Читать книгу: «Духовка Сильвии Плат. Дилогия»

© Рей Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

© Oldesign / Shutterstock.com / FOTODOM

Духовка Сильвии Плат

«Духовка Сильвии Плат затянула его – берегись, иначе она затянет и тебя».

 
Птица высокого полета,
Она летит совсем одна,
Летит все ввысь, летит свободно,
Но все же горестна она.
 
 
Птица высокого полета
Так одинока, что она
Порой решает, не спуститься ль
К другим, что в стаях навсегда.
 
 
Птица высокого полета,
Ей трудно, больно на стези,
Ведь этой птице все одною
Решать проблемы на пути.
 
 
Птица высокого полета
Порой спускается к толпе,
Она грустит, что одинока
В неведении о земле.
 
 
Она спускается в надеждах
Свободной стать от тех проблем
И бед гнетущих, что на сердце
Оставят горестную тень.
 
 
Однако, приземлившись, видит
Лишь желчь, нечестную борьбу,
В которой птицы послабее все умирают на виду;
Взмывает в небо благородно, забыв о прежней пустоте,
Ведь только ей дано увидеть правдивое житье и смерть.
 

Если вдруг вы нашли этот блокнот, то, пожалуйста, не читайте его, потому что это примерно то же самое, что залезть ко мне в душу, а я не думаю, что вам в ней понравится.

Лето

Август

Сид Арго

Штат Пенсильвания – место, где можно в равной степени насладиться всеми временами года: здесь солнечное лето и яркая осень, снежная зима и теплая весна. Мой дом – город Корк, находящийся на северо-востоке штата. Население – тысяча сто пятьдесят три человека. Что не так уж и мало, учитывая, что есть в мире города с куда меньшим количеством жителей. Но не так уж и много, учитывая, что моя семья знает как минимум треть города, а эта треть – другую треть, и таким образом все мы так или иначе знакомы друг с другом.

Не стану отрицать, в жизни маленького города есть свои плюсы: если потеряешь ключи, а на улице дождь или холод, всегда можно постучать практически в любой дом, и тебя приютят на пару часов. Но в то же время в маленьком городе ты никто, становишься таким же маленьким, как и он. Ты не личность, ты – часть команды, потому что все уже решено за тебя, традиции давно устоялись, и ты обязан им следовать, какими бы чудовищными они ни были. Изменить их невозможно. Это примерно то же самое, что пытаться убедить древних людей в том, что земля на самом деле круглая, а не плоский блин, стоящий на черепахе, а черепаха – на слонах, а слоны – на китах…

В общем, к чему это я? Корк – это целое государство, свой мир, если угодно. Мир, который застрял где-то в середине двадцатого века. Интернет доступен редко – можно сказать, что его практически нет. Надобности в мобильных телефонах тоже нет. Неудивительно, такая-то глушь. Единственное, что можно сделать в Корке с новеньким блестящим смартфоном, – так это повесить его на стену рядом с иконой в качестве реликвии. До ближайшего населенного пункта, который с натяжкой можно назвать городом, час езды. Мы полностью оторваны от реальности, и нам им это нравится.

Традиции в Корке незыблемы. Они вне времени. Одна из них – церковь, а если быть точнее, утренние воскресные службы.

Я никогда не был фанатичным верующим, точно так же как и атеистом, потому что я не делю мир лишь на черное и белое, и что касается религии, то я тоже где-то посередине. Я не верю в церковь: в пожертвования и индульгенции, в молитвы и службы, в священников и монахов. Но мне искренне хочется верить в то, что где-то есть что-то величественнее, духовнее нас, то, что может помочь нам, несмотря ни на что, оставаться людьми, при этом не лишая свободы выбора. Вера – не средство порабощения, не право людей в черных простых одеяниях навязать свое мнение. Вера – это свобода. Вера – это надежда. Так я это вижу. Другие – нет…

Мы молимся перед едой. Всегда. И так в нашем городе – по крайней мере, как говорят – делают все. Также у нас принято молиться перед сном, но я и мой брат этого почти никогда не делаем – мы не религиозные фанатики, в крайности не впадаем. Однако посещать воскресные службы все равно что дышать – необходимость. А иначе на тебя косо посмотрят, а те, на кого косо смотрят, в Корке долго не задерживаются. Либо ты со всеми, либо все против тебя. Третьего не дано.

Церковь Святого Евстафия находится на окраине города, но если учитывать его размеры, то это совсем не далеко от нашего дома: примерно полчаса ходьбы или пять минут на машине. Но на машине по Корку мы никогда не передвигаемся, да и вообще какой-либо транспорт, кроме велосипедов, на наших дорогах большая редкость. В основном машинами пользуются либо приезжие, которых у нас ничтожно мало (а попросту говоря, и нет – смотреть не на что), либо перевозчики леса. Основа города – лесозаготавливающая промышленность.

Каждое воскресенье мы встаем ровно в пять. Молимся. Воскресенье – святой день, так что большую часть времени нужно проводить в молитве. Завтракаем. По воскресеньям только каша на воде, черный хлеб и чай без сахара. После надеваем парадную одежду (что означает никаких джинсов и футболок) и отправляемся в церковь. Сейчас лето, конец августа, из-за чего ранние подъемы не кажутся таким уж великим подвигом. Мне даже приятно прогуляться ранним утром, не ощущая себя при этом как в банке с вареньем. Однако сегодня не такой день.

Мама заставила меня надеть пиджак и новую рубашку, этикетка которой натирает шею. И это не настраивает на религиозный лад. Это меня раздражает. И я начинаю еще больше ненавидеть церковь, службы и все, что с ними связано, хотя, казалось бы, за столько лет (а хожу я туда с тех пор, как пошел в первый класс) можно было бы привыкнуть. Но я, как и традиции в нашем городе, непоколебим. То, что мне нравится, я буду любить вопреки всему (что бы ни случилось), то, что я терпеть не могу, буду с трудом выносить до конца жизни. Так я устроен.

Если быть уж совсем откровенным, то достоинств у меня немного. Я обладаю ничем не примечательной внешностью (не считая рыжих волос и веснушек по всему телу): не слишком высок, худощав и бледен настолько, что мог бы сыграть вампира без грима. Однако у меня все же есть парочка достоинств, одно из них – ненавязчивость: я никого ни к чему не принуждаю (кроме разве что моего брата Питера, но я ответственен за него).

Мама считает, что я просто слишком скромен и довольно чувствителен, а как по мне, то я – вещь в себе, вроде дневника на замке или шкатулки, простой снаружи, но полной сюрпризов внутри. Именно поэтому с виду никто и не скажет, что меня что-то не устраивает. Я терпелив до жути. И это тоже мое преимущество.

Сейчас только полседьмого утра, однако солнце уже начинает припекать вовсю. А я еще к тому же в пиджаке и рубашке. Конечно, мне жарко, но я ведь терпелив. А вот мой брат Питер – нет. Он достаточно взрослый (ему десять), чтобы понимать, почему мы ходим в церковь, но он слишком мал, чтобы быть терпеливым.

– Я не хочу надевать пиджак, – говорит он с самым что ни на есть серьезным лицом.

– Дорогой, это всего на пару часов, а потом ты его снимешь, – отвечает ему мама, при этом пытаясь надеть на него этот дурацкий пиджак.

Я молча стою в дверях, снисходительно смотря на эту сцену. Я не участвую в ней, но все равно получается так, что раз я здесь, то волей-неволей становлюсь свидетелем, а значит, и участником.

– Сид, ну хоть ты ему скажи! – взывает ко мне мать.

Она всегда так делает, потому что знает, что Пит меня послушает, хотя, будь моя воля, я бы выкинул к черту оба пиджака. Я тяжело вздыхаю и подхожу к брату. Он весь насупился и покраснел. Весной затащить его в церковь было куда проще (тогда не было так жарко), а сейчас это становится проблемой мирового масштаба.

Я забираю у мамы пиджак брата и тихонько заговорщицки киваю ей, хотя на самом деле я не на ее стороне. Она кивает в ответ, конечно, все понимает, но молча уходит наверх помогать отцу с галстуком, который папа все никак не научится завязывать, а ведь ему уже почти пятьдесят.

– Это отстой, – говорит мне Пит, при этом покорно отводя руки назад так, чтобы мне было удобнее надеть на него пиджак.

– И не говори, – подтверждаю я устало.

Мы оба знаем, как каждый из нас к этому относится, и это делает нас участниками тайного сообщества, в котором всего лишь два человека.

* * *

Мы выходим спустя пять минут. Все нарядные, и половина из нас недовольные. Хотя по мне и не скажешь. Мы добираемся до церкви за рекордные двадцать три минуты. Обычно мы так быстро не ходим, но жара нас подгоняет. А ведь еще только утро.

Наша церковь – большое добротное бело-серое здание с витражными окнами и огромным деревянным крестом на верхушке треугольной крыши. Это одно из самых старых зданий в городе, но и одно из лучше всего сохранившихся, а все потому, что жители Корка скорее будут недоедать, чем позволят появиться хоть одной трещине на фасаде церкви.

Горожане сползаются сюда, словно муравьи. Мы тоже не отстаем. Следуем за всеми. Мы ничем не выделяемся. Так и должно быть. Перед службой люди около церкви напоминают беспрестанно гудящий пчелиный рой, от шума которого так и хочется сбежать, окунувшись в воду по самую макушку.

Отец встречает Билла Рэма, нашего соседа, и они тут же начинают обсуждать предстоящую игру в баскетбол (которым оба интересуются даже больше, чем своими машинами). Билл приглашает отца и всех нас на барбекю, и, конечно же, отец с готовностью принимает приглашение. Отвергать чье-либо гостеприимство в Корке – верх невежества.

Я в это время быстро оглядываюсь. Как я и думал, ни одного незнакомого лица. Все: и мужчины, и женщины, и дети – в черном, а лица серые. Так было всегда. Так будет всегда. И от осознания этого меня почти что мутит. Глядя на то, как мы похожи в нашей аскетичности и пристойности, мне начинает казаться, что мы все герои никому не известной антиутопии.

Служба начинается ровно в семь с приветствия и общей молитвы и длится около трех часов. Проводит ее, как и все предыдущие службы, на которых я был, преподобный Патрик, живущий в Корке, сколько я его знаю, а знаю я его, сколько себя помню. Человек он, по мнению остальных (включая и моих родителей), мудрый и образованный, к тому же еще и выглядит словно ожившая статуя знаменитого греческого скульптора. Как говорит мой отец, Патрик – человек, обладающий высокими моральными ценностями. Вероятно, именно поэтому он стал членом городского совета, а по совместительству и его главой.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков…

Честно признаться, я не имею понятия, о чем говорит Патрик, потому что вот уже несколько лет его не слушаю. Обычно рассматриваю присутствующих, мысленно задуваю свечи, считаю ряды и воображаемых овец, повторяю про себя уроки, строю планы на оставшийся день, чешусь, грызу ногти, кусаю губы (иногда до крови) – настолько мне это все осточертело. Пару месяцев назад я даже начал отращивать волосы, чтобы можно было прятать за ними проводки от наушников и слушать музыку прямо в церкви на старом кассетном плеере. Но как только волосы стали на пару дюймов длиннее, чем обычно, мама сказала, что я зарос, и обкорнала меня, а парикмахер из нее никакой. Но, слава богу, это было в начале лета. Теперь я не похож на Шалтая-Болтая¹, и на том спасибо.

В церкви не так жарко, как на улице, и это единственный плюс, который я нахожу в пребывании здесь. Пит сходит с ума. Ему тут невмоготу. От скуки он то подпрыгивает на скамье, то дергает меня за рукава. Я даю ему легкий подзатыльник, и он на время успокаивается.

Потом я снова и снова начинаю осматривать присутствующих, но ни на ком из них взгляд не задерживается, потому что я изучил их наизусть. Но вдруг я замечаю что-то новое, точнее, кого-то. И эти кто-то – вы. Я узнаю, что в город приедет новая семья, еще в начале лета, так как об этом говорит отец, а также знаю, что мужчину зовут Роберт, а его жену – Джейн. Их и маленькую девочку, что сидит между ними, я видел и до этого. Они и раньше посещали службы. Но тебя я вижу впервые, и, естественно, ты меня привлекаешь.

