу. Одна из них, Матрена Новикова, рыжая как огонь дивчина, шепнула что-то подругам, и они рассмеялись, глядя шаловливо на глазеющих на них парней.

Глянув еще раз вызывающим взглядом на ребят, Матрена махнула своим подругам головой и они запели хором.

 
Хорошо дрова рубить,
Которые березовы.
Хорошо ребят любить,
Которые тверёзые.
 

Василь расплылся масляным блином, поглядывая на девчат, и тыча в бок то Лешку, то Матюшу.

Смотри какие они! Больно смелые!

Девчата закончив первый куплет, остановились, всем своим видом показывая, ну что, ухажерами будете, али как?

Второго приглашения не потребовалось.

Лешка запел первым, следом ему забасил Василь, словно дьякон в церкви. Матюша подтягивал друзьям тенором, срываясь на фальцет.

 
Хорошо траву косить,
Которая зеленая.
Хорошо девку любить,
Которая смышленая.
 

Девчата похоже остались довольны выступлением, или по крайней мере внешним видом «деревенских донжуанов». Намекают!

 
Хорошо дрова рубить,
Которые осиновы.
Хорошо ребят любить,
Которые красивые.
 

Василь похлопал себя по могучей груди, беря конец куплета, только что исполненного девчатами на свой счет. Лешка конечно же считал, что «самый красивый парень на деревне», это он, Лешек Клевский. Расставив пошире ноги в плисовых шароварах, словно он на самом деле собирался косить траву, Лешка запел дальше.

 
Хорошо траву косить,
Которая росистая.
Хорошо девку любить,
Которая форсистая.
 

Девчатам похоже нравилось петь «в кошки – мышки». Они решили выяснить получше, чем же они будут сегодня заниматься, «порубив все дрова».

 
Хорошо дрова рубить
И ложить в поленницы.
Хорошо ребят любить,
Которые не ленятся.
 

Нашей троице похоже прискучила нескончаемая «деревенская прелюдия». Они тут до утра будут распевать песни про колку дров на приусадебном участке.

 
Мы кончаем петь припевки,
Идем травушку косить.
Надоели эти девки,
Надо новых заводить.
 

Нет, нет! Таких хороших ребят нам никак терять нельзя!

 
Полно, полно вам сердиться,
Полно хорохориться.
Не пора ли помириться
И вообще не ссориться.
 

Давно бы так. Парни подошли к девчатам и уже все вместе, они пропели последний куплет.

 
Хорошо дрова рубить
Да травушку покашивать.
Рядом с дролечками быть,
Про любовь расспрашивать.
 

Три хлопца с дивчинами пошли по дорожке, ведущей к кущам речки Коместайки, чтобы там, «про любовь расспрашивать». Кроме бойкой Матрены, было еще три девушки. Веснушчатая Маня Трифонова, белобрысая Ленка Фролова, и еще одна, четвертая девушка с длинной черной косой, жившая по соседству с Матюшей Ашпуровым, и бывшая самой симпатичной из всех, во всяком случае для Матюши. Уже давненько вспыхивал Матюша при встрече с Настеной, как сухой хворост от удара молнии, чувствуя, как неизведанное ему доселе чувство разливается горячей волной в груди. Краснея до кончиков волос, он старался уйти в сторону, чтобы Настена ничего не заметила.

Сегодня, по воле случая, они столкнулись, и шли рядом в группе веселящейся молодежи на поляну, где каждый год парни разжигали Купальский костер и девушки опускали свои венки в холодные воды Агула, загадывая на суженого. Матюша и на этот раз не решился заговорить с Настеной. А зря.

На красивую соседку Матюши положил глаз его друг Василь. Всю дорогу рассказывал он смешные истории, порой недвусмысленного содержания, бросая при этом лукавые взгляды на Настю. Говоря словами бойкой Матрены: «Вишь, Василь нашей Настене намеки делает!»

Лешка «делал намеки» другой девушке, белобрысой хохотушке Аленке Фроловой. Лешка и сам был белобрысый. Хорошая пара бы получилась к следующей Масленице. Но увы.

Отцвела черемуха, умолкли над Коместайкой задорные девичьи голоса, наступило знойное лето 1914. Впереди лежала война.

Когда за околицей деревни пожелтели первые березы и косяки гусей оглашая окрестности заставляющими трепетать душу криками потянулись на юг, Василий Соколов, Алексей Клевский и Матвей Ашпуров, получили предписание волостного старшины, уведомляющее, что они должны через три дня явиться в волостную управу, чтобы оттуда с другими новобранцами отбыть в окружной город Канск. Дальнейшие указания будут получены на месте.

Отмеренные им судьбой три дня вольной жизни друзья провели в веселом ничегонеделании, мало представляя себе, что ожидает их впереди. Знания географии парней ограничивались волостным селом Ирбей, где Лешка, получая подзатыльники от дьячка, штурмовал страну знаний в церковно-приходской школе, да несколькими посещениями зимней Никольской ярмарки в Канске, где деревенские неучи, открыв от восхищения рты, глазели на выступления ходивших по канату, жонглирующих шарами и показывающих различные фокусы-покусы бродячих артистов.

Где находится Германия и Австро-Венгрия, они не имели абсолютно никакого представления, что однако их ничуть не смущало. Как и все идущие на войну молодые люди, они находились во власти наивно-патриотического настроения, включавшего в себя всю палитру, от «бог не выдаст, свинья не съест» и до «накостыляем по шее австриякам, да вернемся домой, вся грудь в крестах».

С таким вот настроением наша троица решила в последний раз перед отправкой на фронт немного расслабиться и покуролесить. Захватив бредень, немного еды и чуть поболее питья, они отправились на рыбалку, а то когда еще придется. Еще до того, как парни покинули пределы деревни, сотворили балясники⁹⁷ первую глупость.

Василю пришло в голову, средь бела дня «загнать хорька⁹⁸» в огород бабки Волошихи. Стал извечный вопрос. На этот раз, не «что делать», а «кому лезть». Заплот волошихиного огорода щерился сухими, ломкими жердями, готовясь отразить приступ «огуречных татей». Жребий тянуть не стали. Василь сослался, что он «шибко» тяжелый, завалит заплот еще. Лешка тоже заюлил, остановились на Матюше. Ты вот сам малый, да юркий, давай сигай.

Но на этот раз Матюша отказался от столь любезного приглашения. Я, что вам мальчик маленький, что ли?

Видя, что при таком раскладе можно остаться без «огуречного провианта», Василь решил взять огонь на себя. Подкравшись к красующемуся брешами, хлипкому заплоту, он лег на живот и протянул руку к огуречной грядке. Казалось, вот они огурцы, буквально рукой подать, а не достать. Василь поднатужился, и просунул лапищу подальше. Заплот захрустел под напиравшим добрым молодцем, и нехотя подавшись, позволил Василю ухватить один огурец. Кое-как он вытянул руку обратно, кинул огурец приятелям, примериваясь сорвать следующий. Но в этот момент скрипнула калитка, и бабка Волошиха вошла в огород. Было это полной случайностью, но друзья приняли ее появление на свой счет, и от греха подальше отбыли восвояси.

Прыская от смеха, пыля босыми ногами, выскочили они за околицу деревни и направились по полевой дороге к их «законному местечку», где три друга, время от времени тягали бредень и варили ушицу.

Навстречу им, из-за поворота дороги, показалась конная повозка. Василь, несший утащенный огурец в руке, откусил кусочек и брезгливо сплюнул. Фу ты, перезрелый!

В это самое время лошаденка и телега поравнялись с нашей троицей. В телеге лежал дрыхнущий Сенька-Горшок. Матушка послала дурня накосить телятам травы. Горшок, получивший на «довольствие» три здоровущие шаньги и крынку простокваши, успешно справился с поставленной задачей. Съев шаньги и выпив простоквашу, он уснул сном праведника, доверив лошадке везти его бренное тело в родные пенаты, в достославную деревушку Чаловку. Под его боком лежала жиденькая охапка накошенной им травы. На большее у него не хватило терпения. Лошадка плелась в родное стойло, отгоняя куцым хвостом назойливых мух, садящихся на ее круп. Мухи настойчиво кружились над повозкой, садясь то у рта спящего Сеньки-Горшка, то рядом с конской репицей, не в силах принять верное решение. Герой торжества, Сенька, спал с открытым ртом, не подозревая о грозящей ему опасности.

Василь куснул еще раз пресловутый огурец. Нет, невкусно! Выбросить надо!

Сеньке-Горшку в который раз снилась та щука, что поймал он голыми руками в луже на берегу Коместайки. На этот раз щука была сразу жареной. Горшок открыл во сне рот пошире, чтобы ухватить побольше кусок от такой вкуснятины.

В этот момент, огурец, брошенный меткой рукой Василя, поменял владельца. Бросок оказался на редкость удачным. Огурец застрял в открытом рту бездельника. Три проказника покатились от смеха. Горшок проснувшись, с выпученными глазами, не мог понять, откуда на него свалилась «огуречная манна». Вытянув «посланника неба» из ротовой полости и заметив наконец стоящих на обочине, закатывающихся от смеха парней, понял и Сенька, где собака зарыта. Он хотел было уже заругаться на озорников, но оглядев огурец, поменял свое мнение.

Полностью проснувшись, хрумкая огурцом, он покатил дальше в сторону Чаловки. Василь, Лешка и Матюша, потешались еще всю оставшуюся дорогу, до мыска, от которого уходила желтой полоской речная коса – предполагаемое место их сегодняшней рыбалки.

Оголив телеса, парни полезли в воду. На этот раз Матюше, как меньшому из всех, повезло. В речке было глубоко, и туда пришлось лезть Василю и Лешке.

Для тех кто никогда не рыбачил бреднем, небольшое пояснение. Рыбалка бреднем, согласно словарю В.И. Даля: «Бродить рыбу, ловить бреднем, идучи водою и волоча его на клячах за собою». Так как кляча, то бишь лошадка, волочила телегу с Сенькой-Горшком, бредень пришлось волочить добрым молодцам.

Если же на полном серьезе, то бредень это мелкоячеистая рыболовная сеть, которая тянется рыбаками, идущими вброд по мелководью. Для удобства к концам сети привязаны два шеста. В середине рыболовной снасти, находится мешкообразная выемка, так называемая мотня, имеющая одинаковое название с болтающимся мешком посредине просторных мужицких штанов. Какая мотня была первой, дав название другой, сказать трудно. Во всяком случае мотня бредня служила местом, куда попадала пойманная рыба.

Так или иначе бредень нужно было тянуть, и здесь требовалась немалая физическая сила и рослым людям, было это делать значительно проще.

Песчаная коса вдавалась длинным языком в русло Агула. Образовавшийся за косой затон, где стоячая вода могла нагреваться, был любимым местом обитания мальков различных рыб, что притягивало в свою очередь речных хищников, щук да окуней. Иной раз заплывал сюда ленок или молодой таймень, чтобы за завтраком погонять мелкую рыбешку.

Рыбачить в этом затоне, пристрастились и три наших закадычных друга. Не раз бродили они здесь, волоча за собой дедовский бредешок, чтобы потом сварить на костре ушицы. Вот и сегодня, оголив телеса, полезли они в чем мать родила, в речную воду. Но сентябрь в Сибири, это ноябрь на Волге. Ох и холодна водица! Вздрагивая всем телом, Василь и Лешка тащили на шестах бредень в воде, которая доходила в некоторых местах до шеи. Матюша, одет, шел сбоку по берегу, и хлопал толстой веткой по воде, пугая рыбу в бредень. При виде бултыхающихся друзей он довольно посмеивался. Пусть потягают, не все коту Масленица! А то, как что, все меня вперед пихают. Давай, ты Матюша мол.

Василь и Лешка, тоже похохатывали, таща лямку нелегкой рыбацкой доли. Похоже вода не такая уж холодная, решил Матюша, и зашел босыми ногами по щиколотку в воду. Да нет, студена! Ну таким жеребцам, как Василь и Лешка, в самым раз! Пусть промнутся!

По мере приближения к берегу, все короче становились шаги Василя и Лешки. Уморились хлопцы. Вдруг, перед бреднем взбурлила на мелководье вода. Какая-то крупная рыба, выскочила наверх, ударила красным хвостом, разбросав множество мелких, сверкнувших на солнце капелек воды.

