Читать книгу: «Чита – Харбин»

Посвящается памяти забайкальских казаков, вынужденных покинуть Родину.

ЧАСТЬ 1

Предисловие

В основу книги «Чита-Харбин» положена судьба потомственного забайкальского казака, уроженца Могойтуевской станицы Степана Сергеевича Нижегородцева. Счастливое детство, хаос Гражданской войны, трудные годы эмиграции в Трехречье и Харбине, возвращение на родину – вехи на жизненном пути Степана Нижегородцева, оставшемуся до конца своих дней верным старинной казачьей заповеди «Душу – Богу, сердце – людям, жизнь – Отечеству, честь – никому».

Повествование охватывает исторический период со времен завоевания Забайкалья до середины XX века и позволяет ознакомиться с бытом, укладом жизни забайкальского казачества, связавшего навечно свою судьбу с этим суровым краем, являющимся родиной бурято-монгольского народа, чьи культурные и бытовые традиции нашли отражение на страницах этой книги.

Прототипами многих персонажей послужили реальные люди, имена которых большей частью изменены. Многие события описанные в книге имели место на самом деле и подтверждены архивными документами приведенными в приложении. Тем не менее немалое место занимает художественный вымысел, без которого создание этого произведения было бы практически невозможно.

Легенды мудрого Бурядая

 
Я слышал однажды в бурятской степи
песню не песню, стихи не стихи.
Тихо качаясь на белом коне,
старый бурят напевал мне:
«Этой земли высока трава,
над этой травой высока синева.
Но ты, мой друг, не забудь одного:
народ – он вечно превыше всего!
 

Дондок Улзытуев, перевел с бурятского Евгений Евтушенко. 1950-е годы.

У подножия остроконечной сопочки, отороченной кудрявящейся мерлушкой тальника, удивительно напоминающей своей формой бурятскую шапку-малгай¹, на берегу чуть слышно журчащей речушки, белела в ночи юрта, возле которой дымился почти потухший костер. Редкие язычки пламени всплескивались над покрытыми серым пеплом, шающими углями, отбрасывая синеватые облики на сидящего у костра старика. Его бронзового цвета лицо оттенялось белыми как первый снег седыми волосами, ниспадающими прядями из-под войлочной шапки-монголки, сливающейся в отблесках костра с силуэтом сопки в единое целое. Под глубокими морщинами на челе старца светились незатухающими углями умные глаза, наблюдающими за вечной, как бескрайняя степь, игрой огня.

Из раздумий Бурядая вырвал прозвучавший за его спиной крик испуганной птицы. Он обернулся, вслушиваясь в тишину потревоженной ночи. Ничего. Поднявшись с насиженного места, неслышно ступая олочами, промазанными на совесть тарбаганьим жиром, он повел плечами. Похолодало, дело идет, пожалуй, к утру. Взгляд привычно коснулся макушки сопки, багровеющей в лунном свете ершистыми кустиками таволожки. Кичиги²-то уж сопку миновали, светать скоро начнет, убедился в своей правоте Бурядай и удивительно легкой походкой прошел в юрту, вернувшись оттуда через минуту, неся в руках крытую синей далембой шубу. Подойдя к костру, укрыл ею заботливо двух, спавших в обнимку мальчиков.

– Растите батыры, – соскользнуло с уст, и довольная улыбка расцветила его лицо.

После этого постоял немного в раздумчивости, не зная, лечь ли ему прикорнуть с часок, или же не стоит. Проспишь еще, заревой сон крепок.

Неизвестно, как выпало бы решение Бурядая, если бы из темноты не вынырнула чертом собака. Подбежав к старику, она лизнула ему руку и потрусила к спящим ребятишкам. Не церемонясь, пес заскочил на шубу, которой Бурядай укрыл детей, и осчастливив лица обоих шершавым языком, улегся рядом. Один из мальчиков проснулся, и проведя рукой по испачканному слюной лицу, подскочив, сел, протирая заспанные глазенки.

– Спи Степа, спи, рано еще, – пробормотал заботливо Бурядай, задержав взгляд на широкоскулом лице постреленка. В деда своего, Марка Нижегородцева, друга моего сердечного, малый пошел. Гуран, вылитый гуран, нашего корню, забайкальского.

Мальчик, ни говоря ни слова, упал ничком на пахнущий конским потом войлочный потник, и натянув до глаз шубу, засопел носом, похоже даже не заметив, как обнял вместо друга, спавшую рядом собаку. Хотя как сказать, тоже ведь друг.

Четвероногий дружище подняв метелку хвоста, махнул ее разок-другой, и зажмурился в сладкой истоме, отдавшись во власть немудреных собачьих снов.

Вот чертушка, покачал головой Бурядай, всю ночь где-то блудил. Хоть бы волков не проспал, третьеводни³ Намжил, что пасет овец казака Шароглазова из Дуроевской станицы, толковал мне, что следы совсем недалеко отсюда видел. А Намжил врать не будет.

Мысли о волках напомнили Бурядаю в очередной раз о его безвременно погибшем отце пастухе Бадмае.

Шесть лет исполнилось Бурядаю, когда отец, надеясь на благосклонность к нему Бурхана-Будды⁴ отдал его в буддийский монастырь-дацан, как таково требовали местные обычаи – из каждой семьи один мальчик должен был стать учеником-монахом. Не всегда было так в даурских степях.

Первые сведения о распространении буддийской религии (бурханай шажан) среди бурят относятся к XVI веку и связаны с именем, принявшего буддизм в 1576 году, туметского правителя Алтан-хана, имевшего в своем подданстве некоторые бурятские роды. Шаманизм, определявший до этого времени культуру и образ жизни бурятского народа, продолжал однако долгое время сохранять главенствующие позиции, и лишь после продолжительной борьбы с буддизмом, вынужденным заимствовать некоторые шаманские традиционные позиции и обряды, был вынужден отойти на второй план, непокоренным.

Так, например, популярное божество Гуджир тэнгри (Гуджир-небожитель) было объявлено тождественным буддийскому божеству Махакала, и все признаки и функции прежнего шаманского божества были перенесены на соответствующее божество буддийского пантеона⁵.

Важную роль в распространении буддийской религии сыграли бурятские князья-тайши, покровительствующие приезжим ламам. Так, в начала XVIII века, в бурятские земли прибыли 150 лам с целью проповеди буддизма.

Другими активными распространителями учения Будды являлись монгольские племена, изъявившие желание принять российское подданство и перекочевавшие в Забайкалье в XVII веке. Одним из выдвинутых ими условий была свобода вероисповедования и отказ российской стороны от принудительного крещения новых верноподданных, какое имело место среди бурятов.

Со временем буряты обзавелись собственными ламами, посылая своих лучших сынов для получения образования в Курень (ныне Улан-Батор) и Тибет. К числу первых бурятских лам относится Дамба-Даржа Заяев. В 1734 году, отправившись в Тибет, пройдя полный курс духовного обучения, он посвятил семь лет изучению святейших шастров и религиозные постулатов, после чего вернулся на родину. Число обучающихся быстро росло, так в 1771 в Ургу было отправлено 100 бурятских мальчиков.

Если поначалу царское правительство смотрело сквозь пальцы на распространение, увеличение влияния буддийской религии среди бурят, то в начале XVIII века были предприняты первые попытки ограничения религиозных связей бурят с монголами и тибетцами. После подписания Буринского трактата (1727) пограничные караулы получили предписание, в котором, в частности, говорилось:

«Лам заграничных, чужих подданных, в улусы к себе ясачным инородцам не пропускать и довольствоваться теми ламами, которые после разграничения с Китаем остались на российской стороне… Если же оставшихся лам на российской стороне не довольно, в таком случае выбирать оных между собой из каждого рода по два мальчика, благоразумных и к науке охотных, хотя и сирот, или кто похочет, дабы верноподданным впредь в чужих ламах не было нужды».

Но на то ведь и издаются указы и предписания, для того чтобы их не выполнять. Или?