Все, что я вижу, – это четкий изысканный профиль, но этого мало, чтобы понять, как выглядит твое лицо в целом. Ты в черном строгом платье. Светлые, похоже, выгоревшие на солнце волосы небрежно заколоты на затылке, и это, пожалуй, единственное, что выдает в тебе бунтарскую натуру, – все остальное выхолощено. Ты словно большая фарфоровая кукла, и вид у тебя такой серьезный и одновременно недовольный, что кажется, будто ты долго боролась с родителями, чтобы не надевать сегодня это черное платье. Но, видимо, не только Пит проиграл подобное сражение.

Ты и твоя семья выглядите как все, но в то же время есть в вас что-то такое, что выделяет вас из толпы. Вы – чужаки, и все знают об этом. В Корке к приезжим относятся довольно дружелюбно, но с опаской и без особого доверия.

Твой отец, Роберт, – высоченный мужчина, почти на полторы головы выше твоей матери, такой же серьезный, как и ты. Твоя мать, Джейн, – миниатюрная брюнетка, чуть полнее, чем ты, хотя, учитывая, какая ты тощая, можно сказать, что ее фигура идеальна. Маленькая девочка, вплотную прижавшаяся к твоей матери, – видимо, твоя сестра, – похожа на ангела, одного из тех, что рисуют на религиозных картинах: пухленьких и милых. У нее длинная, аккуратно заплетенная коса цвета пшеницы. Одета она, как и ты, в черное, но ее это не гнетет. Она вообще ведет себя удивительно спокойно для ребенка ее возраста, а ведь она младше Пита, угомонить которого можно только пинками. Девочка спокойно сидит и внимательно слушает все, что говорит Патрик, хотя вряд ли понимает, – ей не больше шести.

После того как я замечаю тебя, время начинает идти быстрее. Я перебираю про себя все женские имена, чтобы хотя бы в мыслях обращаться к тебе по имени: Мэри, Сара, Дженнифер, Кэтрин, Элизабет, Энни… Нет, все не то. Слишком просто для тебя, слишком ординарно.

Ты, словно статуя, не шевелишься, не моргаешь, и порой кажется, что даже не дышишь. Меня это пугает и одновременно удивляет.

Я пялюсь на тебя не отрываясь, иногда пытаюсь отвлечься на что-то другое, но спустя секунды взгляд снова прикован к тебе. Питер это замечает и наступает мне пяткой на носок. Я бесшумно кривлю лицо от боли и пытаюсь дать ему за это второй подзатыльник, но он уворачивается. А потом подзатыльник получаю уже я – от мамы. Она грозно, но вместе с тем незло смотрит на нас, и мы оба тут же утихомириваемся.

Когда мама перестает за нами следить, я укоризненно смотрю на брата, взглядом спрашивая, мол, что такое, – а он лишь только ухмыляется, будто бы я смотрю на тебя, потому что запал. Но это не так. Я ведь тебя не знаю, и привлекаешь ты меня только потому, что раньше я тебя не видел, а все новое мне интересно.

И тут происходит то, чего я ожидаю меньше всего на свете, даже начни падать снег за окном, меня бы это так не удивило: ты поворачиваешь голову и смотришь на меня. Не ищешь глазами в толпе, а сразу смотришь прямо мне в глаза, словно знаешь, где я нахожусь все это время. Это смущает, но я не отвожу взгляда. Вероятно, причиной тому твоя холодная, гипнотизирующая, почти пугающая красота. На лице никаких эмоций: ты ни удивлена, ни радостна и даже ни печальна. Ты смотришь на меня безучастно, отчего становится не по себе. Ты как будто бы здесь, но тебя нигде нет.

Я то ли краснею, то ли зеленею, но в любом случае я для тебя не такое интересное зрелище, как ты для меня, и через полминуты ты отворачиваешься и больше не смотришь в мою сторону, более того, ты снова не двигаешься. А когда служба заканчивается, ты, твои родители и сестра так умело смешиваетесь с толпой, что тут же исчезаете из моего поля зрения. Может быть, вы не такие уж и чужаки?

* * *

Мы возвращаемся домой не так быстро, как пришли в церковь, но все же довольно скоро. К этому времени температура на улице поднимается до девяноста градусов², если не больше. Но, несмотря на жару, родители собираются в магазин за покупками. Я остаюсь в доме за главного. Перед уходом папа дает нам с братом массу поручений: вымыть посуду, протереть пыль, помыть машину, полить цветы и покосить траву. Газонокосилку, конечно, доверяют только мне, так как Пит еще маленький, хотя он каждый раз уверяет меня в том, что непременно с этим справится.

Как только родители уходят, мы принимаемся за работу, чтобы сделать все побыстрее. Наша главная цель – успеть до обеда, потому что потом станет невыносимо жарко. Мы быстро справляемся с посудой и пылью, а потом идем на улицу, где палит нещадно. Пит берется поливать цветы, а я – мыть папину машину (мы счастливые обладатели данного чуда, ведь папа работает на фабрике). Все это время мы не говорим друг с другом, хотя обычно болтаем без умолку. Я сегодня необыкновенно задумчив. Может, из-за тебя, а может, меня просто сморило на жаре.

– Кто эта девчонка? – спрашивает Пит, поливая из шланга мамины гортензии, растущие вдоль забора.

– Какая девчонка? – отзываюсь я таким незаинтересованным тоном, словно понятия не имею, о ком речь. Провожу ярко-желтой вспененной губкой по капоту, не глядя на Пита, но слышу, как он усмехается.

– Ну, та, на которую ты пялился сегодня в церкви.

Я прекращаю мыть машину, но и на него взглянуть не осмеливаюсь. Веду себя более чем странно, будто совершил что-то противозаконное.

– Понятия не имею, – отвечаю я, возвращаясь к машине.

– Да ладно, она ж тебе понравилась. Думаешь, я совсем тупой?

– Ну как тебе сказать? – сардонически интересуюсь я.

– Эй! – возмущается он с наигранной обидой, обливая мои ноги водой.

– Но они ведь, кажется, только недавно приехали? – как бы невзначай интересуюсь я после неловкого смешка.

Он молчит. Скорее всего, просто не знает, и тогда он обычно пожимает плечами.

– Так она тебе нравится? – вдруг спрашивает он серьезно. И кто тут старший брат?

– Нет! – тут же протестую я. И почему так рьяно? – С чего ты взял? И вообще… не буду я с тобой об этом говорить.

– Ну и не надо, – обижается он. – Только она рано или поздно снова тебя засечет. Сегодня же засекла.

– Ничего не засекла. Что мне, и посмотреть нельзя?

– Не отрываясь целых два часа, – иронично продолжает он.

– Я смотрел не два часа, – заявляю я, поворачиваясь к нему, – я ее даже не сразу заметил. А если и два часа, то что? Это не преступление!

– Так она тебе не нужна?

– Вот пристал, – бурчу я недовольно. Снова возвращаюсь к мытью машины.

– Да не переживай ты так, если она тебе не нравится, то я возьму ее себе.

Я удивленно пялюсь на него через плечо, пытаясь сдержать смех.

– Естественно, я ей больше приглянулся… – рассуждает он серьезным тоном, поливая цветы. – Ты же так себе…

Я кидаю губку в ведро и живо подбегаю к нему. Брат не успевает опомниться, как я вырываю у него шланг и направляю на него. Пит пытается защититься и при этом отобрать его, но у него не получается. Я смеюсь и продолжаю поливать его водой. Он тоже заходится от смеха, причем так сильно, что падает на траву.

– И кто из нас так себе? – спрашиваю я.

Мы уже оба на земле, он подо мной. Но вдруг Пит умудряется ловко схватить мои руки и направить воду прямо мне в лицо.

– Конечно же, ты, – отвечает он, еле дыша.

И мы снова заходимся, продолжая борьбу за шланг. А потом возвращаются родители и, видя всю эту картину, хотят заставить нас разбирать с ними покупки. Но нам все равно, даже после их прихода мы еще долго валяемся на траве, поливая друг друга водой.

1. Флоренс Вёрстайл

Как только мы приехали в Корк, к нам пришла знакомиться миссис Пибоди, старушка лет семидесяти, что жила по соседству. После смерти мужа она жила одна. Детей у них никогда не было. Соседка узнала Джейн, хотя та не появлялась в Корке более десяти лет, и рассказала ей, что за это время ее здоровье пошатнулось, из-за чего она редко выходит на улицу и не может долго гулять со своим псом. Джейн вызвалась помочь миссис Пибоди с собакой, которую старуха непонятно по какой причине назвала Тритоном.

Именно поэтому мне пришлось выгуливать Тритона каждый вечер. Мы гуляли у школы. До здания старшей школы Корка от нашего дома ровно двадцать три минуты, или две тысячи пятьсот семьдесят три средних шага, – я считала. Тритон, к слову, совсем не походил на Тритона, это был всего лишь лабрадор. Довольно раскормленный лабрадор. Миссис Пибоди купила его после смерти мужа, видимо, чтобы не чувствовать себя одиноко, и по доброте душевной закармливала пса без меры.

Повернув чуть налево, не доходя до школы, можно сразу же упереться в магазин под названием «У Барри», где продаются всякие хозяйственные мелочи и еда. Ярко-красная светящаяся вывеска «У Барри» работает не полностью, поэтому «у» иногда гаснет. Увидев магазин, я решила, что могу побаловать Молли, купив ей мороженое. Но купить его оказалось не так просто – на стеклянной двери магазина виднелись три запрещающих белых знака в красных рамках, зачеркнутых опять же красным: ролики, сигарета и собака.

– Тебе сюда нельзя, – обратилась я к Тритону.

Он лениво поднял на меня грустный взгляд, но ничего не ответил.

– Ты же не будешь просто так стоять здесь? – спросила я, а после обернулась, но не увидела ни одного забора или столба, к которому могла бы его привязать.

Вообще Тритон был таким толстым и неуклюжим, что вряд ли убежал бы куда-нибудь, но я все равно боялась оставлять его одного. Миссис Пибоди никогда не простила бы, если бы с ним что-то случилось.

– Ладно. Попробуем, – сказала я сама себе, потянув Тритона за собой. Открыв дверь, я пропустила его вперед. Колокольчик над дверью тут же оповестил о нашем приходе.

– Сюда с собаками нельзя, – предупредил чуть хрипловатый мужской голос, как только мы с Тритоном переступили порог.

Магазинчик оказался еще меньше, чем я представляла, так что дверь, а соответственно, и всех входящих можно было увидеть сразу же. За кассой стоял лысоватый мужчина лет пятидесяти пяти в клетчатой рубашке.

Услышав его предупреждение, я покосилась на Тритона, а Тритон, будто тоже все понял, покосился на меня.

– Это собака-поводырь, – ответила я серьезно.

Мужчина приподнял щетинистый подбородок, сузил светло-голубые глаза, чтобы, видимо, получше рассмотреть, и упер левую руку в бок.

– Не больно ты похожа на слепую, – заметил он вполне справедливо.

– У меня зрение минус девять.

На самом деле минус три, и я надела линзы. К счастью, он не додумался спросить, почему я не ношу очки, – на этот вопрос у меня не нашлось бы ответа.

Он прекратил допрос, и я восприняла это как разрешение пройти.

– Я не видел тебя здесь раньше, – пробурчал он, не став приветливее.

– Мы недавно переехали.

– Дай-ка угадаю, в дом на перекрестке с фиолетовой крышей?

– Угу, – только и смогла хмыкнуть я. В последнее время этот вопрос задавали слишком часто.

– Чем могу помочь, девушка из дома с фиолетовой крышей?

– Флоренс. Я Флоренс, – представилась я. Еще не хватало, чтобы ко мне прицепилось подобное прозвище.

– Чем могу помочь, Флоренс из дома с фиолетовой крышей? – переспросил он с серьезным лицом, явно издеваясь.

Я тяжело вздохнула, но не стала его поправлять и подошла к холодильнику, стоящему возле кассы.

– Мне нужно мороженое, – объяснила я, глядя на представленный выбор. – Шоколадное.

Он отодвинул крышку и достал его.

– Одно?

– Да.