– Таймешонок⁹⁹! – заорал во всю глотку Матюша, – Василь, Лешка, заворачивай к берегу! Тащите живей, а то уйдет!

Забурлила вода перед грудью Василя. Словно речной катер, поднимая могучей грудью буруны воды, устремился он к берегу, обрезая тайменю путь к бегству. Лешка, еле волоча ноги, устал парень, тянул изо всех сил бредень с другой стороны, явно не успевая идти в шаг с Василем. Матюша в возбуждении бегал по песчаному берегу, не зная, что ему следует предпринять.

– Лешка, ну тяни же живее! Уйдет ведь!

Но у Лешки висел уже язык на плече. Полностью выбившись из сил, он отдался участи, и волочился, еле-еле душа в теле.

Матюша, вконец отчаявшись, как был не раздеваясь, заскочил в воду, торопясь к другу на выручку. Поднимая кучу брызг, он подбежал к Лешке и ухватился за шест, к которому был привязан бредень. Вдвоем дело пошло заметно веселее. Минуту спустя три друга выволокли бредень с шевелящейся в мотне рыбой на берег Агула. Уже издали заметили они крупное очертание красноперого тайменя, попавшегося в бредень.

– Попался голубчик! – завопил в радостном возбуждении Матюша. Два его товарища только шевелили посиневшими губами, силясь порадоваться совместно с Матюшей необыкновенной удаче. Поймать тайменя является вершиной в рыбацком деле. Не каждый год удавалось такое и бывалому рыбаку.

Замерзшие в холодной воде Василь и Лешка прыгали то на одной, то на другой ноге. Картина была конечно потрясающая. Два здоровых парня, в чем мать родила, скачут на берегу, с сократившейся до минимального размера «мущинской гордостью». Ух и студена водица! Ну те мужики, кто рыбачил бреднем в холодной воде, знают, о чем я говорю.

Наскоро одевшись, парни принялись вытрясать бредень. На чистый песок берега Агула вывалились десятка три ельцов и сорожек, с полдюжины полосатых разбойников окуней, зубастая щука и красавец таймень. Таймень, или как называли его наши рыбаки таймешонок, был фунтов на семь-восемь. Молокосос еще, если подумать, что таймень достигает до двух метров длины и веса до 80 килограммов. В мотне бредня находилось и несколько других мелких рыбешек, презрительно откинутых в сторону.

– Тьфу ты, опять широколобки в бредень залезли, – выругался Лешка, – чудо-юдо заморское!

В этом Лешка Клевский был абсолютно прав.

Эта маленькая рыбка, обитающая в озере Байкал и близлежащих сибирских реках, разительно отличается от всех речных рыб в этом регионе. Она действительно не от мира сего. Длина с вершок, голова с горшок. Несоразмерная телу огромная голова, маленькое туловище, украшенное большущими плавниками с острыми иголками, делают его похожим на заморское чудо-юдо, что в какой-то мере соответствует действительности. Некоторые родственники широколобки обитают в Индийском океане.

Эта рыбешка не пользуется любовью сибирских рыбаков. Мне самому приходилось не раз вылавливать широколобок на удочку в реках Кан и Агул, где как раз сегодня протащили бредень наши три героя. Снимая этого «речного ежа» с крючка, не один рыболов произнес соленое словечко. Все руки исколет колючая широколобка. Много лет позже я случайно узнал, кто же из ученых впервые описал этот вид. Биография этого человека, связавшего не по доброй воле свою жизнь с Сибирью настолько интересна, что я позволю себе сделать небольшое отступление, чтобы рассказать об этом удивительном человеке, имя которого незаслуженно забыто.

Бенедикт Тадеуш Дыбовский родился 12 мая 1833 года в местечке Адамарин Гродненского уезда, что недалеко от города Гродно, входившего в то время в состав Минской губернии. Получив медицинское образование в университетах Тарту и Вроцлава, он продолжил образование в Берлине (медицина, ботаника, палеонтология), являлся участником многих океанских экспедиций по изучении рыб, моллюсков и ракообразных, был избран профессором зоологии Варшавского университета (Szkoła Główna Warszawska).

В конце XVIII века (1772–1795 годах) Польша, точнее говоря Речь Посполитая, была разделена между сильными мира сего – Россией, Пруссией и Австрией. В юные годы Бенедикт Дыбовский вступил в ряды польского сопротивления, борющегося за восстановление утраченной государственности Польши и занимал в 1863 году пост комиссара правительства повстанцев. В 1864 году Бенедикт Дыбовский был арестован и приговорен российскими властями к повешению. Его германские коллеги-зоологи развернули активную кампанию и при поддержке будущего «железного канцлера» Германии Отто фон Бисмарка, занимавшего в то время пост министра-председателя правительства Пруссии, добились помилования польского ученого. Бенедикт Дыбовский получил «всего лишь» 12 лет ссылки в Сибирь.

Находясь в ссылке Дыбовский продолжил научную деятельность. В 1866 году генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев предложил опальному ученому поработать на ниве местного здравоохранения. Согласившись, Бенедикт Дыбовский переехал в село Култук, расположенном на побережье озера Байкал, где он совместно с другим ссыльным польским ученым Виктором Годлевским исследовал озеро Байкал и район реки Амур, обогатив зоологию целым рядом открытий, в том числе такой нелюбимой сибирскими рыбаками широколобкой (Paracottus knerii), описанной Дыбовским в 1874 году.

Благодаря усилиям его российских коллег из Петербургской Академии Наук в 1877 году Бенедикт Дыбовский был помилован, и смог вернуться к себе на родину, чтобы через два года, уже добровольно приехать обратно, для изучения природы Камчатки.

В 1883 году Дыбовский эмигрировал во Львов, находящийся в то время под властью Австро-Венгрии, где ему было предложено место заведующим кафедры зоологии во Львовском университете.

Во время Первой Мировой войны Бенедикт Дыбовский был арестован как австрийский подданный и сослан в Сибирь во второй раз. Но на этот раз местные власти города Иркутска отказались принять престарелого ученого и распорядились этапировать его в Якутск. Бенедикту Дыбовскому было в то время 81 год и ссылка в Якутск означала бы для него верную смерть. И на этот раз спасли польского ученого его коллеги из Петербургской Академии Наук, добившись для него разрешения вернуться в его имение в Белоруссии, откуда Бенедикт Дыбовский вскоре выехал во Львов, где он и встретил окончание войны и образование независимого польского государства.

Имя ученого увековечено в некоторых описанных им видах животных и рыб. Корейская лягушка (Rana dybowskii) или Голый осман (Gymnodiptychus dybowskii), лишь некоторые из них. С Бенедиктом Дыбовским связано и самое длинное из когда-либо предложенных названий для организма. Оно состояло из 50 букв (Gammaracanthuskytodermogammarus loricatobaicalensis). Однако этот «курьезитет» не получил международного признания. Хотя здесь ученый, действительно, немного переборщил. Длинновато получилось.

Бенедикт Дыбовский прожил удивительную жизнь. Он умер в возрасте 97 лет и был похоронен на Лычаковском кладбище города Львова в некрополе повстанцев 1863 года.

Бенедикт Дыбовский, был одним из многих замечательных людей внесших свою лепту в освоение Сибири и заслуживших благодарную память и уважение потомков.

Пока мы ознакомились с краткой биографией человека описавшего широколобок, они опять уже попали в родную стихию, заброшенные в воду Агула Матюшей. Остальных пойманных рыб ожидала иная участь. На берегу речки пылал жаркий костер. Василь и Лешка пообсохли и натянув штаны, приняли божеский вид. Матюша хлопотал над приготовлением ужина.

Над рекой опускались ранние осенние сумерки. Горящий костер бросал отблески танцующих языков пламени на серую гладь воды. С последними лучами заходящего солнца с песчаной косы исчезли неугомонные кулички, спрятавшись в прибрежных зарослях черемушника и ивы. На смену их задорного попискивания из лесной чащи донеслось протяжное уханье выходящего на ночную охоту филина. В речном затоне заквакала лягушка, и сразу же, где-то рядом раздался всплеск крупной рыбы. Одинокая разбойница-щука решила полакомиться говорливой амфибией. Раздавшиеся через минуту квакающие звуки известили о неудачности попытки.

Матюша выпотрошил таймешонка, насыпал в его распоротое брюхо добрую щепоть крупной серой соли. Несколько веточек черной смородины с листьями и ягодками туда же, вот и вся приправа. Две тонкие ивовые веточки сыграли роль шпагата. Зашив ими крест-накрест распоротый и начиненный живот рыбины, Матюша отложил ее в сторону. Наковыряв в берегу глины, размесил ее в ямке на берегу речки и приготовленным месивом укутал таймешонка в «глиняную шубу». Последний шлепок, готово!

Разгребя палкой горящий костер, положил рыбину на рдеющие угли, засыпав ее со всех сторон жаром. Пусть печется!

Следом за тайменем, получила «глиняную обновку» и щука, примостившись на углях костра.

Котелка с собой сегодня парни не брали, решив обойтись без ухи, приготовив незамысловатое рыбацкое блюдо. Именно этим занимались сейчас Василь с Лешкой. Срезав таловые пруты, они насадили на них непотрошеных окуней, как есть, со шкурой и чешуей. Рыб выбрали размером покрупнее. Уж больно кушать захотелось, после холодного купания. Матюша усмехнулся, глядючи на друзей-товарищей и насадил себе на прут ельца. Невелика рыбешка, но и сжарится быстрее!

Василь потер в радостном возбуждении руки. Ну что, хлопцы, согреемся? Не ожидая согласия достал бутылку самогонки и наполнил до половины единственный принесенный с собой стакан.

– Кто первым?

Лешка протянул гогоча руку. Глыть-глыть, заплясал кадык в сладостной истоме на его тонкой шее. Поперхнувшись, чертыхнулся. Фу ты, и крепкий же!

Вторым был Василь, опрокинувший полстакана одним махом, как это делают бывалые гуляки. Матюша пил маленькими глотками, содрогаясь всем телом. Тьфу, какая же это гадость! И зачем ее только люди пьют!

Василь с Лешкой похохатывали, глядя на страдающего друга, подбадривая, – пей Матюша до дна! Ты че, не мужик что ли?

Матюша оказался в первый раз «мужиком», выпив весь предложенный ему самогон полностью, скривив брезгливо лицо.

Между делом парни крутили над костром жарившуюся на прутьях рыбу. Свежий речной воздух и выпитый самогон, требовали срочно заморить червячка. Василь совал своего окуня в самый жар, торопясь поскорее изжарить. Вздувшаяся пузырями рыбья шкура почернела, обуглилась, плавники обгорели, и рыбешка походила скорее на грешника жарившегося в аду на чертовой сковороде. Василь же, не утерпел первым. Вытянув окуня из костра, стянул с него обуглившуюся шкуру и вцепился в не прожаренную мякоть крепкими зубами.

– Че, готово? – поинтересовался Лешка.

– Горячее сырым не бывает, – ответил Василь, урча словно медведь, поедая рыбу.

Лешка и Матюша последовали примеру друга. Лешкин окунь был «горячим», у Матюши елец – сжаренным. Ухватив ельца за голову, Матюша стянул привычным движением шкуру рыбки с остатками сгоревшей чешуи. Готовая мякоть легко отставала от рыбьих косточек. Ели без соли. Один за одним, ельцы и сорожки насаживались на прутья, чтобы пройдя «испытание огнем», исчезнуть в жующих и смакующих ртах трех парней.

– На одной ноге стоять как-то неловко, – произнес Василь, вытирая испачканные руки о штанины.

– Гы, гы, – засмеялся Лешка, – точно говоришь, – поддержал он разливающего приятеля.

Матюша пить отказался. У него от выпитого им через силу вонючего самогона подкатывала к горлу противная тошнота, просясь наружу.

– Пейте одни, я вон лучше таймешонка достану, готовый поди!

Таймешонок, испеченный в глине, был действительно готов. Раскрошив спекшуюся глину, Матюша развернул филе сибирской царь-рыбы. Друзья вкушали, хватая, обжигавшие руки, аппетитно благоухающие ломти, обсасывая со смаком косточки. Хорошо прожаренный таймень, не шел в никакое сравнение с мелкими, костлявыми, наполовину обугленными ельцами и окуньками.