По крайней мере пограничная стража была не трусова десятка и продолжала руководствоваться проверенным временем принципом «указ нам не приказ», и приговаривая «за богом молитва, за казаком служба не пропадет», «чево они нам пушку залиют⁶, нам что ни поп, то и батька», продолжали трясти, или как говорят забайкальцы «держать за кисет» доморощенных контрабандистов, к кою числу кстати относились и некоторые странствующие проповедники буддизма, совмещающие духовную миссию с сугубо земными потребностями.

Если уж тысячные стада, несмотря на строжайшие запреты, переходили границу, отмеченную редкими каменными насыпями-пирамидами, то для монгольского или тибетского ламы перебраться на российскую сторону не составляло абсолютно никакого труда.

Кстати, имели место и «несанкционированные» переходы буренок и сивок-бурок. За воровство скота сурово наказывали тех, кто был пойман с поличным. За неоднократный угон скота (чаще воровали у монголов) провинившегося ждало жестокое наказание плетьми или даже смертная казнь. Наказания должны были больше бояться казаки, нежели буряты и тунгусы. Связано это было с тем, что то, что считалось простительным для кочевника, не видевшего в таком деянии ничего предразсудительного (у меня еще дед воровал скот), являлось для русского казака непростительным. Как человек «на службе», он был обязан охранять интересы государства и следить за соблюдением закона. Так, к примеру, за троекратный угон скота с монгольской территории русского казака могли приговорить к смерти, а за такой же проступок бурята или тунгуса к ударам плетью.⁷

Так или иначе буддийские ламы несмотря на ограничения их деятельности царским правительством за довольно короткий срок, в течении одного XVIII столетия, смогли распространить свое влияние среди агинских (забайкальских) бурят.

С 1773 по царскому указу каждому роду забайкальских бурят было разрешено иметь по одному дацану – молельному дому.

Поначалу ламы проповедовали в войлочных дацанах, попросту в юртах. К числу первых войлочных дацанов в Забайкалье относится Цугольский дацан⁸, основанный в 1801 году агинскими родами галзут, харгана и хуацай.

Со временем из юрты вырос целый комплекс капитальных строений. Так в 1827 году было получено разрешение на строительство стационарного дацана – Цгочен-дуган (главный соборный храм) и Найдан-сумэ – дуган, посвященный 16 ученикам Будды – архатам. В 1831 году были возведены дуганы-сумэ: Майдари – посвященный Будде Майтрее, Гунриг – Будде Вайрочене и Дэмчог – Идаму Чакрасамве.

В Цугольском дацане впервые на бурятской земле были основаны классические монастырские школы Цанид и Мамба – буддийской философии и тибетской медицины. В нем же хранился единственный во всей Бурятии экземпляр Атласа тибетской медицины (до 1926 г.).

В последующие годы Цугольский дацан продолжал расти, прирастая новыми храмами – дуганами: 1845, 1864, 1887, 1911, 1913.

Четыре храма Цугольского дацана являлись аймачными (родовыми): Махгал-сумэ – рода галзут, Дэмчог и Найдан – рода харгана, Гунриг – рода хуацай.

В таком вот дацане с богатыми традициями, где все поражало сознание приведенного туда бурятского мальчика, от колоссального здания буддийского монастыря и до восьмиметровой статуи Будды Майтреи и начал свой долгий путь Бурядай, мечтая стать одним прекрасным днем настоятелем дацана шэрэтэ-ламой или на худой конец, странствующим ламой. Но увы, мечтам его было не суждено сбыться.

Злой Эрлик-хан⁹ отнял у него отца. В ту зиму обнаглели вконец волки, нападая среди бела дня на отары овец и даже табуны лошадей. И чем меньше была отара, тем труднее было ее оборонять от серых татей. А у кого меньше скота – разумеется у бедняка. Вот и получалось, где тонко, там и рвется. Пастух Бадмай относился к их числу. Два тэмээна¹⁰ и восемнадцать баранов – вот и все его достояние, которое он смог нажить за то, что в жару и холод пас многотысячные стада бурятских богачей-найонов и богатых казаков верховых караулов из приононских и верхнеаргунских станиц.

В отличии от русских, селившихся в деревнях и станицах, буряты кочевали круглый год со скотом в степи, возя с собой свой дом – юрту. Верблюды и лошади, коровы и овцы добывали себе пропитание подножным кормом. Летом стада кочевали туда, где сочнее трава, зимой – где меньше снега. На ночь скот загонялся в передвижные загоны-котоны, а то и так, стабунившись в кучу, пережидал длинную зимнюю ночь, вздрагивая от раздирающего душу волчьего воя.

В ту ночь Бадмай не сомкнул и глаза. Все ближе и ближе раздавалась перекличка волков, пока не стихла, что предвещало пастуху Бадмаю ничего хорошего. Волки подобрались вплотную к хлипкому загону, готовясь устроить кровавое пиршество.

Забив пулю в однозарядный штуцер, и сунув в деревянные ножны, доставшийся в наследство от отца кованый нож, бросил Бадмай прощальный взгляд на жену и детей, и шагнул из юрты, чтобы больше никогда в нее не вернуться. Вдвоем с верной собакой вступил он в неравную схватку с волчьей стаей. Бездушная темень ночи поглотила звук одинокого выстрела, блеянье перепуганных овец и дикий рев заживо сжираемых верблюдов.

Лишь на рассвете решалась жена Бадмая покинуть спасительный кров юрты. Безумный крик огласил белый саван степи. Повсюду валялись растерзанные овцы, задрав кверху длинные ноги лежала полуобглоданная волками ее любимица-верблюдица, и в луже замерзшей крови, раскинув руки, ее храбрый муж Бадмай, с застывшим взглядом в хмурое, опустившееся на землю серое небо. Все, все было потеряно.

К полудню пригнали пастухи-буряты, узнавшие о горе, постигшем семью Бадмая, найденных ими в степи трех овец и одного пораненного волками верблюда. Ничем другим они помочь обезумевшей от горя вдове не могли. Жизнь кочевников никогда не была медом, а порою, ужасна.

Случившееся с Бадмаем народная молва припасала одноглазым злодеям анахаям¹¹, разгуливавшим якобы той зимой по бурятским улусам, затерявшимся в снегах бескрайних даурских степей.

Через две недели траурная весть достигла стен Цугольского дацана. Одним холодным февральским днем, когда беспощадные вьюги метут поземкой по безжизненным степным просторам, срывая и крутя вихрями подтаявший снег, шэрэтэ-лама принес одиннадцатилетнему Бурядаю страшное известие – у тебя не стало отца. Как не жаль было мудрому наставнику отпускать одного из своих самых способных учеников, но как узнал он, что после смерти пастуха Бадмая остались в его бедняцкой юрте сиротами пять девчонок мал мала меньше, старшенькой исполнилось лишь восемь лет, принял мудрый шэрэтэ-лама единственно правильное решение – благословив, отправить Бурядая к матери домой, в степь. Не смогла бы она одна, без мужчины вытянуть, поставить на ноги пятерых детей.

С того самого дня кончилось детство Бурядая, шагнул он из молельни дацана в полную невзгод и лишений взрослую жизнь. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, отдала его мать в пастухи богачу-буряту. В несносную летнюю жару, когда выгоревшая на солнце степь раскаляется так, что невозможно ступить босой ногой, и дикую зимнюю стужу, когда замерзшие на лету птицы падают камнями с неба, пас Бурядай тысячные стада богача-найона, мечтая выбиться в люди, носить не рваный лузан¹² с чужого плеча, а богатый тырлык¹³, сверкающий разноцветьем радуги, зябнуть студеными ночами не у костра из аргала¹⁴, а лежать на искусно вытканных коврах в теплой юрте из белого войлока, варить в котелке не пустую похлебку, заправленную диким луком, а кушать каждый день жирную баранину, запивая ее льющимся рекой кумысом.

Но увы, проходили год за годом, а Бурядай выросший к тому времени в статного юношу, продолжал приумножать богатство найонов, витая в несбыточных мечтах, скача по бескрайней степи, сидя в чужом седле, на чужом скакуне.

Так и остался бы Бурядай презренным сыном пастуха Бадмая, если судьба не свела бы его с Марком Нижегородцевым на военной службе.