– Раз уж брать, то про запас, – отметил он почти что дружелюбно.

– Это для моей младшей сестры.

– Хорошо. А для себя что-нибудь возьмешь?

– Нет, спасибо.

Как я могла ему объяснить, что у меня хватит только на одно мороженое?

Достав из кармана деньги, я положила их на прилавок. Он отдал мизерную сдачу вместе с мороженым.

– Спасибо, мистер… – Я видела его впервые, поэтому не знала его фамилии. К слову сказать, я так ее и не узнала.

– Барри. Можешь звать меня просто Барри.

В последнее время мне снятся печали,

Киты в облаках и небо в тумане,

В песках берега и в подлом деянии

Все те, кто когда-то считались друзьями.

 
Я знаю, что было, и знаю, что будет,
За все мир меня одну лишь осудит;
Но это неважно, раз он истлевает,
Недолго осталось – мы все исчезаем.
 
 
В последнее время мне снятся прибои,
Смертельные волны и души в неволе;
Я слышу их стоны и грустные песни,
Я вижу все то, что не кажется честным.
 
 
Ночами тревожно, в душе закипает,
Работает мозг, а сердце сникает,
Гоняет по венам иссохшую кровь,
И душно становится в комнате вновь.
 
 
И даже последний пророк, я считаю,
Не может раскрыть никому, что не знает,
Как жизнь повернется и что ожидает,
Ведь даже добро не всегда побеждает.
 
 
Ночами порой заточенный нож
Пронзает дневную прикрытую ложь;
И, кажется, все, что раньше сбылось,
Возможно исправить, но не довелось.
 
 
Проснувшись, лежу в тишине, наблюдаю,
Стук сердца не слышу, почти умираю,
Но чувствую легкость, никто ведь не знает,
Как больно в груди по ночам завывает,
 
 
Как жутко стреляет, и бьет, и кидает,
Такая ведь жизнь, и зло поражает
Жестокостью, мерзостью, тем, что узнает
Все слабости тех, кто считались друзьями.
 
 
Над крышей взметнулась душа, погибает,
Божественный свет вдали замечает,
Стремится к нему, но не поспевает
И падает, плачет, на дне загнивает,
 
 
Надеется выбраться, в веру ныряет,
Впитает все то, что, по слухам, спасает;
Все молится, просит пощады, не знает,
Что жизнь такова и добро проиграет.
 

Осень

Сентябрь

Сид Арго

С одной стороны, я обожаю осень, потому что это самая пестрая и яркая пора в Корке, с другой стороны, я ее терпеть не могу, ведь осень – это та самая пора, когда нужно возвращаться в школу, а я не люблю школу. Это чувство можно описать как нечто среднее между ненавистью, неконтролируемым страхом и постоянным беспокойством. В школе мне всегда слегка не по себе, а все потому, что я далеко не самый популярный парень. Каждый пристальный взгляд или смешок за спиной вызывают желание провалиться сквозь землю. Возникает такое чувство, будто окружающие смеются именно надо мной. В глубине души я понимаю, что это не так, что вряд ли кто-либо меня вообще замечает, но не могу побороть ни этот страх, ни нервозность, потому что испытываю их так долго, что они превратились в инстинкты.

Стоит упомянуть и то, что мне все же нравится учиться, а также то, что подобным образом (запуганно и неспокойно) я чувствую себя не только в школе, но и везде. А все из-за существования касающихся всех сфер жизни непомерного количества правил, которым мы обязаны следовать. И от этого просто тошнит. У нас есть своеобразная Библия (ее называют Уставом, с большой буквы, конечно же), где прописано все, что мы должны делать, и все, чего нельзя совершать ни при каких обстоятельствах. И, возможно, существование Устава было бы не таким мучительным, если бы он не контролировал каждый наш вздох. В нем прописано все до мелочей. Как говорит директриса, в нем нет лазеек.

Устав составлен городским советом, в который входят самые влиятельные люди города, включая преподобного Патрика. Вероятно, именно поэтому религиозный аспект в Уставе просматривается без лупы: обложка напоминает Библию.

Что касается школы, то тут тоже существует свой совет, но это гораздо менее влиятельная организация, которая хоть и имеет автономию, но принимает новые правила, действующие только в стенах школы. Не больше.

В этом году Пит идет в пятый класс, чем жутко гордится. Он считает себя уже совсем взрослым, хотя школу не любит, так же как и я. И к тому же, в отличие от меня, он не принимает ее правил и постоянно злостно их нарушает. Слово «злостно», распространившееся словно грипп, используют почти все учителя в школе.

Для меня, к счастью, этот год последний. Сдав академический оценочный тест и получив сертификат, я покину школу и, умчавшись в закат, поеду в колледж. По крайней мере, так считают мои родители. Они почему-то думают, что я очень умный. Не знаю, что заставило их в это поверить.

Осень в этом году на удивление теплая, а в хорошую погоду учиться в тысячу раз сложнее: солнце за окном страшно отвлекает, мешая сосредоточиться. Но я все же стараюсь быть внимательным, потому что не хочу завалить тесты для поступления в колледж. Хотя, конечно, некоторые предметы я злостно (как бы сказали учителя) игнорирую, например, химию. В этом году на уроках мистера Супайна, нашего химика, скучно становится настолько, что я готов выколоть себе глаз, лишь бы разрядить обстановку. Но вместо этого начинаю вести эти записи. Поначалу они глупое развлечение, способ убить скуку, но со временем я отношусь к ним все серьезнее, стараясь записывать каждый день, ничего не упуская. И то, что произойдет сегодня, я тоже запишу, тем более что это связано с тобой…

Ровно в восемь, как только мистер Супайн приветствует нас после летних каникул, ты залетаешь в класс с документом и небольшим томиком в черной рифленой обложке, который я узнаю из тысячи, ведь это Устав. Ученикам новую копию дают в первом классе, и она остается с ними до окончания школы. Мои родители (и остальные взрослые) получили второй экземпляр на выпускном. Стоит сказать, что ученический Устав отличается от копии взрослого человека: у школьников больше правил. За всю жизнь у каждого две копии. Причем первая (школьных времен) должна быть сохранена даже после того, как ты прекращаешь ей пользоваться.

Устав считается священной книгой. Ее нельзя мять, кидать, рвать. Она не может находиться на столе во время обеда, потому что иначе ее легко запачкать. Каждая копия должна быть подписана на первой странице, чтобы в случае потери ее могли вернуть. Однако потерять Устав – все равно что затянуть петлю на собственной шее. За это будут гнобить до конца жизни. Но забыть копию Устава проще простого, ведь в стенах школы ее постоянно нужно таскать за собой. Видимо, существование бумажной версии должно удерживать от нарушения правил, будто черный томик, находящийся всегда под рукой, словно небольшой божий глаз, следит за святостью каждого из нас в пределах досягаемости.

Что же касается реальных наказаний, то и они у нас есть. За это отвечают члены совета, но их ничтожно мало. Однако органа, следящего за выполнением правил, никогда не было и не будет: его наличия не требуется, потому что все жители Корка наблюдают друг за другом и готовы донести о малейшей провинности. Тот, кого заметили за нарушением, предстает перед религиозным собранием, где его отчитывают, а после молятся за его грешную душу. Есть и другие наказания, в зависимости от серьезности нарушения. На собраниях могут присутствовать лишь совершеннолетние мужчины.

Открыв Устав, на первых ста пятидесяти страницах вы увидите свод правил, касающийся любого жителя Корка (не учитывая детей до шести лет), включающий обязательность молитв, служб и запреты. Запреты на все. Нельзя кричать на улице, так же как и слушать музыку, нельзя находиться на улице после десяти вечера, нельзя пропускать религиозные собрания, проходящие в каждый третий вторник месяца. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Ничего нельзя, кроме тайного ощущения собственной ничтожности.

Ты здороваешься, извиняешься за опоздание, подходишь к столу мистера Супайна, который окидывает тебя взглядом с ног до головы, и отдаешь ему документ. Учитель быстро пробегает глазами по его содержимому и монотонно, но вежливо произносит:

– Ну что ж, добро пожаловать в Корк. – Он кладет бумагу на стол и кивает тебе. – Класс, это мисс Флоренс Вёрстайл. Мисс Флоренс Вёрстайл, это класс.

Флоренс! Такое имя мне никогда бы не пришло в голову, но оно мне нравится.

Ты не жмешься у доски под пристальными взглядами, хотя я бы провалился сквозь землю, окажись на твоем месте.

– Я вижу, вы получили копию Устава, – уже более бодро замечает Супайн. – Я бы прежде всего посоветовал обратить внимание на раздел номер три: «Одежда», – говорит он вежливо, так как ты одета не по Уставу. Но в первый день он не отчитывает тебя, за что я мысленно его благодарю.

Ты непонятливо киваешь и двигаешься к единственному свободному месту: к четвертой парте, справа от меня. Все в классе исподтишка посматривают на тебя, ведь ты новенькая, а у нас это редкость. К тому же ты еще и в джинсах, а девушки в нашей школе могут ходить только в юбках. Таков Устав. Твой рюкзак красного вырви глаз цвета, а он у нас тоже запрещен, как и все другие, кроме шести базовых цветов. Таков Устав. Ты выделяешься. Это несомненно.

Ты не бежишь на место сломя голову, как это сделал бы я, а идешь медленно, оглядывая все вокруг. Глядя вниз, наверняка замечаешь голые девичьи ноги, потому что все девушки (и учителя женского пола) носят в школу только юбки. Видно, что тебя это удивляет. Ты даже морщишься, осознавая, как кардинально отличаешься от остальных, но в итоге добираешься до места и кладешь Устав и тетрадь на край парты. Учебника у тебя пока нет.

– Мисс Вёрстайл, можете не присаживаться, – говорит Супайн. – Всех остальных я тоже попрошу встать и помолиться, чтобы Бог дал нам сил сделать этот день еще продуктивнее.

Все встают, складывая руки в молитве. На твоем лице полнейшая растерянность.

– Просто сделай, как он просит, – шепчу я в твою сторону, чтобы тебе не попало за ослушание.

Ты странно смотришь на меня, складывая руки в молитвенном жесте, но не молишься, продолжая осматриваться.

Обычно мы всегда молимся в начале первого урока. Все встают и пару минут, закрыв глаза, просят о чем угодно. Я редко что-либо прошу. Честно говоря, эта традиция кажется мне глупой, поскольку обесценивает таинство молитвы. Я следую ей только в случае, когда дома кто-то болен, но такое, к счастью, бывает нечасто.

Через минуту все как ни в чем не бывало усаживаются на места, и начинается урок.

Все оставшееся время я сижу как на иголках, ведь после того как ты зашла в класс, во мне словно что-то перевернулось. Еще никогда химия не была такой напряженной.

Никаких записей, касающихся сегодняшнего дня, я больше не делаю, потому что боюсь, что ты что-нибудь заметишь, хотя, скорее всего, тебе плевать на меня. Но мне не плевать на тебя. Вот в чем проблема.

Как только заканчивается химия, я как ошпаренный выбегаю из класса, пытаясь быстрее избавиться от твоего взгляда, хотя не уверен, что ты на меня смотришь. В твоем присутствии я чувствую себя престранно: хочется провалиться сквозь землю и одновременно сделать так, чтобы это длилось вечно…

На следующих уроках я не делаю никаких записей: полностью сосредотачиваюсь на новой информации, и мысли о тебе на время выветриваются из головы.

* * *

Как я писал, в этом году осень выдается необычайно теплой. Но ближе к вечеру, когда солнце скрывается за свинцовыми облаками, на улице хозяйничает ветер. Наша калитка противно скрипит на всю округу. Отец пытался чинить ее сотню раз, но в итоге звук возвращается, поэтому все, что мы можем сделать, – это привыкнуть к нему. Я в этом не слишком преуспеваю – скрип меня все еще раздражает.

Когда я возвращаюсь из школы, мы с мамой и Питом садимся обедать. После чего она помогает ему с уроками. Но перед этим он, конечно же, находит тысячу поводов, чтобы ничего не делать. Когда они наконец принимаются за дело, я почти заканчиваю домашнее задание, а остальное откладываю на выходные.