Наевшись до отвала, Василь и Лешка допили остатки самогона, и сытно порыгивающая троица развалилась у костра, отдавшись мечтаниям, договорившись вернуться сюда, на берег реки, после войны, чтобы снова побродить с бреднем, вот так же пожарить на прутьях ельцов, и если повезет, испечь таймешонка в глине.

Уже давно ночь окутала теплым покрывалом реку, прибрежные заросли, опустевшую косу и ухающий филин улетел на охоту. Мир и покой разлились над вечным Агулом. Над сбегающими к реке ложками поднимался туман, укрывая от взора спящую безмятежным сном тайгу. Ничто, буквально ничто, не нарушало божественной тишины осенней ночи. Лишь только на берегу реки мерцал угасающий костер, последний костер трех друзей.

Тяжело было покидать Матюше родительский дом. Горько плакала Марья, провожая единственного сына на войну. Разрывалось материнское сердце, при мысли, что видит она свое дитятко в последний раз.

Иван, поддав, хорохорился, давая отцовские напутствия: «Не опозорь фамилии нашей! Защити от ворога землю русскую!»

Дед Захар тоже дал напутствие внуку.

– Ты Матюша, сторожко, дуриком не при. Тропи ерманца, как соболя. Коли он спрятался в дупло, не гоношись, подожди чуток, он сам голову высунет, а тут ты его, как белку в глаз!

Что дед Захар, что отец Иван, что Матюша, того «ерманца» ни сном, ни духом не ведали. Как впрочем и другие солдаты, идущие на войну. Ревут во всю глотку «За Веру, Царя и Отечество!», «Шапками их закидаем!», не зная толком, за что, за кого, и против кого, они воевать идти собираются.

Мужики деревенские на сплетни всякие не охочи были, но про царя Николашку трепали языками, пересказывая, слышанное от Васьки Кудлатого, слышанное им в свою очередь от свояка, что «телехфонистом у Канске работает», что «царь расейский и немецкий кайзер, тоже свояками между собой вроде приходятся».

Прав был «телехвонист» из Канска.

Только свояков, точнее говоря кузенов благородного происхождения, было трое. Тред-юнион монархов – русский царь Николай II, немецкий кайзер Вильгельм II и английский король Георг V, оседлали престолы трех мощнейших европейских держав, правя большей частью мира. Еще вчера распивали они совместно шампанское Moët amp; Chandon Brut Impérial и травили придворные анекдоты, порою довольно пикантного содержания, обращаясь друг к другу, не иначе как – Ники, Вилли и Джорджи. Но не смогли три посредственных свояка-кузена, разделить между собой остаток мира на колонии, получивших в настоящее время наименования «зон влияния», развязали войну, бросив на алтарь, «За Веру, Царя (Кайзера, Короля), и Отечество» миллионы жизней своих верноподданных.

Коли уж захотелось кайзер-царственным своякам поразвлечься, удалью молодецкою похвалиться, то надо было Ники-Николашке дровишки колоть на досуге, а Вилли-Вильямсу, как более продвинутому, играть на флейте¹⁰⁰. Ан нет, приспичило им повоевать, силушкой потешиться, раз бог умишком обделил.

В Канске новобранцев начали распределять по вагонам. Первый раз в их жизни пришлось Лешке и Матюше ехать по «чугунке». С детским любопытством и страхом, глядели они на железную лошадь – выпускающий клубы пара и осыпающий перрон вокзала черной сажей фыркающий паровоз. Чумазые машинисты сновали между тендером с углем и топкой, пожиравшей лопату за лопатой уголь, брошенный в ее ненасытное чрево.

– Прям как черти в преисподней, – заметил точно Лешка.

Василь совершил свое первое путешествие по железной дороге будучи трехгодовалым малышом, когда ехал с родителями в Сибирь, мало чего запомнив.

На перроне толпились провожающие, кто-то плакал, кто-то пел частушки под гармонь, тискаемую пьяным гармонистом.

Нашу троицу – Лешку, Василя и Матюшу, не провожал никто.

При распределении по вагонам, чаловские парни попали в один вагон с офицерами. Диковато озираясь, они расположились в открытом купе, теснясь друг к дружке, как цыплята, потерявшие внезапно защиту их насестки-матери.

Наконец паровоз дал прощальный гудок и пробуксовав визгливо колесами, медленно тронулся, потащив состав на запад, туда, где полыхала война.

Промелькнули последние здания вокзала, остались позади и терзаемая гармонь, и плачущие бабы. Замелькали перед окнами дремучие леса, так напоминавшие Матюше их Ашпуровский охотничий участок, оставшийся в эту зиму сиротой.

Василь проголодался первым.

– Матюша, Лешка, айда есть. Дюже жрать хочется!

После такого мажорного вступления, Матюше и Лешке не оставалось ничего иного, как согласиться. Растреся дорожные «сидоры», парни разложили взятые из дому съестные припасы – ватрушки да шаньги, копченое сало да вареные яйца. Матюша вынул камасинский нож, он взял его с собой, и начал резать копченое сало. Василь и Лешка, сглатывая слюнки, нетерпеливо поглядывая, ждали окончания сей процедуры.

В это время замедляющий свой бег железнодорожный состав, начал тормозить, и заскрипев буксами тормозов, дернувшись назад, остановился на какой-то промежуточной станции.

Лешка схватив котелок, махнул рукой, потом мол объясню, и выскочил из вагона. Вернулся он быстро, неся добытого им кипятка.

– Таежный чаек заварим, с дому прихватил!

Достав из котомки небольшой мешочек, залез в него пятерней и достав добрую пригоршню сухих, темно-коричневых листьев, бросил их в котелок. В вагоне сразу запахло родным запахом – тайгой, Саянами.

Пока новобранцы кушают, поедая с завидным аппетитом копченое сало с шаньгами, запивая «таежным чаем» из общего котелка, несколько строк об этом удивительном напитке.

Таежный (именуемый также монгольским или чигирским) чай¹⁰¹, знаком жителям юга Сибири издавна. Его круглые, мясистые листья, встречаются повсеместно в Саянах и на Алтае. Бадан – растение неприхотливое, не зря одно из его названий гласит – Камнеломка толстолистная.

Другое его название – монгольский чай, ведет родословную от монголов, научившихся одними из первых применять листья этого растения, собирая их после зимовки под снегом, где они проходят процесс естественной ферментации.

Русские переселенцы переняли обычай у монголов, называя этот ароматный напиток темно-коричневого цвета, кто монгольским чаем, кто чигиром, а кто, как жители Чаловки, таежным чаем.

Таежный чай очень полезен для человеческого организма, оказывая тонизирующее действие, способствует регулированию артериального давления и укреплению стенок кровеносных сосудов.

Эшелон все шел и шел, постукивая вагонными колесами на стыках рельсов, увозя Лешку, Василя и Матюшу, все дальше от их родной Чаловки.

На следующей большой станции Лешка снова сбегал за кипятком, и высыпал из заветного мешочка последние листья бадана-таежного чая, который будет последним для одного из этих трех сибирских парней, последним в жизни.

В соседнем купе бренчала гитара, и молоденький поручик, расстегнув душащий воротник френча, пел незнакомую чаловским парням песню.

 
Лишь только вечер затемнится синий,
Лишь только звёзды зажгут небеса
И черёмух серебряный иней
Жемчугами украсит роса.
 

Лешка, Василь и Матюша затаив дыхание, притихли, внимая каждому слову.

 
Отвори потихоньку калитку
И войди в тихий садик, как тень.
Не забудь потемнее накидку,
Кружева на головку надень.
 

А вечные слова старого романса лились ручейком, беря за живое, беря за душу, заставляя окунуться в воспоминания.

 
Там, где гуще сплетаются ветки,
У беседки тебя подожду
И на самом пороге беседки
С милых уст кружева отведу.
 

Умолкла гитара, затих голос поручика, и еще долго царила во всем вагоне звенящая тишина, скрывающая за собой неизведанное будущее.

Февраль 1915 года. Уже полгода длится кровавая бойня. Обе воюющие стороны похоронили былые надежды на скорую победу. Волны первоначальной, патриотической эйфории разбились о прибрежные скалы горькой действительности, плещась прибоем, покрытым мутной пеной идеологической пропаганды. Сотни тысяч матерей и жен скорбят о убиенных сыновьях и мужьях.

Два посредственных кузена, Ники и Вилли, что совсем недавно потягивали совместно шампанское Moët amp; Chandon Brut Impérial и обменивались любезными письмами, передавая приветы от своих жен, готовы были растерзать друг друга в клочья, и призывали своих верноподданных сплотить ряды в борьбе с «ненавистным и коварным врагом.»

Их, большей частью бездарные, генералы, не взирая на потери, гнали солдат вперед, не желая попасть в немилость коронованных монархов.

На Западном фронте, во Франции, немецкое наступление захлебнулось в крови и обе противоборствующие стороны были втянуты в изматывающую позиционную войну, когда солдаты, коротая время между артиллерийскими обстрелами, давили жирных вшей в пропотевших гимнастерках, сидя месяцами безвылазно в раскисшей окопной грязи.

На Восточном фронте, в Восточной Пруссии, немецкие генералы планировали крупномасштабную наступательную операцию, рассчитывая разделавшись с русскими, развязать себе руки, для более активных действий на Западном фронте.

После битвы при Танненберге обе стороны перешли осенью 1914 года к позиционной войне, окопавшись на границах Восточной Пруссии. В конце октября 1914 года немецкие войска сделали попытку наступления на Варшаву, которая однако не увенчалась успехом.

18 февраля 1915 года они вновь пересекли границу Германской империи и развернули наступление в юго-восточном направлении. Маленькому польскому городку Прасныш¹⁰², который после третьего раздела Польши в 1795 году отошел к Российской империи, была уготована роль яблока раздора между стотысячными русской и немецкой армиями.

Через пять дней передовые части немецкой армии вышли к его предместьям. Во избежание дальнейшего кровопролития 23 февраля немецкий генерал Курт фон Морган предъявил русскому коменданту города Прасныш ультиматум, который был отклонен.

На следующий день, 24 февраля, один из батальонов, относящийся к 21 немецкому пехотному полку, сообщил немецкому командованию, что с восточного направления к городу Прасныш движется крупное вражеское подразделение, как позже выяснилось, 2-й сибирский корпус. Желая опередить приближающее подкрепление русских, генерал Морган распорядился о наступлении на город силами 1-й резервной дивизии. В 16 часов командир дивизии фон Ферстер, отдал приказ о штурме города Прасныш. В этот же день город пал. Немецким войскам достались богатые трофеи, которыми им было не суждено попользоваться.

2-й сибирский корпус, дислоцированный в городе Остроленка¹⁰³ получил приказ, о возврате захваченного немцами 24 февраля города Прасныш.

Три друга, Василь Соколов, Лешек Клевский и Матюша Ашпуров служили в 3-й роте, 17-го пехотного полка, относящегося к 5-й Сибирской дивизии 2-го Сибирского корпуса. Меся сапогами липкую дорожную грязь, они двигались в колонне навстречу их боевому крещению, которое одному из них, не будет суждено пережить.

25 февраля русские части из составов 1-го и 2-го Сибирских корпусов перешли в наступление охватывая город Прасныш в клещи с севера, востока и юга. Как сообщалось в лаконичном военном донесении, к 19 часам 27 февраля город Прасныш был очищен от противника и вернулся под контроль русской армии.

В стратегической оценке итогов трехдневного сражения, получившего названия Праснышской операции, мнения российских и немецких военных историков в целом сходятся. Вот, что пишут немецкие историки: «Sie endete mit dem Rückzug auf die Ausgangsstellung und bedeutete eine taktische Niederlage für das Deutsche Reich», «Оно (сражение) закончилось отходом на исходные позиции и означало тактическое поражение для Германской империи», или уж говоря совсем по-русски «от чего ушли, к тому и пришли».

Сражение за небольшой польский городок, в котором проживало около 10.000 тысяч мирных жителей, длилось три дня и стоило 50.000 тысяч солдатских жизней, русских и немцев.

Но в оценке потерь противоборствующие стороны излагают «факты», значительно отличающиеся друг от друга.

Так, по мнению российских историков, за время Праснышской операции потери русских составили 40.000 человек (убито, ранено, и попало в плен), немцев 60.000 (убито, ранено, и попало в плен).

Их немецкие коллеги приводят другие числа. Немцев – са. 38.000 (са. – примерно, без указания убиты, ранены, пропали без вести или пленены), русских – 25.000 убито, 43.000 взято в плен.