Бурятские роды после принятия ими подданства «белому царю» платили исправно подушные подати и поставляли казаков-новобранцев для службы в отдаленных караулах на китайской и монгольской границе.

Казаки из русских готовили своих новобранцев загодя, обучая их по воскресным дням в станичных училищах и на сборах. Буряты, несколько иначе. Родившись в седле, являлись они от природы исключительными наездниками, ну а шашкой махать, да из ружья палить, урядники научат.

Когда заносчивому бурятскому князьку-тайше пришел приказ выставить новобранцев, первый выбор пал на Бурядая. У него своих баранов нет, вот и пусть служит Саган-хану¹⁵.

Так и стал волей случая несостоявшийся лама, бедняцкий сын Бурядай гордым казаком Забайкальского казачьего войска.

Уже на первом году службы сошелся он с одногодком Марком Нижегородцевым, призванным на царскую службу из Могойтуевской станицы. Марк в отличии от Бурядая происходил из зажиточной казачьей семьи ведущей свою родословную со времен основания Забайкальского казачьего войска. Казалось бы, такие разные, бедняк и богач, бурят и русский, стали Бурядай и Марк друзьями не разлей вода. Времени узнать друг друга было у них более чем достаточно. Целыми днями проводили они в разъездах вдоль монгольской границы, вылавливая время от времени контрабандистов, увешанных жестяными банчками с китайским спиртом-ханшином, и еще реже воров скота. Спирт «выливался», контрабандистов отпускали, а воришек строго судили, чтобы другим было неповадно тибрить чужих баранов. Бурядай рассказывал Марку о дацане, лучших годах своей еще такой юной жизни, Марк – о Могойтуе¹⁶, где Нижегородцевы были сила. И было это высказывание нисколь не преувеличено.

Нижегородцевы, с полным на то основанием, могли относиться к числу коренных жителей Могойтуевской станицы, основанной в 1770 году (тогда еще как Могойтуевский караул) по распоряжению Акшинского коменданта Силкина на основании Буринского договора с Китаем, заключенного в 1727 году. Имена первопроходцев-казаков, к каким относились и Нижегородцевы, по праву вошли в богатую событиями историю Забайкальского края, являвшегося с незапамятных времен родиной бурят, тунгусов, орочонов, дауров и людей многих других национальностей.

Из числа русских, бурят и тунгусов формировались и первые смешанные по национальному составу казачьи части, в задачу которых входила охрана границы восточных рубежей Российской империи.

Еще в 1685 году родоплеменное объединение тунгусов князя Гантимура, приходившегося родственником китайскому императору, вступило «под руку Белого Царя» и, по решению князя, должно было принять православие. Именно князья и мурзы сыграли решающую роль в распространении православия среди коренных народов Сибири, и, в частности, Забайкалья, действуя при этом не из высоких убеждений, а в поисках выгоды, и не в последнюю очередь для самих себя, ставя наипервейшей целью сохранение своих привилегий. Значительная часть «инородцев» была крещена принудительно, но в душе они остались верны исходящему из глубины веков зову предков, и проповедь православного священника никогда не смогла им заменить песнь шамана.

С легкой руки князя Гантимура, которого по праву можно считать одним из основателей Забайкальского казачьего войска, тунгусы и буряты стали привлекаться на военную службу.

Так весной 1760 года в пойме реки Онон собрались «тунгусы от родов добрых¹⁷» с семействами, имуществом и скотом. Из их числа, по указу императрицы Елизаветы Петровны, был сформирован Тунгусский пятисотенный казачий полк. Работа по формировании полка была возложена на вышеупомянутого предводителя тунгусских родов князя Павла Гантимурова (крещен этим именем в церкви г. Нерчинска в 1685 г.) и секунд- майора Ивана Якобия (сын селенгинского пограничного коменданта В. Якобия). Тунгусов набирали на добровольных началах, исходя из того, что это «люди самые ратные». Для стимулирования записи (перехода) в казачье сословие, добровольцев исключали (освобождали) из ясачных податей, и приводили к присяге по православному обычаю.

Так как далеко не все тунгусы поддались на уговоры священников и были «перетолмачены» в «истинную» веру, некрещенные, принимая присягу, целовали ружье.

После приведения к присяге из «новоприборных» казаков были сформированы подразделения для несения службы на пограничных караулах, в том числе и Могойтуйском. Старшими караулов были назначены откомандированные казаки (22 человека) из Якутского полка, а на местных нерчинских казаков из русских (162 человека) были возложены обязанности писарей и ефрейторов караулов. Вооружение казаков составляли ружья, пики, сабли, у некоторых (из тунгусов) луки со стрелами.

Тунгусский полк стал одной из основ формирующегося забайкальского казачества. Могойтуйский караул, в числе других сторожевых постов, в середине ХVIII века играл роль охранного пункта при расселении русских по пограничным районам в южной части области. Со временем Могойтуйский караул отодвинулся от границы растущей империи и стал станичным селом второго отдела Забайкальского казачьего войска.

Первое письменное упоминание фамилии казаков Нижегородцевых можно найти в архивных документах о селении Царанхон¹⁸, основанного казаками Тунгусского пятисотенного казачьего полка. Первопоселенцами которого, согласно архивным данным, являлись «из казаков поселенные»: Яков и Потап Потехины, Степан Нижегородцев, пятидесятник Ефим Нижегородцев. Здесь же имеется свидетельство о выделении земельных угодий для казаков Могойтуевского караула¹⁹.

«Исполняющаго должность Верхнеудинского окружного землемера Донесение Июня 25 дня 1873 года № 108 с. Царанхон Господину Забайкальскому областному землемеру. Предписаниями поручено мне ввесть во владение землями в количестве 1518 десятин казакам Могойтуевского караула, затем и отрезать 217 десятин во владение оседлых инородцев, проживающих в Царанхонском селении. Исп. Верхнеудинского и Баргузинского окружного землемера Гудков».

В конце XVIII – начале XIX веков в селении Царанхонском²⁰ проживали: сотник Е. Нижегородцев, казаки С., Н., А. Потехины, из казаков поселенные А. Потехин, А. Бронников, Р. Нижегородцев, инородец А. Сымпилов, ясачный Е. Потехин, староста С. Базаров, переводчик инородец М. Рариндеев, старшина Ванчик, партионный сотник В. Улзуев, крестьяне А. Иванов, Б. Бронников, П. Черемный, Г. Смолин.

Фамилии Нижегородцевых и Потехиных, упомянутые выше, как и Поповы, относились к старожилам Могойтуя, составляя, если прикрыть один глаз, чуть не половину населения Могойтуйской станицы. С самого начала население станицы, тогда еще Могойтуйского караула было смешанным – буряты и русские жили мирно бок о бок, не ища и не находя поводов для раздоров.

Свое название Могойтуй получил, как и многие другие созданные в те времена поселения, от заимствованных из бурятского языка слов, что было, собственно говоря, и немудрено. Буряты жили здесь, на берегах Онона и Ингоды, еще задолго до прихода русских. Слово «могой» в переводе с бурятского означает – «змея, змеиная падь», хотя имеется и другое мнение, утверждающее, что название села произошло от «золотое дно». Как это ни странно и то и другое толкование может быть верным. В окрестностях села водилось много змей, и недалеко от него, в долине речки Кундулун²¹, имелось месторождение россыпного золота.

На золото Бурядай в отличии от друга Марка был не падок, считая его исчадием ада, ниспосланного злым Эрлик-ханом на погибель людям. Во время службы произошел один случай, связавший навечно Марка и Бурядая одной веревочкой.

Как и договаривались сослуживцы, после демобилизации поехали они вместе в Могойтуй, где Бурядай решил начать новую жизнь.

– Не дрейфь, первое время у нас будешь жить, батька у меня добрый, – настраивал Марк новосела.