Как только ветер затихает, я вызываюсь идти на улицу косить траву. Сидеть дома мне невмоготу. И вот я беру ключи от папиного гаража, чтобы взять газонокосилку, достаю ее и приступаю к делу. Эта работа заставляет почувствовать себя ужасно взрослым. Возможно, потому что раньше (до того, как я пошел в среднюю школу) я видел, как это делал отец, и завидовал ему. Мне казалось, что это очень важное дело. И в глубине души я думаю так до сих пор, хотя и понимаю, что заросший газон еще никого не убил.

Когда я заканчиваю, опять поднимается ветер, во всяком случае, мне так кажется, потому что калитка снова начинает скрипеть. Я морщусь, но через секунду скрип затихает, и я соображаю, что калитку открывает не ветер, а человек. Этим человеком оказываешься ты.

Ты идешь по забросанной скошенной травой тропинке в мою сторону. На тебе свободное темно-серое пальто и голубые мешковатые джинсы (меня всегда удивляла твоя манера одеваться, словно парень, хотя очевидно, что у тебя не та фигура, которой нужно стесняться). Твои волосы слабо завязаны сзади – каждый порыв ветра освобождает новые пряди.

Я опираюсь на ручку газонокосилки и, не двигаясь, словно загипнотизированный, смотрю на тебя. Ты подходишь, быстро достаешь что-то из тканевого вырви глаз красного рюкзака и протягиваешь мне. Этим чем-то оказывается блокнот, в который я записываю все, что со мной происходит, в том числе и про тебя.

– Похоже, это твое. По крайней мере, валялось под той партой, за которой ты сидел.

Я тут же вырываю блокнот из твоих рук, но так и не нахожу, куда его спрятать. Если ты его прочитала, то мне конец. Хотя ты бы не вела себя так спокойно, если бы знала, что я вообще о тебе пишу.

– Я не читала! – тут же вырывается у тебя, когда ты видишь, как я задергался. – Я не фанат чужих дневников.

– Это не дневник, – лживо оправдываюсь я непонятно зачем.

Ты пожимаешь плечами.

– В любом случае это твое.

– Спасибо, – неловко благодарю я, постепенно приходя в себя.

Ты глядишь на меня в упор огромными глазами. Мне хочется смотреть в них как можно дольше, чтобы понять, какого они цвета. Кажется, зеленые. Но я не могу сказать точно.

– Меня зовут Флоренс, – говоришь ты так, будто мы видимся впервые.

– Я знаю, – почти перебиваю я.

Повисает неловкая тишина.

– Мне нравится твое имя, – неуклюже признаюсь я, не в силах сказать что-либо более умное.

– Моим родителям тоже. Вероятно, они считали, что оно поможет мне стать кем-то вроде Флоренс Найтингейл³.

– Помогло?

– Едва ли.

Я усмехаюсь такой очевидной самокритике, после чего снова наступает тишина, которую ни ты, ни я не стремимся нарушить.

Я не отрываясь продолжаю пялиться на тебя, ведь раньше я не видел твоего лица так близко. Ты действительно выглядишь как ожившая фарфоровая кукла, и только пряди волос, развевающиеся на ветру, не позволяют спутать тебя с ней. Что-то необъяснимое в тебе привлекает меня, и я даже не уверен, что это внешность.

– Сид. Сид Арго, – представляюсь я через какое-то время и осмеливаюсь протянуть тебе руку. Ты пожимаешь ее сильно, уверенно, по-мужски, и у меня по коже пробегают мурашки, потому что ко всему прочему твоя кожа ледяная. Из-за этого я съеживаюсь, но ничего не говорю, однако ты тут же выдергиваешь ладонь из моей, хотя твоя холодность мне не так уж и неприятна.

– Аргî́? Прямо как тайный язык или корабль аргонавтов?

– Не совсем. Я Арго. И теперь я твой должник, – говорю я, сворачивая блокнот в руке.

– Это просто блокнот.

– Ну, может, и не совсем, – признаюсь я смущенно.

Ты чуть усмехаешься, словно знаешь его содержимое, из-за чего меня бросает в жар. Но сказать наверняка, читала ли ты, я не могу, к тому же у меня нет причин тебе не верить.

– Тогда ты и вправду мой должник, – говоришь ты, направляясь обратно к тропинке.

– И чего ты хочешь? – окликаю я тебя на полпути к выходу.

Ты поворачиваешься и серьезно о чем-то задумываешься. Но ничего не отвечаешь.

– Спасибо, – еще раз благодарю я, понимая, что ты, скорее всего, продолжишь молчать.

Ты киваешь и идешь к выходу, но когда оказываешься у калитки, резко останавливаешься и снова поворачиваешься.

– А мы ведь виделись в церкви?

Да, и с тех пор как мы увиделись впервые, прошло три службы, но я тебя на них не разглядел.

– Я видел тебя только один раз летом. Потом ты не приходила?

– Мы обычно садимся в самом первом ряду, а вы, наверное, в конце. Вот ты и не замечал.

Странно. И как я мог вас проглядеть? Кажется, твой отец выше всех в городе.

Ты задумываешься, а потом все же решаешься спросить:

– Как ты это выносишь? – В голосе слышится печаль, отчаяние и что-то такое, что я не могу описать словами. Мы оба понимаем, что ты говоришь о службах.

Я пожимаю плечами.

– Каждое мое воскресенье вот уже одиннадцать лет начинается с церкви, с речей Патрика. Эти службы – неотъемлемая часть меня. – Я говорю чистую правду. Но это не значит, что службы мне нравятся. Они как недостатки в характере, о которых прекрасно знаешь и которые раздражают, но ты ничего не можешь с ними поделать, потому что они – это ты.

– А я к этому никогда не привыкну. Эта церковь – ад. Мой личный ад.

Меня слегка передергивает от твоей честности. Однако в глубине души приятно, что ты мне настолько доверяешь, хотя я даже не понимаю почему. Откуда ты знаешь, что я не фанатик? Что я не расскажу всем, какая ты безбожница?

Ты направляешься к выходу. Но мне не хочется тебя так просто отпускать. Я понимаю, что раз ты осмелилась спросить, значит, тебя это волнует.

– Флоренс! – зову я тише, чем мне хотелось бы.

Ты поворачиваешься, подходя ближе. На улице нельзя кричать. Ты тоже это знаешь.

– Отключайся, – советую я, – считай до ста, до тысячи, до миллиона, пой про себя, придумывай истории… Главное – не слушать, что он говорит. Это далеко не о вере, это другое…

– Я так и делаю, но это мучительно. Каждый раз возникает соблазн вырваться оттуда, убежать и никогда не возвращаться.

– Со мной так было поначалу… – Хочется продолжить, но я все же замолкаю. И так слишком много сказано. Услышь меня хоть кто-либо из местных, и наша семья тут же стала бы чужаками. Как вы.

Теперь мы оба знаем об отношении друг друга к церкви. Это сближает нас и одновременно отдаляет. С одной стороны, мне хочется узнать тебя еще лучше, поговорить, сказать больше, чем я сказал, но с другой – мне стоит держаться от тебя подальше, чтобы не сболтнуть лишнего и чтобы никто, видя нас вместе, не понял, что нас сближает.

Но все же желание узнать тебя перевешивает всякую осторожность и страх.

– Может, тебя проводить?

– Здесь десять минут ходьбы, – усмехаешься ты. – К тому же ваш город самый безопасный на планете.

– А где вы живете?

– Старый дом Мэйронов. – Ты замолкаешь, но сразу же добавляешь: – Тот, что у перекрестка.

– Знаменитый дом с фиолетовой крышей.

Ничего особенного в доме не происходило, насколько я знаю, но это действительно единственный в Корке дом с фиолетовой крышей. У остальных она красная, серая или коричневая.

– Вы купили его?

– Нет, – отвечаешь ты, но не торопишься объяснять, каким же образом он вам достался.

– Вроде говорили, что мистер Мэйрон умер от рака? Это произошло лет десять назад.

– От инфаркта. Одиннадцать лет назад. – Ты затихаешь, а потом тихо добавляешь: – В сентябре. – Будто это кардинально меняет дело.

– Кажется, до вас там жила его дочь, верно? Не помню, как ее звали… – я напрягаю память, – поговаривали, что она сошла с ума после смерти отца.

Ты опускаешь взгляд, думая о своем, но через некоторое время, встрепенувшись, говоришь:

– Ну что ж, береги свой НЕдневник, – горестно усмехаешься ты и выходишь со двора под скрип калитки.

И тут я делаю то, что в здравом уме никогда бы не совершил. Я кладу блокнот под одно из колес газонокосилки, чтобы его не унесло ветром, и выбегаю за тобой. Уже через пару секунд мы идем вровень.

– Я все-таки решил, что тебя нужно отблагодарить за блокнот.

Ты ничего не отвечаешь, словно была уверена в том, что я так поступлю.

– Как ты узнала, где я живу? – спрашиваю я, чтобы возобновить разговор, хотя понимаю, что узнать чей-либо адрес в городе проще простого.

– Спросила у мистера Супайна. Он, наверное, решил, что я ненормальная, раз бегаю по домам, возвращая блокноты. Хотя по нему вообще трудно сказать, что он думает.

«Как и по тебе», – думается мне.

– А откуда вы приехали, если не секрет?

– Буффало, Нью-Йорк.

Я присвистываю.

– Ничего себе, по сравнению с Корком это огромный город. Как вас сюда занесло?

– Ну да. Второй по населению в штате после самого Нью-Йорка, – говоришь ты без особого энтузиазма, игнорируя мой вопрос. – А ты решил, куда будешь поступать? – интересуешься ты, ловко переводя разговор в другое русло.

– Нет, – отвечаю я, пожимая плечами, чтобы не вдаваться в подробности, но потом все же добавляю, чтобы ты не решила, что я такой уж оболтус: – Может, университет Тафтса или Массачусетский, – умно говорю я. Вроде я читал о них.

– Неплохой выбор.

Я киваю.

– А ты?

– Гарвард! – отвечаешь уверенно, ни секунды не сомневаясь, будто уже поступила туда. Теперь тебя трудно спутать с фарфоровой куклой. Ты становишься настолько реальной, насколько это возможно. У тебя даже начинает пульсировать жилка у правого виска, словно моя реакция для тебя очень важна. Но я не знаю, что сказать тебе на это.

– Здорово, – еле выдавливаю я.

Ты останавливаешься и долго не моргая смотришь на меня. И, естественно, мне тоже приходится остановиться.

– Что не так? – удивляешься ты.

– Ничего.

– Да ты весь побелел, будто я говорю, что у меня есть атомное оружие и я собираюсь уничтожить всю планету.

– Да нет же, – беспокойно усмехаюсь я. И когда все успело пойти не так?

– Что происходит? – не отстаешь ты.

Я тяжело вздыхаю и вытягиваю руки из карманов джинсов.

– Ты правда хочешь знать?

Ты нетерпеливо киваешь.

– Смотри, – я вытягиваю перед собой руки, сжатые в кулаки, прямо к твоему лицу, – левая рука – это Корк, правая – Гарвард.

Ты внимательно, хоть и несколько скептически смотришь на меня, словно ждешь фокуса. Но фокуса не будет. Я не маг, я реалист.

Я прячу правую руку за спину, а левый кулак еще больше выставляю вперед.

– Что-то я не вижу твоего Гарварда, – замечаешь ты язвительно, скрещивая руки на груди.

– Точно так же как и я не вижу возможности поступить туда. Гарвард – другая галактика, о которой такие, как мы, можем только мечтать.

– Мы? – удивляешься ты. – Не знаю, что ты себе думаешь, но я явно не вхожу в это твое «мы». Гарвард – моя мечта. Я хочу там учиться, сколько себя помню. И я, конечно, не спрашивала у Гарварда, но думаю, он тоже хочет, чтобы я в нем училась.

Довольно амбициозно.

– Что ж, попытайся. – Я повторяю твой жест: скрещиваю руки на груди. Уж слишком рьяно ты на меня нападаешь.

– Я поступлю туда и уеду отсюда, – уверяешь ты, скорее пытаясь убедить саму себя.

Я пожимаю плечами.