Налицо односторонняя интерпретация исторических событий, граничащая с фальсификацией фактов.

История манипулируется ради «псевдо-национальных интересов», зачастую по указке власти имущих, для того чтобы представить другую сторону в невыгодном свете, но натягивая одеяло на голову, такие хронисты забывают, что этим они оголяют не блещущие чистотой ноги.

Такая практика, к великому сожалению, была, есть и будет, хлебом насущным политиков и других представителей правящей элиты, живущих под лозунгом «очерни другого, либо он очернит тебя».

Но из опыта приказавшего долго жить Советского Союза такие псевдоисторики должны бы знать – переписывать учебники истории, является неблагодарным делом, так как наши потомки расставят все на свои места.

В числе 50.000 солдат, русских и немцев, нашедших последнее пристанище в предместьях небольшого польского городка Прасныш, был и Лешек Клевский. Ни сделав ни единого выстрела, он пал 25 февраля 1915 года всего в пяти верстах от хутора Клевки, места рождения его прадеда, гордого польского шляхтича Тадеуша Клевского, прошедшего тернистый жизненный путь от улана в войсках Наполеона, присягнувшего позже на верность русскому царю, одев мундир Сибирского казачьего Войска, и нашедшего в итоге свое счастье на берегах реки Агул, обретя там вторую родину.

Но настоящая родина Тадеуша Клевского, была и останется в его родовом гнезде, на хуторе Клевки, давшем название фамилии Клевских.

И вот, спустя сто два года, вернулся сюда его единственный наследник Лешек Клевский, чтобы лечь костьми всего лишь в нескольких верстах от погоста, на котором покоились его предки, гордые польские шляхтичи Клевские.

Жизненный круг замкнулся. Ветвь Клевских пресеклась.

Прошло больше года. Все так же громыхает пушечная канонада на просторах старушки Европы, все также умирают солдаты «за Веру, Царя (Кайзера), и Отечество». Но кое-что все же стало иначе. Все меньше людей в серых шинелях видят в самодержце божьего помазанника на земле грешной, все чаще раздаются возгласы: «Долой царя Николашку!», «Хватит, навоевались!», «Мира!», но не слышат власть имущие глас народа, и будут уже скоро за то наказаны, и поделом.

После смерти Лешека, долго отходил Матюша, уединяясь от других солдат. Смерть и война, всегда идут рука в руку, но Матюша все еще не мог свыкнуться с мыслью, что он больше никогда не увидит лучшего друга детства, с которым он удил рыбу и играл в лапту. Именно в эти дни Матюша стал Матвеем Ашпуровым, настоящим мужчиной, оставив позади себя беззаботное детство и короткую безмятежную юность, вступив обеими ногами во взрослую жизнь, познав ее во всей ее ужасающей красоте, красоте войны, беспощадной войны с ее сутью, которую можно выразить в короткой фразе: «или ты, или тебя».

Не забудет Матвей первого убитого им немецкого солдата. Пригодилось ему напутствие деда Захара: «ты Матюша, сторожко, дуриком не при. Тропи ерманца как соболя. Коли он спрятался в дупло, не гоношись, подожди чуток, он сам голову высунет, а тут ты его, как белку в глаз!».

Немного в этой войне, получившей позже название Первой мировой, было лихих атак и рукопашных схваток, месяцами сидели солдаты в траншеях, карауля противника «как соболя». Тут и пригодилось Матвею Ашпурову часы проведенные с дедом Захаром в тайге, терпение и выносливость сибирского охотника-следопыта, и самое главное – его зоркий глаз и меткость в стрельбе – «как белку в глаз».

Днями лежал уединившись Матвей в своем окопчике, наблюдая за вражеской стороной. Ничто не ускользало от его взгляда. После смерти Лешека, который был похоронен в братской могиле с другими павшими русскими солдатами, невдалеке от родового имения его предков Клевских, часто искал Матвей уединения, стараясь оставаться наедине со своими мыслями.

Василь перенес смерть Лешки иначе. Погоревал неделю-другую и отдался делам мирским, которые у солдата ограничиваются блиндажом, где служивые до одури режутся в карты и рассказывают скабрезные анекдоты, хвалясь друг перед дружкой небылицами из их былой цивильной жизни. Все это скучное времяпрепровождение прерывается несколько раз в день, когда серая солдатская масса оживает и устремляется с котелками к полевой кухне, чтобы похлебать опостылевшей баланды и поругать повара, не положившего в общий котел мяса, украденного и пропитого ушлым интендантом.

Матвей по своей натуре был молчаливым, так вот и получилось, что пути-дорожки с Василем начали расходиться.

После того, как русская армия была вынуждена в течении лета-осени 1915 года пойти в Галиции и Польше на значительные территориальные уступки, для того чтобы выиграть время, необходимое для наращивания не готовой к длительной войне военной промышленности, среди солдат на фронте, получили распространение антиправительственные настроения. До того непоколебимая вера в царя-батюшку, сменилась непониманием происходящих событий.

Затянувшаяся война усилила революционные настроения, загнанные в подполье после революции 1905 года. Солдаты на фронте, и особенно в тыловых частях, одуревшие от безделья и безысходности, становились легкой добычей революционных агитаторов.

Не прошла сия чаша и двух наших оставшихся в живых друзей. Уже два года торчали Василь и Матвей в опостылевших окопах с другими солдатами, проклинавшими все на белом свете, ставшим для них черным – и проклятую войну, и русского царя Николашку вместе с его немецким свояком Вилли, не видя света в конце тоннеля.

В один из таких дней конца ноября 1916, когда в родной Чаловке уже давно лежал беленький снежок, скрывший все уродство и убожество слякотной осени, в блиндаж 3-й роты 17-го Сибирского пехотного полка, где квартировали со своими собратьями по несчастью Василь и Матвей, пришел посетитель. В этом не было, собственно говоря, ничего особенного. Солдаты из других подразделений частенько заглядывали друг к другу на огонек, если конечно в этот момент не угощали густой шрапнелью немецкие пушки или русский повар не раздавал на ужин жиденькую пшенную кашу. Но этим серым, пасмурным днем было иначе. Солдат вошел в блиндаж, матюгаясь на эту несусветную зиму, когда с неба сыпет мелкий противный дождь и за каждой ногой тащится по пуду липкой глины.

– Что за зима, ……..? Прости меня господи за сквернословие! У нас сейчас в Иланской¹⁰⁴ снежок мягонький лежит, благодать!

Василь с Матвеем разом встрепенулись, услышав знакомое название.

– Откуда, откуда ты? – произнес, не веря своим ушам Василь, – с Иланской говоришь?

– С нее, с нее родимой! А ты откель?

– Из Чаловки я! Слыхал про такую?

– Нет, извини друг. А где это?

– На Агуле стоит деревня наша. Уж цельных двести лет! – ответил с ноткой гордости за свою маленькую родину Василь. Матвей слушал молча, не принимая участия в разговоре.

– Ах на Агуле! Знаю, знаю конечно! – обрадованно произнес незнакомец, – так мы почитай на одной речке живем. Наша Иланка тоже в Кан вливается! Земляка нашел! Здорово!

– Пошто земляка? Земляков! Вон Матвей тоже из Чаловки! А тебя как зовут то?

– Да Колькой батюшка с матушкой кличут. А по фамилии я самой, что ни на есть русской – Кузнецов. А ты кто таков будешь?

– Василь я, Соколов! А друг мой сердешный Матвеем зовется.

– Так что, у друга твово языка, что ли нету? Чего он молчит?

Матвей все еще не обмолвился ни единым словом. Встав, он подошел к новоприобретенному, словоохотливому земляку, и подав руку, представился.

– Матвей я, Ашпуров.

Мужик из Иланской, с самой что ни на есть русской фамилией Кузнецов, сразу же заприметил, что Матвей не может похвалиться, по его мнению, такой же безупречной, как у него родословной. По простоте душевной он выпалил.

– Чтой-то обличьем ты на русского не смахиваешь. Ты из татар что ли?

Матвея покоробили столь неразумные слова. Смутившись, он не знал, что и ответить на такой вопрос. На выручку другу пришел Василь, недовольный таким оборотом дела.

– Матвей из камасинцев. Он самый что ни на есть сибиряк. А матушка его из чалдонов, – выпятив колесом грудь, Василь добавил голосом, полным достоинства, – Матюша с детства мой лучший друг! Правдишний! Я за него любому голову оторву!

Николай Кузнецов опешил, поняв, что попал явно впросак, с дурацким вопросом. А Василь пер дальше, не думая останавливаться.

– А ты сам-то каких мастей? Поди коровам хвосты крутил¹⁰⁵?

– Из мастеровых я. В депо работаю. Ты Матвей извини, коли я тебя словами моими обидел. Про камасинцев, признаюсь честно, ни слыхом ни духом не ведал. Не то я имел в виду. Мы в депо все дружно живем, никакой разницы не делаем, татарин ты, украинец или русский. Все мы одной кости, рабочей.

Матвей посмотрел исподлобья на «русского мастерового», хмыкнул, по пожал все же протянутую Николаем руку в знак примирения. Так оно и лучше. Худой мир лучше доброй ссоры, да и земляки на фронте, шесть тысяч верст от родного дома на дороге не валяются. Верно?

Пока земляки знакомятся поближе, расскажем немного о деревеньке Иланской, откуда был родом мастеровой Николай Кузнецов.

Получила она свое название от небольшой речушки Иланки, которая была может на сажень-две шире Коместайки, но не шла, во всяком случае, ни в какое сравнение с красавцем Агулом. Но у этой речки, вернее ее названия, тоже было овеянное легендами прошлое, уходящее корнями в те времена, когда енисейские кыргызы одного из родов (сёока) Тубинского улуса пасли на берегах этой речки многочисленные табуны коней. Князек того рода, что развалившись в просторной юрте ел жирное баранье мясо, запивая его кумысом, звался Иланка (Ойлан). По его имени и нарекли ту речку, а по речке и деревушку, основанную русскими переселенцами в 1645 году. Эта деревушка так бы и осталась дремать на берегу речушки Иланки последующие двести-триста лет, но по иронии судьбы, оказалась она на правильном месте и в правильное время. В 1733 году российский Сенат принял указ о строительстве Сибирско-Московского тракта. Участок от Томска до Иркутска планировался под руководством Витуса Беринга, который и определил деревушку Иланскую, как промежуточный пункт (станец), на котором следовало обосновать заезжий двор для ночевки проезжего люда и ямщиков.

Но настоящий расцвет деревушка Иланская получила во время прокладки Транссибирской магистрали в 1894 году. В пяти верстах от деревни было начато строительство станции и ремонтного депо. С приходом железной дороги появился в этих богом забытых местах и настоящий пролетариат, который уже скоро заявил о себе и своих правах. В начале ХХ века станция Иланская стала одним из центров революционной борьбы российских железнодорожников. Во время первой русской революции 1905 года иланские рабочие-железнодорожники приняли активное участие в забастовках и других политических выступлениях, за что в январе 1906 года подверглись жестокой расправе проведенной карательным отрядом под командованием генерала Меллера-Закомельского, назвавшего станцию Иланскую – «гнездом революционеров».

Птенцом этого «гнезда» и был сибирский пролетарий-железнодорожник Николай Кузнецов, крестьянский сын, поменявший чапыги дедовского плуга на слесарный инструмент деповского рабочего. Придя в депо желторотым юнцом, начав карьеру с подмастерья Кольки-кузнечика, мальчика на побегушках, катающего тачку с металлическими стружками, поднялся он до уважаемого всеми коллегами Николая Ивановича Кузнецова, слесаря-инструментальщика 4-го разряда. Николай Кузнецов прошел и другую школу, школу формирования политического самосознания, с первой ее ступеньки, от деревенского неуча, каковыми были Василь и Матвей, когда царь, являлся символом непогрешимости и представлялся верноподданным с нимбом святого великомученика, денно и нощно страждущим за нужды отечества, до полного неприятия самодержавного строя, похожего на ярко раскрашенное, но протухшее пасхальное яйцо.