Но Бурядай решил иначе. Буряту жить под деревянной крышей, как вольному соколу в клетке. На волю он хотел, в степь, чтобы ветер гулял в юрте, принося волнующие душу запахи цветущего ургуя²² и весенних палов, а не запашок перестоявшего теста и свиного пригона, чтобы перед глазами колыхалась волнистой зыбью, катилась нескончаемыми волнами привольно раскинувшаяся степь, которой нет ни конца и ни края, а не представала каждый божий день перед глазами одна и та же картина – сбившиеся в кучу разновеликие избы и судачащие бабы в пестрых платках с коромыслами на плечах.

Бытует такое мнение что человек без конца можно смотреть на огонь и текущую воду. Путешественниками уже давно было замечено, что дитя степей, испытывает такие же чувства, глядя на колыбель своих предков, бескрайнюю степь, притягивающую магически его взгляд вечным таинственным движением, одновременно волнующим и убаюкивающим. И Бурядай был одним из них, настоящим сыном бурятского народа.

Как не упрашивал его Марк пожить у него, Бурядай переночевав одну ночь уехал в степь, узнав от семьи оседлых бурят живущих в Могойтуе, что, по слухам, недалеко от Могойтуйской станицы разбили лагерь соплеменники из рода харгана, к которому относился и Бурядай надеявшийся купить у земляков по сходной цене десяток-другой баранов, верблюда и войлок для юрты.

Два дня провел Бурядай в седле, пока наконец увидел с полдюжины белых юрт, раскинувшихся привольно на берегу одного из притоков величавого Онона. Казалось, что стайка белоснежных лебедей вышла попастись на свежую зелень лугов, пестрящих разноцветьем цветов: синих ирисов и ярко-вишневых лилий-саранок, восково-белых ландышей и бордовых колокольчиков. На берегу, утопающего в буйной, курчавящейся зелени тальника, полыхали пламенем кусты цветущих Марьиных кореньев.

Вид юрт всколыхнул душу Бурядая, заставил его сердце забиться в разом ставшей тесной груди трепещущим жаворонком в вышине лазурного неба. Вот она моя родина, здесь хочу я жить!

Привстав в стременах и вглядевшись в полощущееся на ветру полотнище черного вымпела, прикрепленное к шесту рядом с самой большой из лежащих перед ним юрт, Бурядай различил изображение реющего беркута. Теперь у него не оставалось абсолютно никаких сомнений, в том, что перед ним находилось стойбище бурят из рода харгана.

Род Харгана – самый крупный среди субэтноса хори-бурят²³, к которому относятся одиннадцать родов: галзууд, хуасай, хүбдүүд, гушад, шарайд, харгана, худай, бодонгууд, хальбан, сагаангууд и батанай.

В начале XVIII века хори-буряты (хоринцы) приняли подданство Российской империи. Каждый из одиннадцати родов получил при этом знамена от царского правительства с изображениями зверей или птиц, являющихся тотемами родов и надписями (наименованиями родов) на кириллице и старомонгольском языке. Имея одинаковую форму, флаги отличались по цвету полотнища, его обрамления, включающего три обязательных язычка по наружному краю знамени.

Так, например, у рода галзууд (тотем собака) знамя было ярко-красного цвета с золотым обрамлением и красными язычками. У родa харгана цвет полотна знамени был черным с золотым обрамлением и синими язычками. Внутри знамени был изображен синий круг, в котором расправил крылья кречет – тотем харганатского рода, наверху написано на кириллице «Харгана», внизу то же на старомонгольском языке.

Каждый род подразделялся на ветви (бурят. хухууры). Род харгана, вел свою родословную от Харгана, являвшегося согласно преданиям шестым сыном знаменитого Хоридой-мэргэна²⁴. Харган имел десять сыновей, чьи имена дали названия десяти ветвям: Моотогон, Сигуудай, Байталай, Хушуун, Баряахай, Батанай, Тангад, Баатаржаан, Хуудай и Хухэ.

Буряты, свято чтящие память своих предков, бережно хранят традиции, гордясь своей родословной. Они, как и монголы, знают ее на память как минимум до восьмого-десятого колена. Для европейца очень сложно разобраться в наименованиях десятков бурятских родов, но каждому буряту, если он услышит, что его земляк относится к роду баряахай харган, будет ясно, как божий день, что он имеет дело с хоринцем из рода харган, ветви баряахай.

Крикнув во все горло «Бургуй!²⁵», Бурядай, потомок славного рода моотогон харган, пришпорил верного коня и поскакал к юртам, радуясь предстоящей встрече с земляками.

Ласково приняли Бурядая, радуясь нечаянному гостю. Чуть не целую неделю загостился Бурядай у соплеменников, и виной тому был не кумыс и молочная водка архи. Заприметил он дочку хозяина стойбища богача Доржи, прелестную Сайнжаргал. Красоты неписаной, вскружила она Бурядаю голову, лучистый взгляд ее прекрасных глаз, краше солнца, разжег огонь страстной любви в его сердце.

Сайнжаргал, носительница столь чудесного имени²⁶, поглядывала украдкой со смущением на гостя, и была похоже не прочь заплести свои волосы в две косы и одеть безрукавку²⁷.

Одним вечером молодым людям удалось поговорить наедине, и Сайнжаргал дала обещание Бурядаю, ждать его возвращения.

Окрыленный, и одновременно удрученный, покидал Бурядай стойбище гостеприимного Доржи. Сумею ли я в срок собрать богатый калым? Без него не могло быть и речи о женитьбе.

Одно утешало Бурядая. Гнал он перед собой купленных им у Доржи тридцать овец-монголок и двух верблюдов, с притороченными на их спинах скатках войлока для их с Сайнжаргал юрты. И то, что она сама, Сайнжаргал, его невеста, катала этот войлок, было Бурядаю вдвойне приятно.

Вернувшись в Могойтуй, Бурядай поведал о своих планах Марку. Тот лишь хмыкнул, загадочно улыбнувшись, переспросил, как зовут отца Сайнжаргал. На том пока разговор и закончился. Бурядай уехал «в степь», забрать мать и младшую из сестренок, живших во время казачьей службы у его старшей сестры. Она, как и три следующие, вышли к тому времени замуж. Купленный им скот Бурядай оставил на время в табуне Нижегородцевых.

День возвращения Бурядая в Могойтуй навечно врезался в его память, став без сомнения лучшим днем всей его жизни. Марк сообщил ему, что пока тот ездил за матерью, он с отцом побывал у Доржи, и все уладил. Жидкие брови Бурядая полезли вверх. Чего, а такого поворота событий он, конечно, не ожидал. Ему было и невдомек, что Нижегородцевы давно имеют с Доржи самые наилучшие дружеские, руку на сердце, по существу говоря, деловые отношения. Пастухи-батраки богача Доржи пасли и скот казаков Нижегородцевых. В один присест сговорились Доржи и сваты, сдвинув предсвадебные обряды в один суглан. И хуралта, и худа оролсохо и болхор абаха²⁸, состоялись в один и тот же день. Получилось у Бурядая, почти как в русской поговорке «без меня женили», но с наилучшим для обоих молодоженов исходом.

Веселой была свадьба Бурядая, так и не узнавшего, сколько заплатил калыма за невесту его друг Марк Нижегородцев.

Не думал не гадал Бурядай, что вам так, одним днем изменится его жизнь к лучшему. Словно добрая сказка спустилась на землю, сделав в одночасье бедняка преуспевающим хозяином. Засучив рукава принялся Бурядай за работу, чувствуя себя в неоплатном долгу перед Марком. Кое-как уговорил его, что он будет пасти и овец принадлежащих Нижегородцевым, вмести со своими, купленными им у будущего тестя Доржи, обосновав тем, что тридцать овец сторожить в степи, что семьсот, нету разницы, с большой отарой даже проще управиться. В чем, собственно говоря, был Бурядай прав.

Ох, времени тому! И у меня два сына маленьких умерли в нуждах тex, а с прочими, скитающеся по горам и по острому каменею, наги и боси, травою и корением перебивающеся, кое-как мучился. И сам я, грешной, волею и неволею причастен кобыльим и мертвечьим звериным и птичьим мясам. Увы грешной душе! Кто даст главе моей воду и источник слез, да же оплачу бедную душу свою, юже зле погубих житейскими сластьми?