– Какой же ты все-таки мерзавец, – раздраженно говоришь ты и живо направляешься в сторону дома с фиолетовой крышей. Я нагоняю тебя.

– Флоренс! – зову я громко, отчего на миг сам пугаюсь, и ты хоть и неохотно, но все же поворачиваешься. – Что я сделал не так?

– Ничего, – бросаешь ты, но я-то вижу, что задел тебя.

– Я не хотел тебя обижать.

– Такие, как ты, меня не обижают – такие, как ты, меня подстегивают.

– На что?

– На то, чтобы добиваться своего. Если кто-то говорит, что ты чего-то не можешь, то не значит, что это так и есть, – ты выпрямляешься, словно струна, – лучше попытаться и проиграть, чем ничего не делать и потом всю жизнь жалеть.

– Полностью согласен, – серьезно говорю я, – но порой все же не получается иметь то, что хочешь, и тогда нужно мириться с тем, что имеешь.

– Я не желаю мириться с тем, где я сейчас. Это место мне не подходит.

Как и я.

Молча ухожу. Не знаю, смотришь ли ты мне вслед или же сразу уходишь, так как иду не оборачиваясь.

* * *

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

Когда мы ужинаем, молитву обычно произносит отец, а когда обедаем – мать, потому что в обеденное время он работает. Наш отец – человек невероятно закрытый, из таких, которые предпочитают слушать, нежели говорить. Он всегда довольно холоден и строг с нами. Считает, что его главная задача – обеспечивать нас материально, а разговоры по душам, а тем более нежности с детьми (особенно сыновьями) недопустимы. И так как у нас никогда не было сестры и мама – единственная женщина в семье, то со временем дом превратился в казарму. Конечно, наш отец не тиран, но чем старше я становлюсь, тем чаще думаю, как было бы здорово, если бы хоть иногда он вел себя с нами как с детьми, а не как с очередными подчиненными.

После молитвы мы приступаем к ужину. Пит уплетает за обе щеки, я завидую его аппетиту, потому что мне есть совсем не хочется. Но я все же пытаюсь запихнуть в себя что-нибудь, чтобы не вызвать подозрения, ведь обычно я ем нормально.

– Что-то не так, дорогой? – вдруг интересуется мама, и я тут же вздрагиваю, но оказывается, она обращается к отцу. Он молчит пару секунд, пытаясь подобрать слова.

– Я рассказывал про нового работника?

Мама качает головой. Это и неудивительно. Из отца вообще лишнего слова не вытянешь, а о работе он не любит говорить вдвойне. Видимо, считает, что это не наше дело. Но тут он начал говорить при всей семье, а значит, произошло действительно что-то из ряда вон выходящее.

– Вёрстайл, – тяжело выдыхает он, будто ему трудно даже называть эту фамилию.

– А что с ним не так? – аккуратно спрашивает мать, подавая Питу тарелку с салатом.

– Он недавно с семьей переехал из Буффало. Город по нашим меркам большой, а тут Корк… – Он задумывается. – Он никогда не сможет привыкнуть к нашим правилам, да попросту и не хочет, – он кладет вилку в тарелку, – из-за этого будем страдать все мы.

Насколько я понимаю, последняя фраза означает, что твой отец та еще заноза в заднице Корка.

– Сегодня мы чуть не потеряли важных клиентов из-за него. Такой шум поднял. Видите ли, те отказываются платить сразу. Но они у нас и раньше лес покупали. И всегда мы с ними договаривались, и отсрочки им давали, и все шло более-менее хорошо. Они вот уже четверть века с нами работают. А этот что о себе возомнил?..

Пожалуй, я впервые в жизни вижу отца таким обеспокоенным и разговорчивым. Меня это пугает.

– Встал в позу, мол, так дела не делаются. Господи, ну что за болван? Этот город только и живет, что на продажу леса. Что мы будем делать, если они от нас откажутся? Лучше получить деньги позже, чем никогда… – И все в таком духе.

Мать его внимательно слушает, наверное, удивлена такой несвойственно бурной реакции, так же как и мы. За столом в этот вечер говорит только отец. И даже когда все доедают, никто не уходит, боясь накалить и без того непривычную ситуацию. Мы сидим за столом до тех пор, пока отец не выдыхается. Позже мы помогаем маме с посудой и смотрим телевизор. Отец все продолжает вспоминать новые детали, связанные с безобразной, по его мнению, работой твоего отца.

Ровно в девять часов во всех домах Корка отключают электричество. Так происходит всегда, кроме тех дней, когда проводят религиозные собрания (каждый третий вторник месяца). Мы зажигаем свечи. После этого мама пользуется моментом и отправляет меня и Пита в наши комнаты. А потом снова начинает успокаивать отца, а он все равно никак не утихомиривается.

Они сидят на кухне и шепчутся до полуночи. Я знаю это, потому что бессовестно подслушиваю, сидя на лестнице. Они заканчивают молитвой и идут спать. Я прячусь в темноте коридора.

И не знаю, что раздражает меня больше: то, что мне кажется, будто твой отец все же прав, или то, что я могу допустить хотя бы мысль, что он прав, и, следовательно, признать, что мой отец ничего в этом бизнесе не смыслит. Но он занимается лесом всю сознательную жизнь, и у него это получается. Твой же отец пытается применить политику большого города, которая здесь никогда не сработает…

Господи, как же вы меня бесите! Но, с другой стороны, по какой-то непонятной причине я вами восхищаюсь. И это чувство меня раздражает, ведь я не должен быть за вас. Но получается так, что я становлюсь предателем в собственной семье, хотя не делаю ничего плохого. Но даже подобные мысли меня пугают.

Впервые за многие годы я молюсь перед сном. Я не прошу ничего особенного, просто чтобы у тебя и твоей семьи все было хорошо, чтобы вы прижились в Корке. Пожалуй, я хочу слишком многого.

2. Флоренс Вёрстайл

Еще до того как семья собралась за ужином, я сидела на кухне, читая устав. Нет, я не собираюсь писать это слово с большой буквы. Каждый новый пункт повергал меня в негодование, а иногда и в ужас. Казалось, ученики Корка не могли даже в туалет сходить, не нарушив при этом несколько десятков местных правил.

Мэри Элайза Вёрстайл, моя младшая сестренка, которую все зовут просто Молли, вбежала в кухню с очередным рисунком. За ней приполз серый старый кот Август, с которым мы давно не ладили. Увидев меня за чтением, сестра ничуть не удивилась, так как это было моим привычным состоянием.

Я похвалила ее новое творение, после чего снова углубилась в чтение.

– Что это? – поинтересовалась она, с любопытством глядя на белые страницы.

– Это прямое доказательство того, что некоторые книги нужно сжигать.

Сид Арго

Выходные проходят, к счастью, без происшествий. Я делаю уроки, помогаю Питу, а потом мы вместе помогаем маме. На воскресной службе я замечаю тебя, так как настаиваю на том, чтобы мы продвинулись в ряд ближе к Патрику. И действительно, ты с родителями в самом первом ряду. Ты серьезна, сидишь, словно окаменевшая, и даже ни разу не оборачиваешься в мою сторону, хотя, я уверен, знаешь о моем присутствии. Видимо, я задел тебя тогда сильнее, чем показалось. Я решаю, что непременно нужно перед тобой извиниться, хотя не до конца понимаю за что. Лучшим днем недели для этого, как мне кажется, будет среда, после химии, ведь я точно знаю, что ты там появишься.

Но все идет не по плану. На второй неделе выясняется, что тебя определили не только в класс мистера Супайна. И теперь у нас будут общие литература и английский. Я узнаþ́ об этом во вторник, когда ты вваливаешься в класс с красным вырви глаз рюкзаком. На этот раз ты садишься в другом конце класса, но легче от этого не становится.

После того как английский заканчивается, я быстро собираюсь, чтобы, как только ты выйдешь из кабинета, тут же тебя нагнать. Но у тебя есть великолепная способность: смешиваться с толпой или, я бы даже сказал, растворяться в ней.

Когда я выхожу из класса, тебя нигде нет. Тогда я мысленно выругиваюсь и уже не так быстро плетусь к выходу. Но тут, покидая здание, вижу вдалеке твой рюкзак, цвет которого бросается в глаза.

– Слушай, – начинаю я, нагоняя тебя, – не знаю, что я тебе сделал, но что бы это ни было, я искренне прошу прощения. Я не хочу, чтобы ты на меня обижалась, и не хочу, чтобы мы стали врагами.

– Думаешь, мы можем быть врагами? – интересуешься ты с язвительной холодностью. – Будь я твоим врагом, ты бы не знал, куда себя деть.

– То есть ты на меня не обижаешься?

Ты качаешь головой. Я теряюсь, не зная, что делать дальше. Я ожидал куда более долгого разговора. Но даже теперь, когда я выяснил, что ты не обижаешься, меня все равно что-то беспокоит.

Мы идем в тишине. И вдруг ты останавливаешься и выдаешь:

– Значит, так, слушай меня внимательно: ты не обязан меня провожать. Мы никто друг другу. Я просто принесла тебе блокнот, ты просто сказал спасибо. Мы немного поговорили о церкви, а потом ты в пух и прах разнес мою мечту. И это все! Я не злюсь на тебя. Ясно? Потому что таких, как ты, я встречаю чуть ли не каждый день, и, честно говоря, мне на вас плевать. Так что не думай, будто все, что ты там говорил, меня задевает, будто это что-то значит. Потому что это не так. Просто забудь. Сделаем вид, что ничего не было.

– Я так не могу, – бормочу я растерянно.

– И почему это моя проблема? – отзываешься ты безразлично, пряча руки в карманы.

– Почему ты так ведешь себя? Я ведь просто пытаюсь проявить дружелюбие, – говорю я тебе вдогонку.

Ты останавливаешься.

– С чего ты взял, что мне нужно твое дружелюбие?

– Потому что так ведут себя люди в цивилизованном обществе.

Ты тяжело вздыхаешь.

– У меня нет совершенно никакого желания приспосабливаться к этому глубоко больному обществу, – заявляешь ты так осознанно, что я не в силах противостоять подобному заявлению. – Мне кажется, ты искренен со мной, – говоришь ты уже спокойнее, без скрытой агрессии и злости, – но не стоит. Я ужасный человек, и лучше тебе со мной не связываться. Я до безобразия критична, саркастична, недружелюбна и порой ошеломляюще груба. Я могу ранить словом не задумываясь, из-за чего мучаюсь и злюсь еще больше. Часто я говорю правду, которая никому не угодна и которую никто не хочет слышать. Из-за этого многие ненавидят меня.

– Как благородно, – язвительно подмечаю я.

– Нет, я безжалостна!

– И до тошноты честна.

– Это один из главных моих недостатков.

– Так почему ты не хочешь со мной общаться? Мне показалось, у нас есть что-то общее.

– Моя адская привычка к одиночеству делает меня абсолютно невыносимой и практически неприемлемой для дружбы.

– Но ты могла бы дать мне шанс, учитывая, что я стараюсь.

– Я не хочу.

– Не можешь или не хочешь?

– Не хочу! Не принимай это на свой счет. Скоро ты поймешь, что держаться подальше от меня довольно умно.

Внешне я остаюсь спокоен, но внутри негодую. Я тебя совсем не знаю, но почему же так больно из-за того, что именно ты отталкиваешь меня?

– Ты помог мне освоиться, если тебя это утешит.

– Не надо меня утешать – я не расстроен.

– Мне так не кажется…

– Я взбешен, – перебиваю я.

– По тебе и не скажешь, – замечаешь ты спокойно.

Конечно, я ведь терпелив.

– И как же я помог? – спрашиваю я без особого интереса минутой позже.

– Церковь, – отвечаешь ты просто, – все, что я говорила о ней, – правда. Терпеть это все не могу. Когда ты сказал, что не веришь, я поняла, что я не одна такая и что ты в этом городе тоже не единственный. Я боялась начинать этот разговор, но потом, когда ты все-таки заговорил, поняла, что могу расспросить тебя обо всем и, как бы все ни обернулось, ты никому ничего не скажешь.

– То, что принудительные службы не устраивают меня, не делает сложившиеся правила Корка менее важными для остальных.

– Мне не нужно знать, что думают остальные. Достаточно того, что хоть кто-то против этого, а значит, система не работает.