Непросто было Николаю расстаться со старыми идеалами, порвать пуповину, соединявшую с прошлой жизнью, ведь его новый божок не терпел присутствия другой духовной силы, которой поклонялись его деды и прадеды, он отметал все былое, как религиозные предрассудки. Этот новый божок, партия большевиков, находилась в начале ХХ века в детских пеленках, ища поддержку в пролетариате, которому большевики приклеят позже ярлык авангарда всего трудящегося населения, сделав тараном социалистической революции, оставив себе скромную роль – ума, чести и совести нашей эпохи¹⁰⁶.

Николай Кузнецов вступил в партию большевиков будучи уже на фронте в 1915 году. Для партийных агитаторов серая солдатская масса являлась благоприятной средой для распространения революционных идей. Люди, которые уже несколько лет были оторваны от родного дома, от их семей, привычной среды обитания, вынужденные прозябать на фронте в нечеловеческих условиях, когда посещение бани сопоставлялось для поруганного тела, да и для страждущей души, с манной небесной, искали козла отпущения, на ком можно было бы выместить накопленное озлобление. Чем дольше длилась война, тем очевиднее становилась и для простого солдата, несостоятельность самодержавного строя, неверие в Верховного главнокомандующего, царя Николая II. Среди солдат ходило множество слухов, один нелепее другого, но некоторые из них имели к сожалению под собой основу. К числу их относились слухи о Григории Распутине, ставшему к тому времени «другом семьи» и советником царя во многих вопросах, включая и управление государством.

Влияние Распутина конечно же было сильно преувеличено. Россия, имеющая потенциал стать самой могучей державой мира, плелась позади развитых индустриальных стран, надеясь на знаменитое русское «авось». Авось пронесет и на этот раз, бог не выдаст, свинья не съест.

Время для так остро необходимых преобразований, как индустриализация промышленности и реформирование сельского хозяйства, было упущено, что отразилось непосредственно в начале войны, когда русская армия из-за нехватки снаряжения, особенно боеприпасов, была вынуждена пойти на значительные территориальные уступки.

В Первую мировую войну уже было не выиграть битвы на одном солдатском героизме, для этого требовалось современное оружие. Всеобщее недовольство солдат, как на фронте, так и в тыловых частях, которые кстати по численному составу значительно превышали действующую армию, было использовано революционными агитаторами разного толка, для достижения их целей. Здесь нужно отметить, что на фронте, в частях принимавших непосредственное участие в боевых действиях, они имели мало успеха. Но в гарнизонах, особенно в глубоком тылу, в частях расположенных в непосредственной близости к промышленным центрам и крупным железнодорожным станциям, картина менялась. Одуревшие от безделья солдаты становились легкой добычей агитаторов, которые в своих пламенных речах, здесь нужно отметить большей частью справедливых, бичевали язвы царского режима.

Одним из революционных агитаторов и являлся Николай Кузнецов. Его деятельность сводилась к прощупыванию, выявлению среди солдат людей, которых он мог бы склонить на свою сторону. Такая работа проводилась в непринужденных беседах, чаще всего с глазу на глаз, начинаясь как сегодня, со встречи и знакомства земляков, перерастая со временем в более конкретные разговоры.

Василь Соколов и Матвей Ашпуров были не первыми «земляками», встреченными агитатором Николаем Кузнецовым. Вся часть, без малого исключения, состояла из сибиряков. Но крупными успехами в пропагандисткой работе Николай похвастать не мог. В сибирских частях большинство мобилизованных были крестьяне, которые как известно, всегда отличались монархическими настроениями. Они могли конечно побубнеть, возмущаясь качеством солдатской похлебки, но пойти супротив помазанника божьего – царя, нет, нет и еще раз нет. Для них такие слова являлись богохульством.

Николай Кузнецов смог все же сколотить группу единомышленников, но она вся, без исключения, состояла из представителей рабочего класса. Но сегодня, этим пасмурным зимним днем, Николай найдет себе товарища и в крестьянском сословии, в одном из двух чаловских парней.

Василю с самого начала понравились речи Николая. Правду-матку режет! Так оно все и есть!

– Прав, прав ты Николай! Давно пора бы всем этим узурпаторам каюк сделать!

Словом «узурпатор» Василь сразу завоевал к себе расположение большевистского агитатора Николая Кузнецова, не знавшего правда, что Василь позаимствовал упомянутый «революционный термин» из лексикона другого борца за справедливость, чаловского кузнеца Микулы, называвшего им своего зловредного кота.

Матвею Ашпурову речи деповского пролетария «не поглянулись». И не из-за их расплывчатого содержания, пестрящего малопонятными для его сознания словами, «класс эксплуататоров», да «пролетарская революция». На кой мне она нужна, ваша революция, мне бы домой, деда Захара, тятю с мамой обнять, да в тайгу махнуть месяца на два, на наш Ашпуровский участок! А ты что здесь талдычишь – забастовки да баррикады!

Но не сказал ничего Матвей, все еще обиженный в душе на Николая за его глупый вопрос, по поводу его национального происхождения. Он просто отодвинулся в сторону от назойливого земляка, а на его приглашение, прийти к нему в гости «попить чайку», отказался. Мне ваш чаек не по вкусу, мне наш, таежный, больше нравится.

Василь же, стал посещать «чаепития» регулярно, найдя там себе новых друзей. Но как говорится, «нет худа без добра». Николай убедил «товарища Соколова», заняться самообразованием.

– Нам, товарищ Соколов, люди грамотные нужны. В безграмотности и невежестве прозябать – жизни не понимать и быть нищим духом, – учил Николай своего питомца, перефразировав слова из Нагорной проповеди.

По поводу безграмотности и невежества прав был товарищ Кузнецов, «ученье свет, а неученье тьма», но его усилия по обучению Василя грамоте, не могли порадовать успехами. Уже Лешек, получивший «классическую», для того дореволюционного времени форму образования в церковно-приходской школе, пытался обучать чтению и письму своих друзей. Если Матюша с грехом пополам освоил строптивые Азы и Буки, научившись царапать корявым почерком письма «на деревню дедушке», то Василь закончил «Лешкину семинарию» раньше срока. Ну не хватило ему терпения. Лучше вон в лапту побегать поиграть, или порыбачить пойти. Товарищ Кузнецов был более строгим учителем. Через два месяца занятий великовозрастный ученик порадовал его, прочтя по слогам заголовок книжки о русско-японской войне 1905 года – «Великий герой Коля Зуев – 14-летний георгиевский кавалер». Василь, носивший на могучей груди солдатского «Егория», расплылся в улыбке. Фу ты! Осилил наконец!

Так, благодаря усилиям большевика Николая Кузнецова, влился Василь Соколов в число деревенских «грамотеев» и борцов за социальную несправедливость на нашей неспокойной планете.

В один из дней конца ноября 1916 года солдат Матвей Ашпуров получил письмо с родины. Немного было этих писем за прошедшие два года. Но это письмо было особенным. В нем сообщалось о смерти его деда, Захара Ашпурова, камасинца из рода Ниги. Враз померк дневной свет перед глазами Матюши, заплакав, вышел он из продымленного блиндажа наружу.

В этот траурный для Матвея день, с раннего утра резко похолодало. Северо-восточный ветер пригнал из далекой Сибири тяжелые облака. Окопная грязь начала смерзаться в комочки, срастающиеся в комки, заковывая искореженную, начиненную металлом землю в ледяной панцирь зимы. Настоящей зимы, сибирской, когда с неба сыплет не противная мелкая крупа, переходящая в дождь, а когда падают кружась огромные снежинки, так радующие сердце человека.

Когда заплаканный Матвей покинул блиндаж в воздухе закружились первые вестницы сибирской зимы. Затем снег повалил все плотнее и плотнее, перейдя в настоящий снегопад, как в тот раз, когда они втроем, дед Захар, отец Иван, и он сам, выходили из тайги после первого охотничьего сезона Матюши. И в тот раз, также валил сплошной стеной снег, и Ашпуровы, добравшись до деревни Тарбыш, запрягли жеребца Гнедка в кошевку, и весело смеясь завалились в нее втроем, укрывшись бараньим тулупом. Потом была заснеженная лесная дорога до родной Чаловки, и его мать, Марья, стоящая у ворот дома, в ожидании сына. Потом с дедом Захаром мы мылись долго в бане, смывая с себя таежную грязь, а снег все валил и валил, как сейчас, стоял, вспоминая Матвей, размазывая по щекам слезы. Его правая рука скользнула вниз, и казалось, непроизвольно, ухватилась за рукоять камасинского ножа, который он всегда носил на поясном ремне. Вытянув нож, Матвей провел нежно ладонью по холодящему лезвию. Вот оно, единственное наследие, подаренное ему горячо любимым дедом Захаром, связывающее его с прошлым, с его камасинскими корнями.

После известия о смерти деда Захара пусто и неуютно стало на душе Матвея. Только ему одному, доверял он свои бесхитростные детские тайны. А сколькому он научился от своего дедушки? Много премудростей таежной жизни поведал дед Захар своему внуку. Некоторые из них, казалось навсегда забытые, воспрянут, расцветут в памяти Матвея, когда он снова увидит свою любимую тайгу, свое любимое зимовье, его зимовье, Матвея Ашпурова.

Но перед ним лежали еще месяцы войны, много боев, и один из них, будет решающим в судьбе Матвея Ашпурова. Много лет спустя его отголоски, настигнут Матвея в сибирской тайге.

Месяц спустя после письма, сообщающего о смерти деда Захара, в одном из боев дошло до рукопашной схватки. Матвей находился в окопах первой линии, на левом фланге 3-й роты. Его соседом в траншее оказался никто иной, как Николай Кузнецов.

Когда наступающие австрийцы приблизились к траншеям на расстояние броска гранаты, русские солдаты выскочили им навстречу, и с перекошенными от крика «Ура!» лицами, бросились навстречу врагу в штыковую атаку. Николай, рослый русский мужик, обогнал Матвея, и не стреляя, бежал вперед, стараясь, как можно скорее схватиться в рукопашную. Матвей, несколько раз останавливался, наскоро прицелившись стрелял, и передернув затвор трехлинейки, бежал дальше. После каждого его выстрела, один из солдат в серой униформе и кепи с латунной кокардой с прорезными буквами FJI¹⁰⁷, падал на землю. Солдат Русской Императорской армии Николай Кузнецов забыл на время взращенную ненависть к российскому самодержцу, и достигнув первых наступающих австрийцев, орудовал ловко штыком, примкнутым к его винтовке. Отбивая смертельные удары, орущих кто на немецком, кто на венгерском, кто на чешском языках, исконный русский мужик, пробивался в гущу врага, размахивая длинной трехлинейкой, как крестьянин вилами на заготовке сена. Матвей Ашпуров и сегодня, в горячке боя, помнил наказ деда Захара «дуриком на при». Невысокий ростом, действовал он вдумчиво, не теряя самообладания. Краем глаза, держа в поле зрения Николая, он увидел одного рослого австрийского солдата, пробивающегося сквозь гущу рукопашной схватки к русскому мужику «на заготовке сена». Николай, ослепленный яростью не замечал грозящей ему смертельной опасности.

Матвей закричал во всю глотку.

– Колька, слева гляди!

Но дикая какофония терзающих слух звуков, царившая на поле боя, поглотили его слова. А здоровенный австрияка, с усами как у шиншиллы, был почти у намеченной им цели. Оскалившись, он сделал замах, чтобы покончить с чересчур прытким русским, заколовшим нескольких его товарищей по оружию. Матвей, бросив наземь трехлинейку с израсходованными патронами, выхватил нож и прыгнул кошкой на австрийского солдата. Камасинский нож скользнул серебристой змейкой, и перерезанное горло, захрипело, забулькав кровью. Только сейчас заметил Николай, поняв, что находился на волосок от смерти.

– Спасибо братишка! Ввек не забуду! Дай бог придется, и я тебя выручу!

Матвей махнул головой, вытер молча кровь об мундир убитого им австрийского солдата, и побежал подбирать брошенную им впопыхах винтовку.

К Рождеству бои поутихли. Немцы и австрийцы отпраздновавшие спокойно свое рождество раньше, дали передышку и русским.

Русскими православное Рождество 1916 года справлялось, как и положено по юлианскому календарю, 25 декабря.

Россия еще жила по старому календарю¹⁰⁸, не ведая, что наступающий 1917 год, будет переломным в ее судьбе, и станет тем годом, которому будет суждено навечно остаться кровавой зарубкой в истории человечества.

Рождественские праздники начинались в Сочельник 24 декабря (6 января), и длились двенадцать дней, от Рождества Христова до Крещения Господня.