Не знаю, как ум у него отступился. У протопопице моей однарятка (однобортный кафтан) московская была, не сгнила, – порусскому рублев в полтретьяцеть (двадцать пять) и больши, по тамошнему – дал нам четыре мешка ржи за нея, и мы год-другой тянулися, на Нерче реке живучи, с травою перебиваючися. Все люди с голоду поморил, никуды не отпускал промышлять, – осталось небольшое место; по степям скитающеся и по полям, траву и корение копали, а мы – с ними же; а зимою – сосну (cосновую кору); а иное кобылятины бог даст, и кости находили от волков пораженных зверей, и что волк не доест, мы то доедим. А иные и самых озяблых ели волков, и лисиц, и что получит – всякую скверну.

Кобыла жеребенка родит, а голодные втай и жеребенка и место скверное кобылье съедят. А Пашков, сведав, и кнутом до смерти забьет. А мать и братья в земле закопаны сидят (в земляной тюрьме)…

Было в Даурской земле нужды великие годов c шесть и семь, а во иные годы отрадило. А он, Афонасей (Пашков), наветуя мне, беспрестанно смерти мне искал…

В этих словах, беспощадных и прекрасных, протопоп Аввакум обессмертил беспримерный подвиг и нечеловеческие муки первых даурских «насельников¹⁷²», нарисовав без прикрас образ казацкого атамана Афанасия Пашкова, человека незаурядного, но в тоже время жестокого в обращении с казаками.

И Пашков был далеко не единичен. Таковы были в подавляющем большинстве предводители отрядов казаков – вожаки, не знающие жалости ни к своим подчиненным, ни тем более к инородцам.

Но не будем судить о этих людях мерками нашего суматошного времени. И более того, руководствуясь идеями «плюрализма и перестроечной демократии» русские казаки-землепроходцы застряли бы где-нибудь на берегу Иртыша у Кучумова городища, а над священным морем Байкалом развевался бы сейчас японский или американский флаг.

Выжившие, закаленные суровыми испытаниями первопроходцы, к которым относились и старообрядцы Нижегородцевы, Потехины, Поповы, Шадрины и многие-многие другие, составят позже костяк Забайкальского казачьего войска, и будут верой и правдой служить российскому престолу.

К другой группе старообрядцев Забайкалья относились переселенные из белорусского Полесья, относившегося в те времена к Речи Посполитой.

Во второй половине XVII в., в 1650-1660-х, патриарх Московский и всея Руси Никон совместно с царем Алексеем Михайловичем Романовым под предлогом исправления книжных ошибок начали церковную реформу, целью которой провозглашалась унификация богослужебного чина Русской церкви с греческой Константинопольской церковью. Изменение церковных обрядов привело к расколу церкви и появлению старообрядчества. Скрываясь от реформы и преследований, приверженцы старообрядства «раскольники» (так их окрестили официальные власти) бежали на окраины России и за ее пределы. Так, за Уралом появились «кержаки» и «староверы», в Турции – «казаки-некрасовцы», в Румынии – «липоване», на территории Речи Посполитой, в Полесье на Ветке – «поляки».

После Раздела Речи Посполитой между Пруссией, Россией и Австрией и последующего разгрома и изгнания старообрядческих общин с Ветки в 1735 году, старообрядцы в количестве 40 000 человек, были переселены, большой частью насильственно, в Восточную Сибирь и Забайкалье. Эти события получили название «Первого выгона». В 1765 году последовал второй «выгон», а затем и третий. Последняя партия старообрядцев была доставлена в Забайкалье в 1795 году.

Переселенные из Ветки в Забайкалье старообрядцы, именуемые в официальных письменных источниках того времени, как «польские посёльщики», получили от местных жителей название «семейские», ввиду их прихода большими семьями с имуществом, чем они отличались от вышедших на поселение одиноких каторжников, составлявших тогда значительную часть населения этого края. Для обустройства, или как говорилось тогда, «водворения» за Байкалом «польских посельщиков» в Селенгинске в 1766 году было создано особое учреждение «Хлебопашеств и поселения Контора». Высшее руководство делом обустройства переселенцев было возложено на Селенгинского коменданта – генерала В.В. Якоби.

Его судьба могла бы послужить наглядным примером того, как люди различных национальностей, обретя в России свою вторую родину, смогли подняться по служебной лестнице, достигнув высокого положения в обществе.

Варфоломей Валентинович Якоби (Якобий) родился в 1693 году в Польше. В 1711 году он переселился в Россию и поступил солдатом в Низовой корпус. После участия в Русско-турецкой войне 1710–1713 года был представлен к званию поручика. Это было началом его карьеры, от рядового солдата до генерал-поручика.

Двадцать восемь лет, с 1740 по 1768 год Варфоломей Валентинович являлся комендантом Селенгинска, исполняя фактически воеводские функции крупнейшего города за Байкалом с населением более 4 тысяч человек. В число его обязанностей входило управление канцелярией пограничных дел, отвечавшей за охрану границ, наблюдение за безопасностью отправлявшихся в Пекин русских караванов. Кроме того Якоби часто исполнял поручения дипломатического характера по переговорам с цинским Китаем.

После выхода в отставку в 1769 году, Якоби хотел выехать из Селенгинска, но не успел. Он умер 12 декабря того же года, и был похоронен у часовни Святого Креста, расположенной рядом со Селенгинским Спасским собором.

«Польские посельщики» или «семейные», в отличии от старообрядцев, пришедших за Байкал с казацкими дружинами, селились компактно, в основном в южной приграничной части Забайкалья, основав на территории Бурятии около 50 поселений, из которых более 30, как например Тарбагатай, Куйтун, Куналей существуют и поныне.

«Польские посельщики» сумели и на новой родине пустить крепкие корни, раскорчевав лес и распахав пашни, построив добротные избы и радующие глаз деревянные церкви. Не смешиваясь с «православными» они сумели до настоящего времени сохранить в первозданной красе свои порядки и обычаи.

«Казацкие старообрядцы» были в этих вопросах менее щепетильны и вступали в браки, как с православными нового толка, так и с «прекрасными амазонками» из коренного населения. Именно так и возникли коренные забайкальцы-гураны, потомки от смешанных браков русских с бурятами, монголами, тунгусами (эвенками) и маньчжурами.

С течением времени все настолько перемешалось, что было никого не удивить, сказав, что имеешь бабушкой монголку, украденную удалым казаком-дедом из забытого богом дальнего улуса, а твой двоюродный дядя, привозящий каждый год на Рождество тушу козла-гурана, охотник-орочен имеющий зимовье на китайской стороне Аргуни, в Трехречье, в верховьях Дербула.

Марк Нижегородцев имел свою, отличную точку зрения по поводу смешанных браков, выражавшуюся в лапидарной фразе «барану вера незнама». В чем-то он прав, этот Марк Нижегородцев, или?

На следующий день, покинув на восходе солнца гостеприимный дом единоверца Елисея Шадрина с тремя красавицами-дочерями на выданье, дед и внук Нижегородцевы в наилучшем расположении духа тронулись в дальнейший путь, рассчитывая через час-другой попасть в Куранжу. Отдохнувшие за ночь лошади тянули играючи полегчавшую на банчок спирта кошеву, всхрапывая и поглядывая на притихшего хозяина.

Что-то примолк наш дедок-то, перепил вчерась поди. На самом деле лошадям конечно не было никакого дела, ни до банчка китайского спирта, ни до Марка, досыпающего на нагревшемся за ночь на печи тулупе. Именно так и чувствовал себя Марк, как на русской печи, не хватало только сверчка, роль которого с успехом заменяли полозья, повизгивающие на прихваченной морозцем дороге. Время от времени Марк открывал один глаз, достаточно, чего второй тревожить, нехай спит, и поглядывал на проплывающий мимо пейзаж – виднеющиеся вдали лобастые сопки, сверкающие в лучах поднимающегося солнца, девственно-белый саван степи, с бурыми плешинами пожухлого разнотравья, торчащие из-под снега золотистые метелки ковыля, чуть колышущиеся под набирающим силу ветерком. Впереди на козлах спина внучонка Степы, чуть дальше, мерно двигающиеся крупы лошадей и позвякивание наборчатой сбруи. Хорошо-то так! Вот она жизнь вольная, казацкая, нет ей, как степи ни конца и ни края.