Я задумываюсь. Даже не знаю, почему мне так обидно.

– Не переживай. То, что ты мне сказал, останется между нами.

Я лишь молча гляжу на тебя.

– Это нужно было мне и останется со мной.

– Меня не это волнует, – отвечаю я с горечью.

– Жаль, что я оказалась таким большим разочарованием, правда?

– Не совсем так.

– Отчего же?

– Я не верю в то, что ты говоришь. Я имею в виду насчет плохого человека. Плохим людям плевать на других. Плохие люди просто делают плохие вещи не задумываясь, а ты много об этом думаешь.

– Ты не можешь знать, что я думаю.

– Мне достаточно того, что ты только что сказала.

Ты усмехаешься и качаешь головой.

– Просто перестань преследовать меня. Ты мне ничего не должен, так же как и я тебе. На этом и разойдемся. – Ты уходишь.

– Я преследую тебя? С чего ты это взяла? Кем ты себя возомнила? – кричу тебе вслед, но ты не оборачиваешься.

Я остаюсь один. Мне очень больно от того, как ты со мной обошлась. Хотя ты права: мы никто друг другу и ничего друг другу не должны. Но казалось, что между нами есть что-то общее, я чувствовал эту связь, но ты безжалостно разорвала ее. И поделом мне. Я просто забуду тебя: больше не буду ждать, когда ты войдешь в класс, не буду выискивать тебя в церковных рядах и писать о тебе. Точно не буду!

* * *

Я не писал в блокнот почти неделю, и, честно говоря, это мучительно. Раньше я даже не осознавал, насколько привык к этому. Поэтому я возвращаюсь к записям. И, конечно же, мне придется писать о тебе, ведь ты – одна из крупиц моего окружения.

Ничего особенного больше не происходит, из-за чего ходить в школу становится не только страшно, но и невыносимо скучно. И теперь, когда я стараюсь сталкиваться с тобой как можно реже, ты предстаешь перед моим взором чуть ли не каждый день: по пятницам – на литературе, по средам – на химии, по вторникам и четвергам – на английском. И все это просто невыносимо.

Скрашивают серые будни лишь уроки моего любимого учителя, мистера Прикли, который преподает литературу и английский язык. Мистер Прикли – тот редкий учитель, каких обычно показывают в фильмах: опытный, знающий, строгий и вместе с тем справедливый, такой, который может заткнуть за пояс любого грубияна в классе. Он знает все обо всех учениках, но у него нет любимчиков. Он одинаково строг и саркастичен со всеми, независимо от среднего балла и знаний. И мне это нравится.

Нравится и то, что он относится к своему предмету с должной серьезностью, но не делает из него культ. Его уроки мои любимые, а все потому, что мы обсуждаем любые произведения через призму собственного опыта и проблем. Таким образом, его уроки не только источник культурного просвещения, но и что-то вроде бесплатной психотерапии.

Каждый год мы получаем от Прикли особое задание, требующее творческого подхода и нестандартного мышления. В этом году тема проекта – «Зарубежные авторы». И расстраивает лишь то, что придется работать в парах.

– Арго, будешь в паре с новенькой, – говорит Прикли, глядя в список фамилий.

– НЕТ! – тут же выдаем мы хором.

Не поднимая головы, он холодно пялится на нас поверх очков в черной роговой оправе. На первых партах начинают посмеиваться.

– Отставить смешки, – приказывает Прикли.

– Я бы предпочла работать одна, – говоришь ты неловко.

Прикли единственный в этом городе, кто может тягаться с твоим острым языком.

– А я бы предпочел, чтобы вы делали так, как я говорю. В конце концов, в этом кабинете пока что я главный. – Он снова возвращается к списку фамилий. – Лев Толстой – ваша тема, – говорит он, а после продолжает распределять остальных.

Ты тяжело вздыхаешь и откидываешься на спинку стула. Я недовольно мотаю головой, смотря на тебя. Мы ведем себя как два идиота, словно это может что-то изменить. Думаю, мне уже не так сильно нравится мистер Прикли.

Через пару минут он заканчивает распределение и начинает урок. В первый месяц обучения мы обычно обсуждаем книги из списка литературы на лето. Сегодня тема урока – антиутопия Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту». Естественно, мы не можем обойти стороной общество потребления, которое тонко и искусно в ней критикуется. И конечно же, все пафосно говорят о том, что подобные материальные желания приведут нас к деградации, изоляции и духовному опустошению. А как же иначе? Начинается полемика, где каждый считает своим долгом предоставить как можно больше доводов против бездумного потребления. Прикли не прерывает нас, глядит исподлобья, прислушиваясь. Самым активным приверженцем моральных ценностей становится Брэндон Реднер, член школьного совета, старшеклассник с самым высоким средним баллом и просто чертов павлин.

– Идея существования общества потребления отвратительна. В наше время люди сходят с ума из-за покупок. Вспомните хотя бы черные пятницы, больше похожие на Армагеддон, разразившийся прямо в торговом центре. – Он плавно поворачивается, чтобы вещать, глядя на весь класс. Находиться в центре внимания – его любимое занятие. – Основной целью людей в таком обществе становится потребление, делающее человека зависимым и несамостоятельным, превращая работу и учебу в побочные эффекты этого потребления. Я думаю, общество потребления – это то, что должно быть уничтожено и забыто как можно быстрее, иначе любые моральные ценности скоро перестанут считаться таковыми.

Класс слушает молча. Не знаю, почему так выходит, но когда Брэндон Реднер что-то говорит (пусть даже абсолютную чушь), это автоматически становится чем-то значимым. По непонятной мне причине люди к нему прислушиваются. И хотя Брэндон не предлагает ничего нового, только из его уст идея, старая как мир, становится услышанной.

– Бред собачий, – доносится спокойно с задних парт.

Конечно же, это ты – единственная во всей школе, кому хватит смелости (и глупости) противостоять Реднеру. Он впивается в тебя темными, почти демоническими глазами. Стоит отметить, что Брэндон отлично собой владеет. Его способность к самоконтролю почти так же хороша, как и его средний балл. Однако иногда (я видел это всего три раза в жизни) его программа самоконтроля дает сбой, обычно это случается на спортивной площадке во время игр по баскетболу, и он делается неуправляемым. При этом его зрачки расширяются так сильно, что карие глаза становятся почти черными. В такие моменты он страшен. Боюсь, когда-нибудь вся та злость, которую он подавляет в себе, вырвется наружу и, разорвав его, попутно убьет всех нас. Впрочем, я драматизирую.

– Что, прости? – переспрашивает он нарочито вежливо, хотя понятно, что услышал все и теперь мысленно негодует, ведь никто и никогда не смел с ним спорить.

– Все, что ты только что сказал, – это бред собачий.

Лицо Брэндона медленно искажается. Он громко вдыхает. Это один из его способов самоконтроля.

– Общество потребления – мировое зло, всадник апокалипсиса, чуть ли не сам дьявол во плоти. Уничтожим его и будем прыгать с барабаном наперевес вокруг костра. Конечно же, это тут же приведет к магическому решению всех наших проблем. Так ты думаешь? – Ты чуть подаешься вперед, продолжая говорить только для него: – Обнажать недостатки общества потребления с целью их уничтожения – то же самое, что поджигать дома, в которых мы живем. Общество потребления – это не непонятная масса непонятных людей, живущих на другой планете. Общество потребления – это мы.

Все, что сейчас лежит на твоей парте, все, что на тебе сейчас надето – твоя рубашка, брюки, ремень, часы, даже твои трусы, – все это ты имеешь только благодаря нуждам и влиянию пристыженного тобой общества потребления. – Ты еще больше подаешься вперед. Он, в свою очередь, злится сильнее, вытягиваясь как струна. На мгновение кажется, что в классе остается лишь твой голос: – Так что не смей стыдить то, чего не понимаешь, то, чему принадлежишь с потрохами, потому что рано или поздно это поглотит тебя без остатка и тот безупречный пузырь, в котором ты живешь, лопнет и убьет тебя всеми навязанными тебе идеалами. Уничтожить общество потребления возможно только посредством массового суицида, а я не думаю, что для эго современного человека это приемлемый выход. Так что мы не можем быть против общества потребления, так же как и уничтожить его, потому что общество потребления – это мы. Каким бы мерзким, глупым и отвратительным оно ни было – это мы.

Как только ты заканчиваешь, раздается звонок. Все вскакивают с мест, спеша на перерыв. И только ты и Брэндон продолжаете испепелять друг друга взглядами, а на вас обоих, глубоко задумавшись, смотрит Прикли.

* * *

Ты подходишь ко мне на большой перемене, когда я копаюсь в шкафчике, пытаясь найти учебник по физике.

– Когда мы приступим к проекту? – спрашиваешь недовольно, словно это я заставил Прикли поставить нас в пару.

– Когда замерзнет ад, – говорю я, доставая книгу и с грохотом захлопывая дверцу.

– И как это понимать?

Я безразлично смотрю на тебя и пытаюсь пройти в сторону кабинета физики, но ты загораживаешь путь.

– Если ты думаешь, что работа в паре приводит меня в дикий восторг, то ты очень сильно ошибаешься, но мне нужно сделать все правильно.

Я понимаю, что ты права и что мне тоже нужно отлично за эту работу. А еще я думаю, что злюсь на тебя не так уж сильно, как стоило бы, и что в глубине души все же рад тому, что теперь и тебе придется побегать за мной.

– Что ты предлагаешь? – наконец сдаюсь я.

– Лучше начать пораньше, быстрее закончить и забыть об этом. У тебя дома можно?

– Нет, – тут же вырывается у меня, – лучше у тебя.

Ты странно косишься на меня, видимо, что-то подозревая. Но меня бросает в жар при мысли, что ты услышишь, как мы молимся перед обедом. А если мы пойдем ко мне, то мама, как гостеприимная хозяйка, обязательно пригласит тебя за стол. Я знаю, что ты этого терпеть не можешь. Ты этого не поймешь…

И тут ты вдруг отвлекаешься, глядя куда-то поверх моего плеча. Я поворачиваюсь, чтобы понять, на что ты смотришь. По коридору, словно короли, плывут Брэндон Реднер и Дороти Пай, знаменитости школы Корка. Они встречаются, сколько я себя помню, но на виду никогда не держатся за руки (не говоря о большем) – запрещено Уставом. Считается слишком интимным жестом. Единственное, что может позволить себе мужчина по отношению к чужой женщине, – это рукопожатие. Показывает желание подружиться с человеком, которому протягиваешь руку.

Брэндон – вот уже четвертый год член школьного совета, а Дороти… Дороти, пожалуй, всегда была лишь его тенью. Они вечно ходят вместе. Поговаривают, что они поженятся, как окончат школу. Я, честно говоря, не сильно вникаю в эти слухи. Мне все равно.

– Кто это рядом с Реднером? – спрашиваешь ты, кивая в их сторону.

– Дороти Пай. Они местные Ромео и Джульетта или что-то вроде того.

Ты почти с ненавистью смотришь на них.

– Ладно, – соглашаешься ты, обращая взгляд на меня, – встретимся после уроков у главного входа. Не опаздывай!

* * *

Мы добираемся до твоего дома молча. Это двухэтажное здание из красного кирпича, уже не новое, но добротное и, не учитывая фиолетовую крышу, похожее на множество других домов в городе.

Ты тихо открываешь калитку, проходя вперед. Я следую за тобой.

– Бросай свое шмотье куда хочешь, – говоришь ты, когда мы заходим в прихожую, и кидаешь рюкзак у двери в гостиную.

– Очень гостеприимно, – бурчу я, неловко переминаясь с ноги на ногу у вешалки для верхней одежды.

Ты игнорируешь мою реплику. За рюкзаком на пол летят твои ботинки и пальто. Через минуту к ним подкрадывается серая огромная кошка (почему-то без ушей, зато с пушистым хвостом), но почти не обнюхивает, так как, видимо, знает этот запах наизусть. Она смотрит на меня круглыми внимательными (разного цвета) глазами, а я смотрю на нее в ответ, не в силах пошевелиться, словно кошка – истинная хозяйка дома.

– Ты долго там будешь стоять? – интересуешься ты, проходя в гостиную.