В маленькой сибирской деревушке Чаловке, как и во многих других городах и весях Российской империи, эти праздничные дни были больше известны под названием – святок.

Святки были особенным временем года. Эти двенадцать дней были насыщены гаданиями, всевозможными обрядами, прогностическими приметами, различными обычаями и запретами, которые регламентировали поведение людей. Рождественские праздники по своему мифологическому значению были на голову выше всех остальных праздников календарного года, что определялось их «межевым характером». Они находились на стыке двух лет, когда заканчивался старый и начинался новый год. В это божественное время рождается Спаситель, приносящий умиротворение и добропорядочность. В эти дни происходит поворот солнца с зимы на лето, и свет побеждает тьму, что отражается в удлинении светового дня, вселяя в сердца людей светлые надежды.

Рождественский Сочельник также имел свое народное название – Коляда.

Празднование Коляды уходит своими корнями в глубокое прошлое, в славянскую мифологию, что наглядно отражается в текстах обрядовых песен и костюмах актеров-ряженых, во время их ритуальных обходов домов. Основное содержание обрядовых песен-колядок, это пожелание благополучия в наступающем году, славление лица или лиц, которым поются эти песни, пожелание всяческих мирских, и порою небесных благ.

В зависимости от возраста и семейного состояния меняются и наши мечты, так что песенщики-колядовщики желали познавшим жизнь хозяевам дома – семейного счастья и материального благополучия, девушкам – хорошего и богатого жениха, подрастающим женихам соответственно – красивую невесту, ну а детям, не мудрствуя лукаво, – сахарного петушка на палочке.

Колядки с христианским содержанием относятся по времени их появления к более поздним произведениям этого жанра, претендуя на роль «облагораживающей надстройки» к кладези народной мудрости.

 
Милость людям посылает
Сам Христос Владыка Царь,
Грешный мир спасти желает
И Себя приносит в дар.
Ночь тиха над Палестиной,
Спит усталая земля,
Горы, рощи и долины —
Скрыла все ночная мгла.
 

Но такие благочестивые песни-колядки являлись все же исключением из правил. Подавляющую часть населения Российской империи составляли в то, дореволюционное время, мало- или неграмотные крестьяне, и их пожелания, были так же скромны, как и вся их неприхотливая жизнь, полная повседневных забот о хлебе насущном.

Жители затерявшейся в непроходимых дебрях сибирской тайги деревушки Чаловки, не являлись исключением. Измазав лица печной сажей, напялив на себя шиворот-навыворот овчинные шубы и нацепив на голову рога от бодучей козы Фроськи, что поплатилась своей жизнью за любовь к капусте, девки и парни шли от дома к дому, танцуя в снегу и распевая знакомые с детства песни.

 
Коляда, коляда,
Ты подай пирога,
Или хлеба ломтину,
Или денег полтину,
Или курочку с хохлом,
Петушка с гребешком!
Отворяйте, хозяева, сундучки,
Вынимайте пятачки!
По копеечке давайте Колядовщикам!
 

Колядовщиков было принято щедро одаривать. Да и как не одаришь такого мужичка-хвата, как Ваську-Шкворня, пляшущего словно разбитной скоморох на Никольской ярмарке и распевающего во все свое пропитое горло.

 
Не дашь мне ватрушки —
Получишь по макушке!
Не дашь пирога —
Уведу корову за рога.
 

Жители деревень были очень суеверны, и блюли старые обычаи, многие из которых имели еще языческие корни. Так в Сочельник они расстилали сено под скатерть на обеденном столе, оставляя его лежать до конца календарного года, чтобы будущий год был благополучным, убирая настланное сено в Васильев вечер 31 декабря (13 января). В настоящее время эта дата известна больше под названием – Старый Новый год.

Васильев вечер был известен в сибирских деревнях, как лучшее время для гаданий. Чаловка не являлась исключением. Хотя святочные гадания начинались в деревне с началом святок, с того дня, когда ряженые начинали ходить по заснеженным улицам и стучать медвежьей лапой в окна домов, пугая ребятишек страшными физиономиями.

Еще за несколько дней до Васильева вечера подружки Матрена Новикова, Настена Кулашкова, Ленка Фролова и Маня Трифонова, сговорились ворожить в этом году у Насти. Ее родители собирались идти на гулянку к разлюбезным соседям Ашпуровым.

Иван и Марья остались после смерти Захара одни в большом доме, и с нетерпением ждали каждой весточки с фронта от сына Матюши. Все его письма, а было-то их всего за два прошедших года с полдюжины, лежали в Красном углу, за потемневшими от времени иконами святых. И хотя Марья не умела читать, она знала их все наизусть. Не раз читал их ей добросердечный деревенский «фельшер» Иван Никанорович Воротников, который писал и читал письма почти всем, бывшим большей частью безграмотными, жителям Чаловки.

Многие деревенские девчата ждали с нетерпением Васильева вечера. В этот вечер каждая из них надеялась узнать свою судьбу, предугадать, кто же будет суженым и какая жизнь ожидает ее в замужестве, с неведомым еще мужем.

Способов гадания было превеликое множество. Некоторые из них были просты и не требовали приложения особых усилий. Таково было например гадание с кошкой. Загадав желание, звали кошку. Если она переступала порог комнаты левой лапкой, то это означало, что твое желание сбудется. Ежели правой – то нет.

Или же выходили в полночь на улицу и окликнув первого встреченного прохожего, спрашивали его имя. Именно так и будет зваться твой суженый, и он будет так же красив и богат, или беден и уродлив, как окликнутый прохожий.

Но для Чаловки такой способ гадания подходил мало. Все знали друг друга по именам, да и в полночь по деревне шарахался только пьяный Васька-Шкворень, надеясь исполнить кому-нибудь свою коронную припевку: «Я чалдон собой хорош, наливай ядрена вошь!»

Кому же из девчат захочется иметь такого муженька-субъекта в доме.

Одним из популярных способов святочного гадания было загадывание на жениха, когда та или иная дивчина ночевала в другом доме. Ложась спать она произносила: «На новом месте, приснись жених невесте», надеясь увидеть во сне суженого. По слухам, некоторые из предсказаний сбывались. Вообще про то, надо у девчат спрашивать.

Так или иначе, четыре дивчины, что пели два года назад на берегу Агула задорные частушки,

 
Хорошо дрова рубить,
Которые березовы.
Хорошо ребят любить,
Которые тверёзые.
 

достигли возраста, когда каждая из них мечтала, чтобы, один из «ребят, который тверезый» рубил дрова во дворе ее дома и любил лишь ее одну, и не просто любил, а был бы ее мужем, разумеется верным и «тверезым».

Запросы деревенских парней были более скромны. Они были согласны «любить девчат» и без уз Гименея. Больно уж то дело хлопотное, дрова рубить-то.

Чтобы не попасть впросак с выбором «рыцаря сердца» и не попасть на Саньку, что гарцевал намедни без седла на сивой кобыле, тесня конем стеснительных деревенских девчат, и норовя «закрутить любовь», делал недвусмысленные предложения вроде: «Манька, выходи севодни, када стемнеет», девчата и гадали на святки, пытаясь увидеть облик будущего мужа, или на крайний случай, хотя бы узнать его имя. Каждая деревенская девушка, будь то Ленка Фролова или Маня Трифонова, рисовали себе в мечтах своего будущего мужа, разумеется красивым и работящим, любящим жену и детей, и что было немаловажным – непьющим. Но ввиду скудного выбора, приходилось довольствоваться доморощенными «деревенскими рыцарями» и брать во внимание те слова, что шептала бойкая подружка Матрена своей сердечной подруге: «Вишь Маня, ухажер-то твой, намекает!». Выбирать сильно не приходилось, а то старой девой останешься.

В Васильев вечер, как стало темнеть, четыре подружки в радостном, нетерпеливом возбуждении, теснились в задней комнате пятистенка Кулашковых. Матушка Настены, Варвара, запретила гадать в светлице, там, где стояли иконы в Красном углу. Грех то. Гадание то, связано с нечистой силой. Оскверните еще иконы, не дай бог, греха потом не оберешься.

Первым делом девчата – заводила, рыжая как огонь Матрена Новикова, белобрысая Ленка Фролова, что крутила любовь с погибшим на фронте Лешкой Клевским, веснушчатая Маня Трифонова, которой «намекал ухажер на кобыле» и наша Настена краса-длинная коса, завесили два окна комнаты, выходящие на улицу. На святки ходили по деревне любопытные зеваки, заглядывая в окна и подслушивая, что же делается внутри того, или иного дома. Как это ни странно, но это тоже являлось способом гадания. Если в доме шумно, и супруги бранятся, то в наступающем году, тебя ожидают неприятности. Если же в доме тишина, то следующий год пройдет спокойно.

Но здесь пожалуй важно под чьими окнами гадаешь ты на свою судьбу. Хочешь добра, оставайся возле окон Настениных родителей, или перейди к соседнему пятистенку Ашпуровых. Иван с Марьей тоже жили душа в душу. Ну а коли любишь «повеселиться», иди к домишку Васьки-Шкворня. Его благоверная наверняка колотит последние горшки, проклиная своего несусветного Ваську, порушившего ее жизнь.

Не полагаясь на случай, четыре дивчины решили гадать сегодняшним вечером «с петухом», «с поленом» и «с валенком». Благо, что все необходимые предметы находились под рукой. Петух, принесенный Настеной из курятника, крутил любопытно головой, украшенной великолепным гребнем, и наблюдал со страхом и одновременно с любопытством из полумрака закутка кухни на снующих и прыскающих от смеха девчат. К чему бы это все? Как бы мне голову не отсекли на «курином эшафоте».

Матрена подошла к петуху, погладила по цветным перышкам и нагнувшись зашептала.

– Не бойся Петя-петушок! Нагадай мне сегодня Ванюшку Макарова!

Подскочившая Ленка Фролова, дернула подружку за косу.

– Ты чего там шепчешь? Нечестно то.

– Да я же только его погладила, – оправдываясь произнесла Матрена, – не бойсь, твоего Митяшку не отобью!

Недолго горевала Ленка по Лешеку Клевскому. Нашла себе нового ухажера, Митяшку Косых. Не раз говорила она своим сердечным подругам: «Ой девки, замуж за Митяшку хочу, аж хохочу!».

Не спеши Ленка. Замуж выйти не напасть, как бы замужем не пропасть!

Наживешься еще с Митяшкой, не раз «огладит» он тебя вожжами по располневшему заду.

Маня с Настеной готовили для гадания стол. Поставили две глиняные чашки, и положили между ними зеркало. В одной чашке лежало насыпанное жито, в другой была налита вода.

– Настена, а ты курицу забыла принести? – спросили Маня.

– А на чтой она тебе? Мужа-бабника хочешь, что ли?

– От судьбы Настена не уйдешь. Неси и курицу.

– Ладно, принесу. Мне что, жалко что ли.

Настена вышла из дома и направилась в стайку, где на жердочке-насесте сидели куры, оставшиеся на одну ночь без красавца-петуха. Темная ночь опустилась на притихшую таежную деревушку, укрыв ее заботливо черным, бархатным покрывалом, усыпанном мириадами звезд-светлячков. Из-за макушки Кияшки выглянула желтобокая луна, озарив скудным светом нагромождения скал и щетину макушек хвойного леса, росшего по склонам горы. Настена остановилась, и затаив дыхание, смотрела завороженным взглядом на мерцающую таинственным светом Кияшку, скрывающую в каменном чреве могилу безымянного отшельника. При мысли о умершем пустырнике по спине Настены пробежали холодные мурашки.

Фу ты! К чему бы это, подумала Настя, и поспешила в хлев за курицей. В темноте она сняла первую попавшуюся, заквохтавшую от прикосновения человеческих рук, курицу. Выйдя из стайки, Настена притворила плотно дверь. Не дай бог ласка залезет. К утру всех кур передавит.

Курица доверчиво притихла. Крутя головой, она подслеповато косила на искрящийся снег, и может быть, на мерцающие звезды, сулящие этой ночью дальнейшую судьбу ее прекрасной хозяйке.

Настена сделала несколько шагов, и остановилась на прежнем месте, посредине двора, где он только что стояла, выйдя из дома. Подняв голову она смотрела, не отрывая взгляда на звезды. Раздумья девушки прервал оклик из приоткрытой двери сеней.