К обеду, как и положено добрым гостям, добрались до Куранжи. Подъехав к дому дочери, Марк выбрался из кошевы, разминая затекшие ноги, покряхтывая то ли от удовольствия, то ли от жмущего морозца.

На лай собак из дома выскочила дочь Евдокия, облаченная в черную одежду. Пять лет назад похоронила она мужа Михаила и с тех пор не снимала с себя траурное одеяние. Не был при жизни Михайло ангелом, как и многие мужики, а как умер, обрел нимб святомученика. Молилась за упокой его души набожная Евдокия, благодаря всевышнего за прожитую с Михайлой жизнь, прося соединить их навеки. Сказать о доме Михайлы и Евдокии – полная чаща, ничего не сказать. Все имелось у них, разве только птичьего молока не было. Неисчислимые стада овец-монголок, табуны лошадей, в сараях выездные брички и кошевки, амбары полны зерна, машины всякие, и американские Маккормики и российские Липгарты, пашни и покосы, все, буквально все имелось. Уж на что Марк пронырливый купчина был, но покойный зять и его за пояс заткнул. Как за каменной стеной жила за им Евдокия.

Нечасто бывал Михаил в тестевом доме. Все дела, дела. В первый раз был когда приезжали сватать Евдокию и «баранам стала вера незнама», второй раз показать первенца-сына, и затем по большим церковным праздникам, ну а в последний раз, привез Михайло сына Гришу поступать в поселковое училище. В тот раз отличился он, и не казал больше в Могойтуй и глаза. Нет, не Гриша, куривший украдкой самокрутку за сеновалом, а сам Михайло.

А дело было так. По случаю приезда уважаемого зятя, Марк и Михайло попили «чайку». И хотя Никитична, она была из «семейских», водку на нюх не переносила и выпивох терпеть не могла, сделала она вид, что не заметила. В кои веки зять приезжает. У старообрядцев же, существовал обычай ставить напоказ непочатую бутылку водки, мол видишь, в этом доме не пьют. Такая же стояла у Нижегородцевых. Старообрядцы же!

Хотя в запасе у Марка имелась целая батарея наливок и запеканок, даже шустовский коньяк к ним в кампанию затесался. Но не о нем речь.

Михайлу, как это водится, закусило, а больше не наливают. Он и так, и эдак, но увы, откушал гость дорогой, и на боковую пора. Ложились Нижегородцевы рано. А бутылка та, непочатая, так и манит к себе лукавым глазом. Подождал Михайло пока тесть с тещей уснут, и в горенку. Думает откупорю осторожненько, отопью чуток, водичкой разбавлю, пробочку на место и баю-баюшки-баю. Все шло гладенько, откупорил, налил, выпил рюмашку, а тут ему и покатило. Налил вторую, чего мол из-за одной мараться. Ну дальше понятно поди. Оскоромился той бутылкой, добравшись как кот до валерьянки. Допив, вытряс последние капельки, наполнил водой, пробочку пришлепнул, поставил, куда зенки хмельные глядят и спать.

Наутро Никитична смотрит, глазам своим не верит. А бутылка-то с чертовским зельем переместилась на божницу, к иконам, срам-то какой. Хвать ее, пробочка и свалилась, окропив тещу святой водой. Закричала Никитична диким голосом «Свят, свят, изыди злодей!», разбудив весь дом. Прибежал и Михайло, с лицом помятым и видом виноватым. Повинился, как на исповеди, на бричку, и домой в Куранжу, где водку от гостей не прячут. С тех пор больше в Могойтуй к разлюбезному тестю и не ездил. То ли стыдно было, то ли решил, чего переться в такую даль, да на сухую там сидеть. Эка невидаль.

Пока жив был Михайло поминал этот случай каждый раз, когда к нему приезжал в гости Марк. Хохоча до слез, рассказывал, как лямзил водку, подливая при этом щедро тестю. Марк так и не понял, над кем он смеялся, над ним или над собой.

Но не стало шутника зятя, а с ним и задорного смеха под гостеприимной крышей его дома. Одни воспоминания тешили душу Марка. Хороший он Михайло был, вечная ему память.

С нескольких фотокарточек смотрело его улыбчивое довольное лицо. Вот он еще холостым парнем на службе со своими друзьями, в лохматых папахах и шинелях с орлеными пуговицами. А вот тут, разнаряженные с его Евдокией, в день их свадьбы. Все, все, сделал я верно, выдав за него мою дочь. А там, на левом снимке, они с внучонком Гришей, на фронте он теперь, воюет с германцами.

Евдокия молча наблюдала, следуя глазами за взглядом отца. Когда он остановился на Грише, вскрикнула она раненой птицей, вскочила с места и не сказав ни слова убежала в спальню, вернувшись оттуда с письмом в руках.

– Вот, недавно от Гриши получили. И фотокарточка там, повесить еще не успели.

Марк, взяв конверт в руки, вынул бережно письмо, внутри которого лежала фотография. Степа, заинтересовавшись, подсел к нему поближе. Хочется и ему взглянуть, не у каждого ведь двоюродный братв казачьих офицерах ходит.

Расправились морщины на лице Марка при виде бравого казака, доброго молодца. Заломленная набекрень барсучья папаха, взгляд орла, лихо подкрученные усы, на груди Георгиевский крест.

– Хорош, ох хорош внучек то мой, – проговорил с расстановкой он, разглядывая фотографию.

Григорий, внук Марка Нижегородцева.

Если кому-то покажется лицо внука Марка Нижегородцева знакомым, то он не ошибся. На изображении Григорий Михайлович Семенов, будущий войсковой атаман Забайкальского казачьего войска.

Еще не дочитав до конца письмо, где как водится передаются поклоны всем родным и знакомым, Марк подскочил от охватившего его возбуждения и закричал.

– Вот молодчага-то Гришенька наш! Шашку золотую за храбрость получит!

При этих словах Марк погладил висевшую в левом ухе серебряную серьгу. Всегда, когда разговор заходил о золоте, тянулась его рука сама к худосочному родственнику желтого металла. Но эта совсем другая история, о ней позже.

В своем письме хорунжий Григорий Михайлович Семенов сообщал родным, что его представили к награде Георгиевским оружием, за то что он во главе казачьего разъезда ворвался первым в занятый немцами город Млава, захватив там большой обоз с пушками, и взял в плен двух подполковников.

Первую свою награду хорунжий 1-го Нерчинского полка Григорий Семенов заслужил всего лишь после нескольких недель его пребывания на фронте. Возвращаясь из разведки с конным разъездом в составе десяти казаков, он наткнулся случайно на прусских уланов, захвативших знамя его полка. И хотя неприятель во много раз превышал их силы, Семенов не растерялся, и смелой атакой отбил полковое знамя, за что был представлен командованием к награждению орденом Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени.

Георгиевские кавалеры¹⁷³ пользовались в Забайкальском казачьем войске большим почетом. Существовал даже день кавалерского праздника Святого Георгия Победоносца, день чествования Георгиевских кавалеров и всех награжденных, отмечаемый ежегодно 26 ноября.

Первым Георгиевским кавалером в Забайкальском казачьем войске стал урядник Петр Таскин, отличившийся в заливе Де-Кастри 3 октября 1855 года. Во время Крымской войны английский флот угрожал дальневосточным берегам Российской империи захватом Сахалина, Камчатки и устья Амура, ставя своей целью отрезать Россию от выхода в Тихий океан. Сто тридцать забайкальских казаков предотвратили высадку английского десанта в заливе Де-Кастри, после того как Петр Таскин метким выстрелом убил офицера в шлюпке командовавшего высадкой, а его товарищи принудили ружейным огнем морских пехотинцев к отступлению.

Несколько сотен забайкальских казаков были позже награждены орденом Святого Георгия, высшей военной наградой Российской империи, но лишь единицы могли гордиться Георгиевским оружием. Так что можно было понять безмерную гордость Марка Нижегородцева за своего геройского внука.