Я аккуратно снимаю куртку, вешаю ее рядом с ярко-красным женским пальто, возможно, принадлежащим твоей матери, и следую за тобой в гостиную. Кошка направляется за мной. Ты садишься на диван и включаешь ноутбук. Он такой тонкий, что я даже теряюсь. Я никогда в жизни не видел такого ноутбука, разве что по телевизору. Допотопные компьютеры в школьной библиотеке с ним, конечно, не сравнятся. Ты будто прилетела к нам из будущего с помощью неизвестной мне машины. Я замечаю на заставке постер в черно-фиолетовых тонах с какой-то женщиной, похоже, героиней фильма.

– Кто это? – интересуюсь я.

– Джессика Джонс.

Я лишь кошусь на тебя. Понятия не имею, кто это.

– Героиня комиксов. Netflix по ним сериал снял.

– Что такое Netflix?

Ты усмехаешься.

– Неважно. Наверняка у вас бы все равно запретили все, что там показывают.

– А все-таки, – нахожусь я через несколько минут, – что такого особенного в Джессике Джонс?

Ты пожимаешь плечами.

– Она обладает суперспособностями, и ей наплевать на мнение окружающих.

– Тебе-то грех жаловаться: у тебя и так есть суперспособности.

– Это какие, интересно? – скептически интересуешься ты.

– Суперум или суперпамять, а может, и то и другое. Я еще не до конца разобрался.

– Нет у меня ни суперума, – говоришь ты, ничуть не польщенная комплиментом, – ни суперпамяти. Просто я усерднее других и много читаю.

– В наше время это уже суперспособности.

Ты усмехаешься, ничего не отвечая.

– Что ж, располагайся, – заключаешь ты, выходя из комнаты, и поднимаешься на второй этаж.

Кошка в это время по-королевски устраивается в потертом кресле возле камина, будто оно принадлежит только ей, и время от времени продолжает следить за мной исподтишка. Вероятно, чтобы я и не думал ничего украсть. Я неловко кошусь на нее, садясь на диван у окна.

В гостиной куча мебели: два дивана, пара кресел, в центре комнаты – кофейный столик, напротив двери – камин, у двери – книжные шкафы и полки, заставленные книгами. Но ни на стене, ни где бы то ни было еще ни одной фотографии, словно все это время, пока вы не жили тут, вас и не существовало.

На кофейном столике лежит мобильный. Интересно, зачем он тебе? В Корке все равно нет связи. Я знаю, что это личная вещь, что ее нельзя трогать, но не могу удержаться, ведь у меня никогда не было телефона. Он очень тонкий, с большим экраном. Я нажимаю на одну-единственную кнопку внизу, и экран загорается. На заставке пользователя приветствует вопрос: «Неужели от разума никуда не деться?»⁴

Я не успеваю задуматься, слышу, что ты спускаешься, и быстро кладу телефон на место.

Ты возвращаешься с конспектами, стопкой чистой бумаги, книгами Толстого, а также маркерами, фломастерами и цветными карандашами. Пока ты бегала наверх и собирала книги, твои волосы растрепались, а пара прядей и вовсе выбилась из хвоста, ты чуть раскраснелась и у тебя расстегнулась верхняя пуговица на блузке (которая, как и все твои вещи, чуть большего размера, чем нужно). В этот миг ты выглядишь абсолютно незащищенной, лишенной скрытой агрессии и собранности. И мне это, несомненно, нравится.

– Что? – смутившись, спрашиваешь ты, кладя принесенное передо мной.

– Ничего, – отвечаю я, при этом не в силах оторвать от тебя взгляд. – А твой отец до того, как вы приехали сюда, случайно, не был владельцем книжного магазина? – нахожусь я, не желая признаваться, что засмотрелся на тебя.

– Нет.

– Впервые в жизни вижу человека, у которого в доме столько книг.

Ты пожимаешь плечами, словно для тебя это в порядке вещей. Однако у вас дома действительно очень много книг. Когда вы только успеваете их читать?

– Я, как ты уже понял, не отличаюсь особым гостеприимством, но… – ты слегка мнешься, – может, хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, – отвечаю я, усмехаясь, – а то отравишь.

– Ха-ха, шутник, – ворчишь ты и садишься на диван напротив. – Давай работать.

Я киваю.

– С чего нам следует начать? У меня есть идея, но ты лучше знаешь этого Прикли.

– Как ты поняла, он несколько своеобразный человек, так что трудно сказать, что ему понравится.

– Тогда не будем на него равняться. Сделаем то, что понравится нам. Эта работа ведь может быть в любой форме?

– Полагаю, что так. Что за идея?

– Сделаем мини-мультфильм о жизни Толстого. Включим информацию о произведениях, напишем года и цитаты…

– Звучит здорово и… крайне сложно.

– Не слишком, если умеешь рисовать.

– Я далеко не Рембрандт.

– Ладно, – соглашаешься ты, – тогда я нарисую, а ты займешься сбором информации.

– И ты сможешь превратить рисунки в фильм?

– Это несложно. Я делала это для пары проектов в старой школе. Правда, потом нужно будет озвучить, но это не займет много времени.

Я киваю, чувствуя себя при этом полным болваном.

– Мы можем сделать что-нибудь другое, если у тебя есть идеи.

– Нет, пожалуй, нет. Думаю, это достаточно креативно.

Мы начинаем работу. Моя заключается в составлении главных пунктов биографии, сборе фактов и выписывании цитат в полном молчании. Ты же пытаешься нарисовать мультяшного Толстого по его портрету, размещенному в одной из книг.

Через некоторое время кошка встает с кресла и, подходя к тебе, пытается потереться о диван, а после и о твою ногу. Ты, не отрываясь от рисования, беззвучно, не слишком грубо отталкиваешь ее. Оказывается, тебе не нравится не только мое внимание. Я еле слышно усмехаюсь.

– Почему у нее нет ушей? – спрашиваю я.

– Это он. И уши у него есть, – отвечаешь ты, не отвлекаясь. – Они просто маленькие и загнуты вниз, как и у всех скоттиш-фолдов⁵.

– Как его зовут?

– Август.

– Как древнеримского императора?⁶

– Нет, как месяц.

– Ну что ж, Август выглядит довольно…

– …старым?

– Милым.

– Не знаю насчет этого. Не люблю котов, – признаешься ты спокойно, не поднимая взгляда.

– Но это же твой кот.

– Моей матери, – отзываешься ты равнодушно. – Я его ненавижу.

Я впадаю в ступор, после призадумываюсь, но ничего не отвечаю, потому что не знаю, стоит ли затрагивать эту тему.

Ты продолжаешь работать, а я снова засматриваюсь на тебя. Не знаю почему, но я не могу ничего с этим поделать. Ты сидишь на коленях, облокачиваясь на кофейный столик, что-то подрисовываешь, исправляешь, грызешь кончик карандаша, снова рисуешь. Я никогда прежде не видел тебя настолько сосредоточенной. Эта самая сосредоточенность делает тебя другим человеком: ты не контролируешь каждое движение. И я снова уверяюсь в том, что ты все же не настолько ужасна, хотя и сама этого, наверное, не знаешь. А еще я замечаю, какие у тебя странные глаза: сегодня они не зеленые, как мне показалось вначале, сегодня они желто-серые. Никогда прежде я не видел таких глаз.

Вдруг ты отвлекаешься от рисунка и мельком смотришь на меня, а потом в сторону прихожей. Кто-то открывает входную дверь. Этим кем-то оказывается твоя мать. Она заходит в гостиную в кремовом плаще, держа за руку твою чó́дную сестренку, и дружелюбно улыбается. Девочка растерянно смотрит на меня огромными голубыми глазищами, но приходит в себя, когда возле ее ног лениво укладывается Август.

– Сид, это Джейн… моя тетя, – представляешь ты будто бы безразлично, даже не глядя на нее, – а это Молли, – а вот на нее ты смотришь с неподдельным обожанием. Невооруженным взглядом видно, что ты ее любишь.

Не знаю почему, но в Джейн есть что-то невероятно знакомое, словно я видел ее очень-очень давно, вот только не могу вспомнить где.

В целом Джейн выглядит приятно и аккуратно, но в ее внешности нет ничего особо запоминающегося, разве что волосы цвета воронова крыла, которые чуть ли не магическим образом контрастируют с твоими светлыми. У Джейн бледная кожа, светлые глаза (то ли серые, то ли серо-зеленые) и добрая искренняя улыбка.

– Очень приятно, миссис… – Я мнусь, не знаю, как же к ней все-таки обращаться – я думал, она твоя мать.

– Вёрстайл, – помогает она. – Мне тоже очень приятно, Сид.

– Привет, Сид. – Твоя сестренка улыбается и протягивает мне руку. Я этого совсем не ожидаю, но легонько пожимаю ее.

– Очень приятно. – Я улыбаюсь в ответ.

– Так это ты тот самый мерзавец? – спрашивает она без тени смущения, видимо, не имея понятия, что значит это слово.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, без укора глядя на тебя. А ты изумленно смотришь на нее, но видно, что не слишком сердишься, так как прекрасно знаешь, что я не удивлен подобному прозвищу.

– Молли! – Твоя тетя строго смотрит на нее.

– Это Флоренс так сказала. Я помню. Она как-то пришла и все ходила по комнате и говорила «чтоб этот мерзавец провалился». А Флоренс умная. Она все знает.

– Милая, такие слова говорить нельзя ни тебе, ни кому бы то ни было еще в этом доме. – Джейн укоризненно косится на тебя. – Это плохие слова. Ты поняла?

Молли кивает.

– А теперь, солнышко, иди на кухню и жди меня там, я скоро приду, – говорит Джейн.

Молли тут же бежит выполнять просьбу. Она понимает, что сделала что-то не так, и хочет исправиться.

Повисает неловкая пауза.

– А что это у вас? Школьное задание? – спрашивает Джейн, пытаясь реабилитироваться.

– Литература, – отвечаешь ты нехотя.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет.

– Ладно. – Она делает вид, что не замечает твоей холодности. – Тогда, может, принести вам что-нибудь поесть? Уже почти четыре, а вы, когда пришли, наверняка ничего не съели.

– Не стî́ит, – снова отвечаешь ты, возвращаясь к рисунку.

А вот я не прочь перекусить. Но знаю, что если что-нибудь попрошу, то ты тут же взъешься, да и не хочется обременять твою тетю.

– Нет, спасибо, – как можно вежливее отказываюсь я.

Она понимающе кивает и выходит из гостиной. Снимает плащ в коридоре и идет на кухню с пакетом в руках.

Я неодобрительно смотрю на тебя, но все же ничего не говорю. Ты продолжаешь работу, словно ничего не произошло. Неужели ты обращаешься с ней так всегда?

Через пару минут Джейн возвращается в гостиную с огромным блюдом. Никаких изысков: лишь яблоки и тосты с джемом. Но я настолько голоден, что ощущаю, как неприятно урчит в животе.

Ты смотришь на нее исподлобья.

– Если захотите перекусить, – тихо говорит она, ставя блюдо на кофейный столик, прямо посередине, так, чтобы до него было удобно дотянуться нам обоим. – Если что-то понадобится, я буду на кухне…

– Не понадобится, – шикаешь ты ей вслед.

Она, глядя на тебя через плечо, быстро удаляется.

Как только я слышу ее размеренные шаги и звонкий голосок Молли в глубине кухни, то тут же взрываюсь.

– Какая же ты все-таки стерва, – шиплю я так, чтобы они ничего не услышали. – Она к тебе со всей душой, а ты что?

– Ты видел ее всего пару секунд. Что ты знаешь о ее душе? – парируешь ты, глаза сверкают дьявольским блеском. Кажется, ты набросишься на меня и воткнешь мне в глаз карандаш.

– Может, ты не знаешь, но это называется вежливость. Я вежливый.

– Ты вежливый болван.

– Лучше быть болваном с душой, чем бессердечным гением.

– Ну, это как посмотреть.

– Смотри как хочешь, а я ухожу. – Я встаю с пола, закидываю рюкзак на плечо и иду в коридор. Снимаю куртку с вешалки и уже на пороге надеваю на себя.