– Ну ты где там Настена запропастилась?

Настя, прижав к груди теплый комочек курицы, заспешила в дом, где ее ожидали верные подруги.

На небосклоне, над ее головой, протянулись девичьи зори, линия звезд по Млечному пути, предвещавшие ей еще один год в девичестве.

Наконец все участники святочного гадания расположились на своих местах. Четыре девушки сгрудились вокруг стола, на котором сидел петух, держащий в когтистых лапках судьбу Матрены, Настены, Мани и вертлявой Ленки, так хотевшей замуж за нового ухажера Митяшку.

С нее, с Ленки и начали гадание в тот памятный Васильев вечер.

Так как наверняка немногим приходилось гадать с петухом, для начала небольшое пояснение. Петуху, первому парню в курятнике, и в этот вечер отводилась заглавная роль. Он должен был предсказать черты жениха, то бишь, будущего мужа. Для этого и стояли на столе чашки с зерном и водой, зеркало и сидела курочка-ряба. Петух, подойдя к тому или иному предмету, определял таким образом, что же ожидает девушку в замужестве. Подойдет петух к чашке с житом – будет жених из богатой семьи, к зеркалу – будет красив и ласков, к воде – будет пьяницей, ну а коли потянет его к курице – будет избранник твоего сердца «бабником».

Девушка, которой предстояло пройти «испытание зерном, водой, зеркалом и курочкой-рябой», брала петуха, садила его между вышеуказанных предметов, надеясь конечно на «зеркало и жито». Кому охота иметь мужа пьяницу, да еще вдобавок и бабника?

Нетерпеливая Ленка первой схватила петуха и посадила его клювом к чашке с зерном. Восемь девичьих глаз, не отрываясь, следили за каждым, самым малейшим движением пернатого ловеласа.

Неспроста, ох неспроста посадила Ленка петуха, поближе к житу. Митяшка происходил из состоятельной семьи сибирских старожилов, да и лицом был не страшен. Хулиганистый правда. Все норовил ущипнуть Ленку то за аппетитный бочок, то подержаться «ненароком» за упругую девичью грудь. Пусть только женится, мечталось Ленке, вдоволь подержится!

Петух немного обвыкнув, вытянул, к радости Ленки, украшенную чудным гребнем голову, разглядывая содержимое чашки с манящим к себе житом. Ленкино сердечко сжалось в радостном предчувствии. Мой Митяшка будет, мой! Петух оправдал надежды девушки. Сделав шажок-другой, он клюнул зернышко, но затем, заметив наконец скучающую пестренькую подругу, стуча коготками по столешнице направился к курице.

Возмущенная Ленка, подскочив, с криком «Кыш, кыш, разлучница! Не получишь ты моего Митяшки! Мой он!» скинула мирно дремлющую курицу со стола. Остальные девчата покатились со смеху.

– Ну ты Ленка и даешь! Здорово ты ее шуранула! – проговорила давясь слезами, смеющаяся Маня Трифонова. Ленка сидела надув губы, поглядывая с ревнивым взглядом на решившего ей изменить Митяшку-петуха.

– Так а ты не узнала, что эта за курица была? – подначивала подругу, все еще не могущая успокоиться Маня.

– Ах, чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! – ответила обижено Ленка, – поглядим кого тебе нагадает Петя-петушок.

Настена, подхватив сброшенную со стола курицу, вышла из комнаты.

– Ты куда это Настена? Куда курицу-то понесла?

– Да ну вас. В стайку снова снесу ее.

Гладя перепуганную курочку, Настя вышла из дома. На этот раз она вернулась быстро обратно. Ей тоже не терпелось узнать о своем суженом.

Следующей была Маня. Так как выбор сократился до трех предметов, петух решил подзаправиться. Поклевав жито из чашки, он направился к чашке с водой. Довольная Ленка, пихнула Маню в бок.

– Ну че? Вишь какие они мужики! Как брюхо набьют, то на сторону их тянет, то в рюмку заглядывают!

На этот раз смеялись все, включая Маню.

Дошел черед до Матрены Новиковой. Ладно сбитая сибирская дивчина, взяла «пернатого бабника и пьяницу», крепко сжала между сильных ладошек и водрузила его между Сциллой и Харибдой, между чашек с зерном и водичкой. Испытавший крепкую хватку девичьих рук, петух принял на этот раз правильное решение. Он остался на месте, ни сделав ни единого шага.

– Придется тебе Матрена самой идти свататься! – истолковала решение пернатого предсказателя деревни Чаловки Маня Трифонова.

– А за мной дело не станет! – задорно засмеявшись, ответила ее бойкая подруга.

Ну вообще-то между нами, честно говоря, глядя на дородные формы тела Матрены, ее будущий муженек ни пить, ни по чужим бабам шастать не будет. Она его быстро на истинный путь наставит. С Матреной лучше не шутить.

Последней была хозяйка дома. Петух, почувствовав ее нежные руки, осмелел, и подошел первый раз за вечер к зеркалу, разглядывая в нем своего двойника.

– Вишь ты, повезло Настене! За красавца замуж выйдет!

– А ты Ленка не завидуй! С лица воду не пить! – урезонила завистливую подружку Матрена.

Настя ломая голову, думала, кого-же нагадал ей петух. Уж ни Василя ли Соколова. Красив он собой, пригож лицом, так и вьется все возле меня. Но нет в нем теплоты душевной. На фронте он теперь с Матюшей. С Матюшей совсем иначе! Хороший он парень – Матюша! Возле него так покойно, так хорошо! Только избегал он все время меня. Как увидит где на улицу, голову опустит, пройдет мимо. Неужто не мила я ему?

Погадав на петухе, девчата вышли из дома, галдя, прям как куры на насесте, при виде вернувшегося с вылазки красавца-петуха. Петушок уселся на родимом шестке, и распушив крылья и хвост, радостно прокукарекал. Фу ту, домой попал! Думал уже сегодня живым не вернусь!

Девчата же продолжили гадание дальше. На этот раз они встали кучкой возле аккуратно сложенной поленницы дров. Они-то, поленья, должны были сообщить девушкам, кто же поведет их под венец, добрый молодец или косой, да хромой вдовец.

Для этого девчата подходили к поленнице спиной, и выбрав на ощупь полено, вытягивали его из поленницы. Поглядим, кого им бог пошлет.

Чтобы долго не якшаться, они решили подойти к поленнице все разом, и вытянув по полену, идти в избу, чтобы поближе познакомиться с освобожденными из полона-поленницы «избранниками сердца». Сказано-сделано. Пятясь задом, толкаясь и смеясь, четыре дивчины подошли к поленнице, и ощупывая ее руками, выбирали, надеясь вытянуть добра-молодца, а не престарелого вдовца. Наконец все нашли, как им думалось, то, что нужно. Матрена зычно скомандовала.

– Девки, тянем на раз! – и набрав полную грудь воздуха, произнесла, – раз! – и тут же, поднатужившись всем ядреным телом, выдернула толстенное полено из жалобно ухнувшей поленницы. Настя и Ленка последовали примеру подруги, и вознаградили свои усилия в «начинающейся семейной жизни», держа в руках по полешку дров. У Мани дело застопорилось. Найти-то себе полено, она нашла. Но оно проклятое, застряло, и никак не хотело наружу. Матрена пришла на помощь незадачливой подружке.

– Какое? – спросила она, пододвинувшись к Мане.

– Да вот оно! Никак не хочет вылазить!

– На, подержи мое! Тока не заныкай, я тебя знаю!

– Да на кой оно мне, такое толстенное да суковатое.

Матрена ухватилась сначала за Манькиного мужичка-полено одной рукой. Ух ты! Не хочет вылезать.

– Ну-ка девки, отойдите-ка в сторонку. А то неровен час, поленница упадет, да придавит кого.

Ухватив строптивого «мужичка» двумя руками, она дернула изо всей силы. Поленница задрожала, и выпустила из цепких объятий кривое полено.

– На, вот он твой муженек! Кривенький!

– И почему мне попался такой уродина! – заверещала обиженно Маня.

– Бери, бери, сама выбирала, – толкая ей полено, проговорила густым голосом Матрена.

Зайдя в дом девчата оглядели выбранные поленья получше. Как оказалось на поверку, полено Мани было не таким уж кривым, как показалось поначалу. Отгадка сего чудесного превращения была проста. Заходя в дом, шустрая на руку Маня, поменяла его на другое полено, лежащее в сенях дома. Ее подружки подвоха не заметили, разглядывая вытянутые ими поленья. Ленка ухитрилась вытащить, при всей ее невеликой силенке, толстое и тяжелое полено – будет ее муж богатым и состоятельным.

– Мой Митяшка будет, мой! Никуда он от меня не денется! – приговаривала она, нежно оглаживая мерзлое полено.

У Матрены, как уже было сказано выше, тоже было толстое полено, усеянное однако множеством сучков.

– Вишь ты, Матрене как повезло! – проговорила завистливо Ленка, все еще нежно оглаживающая «деревянного Митяшку», – богатым будет у нее жених!

– Дура ты Ленка! – ответила, по-простецки Матрена. Ты глянь сколько сучков на моем полене! Вот оно бабье счастье!

По преданью если девушка вытягивала полено с множеством сучков – народится в ее семье столько же детей. Но сучков на выбранном Матреной полене было чересчур много. Придется поднатужиться и полешку, и его сердечной хозяйке.

Настена долго выискивала в поленнице желаемое полено, и не могла решиться между двумя полешками. Вытянутое ею полено было идеальной формы. Гладенькое, да ровненькое, говорящее, что ее муж будет с идеальным характером. Но сбудется ли это предсказание? Не всякое полено, пророк, вещающий истину.

Наговорившись вдоволь и обсудив вдоль и поперек результаты сегодняшнего гадания, девчата собрались расходиться по домам. Одна лишь неугомонная Ленка хотела продолжения.

– Девки, айда еще раз погадаем! По валенку!

Так как этот способ гадания не требовал больших усилий и выполнялся практически на ходу, девчата быстро согласились. Его смысл заключался в поочередном бросании валенка, или же другой обуви (сапога, туфельки) на дорогу, чтобы по направлению «носка» узнать в какую сторону девушка выйдет замуж.

Брошенный Ленкой валенок поймал на лету, как из-под земли выросший Митяшка, искавший уже весь вечер «даму своего сердца». Ленка визжа от восторга, кинулась ему на шею, и они исчезли в темноте Васильева вечера. Броски Мани и Матрены, были дисквалифицированы, так как валенок, найдя себе временное пристанище, застревал в сугробе, указывая в звездное небо. Валенок брошенный Настеной, указал носком точно на ворота соседнего дома Ашпуровых, там, где пировали сегодня ее родители, провожая Старый, и встречая Новый год.

Матюша будет моим суженым, истолковала гадания прошедшего вечера Настена. Распрощавшись с подругами, она вернулась в родительский дом. Раздевшись она легла в постель и быстро уснула. Ночью ей снились Матюша и Василь, злобно смотревшие друг на друга. Настена стояла с распущенной косой между ними, не решаясь подойти, ни к одному, ни к другому.

Родители Настены, Ефим и Варвара Кулашковы, управившись по хозяйству, ушли еще ранним вечером, когда выкатившаяся на небосклон луна подбиралась к макушке горы Кияшки, к любезным соседям Ашпуровым. Кулашковы, как и Ашпуровы, были из старожилов, дом – полная чаша. Не раз уж праздновали они совместно престольные праздники, или забегали друг к другу, просто так, на огонек.

У Ашпуровых сегодня, по случаю большого праздника, а Васильев вечер был таковым, был накрыт богатый стол. Посредине стола красовался жареный поросенок. Румяная поджаристая корочка, так и просилась в рот. Марья испекла поросенка в русской печке, и получился он просто на славу. Достойное дополнение составляли сибирские разносолы – соленые грузди, малосольные хариусы, теряющиеся среди тарелок с соленым и копченым салом, самодельной колбасой, солеными огурцами и квашеной капустой. Любил Иван Ашпуров капустку. Выпив рюмашку, подцеплял могучей дланью изрядную щепоть и отправляя лакомство в заросший бородой рот, неизменно приговаривал: «капустка – хорошая закуска, и выставить не стыдно, и сожрут не жалко!»

Сколько не ругалась Марья на него, что мол люди о нас подумают, скупердяи мол, но Иван повторял поглянувшуюся ему присказку на каждой гулянке.