Всю обратную дорогу до Могойтуя Марк не мог не успокоиться, повторяя как заведенный.

– Вот так Гриша! Молодец внучек, наших кровей!

Степа же был немного удручен. Поздновато появился я на свет божий. Сейчас бы тоже на фронте был, как братовья Мишка и Гришка. Мечталось Степе о геройских подвигах, хотелось быть похожим на своего геройского брата, скакать в кавалерийской лаве, обрушивая на головы врагов отечества полученный им за храбрость отточенный клинок с позолоченной рукоятью. Руби их в песи, круши в хузары!

А позади, за уныло скрипящей траурными дрогами кошевой, оставался такой знакомый с детства мирный, навевающий необъяснимую грусть пейзаж – виднеющиеся вдали лобастые сопки, сверкающие в лучах поднимающегося солнца, девственно-белый саван степи, с бурыми плешинами пожухлого разнотравья, торчащие из-под снега золотистые метелки ковыля, чуть колышущиеся под набирающим силу ветерком – бескрайняя даурская степь, где уже скоро, схлестнутся не жизнь а на смерть между собой забайкальские казаки.

Даурский Армагеддон

 
Над выжженной землей кружится белый пепел
Его рассвет окрасил в алый цвет.
Движенья нет – здесь движутся лишь тени,
И под свинцовым небом жизни нет.
 

Иван Магазинников, из стихотворения «Армагеддон»

Отлютовала суровая зима. В начале марта живительное дыхание весны достигло и дремлющего в метровых сугробах Могойтуя. Первые сосульки повисли прозрачной ледяной бахромой с крыш домов и амбаров, стучат звонкой барабанной капелью по потемневшим от влаги доскам завалинок, казацкие ребятишки повысыпали горохом на унавоженную конскими шевяками улицу радуясь весне с задорно чирикающими воробьями. Ближе к обеду, по сугреву, выпустили хозяйки из душных курятников пернатую живность во двор. Деловито копошась, квохчут, лап под собой не чуя куры, истосковавшиеся за длинную зиму по нежащему теплу, ласковому солнышку и свежему воздуху, а красавец петух взобрался от радости на резной князек крыши рукосуевской избушки и распушив горящие огнем перья, кукарекает во все горло.

Истинный хозяин казацкого подворья, Георгий, ездивший с утра за сеном, сдвинул на затылок облезлую собачью шапку, приложил ладонь козырьком ко лбу, и посмотрев с улыбкой на горланящего задиру, покачав головой одобрительно прогудел.

– Вишь как старается! Адали атаман, курей под хоругви кличет!

Случайное сравнение пернатого воителя с носителем булавы рассмешило Георгия настолько, что он загоготал, напугав кур.

– Чевой ты ржешь, как жеребец на овес, увсех курят распужал, – послушался сзади насмешливый голос жены, – поди на крышу к кочету захотел?

Георгий обернулся, Пелагея стояла на крыльце держась рукой за выкрашенными охрой ажурные перила, поглядывая с лукавинкой на него. Красавица она у меня, мелькнуло в голове приосанившегося невольно Георгия. Напружинившаяся грудь выперла тележным колесом из распахнутого на груде овчинного полушубка, с прилипшей на отворотах сенной трухой, сбитая ловким толчком шапка переместилась с затылка на ухо, подошвы колченогих ног в вышарканных гураньих унтах сдвинулись пятками вместе, не хватало лишь шашки в положении на караул, замененной ввиду отсутствия вилами-тройчатками. Казак, он и с сенными вилами казак.

– Рад стараться, госпожа супружница! – гаркнул во все прополосканное семью водками горло Георгий, пристукнув при этом черенком вил о талый снег.

Пелагея покачала лишь в ответ головой, и не говоря больше ни слова пошла в дом. Гоша, ты мой Гоша, шалопут разлюбезный.

Гоша, он же Георгий, пребывал с самого утра в приподнятом настроении. Спроси его почему, он и сам бы, наверное, затруднился ответить на этот вопрос. Хотя, нет. Первое – у него сегодня не ныла израненная хунхузами рука, реагировавшая на любые перемены погоды. Особенно перед затяжным ненастьем давала она о себе знать. Ничто не помогало страданиям Георгия, ни наружные примочки, прикладываемые Пелагеей, ни внутренние возлияния, во время спонтанных запоев, когда Гоша в несколько дней спускал за гроши наробленое неделями тяжкого труда в столярной мастерской. Зеленый змий крепко держал его в своих объятьях.

Второе – всю прошедшую неделю Георгий мастерил заказанную Сергеем Нижегородцевым телегу. Особенно долго пришлось повозиться с колесами. Георгий всегда работал на совесть, иначе он и не мог. Но на этот раз особливо. С Сергеем связывали его годы их совместной службы. Казаки испокон веков дорожили воинской дружбой, не забывая сослуживцев-однополчан. И хотя после службы разошлись их пути-дорожки. Сергей относился к зажиточным казакам, Гоша-пахаручка – гол как сокол, голытьба перекатная, звание казацкое позорящая. Именно так звали его за глаза посельщики, опасаясь дурного нрава. Не раз испытали уже богатые казаки на своих боках его незнающую границ ненависть к богатеям, потешающимся над его увечностью и бедностью, и неизвестно, какую из этих насмешек было сносить Георгию легче. Его левой здоровой руки страшились в хмельном гневе, раздавала она тумаки, но что было намного страшнее, за голенищем левого сапога Георгий носил с собой всегда нож, тот самый, что воткнулся в горло хунхузу. Пока Георгий был трезв, просили его посельщики показать ловкость. Георгий не заставлял себя долго упрашивать. Не успевали они моргнуть и глазом, как выхваченный из-за голенища нож, просвистев в воздухе, втыкался в предложенную казаками цель, будь то сушившийся на заплоте берестяной чумашек, или впритирку к колку¹⁷⁴, вбитому в бревенчатую стену амбара.

Как из рога изобилия сыпались тогда похвалы: «У дает!», «В яблочко!», «Мать моя вся в саже!». Но стоило Георгию загулять, все у кого было рыльце в пушку, старались не попадаться Гоше на глаза. Ну его, дурака, попадешь под горячую руку, как в прошлый раз Пахом.

Упомянутый Пахом Сидельников, богатый казак, живший на могойтуевской улице, носившей колоритное название «Америка», обманул Георгия при расчете, уплатив почти вдвое меньше оговоренной при сделке суммы. Георгий проглотил горькую пилюлю, заказав Пахому дорогу в свой дом, но нанесенная ему обида засела острой занозой в сердце.

Загуляв, встретил он обидчика на улице. Была эта встреча случайной, или же Гоша искал возможности сквитаться, никто так и не узнал. Пьяный в стельку Гоша был один, а подвыпивший Пахом в кампании дружков. Может быть и закончилось все словесной перепалкой, если бы Пахом, косая сажень в плечах, не брякнул сдуру, понадеявшись на собственную силу и защиту собутыльничков, оскорбив Георгия, назвав его «Гошей-пахаручкой».

Потемнело лицо Георгия от гнева. Выхватив нож, метнул он его в Пахома. То ли Георгий сделал это умышленно, решив не убивать Пахома, то ли дрогнула рука, но нож, срезав пучок волос с начесанного на фуражку чуба, воткнулся в околыш фуражки, рядом с кокардой. В следующий момент левша Георгия припечаталась к картошине Пахомова носа. Соратники Пахома опешили от такой дерзости, одна рука против восьми. Георгий же, выдернув нож, заревел диким вепрем.

– Ты Пахом и я Пахом, долгу нету ни на ком! – и кинулся с ножом на казаков. Первым рванул убегать Пахом, остальные прыснули по сторонам, как воробьи от сокола. В другое время казаки выломали бы колья и проучили Гошу, но всем в селе была известна история обмана. Проучил Гошка Пахома, ну и поделом ему, а наше дело сторона.

С тех пор и остерегались казаки Гошу-пахаручку. Себе дороже обойдется.