Сегодня он мог повторять ее без опаски получить любовную оплеуху от жены. И Ефим, и его жена Варвара, слышали ее несчетное множество раз.

Уже не раз за вечер чокнулись мужики пузатыми рюмками, опрокинув содержимое в журчащие неугомонными ручейками глотки. Их жены только поражались, и куда в них только, в мужиков наших, столько лезет? Словно прорва какая, бездонная. Иван и Ефим подобных, глупых по обоюдному мнению вопросов, себе не задавали, нажимая на румяно поджаренного поросенка и крепкий первач.

– Славненько удался, – гудел густым басом Ефим Кулашков, не говоря при этом, что же он имеет ввиду – поросенка, приготовленного Марьей, или самогон – выгнанный Иваном. Иван и здесь соглашался, не задавая уточняющих вопросов, кивая молча кудлатой головой. Кое в чем сильны и мы мужики, не ломая себе попусту голову из-за пустяков. Так и Иван отреагировал на похвалу соседа.

– Че, еще по одной?

И здесь реакция была предельно краткой и точной. Кивок головы, и из четверти полился «хорошо удавшийся самогон». На этот раз Иван обратился к оживленно беседующим Марье и Варваре.

– Давайте выпьем вместе за нашего Матюшу! Чтобы он живой и невредимый с войны домой вернулся.

Звякнули, сдвинутые в кучу четыре рюмки, и Марья, утерев набежавшую слезу, произнесло короткий тост.

– За тебя сынок!

Иван пошел в пожеланиях дальше. Выпитый самогон развязал ему язык и сделал его удивительно словоохотливым.

– А что Ефим. У вас дочка-красавица на выданье, у нас парень-хват-молодец! Может породнимся?

Ефим медленно покачнулся, положив неспешно мозолистые клешни рук на скатерть стола и посмотрел в упор на Ивана.

Женщины прекратив разговор, ждали, что же ответит Ефим. И Марья, и Варвара, уже сами подумывали по этому поводу. Но помалкивали, как и большинство других деревенских женщин. Тут языками чесать не стоит, дело это серьезное, обстоятельное, без мужика, хозяина в доме, не решить.

– Породнится говоришь? – произнес протяжно, выигрывая время, Ефим, и посмотрел выразительно на жену, ища в ее глазах ответ. Варвара сжавшись в комочек, смотрела словно безропотный агнец, явно ошарашенная предложением соседа. Не найдя ответа в смиренном взгляде Варвары, Ефим продолжил, чеканя каждое слово, – я тебе так скажу Иван, дело это сурьезное. Мы с Варварой вашего Матюшу сызмалу знаем, как и вы нашу Настену. Хороший он парень, слов нет. Как вернется с фронта, так и сядем рядком, и поговорим ладком!

Расстались Иван с Ефимом уже под утро, когда пропел петух во дворе Кулашковых, тот самый, что «гадал» прошедшей ночью женихов чаловским девчатам. Расстались почти сватами. Почти.

Рождественские праздники, в простонародье – Святки, достигали кульминационного, заключительного момента в день Крещения Господня 6 января (19 января), именуемом довольно часто – Водокрещи. Название этого праздника уже говорит само за себя. Крещение было одним из самых значительных праздников у всех славян. В последний день святок, после торжественного крестного хода, священнослужители проводили молебствие и освящение водоемов, окуная крест в приготовленной крестообразной проруби, носящей название Иордань, олицетворяющей собой место крещение Иисуса Христа в реке Иордан Иоанном Крестителем. После освящения проруби, верующие набирали «про запас» благословленную святую воду, которая могла храниться не портясь в течении длительного времени. Местом хранения чаще всего был Красный угол, рядом с иконами. Святая вода использовалась верующими при лечении недугов, окроплении жилищ и предметов хозяйственного обихода, и при этом читалась особенная молитва.

Крещение неразрывно связано с традицией купания в проруби. Эта старая русская традиция, как кстати и многие другие, имеет древние языческие корни. Зимнее купание являлось ритуалом очищения водой, при этом считалось, что не только сама прорубь с ледяной водой, но и место вокруг нее, обладают чудодейственной силой. При купании в проруби больные люди надеялись излечиться от истязающих бренное тело болезней, здоровые – избавиться от терзающих душу грехов тяжких.

Для крестьян Чаловки ночь накануне Крещенья превосходила по ритуальному наполнению сам праздник Водокрещи. В деревне не было своего попа и никто из сельчан не рубил в Агуле прорубь – Иордань, дабы окунуться с головой в ледяную воду, которую некому было освятить.

Все было несколько проще. В завершающий день святок ходили в последний раз по деревне ряженые, смолевыми головнями дымя, по окошкам заглядывая, медвежьей лапой в них стуча, деток малых пугая, песни удалые горланя, Коляду славя, который сегодня «на белых конях отъезжает». В Крещенский вечер в последний раз гадали, девки на женихов, замужние на урожай.

Ночь перед Крещеньем считалась самым благоприятным временем обращения к Богу, так как в эту ночь «разверзаются небесные врата в пресветлый рай, в котором обитает солнце; воды в реках приходят в движение, претворяясь в вино, на деревьях являются цветы и зреют золотые яблоки».

Такой момент не хотел разумеется прозевать ни один крестьянин Чаловки, зная, что такое бывает, согласно поверью, еще на Пасху, на Рождество и на Ивану Купалу, когда «играет солнце».

Для того что бы увидеть этот момент в ночь на Водокрещи ставили чашу с водой, и смотрели, колыхнется ли вода в полночь. Если кому из счастливчиков удавалось это увидеть, то он бежал наружу, смотреть «разверстые небеса». Всезнающие деревенские бабы утверждали: «Увидишь сполохи-проси хоть царствия небесного. Все исполнится».

Так как, повторяюсь, в деревне Чаловке не было попа, который бы освятил воды Агула, жителям деревни Чаловки приходилось всячески изворачиваться, чтобы добыть для себя и своих домочадцев «святой воды». Старинные народные поверья пришли им в этом на помощь. Согласно им, в полночь накануне Крещения, вода в водоемах приобретает особую силу. Этот миг и ждали обитатели Чаловки. Они устремлялись к колодцам, чтобы запастись «Богоявленской водой». Набранную воду несли бережно, как сокровище, себе в дом. Все домочадцы умывались ею, больные – ища избавления от недугов, здоровые – надеясь на счастье и благополучие. Часть набранной воды ставили рядом с иконами, чтобы использовать в течении года, как лечебное средство при болезнях телесных и душевных.

Святой водой окропляли жилой дом, хозяйственные постройки, скот, огороды, прося у Бога защиты от напастей, болезней, неурожая.

Так как в Сибири вода находится в зимнее время большей частью в кристаллизованном состоянии, попросту говоря, замерзшем, и все вокруг завалено метровым снегом, то чаловские жители, не мудрствуя лукаво, справедливо решили, не зная при этом ни одного из законов физики, что они могут использовать в качестве заменителя «святой воды» снег, собранный ими в Крещенский вечер. Сказано – сделано!

Деревенские хозяйки набирали в полночь на Водокрещи снег в огородах и давали его курам, для того чтобы «увеличить яйценоскость» своих курочек. Кстати, в Сибири зимой куриц водой не поят. Замерзнет. Им ставят в стайку снег. Когда им хочется пить, они клюют снег. Вот и вся крестьянская физика.

Пасечники тоже набирали снежку, насыпая его у летка стоящих в омшанике ульев, освящая таким образом пчел, оберегая их от всяческих болезней и Топтыгина. Медведи являлись в то время головной болью многих сибирских пчеловодов. Но таежные пчелки тоже не лыком шиты. Они умеют охранять собранный ими медок получше всякой сторожевой собаки. До сих пор пчелы из таежных районов Сибири намного агрессивнее их «крылатых сестричек» из европейской части России. Они атакуют любое животное, хоть издали напоминающее косолапого мишку. Знаю это не понаслышке. Когда мы жили в Сибири у нас были «таежные пчелы». Они «сожрали», загрызли насмерть, ни одну неосторожную деревенскую собаку, норовя при случае вцепится в волосы и хозяину. Прямо тати крылатые какие-то. До сих пор вспоминаю с содроганием.

Много дедовских традиций хранили в Чаловке. Следуя одной из них, в самом начале святок клали под скатерть сено, или же, если у кого ее не было, то просто на стол. Сено лежало как минимум до Васильева дня (Нового года), но чаще же до окончания святок, до Водокрещи. Слежавшееся сено собирали до соломинки, и оно скармливалось скоту, чтобы у него был хороший приплод, корова давала много молока, но самое главное – уберечь скот «от сглазу». В деревнях боялись ведьминых проказ, как черт ладана. Всевозможные «ведьмы», нет да нет, выявлялись среди односельчан женского пола. Сжигать конечно их на костре «деревенской инквизиции» не сжигали. Мы же не какие-нибудь «нецивилизованные европейцы» поры средневековья! Но боялись сглазу здорово. И до сих пор кстати боятся. Но это отдельная тема.

В Чаловке жило много охотников. И у них были свои поверья. Считалось, что от Рождества до Крещенья охотиться на зверей и птиц – великий грех. Кто из охотников нарушит эту заповедь, случится с ним несчастье. В это же время, на Святки, приходилась пора волчьих свадеб. Не дай бог напороться в крещенские морозы в лесу на стаю «брачующихся волков». Ни один неосторожный путник был растерзан лесными хищниками.

В Крещенье начинались свадебные недели и для рода человеческого. Длились они до самой Масленицы, когда и происходило сватовство. Но на этот раз, в 1917 году, другие события заслонили собой житейские радости и невзгоды простых смертных.

Масленица 1917 года, как это и полагается православному люду, отпраздновалась жителями деревни Чаловки шумно и весело. Так же возила со смехом молодежь по деревенским улицам чучело Масленицы, украшенное порванным треухом извечного пьяницы Васьки-Шкворня, и уворованной, вывешенной на просушку, юбкой, какой-либо деревенской бабки.

Вся сырная седмица проходила под испытанным столетиями девизом «есть до икоты, пить до перхоты, петь до надсаду, плясать до упаду». Тут и там слышались озорные крики: «На горках покататься, в блинах поваляться!», «Блин не клин, брюха не расколет!», «Масленица – неделю пируешь, семь опохмеляешься!».

На в этом году похмелье было тяжелым, и не только для загулявших чаловских мужиков, но и для всей России.

На второй неделе Великого поста начались массовые беспорядки в Петербурге, ставшим называться с 1914 года Петроградом, и старой-новой столице Москве. Напрасно надеялись власти на русское «авось». Авось пронесет и на этот раз, побузят мужики и успокоятся. Не успокоились. Долго «запрягали» русские, долго, но поехали быстро.

Февральская революция 1917 года грянула громом, не заставив однако мужика перекреститься. Последний царь-батюшка из династии Романовых, дремавших триста лет на российском троне, стал изгоем в разваливающейся, трещавшей по всем швам империи. Россия, одна из богатейших стран мира, родина многих светлых умов, так и не смогла вытянуть ноги из трясины средневековой отсталости. Ее две столицы могли соперничать в аристократическом блеске с Парижем, Берлином или Лондоном, а ее окраины, начинавшиеся в ста верстах от Питера и Москвы, погрязли во мраке, освещаемом скудным светом крестьянских лучин. Одни кушали с золотой посуды, блеща знаниями французского языка, другие – «хлебали шти лаптем», прозябая в лачугах. Лучших предпосылок для двух революций в течении одного года, не могло и быть.

Николай II и его «команда» не извлекли уроков из революции 1905-07 годов, так и не поняв, что стоят на краю пропасти. Первая Мировая война усугубила противоречия между кучкой «российских бояр ХХ века», именующихся в учебниках истории правящим классом, и русским народом, от учителя гимназии в шляпе и пенсне, до крестьянина, обутого в лапти.

Крестьяне деревни Чаловки узнали о Февральской революции и отречении царя Николая II от престола через полторы недели после эпохального события, когда первая мартовская капель возвестила о грядущей весне и в таежной глухомани. Васька Кудлатый, ездивший в Канск на рынок, прибыл в Чаловку со сногсшибательными новостями, перебаломошившими¹⁰⁹ всю деревню. Его свояк «телехвонист» сообщил ему, что питерские рабочие и солдаты сбросили Николашку с престола.