Телега Сергею Нижегородцеву удалась просто на славу. Весело гнал рубанок в умелой руке Георгия ровненькую, завивающуюся кудряшками стружку. Хоть ступицы, сработанные из высохшего в тени березового кряжа, хоть тележные спицы, выстроганные из крепких, «крученых» стволов березок, выросших в болотине Онона, все было сделано на совесть, как для себя, вернее, для разлюбезного свата.

Потаенные встречи Степы и Глаши остались лишь для них тайной. Знали о них и Георгий с Пелагеей. Особенно рад был за дочь Георгий. Породниться с сослуживцем Сергеем Нижегородцевым было для него за честь. Степу, друга сына Прошки, знал он с малых лет.

Если бы не Бурядай, не встретились бы два пацана. Жили бы в одной деревне, зная друг о дружке понаслышке. Разжег Бурядай в их сердцах страсть к лошадям, вольной жизни кочевника, ночевкам под пологом звездного неба.

Любил Георгий Степу, бывшего младше Прохора на три года, особой сыновьей любовью, не думая не гадая, что он сможет когда-нибудь стать его зятем. С прошлого лета стало иначе. По-иному смотрел он на набирающего силу парня, примеривая наметанным глазом, словно опытный столяр топорище к топору. В семье оно как, как говорится, два сапога пара, а у такого мастера, как Георгий, муж и жена – топор и топорище. Друг без друга бесполезная вещь, ни дрова рубить, ни белье в бучном корыте¹⁷⁵ стирать.

После того как Прохора призвали на службу в действующую армию, перестал Степа забегать на огонек к Рукосуевым. Повода прийти не находил, да и неловко было ему зайти просто так, как это он делал в былые годы, когда Прохор находился дома или жил в работниках у богатого казака в Акше. Ничего недозволенного они с Глашей не делали, если не брать в счет поцелуи на лавочке у отцовского дома, но боязно было влюбленным, а ну как тятя с мамой дознаются.

Вчера, когда Георгий ходил к Сергею известить, что его заказ готов, попросил он у сослуживца коня, привезти сена. Недолго радовались Рукосуевы своему сивке-бурке, заработанному Прохором в батраках. Уехал на нем забайкальский казак Прохор Рукосуев на войну, будь она проклята, остались родители опять без коня, хоть сам впрягайся в телегу или плуг.

Сергей, как всегда, не отказал. Бери, чего уж там, спросил лишь, когда вернешь. Степа по приходу дяди Гоши юркнул из дома, вспомним кстати, что не задал сена телятам.

Выводя взятого взаймы коня, столкнулся Георгий со Степой в задних воротах пригона.

– Чево не заходишь-то к нам? Или дорогу запамятовал? – усмехнувшись в усы, смерив взглядом, спросил отец Глаши.

Вспыхнул порохом Степа, зарделся маковым цветом, опустил долу глаза, не зная, что и ответить.

– Заходи, тебе мы завсегда рады, – сделав упор на «мы», проговорил примиряюще дядя Гоша и не ожидая ответа пошел со двора ведя в поводу Рыжку.

Вечером, Степа рассказал Глаше о встрече с ее отцом и его словах. Как мол думаешь, прийти?

Глаша оказалась смелее. Зажглись лучисто ее глаза, взяв руку Степы, прижала ее без слов к своей груди, после чего потянула в дом. В веранде пахнуло запахом квашеной капусты и терпкими ароматами развешанных по стенам лечебных трав, какими Пелагея врачевала хворобы мужа, скрипнула знакомо обитая войлоком дверь, и Глаша со Степой вошли в дом Рукосуевых.

– О, Степа! – воскликнул обрадованно Георгий, пришивавший постегонкой подошвы к прохудившимся валенкам, – проходи дорогой, гостем будешь!

В этот вечер Рукосуевы чаевничали вчетвером. Обрадованные приходу Степу они зажгли даже трехлинейку, не пожалев керосина. В другие дни довольствовались самодельной свечой из бараньего жира. Разговаривали о житейских пустяках, о погоде, все ли вывезено сено с покосов, ну и конечно о Прохоре и Мишке, воевавших в одном полку на Юго-Западном фронте, как когда-то Георгий и Сергей служа вместе в Пограничной страже охраняли КВЖД от хунхузов.

Следующим утром Георгий поднялся ни свет ни заря и выехал по приморозку за сеном. Никогда не дышалось ему так легко бодрящим морозцем. В одиночку нагрузил он изрядный воз запашистого таежного разнотравья, уложил двухсаженный бастрик, увязал передовкой¹⁷⁶. Поднимающееся солнце озолотило макушки сопок, когда Георгий тронулся в обратный путь. Всю дорогу шагал он рядом с возом, улыбаясь во все лицо. Неправда, будет и на нашей улице праздник. Вон люди сказывают, война скоро кончится, так и Прохор с фронта вернется, глядишь скоро и Степе с Глашей свадьбу сыграем, мечталось Георгию, подставляющему лицо под лучи солнца.

За следующим поворотом притрушенного сеном и соломой зимника, показались шатровые крыши Могойтуя на Центральной улице. Крытые железом и крашеные суриком, принадлежащие состоятельным казакам, оттаяли от снега раньше и горели огнем. Чуть дальше, в низине, в Акатуе, ютились неказистые домишки разорившихся казаков, таких как Георгий Рукосуев. И до них добралось небесное светило, отогрев, растопив ледяную корку, пестрели они почерневшим от времени драньем.

– И до нас дошла весна, до Акатуя, – пробормотал довольно Георгий, даже не подозревая истинного значения сказанных им слов.

Приехав домой, он приметал привезенное сено к омету в пригоне. Остречное сено полыхало под лучами солнца зеленым пламенем, дразня лошадь. И хотя Георгий собирался тотчас гнать ее к хозяину, он положил ей перед мордой добрую волочугу¹⁷⁷.

– Кушай голубушка, кушай Рыжка, – бормотал он в усы, поглядывая на крытую сгнившей соломой поветь, где стоял осенью конь Прохора.

В другое время впал бы Георгий при этом в уныние, кляня беспросветную нужду, но не сегодня. Все радовало его этим солнечным мартовским днем, буквально все. И удачная поездка за сеном на коне, взятом у Сергея Нижегородцева, и куры, копающиеся на дымящейся навозной куче, и петух, горланящий на князьке рукосуевской избушки.

Хотелось ему кричать кочетом, петь, от переполнявшего его счастья. С удовольствием позавтракав, Георгий перепряг Рыжку из саней в новенькую, с иголочки телегу для Сергея Нижегородцева.

Все в ней ласкало, радовало глаз умельца. Гладко оструганные облуки¹⁷⁸ сверкали девственной белизной. Обильно смазанные ступицы, сработанные Георгием из березового кряжа, чернели дегтем. Полосовое железо, каким были окованы скаты тележных колес, хранило в отпечатках каждый удар молота сноровистых рук деревенского кузнеца.

Причмокнув от удовольствия языком, Георгий вспрыгнул молодецки, ойкнув, чтой-то в спине кольнуло, на телегу и прихлопнув волосяными вожжами по крупу лошади, крикнул.

– Но Рыжка, но родимая, поехали к тятеньке! – хотя на языке у него вертелось заместо «тятеньки», «поедем красотка кататься».

Отдохнувшая кобыленка, кося глазом на временщика, хватила с места рысцой, но врезавшиеся в подтаявший снег колеса умерили ее пыл попасть скорее под кров родной повети. Наевшись от пуза чудесного остречного сена¹⁷⁹ лошадка помнила похоже наизусть поговорку «дома и солома едома».

Кованые копыта зачавкали по подтаявшей дороге, втаптывая конские шевяки, клочки соломы и прочее наследство канувшей в лету зимы. Позади новенькой телеги с бедняцкого Акатуя протянулись по грязному снегу две глубокие колеи, ведущие на Центральную улицу, где испокон веку жили старожилы, заправляющие жизнью Могойтуя. Деревенские ротозеи провожали телегу в начале марта удивленными возгласами «Какой-то дурак уже телегу запряг», другие, признав в гордом седоке Георгия Рукосуева, пророчествовали «Ну все, как пить дать, загуляет опять Гошка-пахаручка!»