– До свиданья, миссис Вёрстайл! – произношу я в сторону кухни.

– До свиданья, Сид, – отвечает она и через пару секунд выходит в коридор, чтобы проводить меня. За ее спиной с любопытством смотрит Молли.

– Пока, малышка.

Она машет мне пухленькой ручкой.

Ты шуршишь бумажками в гостиной.

– Мне пора. Было приятно с вами познакомиться.

– Мне тоже, – отвечает Джейн с приятной улыбкой.

Я выметаюсь из дома. На улице к этому времени поднимается жуткий ветер. Я живо спускаюсь с лестницы, держа рюкзак в руках, при этом продолжая неуклюже застегивать куртку.

– Сид! – вдруг зовешь ты, выбегая на улицу без верхней одежды. – Ты еще придешь?

Я неохотно поворачиваюсь. Ветер завывает нещадно. По двору в бешеном ритме пляшут листья. Я стою у подножия лестницы, но все равно гляжу на тебя сверху вниз, потому что это первый раз, когда я действительно разозлился на тебя. Но злость длится недолго. Я вижу, как ты замерзаешь, скукоживаешься, сутулишься, стоя на крыльце. Мне становится тебя жалко. Твои волосы уже наполовину выбились из хвоста, на блузке все так же расстегнута верхняя пуговица, юбка развевается на ветру (помню эту серую юбку в темно-коричневую полоску, которую ты носила только в школу).

В твоей правой руке огромное ярко-зеленое яблоко. Я приметил его еще пару минут назад на блюде с едой, принесенном Джейн.

– Да, – говорю я, даже не пытаясь перекричать ветер. Как я могу тебе отказать?

Ты киваешь, хотя, скорее всего, не слышишь, что я говорю, и аккуратно кидаешь мне яблоко. Я ловлю его и крепко сжимаю, будто это нечто большее, чем просто фрукт. Этот поступок смущает меня и одновременно трогает до глубины души.

– Как только мы закончим эту работу, я больше не потревожу тебя!

Я усмехаюсь, ведь это невозможно – ты тревожишь меня одним своим существованием.

– Мы продолжим в воскресенье после службы.

В это время мы с Питом обычно занимаемся уборкой в доме, но я не решаюсь спорить.

– Ты уверена, что это подходящее время?

Ты киваешь.

– Хорошо, Флоренс.

Ты чуть задумываешься, обводишь двор и соседние дома горестным, полным слез взглядом, а потом вдруг выдаешь:

– И все-таки не понимаю, как ты это терпишь.

Я не уверен, что ты имела в виду, но, судя по всему, не только службы.

3. Флоренс Вёрстайл

В следующий раз, когда я зашла в магазин «У Барри» с Тритоном, Барри не стал меня отчитывать. Он даже не посмотрел на нас. Я прошла к холодильнику. Барри сидел на стуле недалеко от кассы, смотря телевизор, закрепленный высоко у потолка.

– Добрый вечер, – поздоровалась я. Тритон лег неподалеку у моих ног.

– Добрый, – ответил он. Хотя, судя по тону, вечер был абсолютно обычный. – Как можно показывать такую белиберду по телевизору? – поинтересовался он. А в этот момент по телевизору показывали шоу, где один мужчина выбирал себе жену из десятка женщин, и при этом они проходили порой совсем уж унизительные испытания.

Я хмыкнула.

– Это просто шоу.

Он поморщился, встал со стула и подошел к кассе.

– А потом женщины удивляются, что их не воспринимают всерьез, – проворчал он скорее самому себе. – Одно шоколадное? – спросил он так, словно я ходила сюда всю жизнь.

Я кивнула, и он достал из холодильника шоколадное мороженое. Интересно, как оно хранится в холодильнике, если вечером отключают свет? Или это не распространяется на магазины?

– Многие женщины и не такое делают, чтобы выйти замуж, – сказала я позже, глядя на экран, – они боятся, потому что считается, что женщины, которые не выходят замуж, умирают в одиночестве.

– Ага, а все остальные сначала выходят замуж, а уже потом умирают в одиночестве, – отметил он. Я не стала спорить, лишь протянула ему деньги. В этот раз ровно столько, сколько нужно.

– Когда будешь выбирать себе мужа, руководствуйся одним-единственным правилом. – Он внимательно посмотрел на меня светлыми, почти прозрачными голубыми глазами. – Красивой должна быть только женщина, а мужчина – уметь зарабатывать и не тиранить в доме.

– А если женщина некрасивая?

– Тогда она должна быть в два раза умнее красивой, – ответил он просто, будто это очевидно.

– То есть в четыре раза умнее мужа? – иронично предположила я.

Он усмехнулся, с гордостью взглянув на меня, и передал покупку.

– А ты схватываешь на лету, Флоренс из дома с фиолетовой крышей.

– Спасибо, Барри. За мороженое… и за совет.

Сид Арго

В середине сентября каждый старшеклассник Корка сдает тест, включающий основные школьные дисциплины, начиная с математики и физики, заканчивая английским и французским языками. Это никак не влияет на оценки и средний балл, только на общественную жизнь школы.

По результатам теста выбирается самый умный старшеклассник, который станет членом школьного совета. А значит, сможет влиять на происходящее в школе. В том числе и предлагать правила, которые в итоге войдут в школьный Устав.

Эта система кажется довольно запутанной, но на самом деле все проще простого, потому что с тех пор как мы перешли в старшую школу, членом совета неизменно оказывается Брэндон Реднер. Не то чтобы я настолько глуп для предлагаемого теста, но, честно говоря, у меня никогда не возникало желания победить Брэндона. Каждый в школе давно свыкся с тем, что Реднер главный. Для нас всех это почти так же естественно, как дышать, и никто не пытается оспаривать его превосходство. Хотя было бы здорово изменить пункты школьного Устава, предложенные им. Например, в школе запрещено носить вещи любых цветов, кроме черного, белого, серого, зеленого, синего и коричневого (будто это отвлекает от процесса получения знаний?). Девочки могут ходить только в юбках (будто это поможет нам бороться с феминизмом?). И многие другие средневековые безумства.

В этом году, конечно же, никто не ждет сюрпризов. Поэтому, когда мистер Прикли, также являющийся членом школьного совета, собирает нас в библиотеке, Реднер (с Дороти) усаживается поближе к проходу, готовясь предстать перед всеми.

– Не скрою, с начала подсчета результатов никто не ожидал никаких сюрпризов, – начинает Прикли, держа в руках один-единственный лист, – однако в этом году все пошло не по привычной схеме, чему я, честно признаюсь, несказанно рад.

Брэндон явно недоволен последней репликой, но Прикли никогда не скрывал холодно негативного отношения к нему. Все остальные с опаской воспринимают подобное заявление учителя. Поменять одного из членов школьного совета – большое дело. Вот только кто решится на такую глупость? Противостоять Реднеру – очевидная форма социального самоубийства в школе Корка.

– В этом году у победителя рекордное количество баллов: девяносто два.

Максимум теста – сто баллов (по десять баллов за каждый предмет, которых тоже десять), так что кто-то на задних рядах громко присвистывает. По библиотеке разносится шепот.

– Как все знают, в прошлом году лучший результат показал Брэндон Реднер, получив восемьдесят семь баллов.

Все снова начинают перешептываться. Я сижу, ни с кем не переговариваясь, но мысленно торжествую: даже подгоревшая индейка будет лучше Брэндона на этой должности.

– Что ж, давайте поздравим нашу новую ученицу Флоренс Вёрстайл.

Все впиваются взглядом в тебя, и в библиотеке воцаряется тишина. Никто не хлопает, хотя, если бы объявили Брэндона, аудитория тут же разразилась бы бурными аплодисментами.

– Брэндон Реднер в этот раз занял второе место, набрав восемьдесят пять баллов.

Брэндон откидывается на спинку стула, облегченно выдыхая. Он глядит на тебя с превосходством, спокойно улыбаясь. Вот уж не знаю, что заставило его так радоваться.

Чуть позже он, не дожидаясь объявления третьего места, встает с таким видом, словно вот-вот получит корону. Прикли сникает. Похоже, мало кто понимает, что происходит. Все знают Устав наизусть, но правила, касающиеся школьного совета, а тем более выборов в него, никто не запоминает, потому что никто не посмеет конкурировать с Брэндоном.

– Это в какой такой вселенной девяносто два меньше восьмидесяти пяти? – интересуешься ты, не вставая с места, находящегося почти у самого выхода.

– Таков школьный Устав, – заявляет Реднер спокойно.

– Пренебрегающий законами математики?

– Нет, – отзывается Брэндон подчеркнуто вежливо, понимая, что в его кармане не понятный никому козырь. – Согласно Уставу членом совета не может стать ученик, который не проучился в школе Корка больше года.

– И с самого начала это не было упомянуто, потому что очевидно, что… – на пару секунд ты карикатурно изображаешь задумчивость, – выиграешь ты?

Никто не отвечает на этот выпад. В глубине души все знают, что это правда.

– К сожалению, такое правило действительно существует, – подтверждает Прикли, не желая доводить дело до скандала, – но, получив результаты, мы посоветовались с остальными членами совета и решили, что в правила пора внести поправки. Мы проведем эксперимент: в этом году в состав совета войдут два ученика.

Все шокированы новостью, поэтому начинают живо обсуждать ее в полный голос. Довольны все, кроме виновников торжества.

– Когда вы это обсуждали, я все еще был одним из членов совета. Вы сделали это за моей спиной! – заводится Реднер.

– Да, но ты в этом вопросе слишком заинтересованное лицо, чтобы иметь право голоса, – отвечает Прикли.

– О чем мы вообще здесь говорим? Я выиграла. Он второй. Почему я должна делить с ним свое законное место? – возмущаешься ты, вставая со стула.

– Единственный, кому придется делить свое законное место, – это я, – парирует Реднер. – Ты не имеешь права быть в совете. Скажи спасибо и за это.

– Это правило такое же абсурдное, как и все остальные, придуманные тобой, – заявляешь ты, надевая красный вырви глаз рюкзак на плечо.

Остальные внимательно наблюдают за перепалкой. Уверен, к завтрашнему дню эта ссора обрастет кучей новых несуществующих подробностей.

– Смени рюкзак, Вёрстайл, – говорит Брэндон, видимо, пытаясь почувствовать остатки прежней власти. – Красный цвет в школе запрещен! – напоминает он тебе вдогонку.

– Не переживай, это ненадолго, – отвечаешь ты, глядя на него так, словно готова придушить, и выходишь из библиотеки.

Как выясняется позже, третье место занимает Синтия Милитант, но после произошедшей ссоры это никого не волнует.

Пожалуй, именно решение принять в совет одновременно двух учеников послужило открытию «военных действий» в школе Корка.

4. Флоренс Вёрстайл

Первое собрание школьного совета, как и все последующие, проходило в кабинете директрисы, превосходящем по размерам почти любой кабинет в школе. На первой встрече выяснилось, что школьный совет, не включая меня и Брэндона, состоит всего из шести человек: директрисы Тэрн, ее заместителя, Прикли, мисс Блейк, школьного психолога и мистера Супайна. Прикли оказался единственным, кто внушал хоть какое-то доверие.

Самым ярким, если не сказать ярым, поставщиком новых правил был Брэндон Реднер. На первом собрании он предложил внести кардинально новое изменение в школьный устав. Он считал, что в Корке пора ввести строгий дресс-код: белый верх, черный низ. Будто с прежним ограничением по цветам он недостаточно взял всех за горло. Честно говоря, к тому времени любые вопросы, касающиеся одежды, так раздражали, что казалось, проще прийти в школу голой, нежели пытаться угодить школьному совету.

– Думаю, школьный дресс-код сделает всех равными. Ни у кого не будет лучших джинсов или кроссовок. Ученики смогут сосредоточиться только на учебе, – говорил Реднер, выступая перед остальными.

Мистеру Прикли идея не пришлась по душе, а вот школьный психолог и все остальные, включая заместителя директрисы, восприняли идею положительно.

Закончив, Брэндон вернулся на место, судя по виду, жутко гордый сам собой. Следующей и последней выступала я. Моя позиция была предельно проста:

– Я понимаю, что мы не можем сделать нормой декольте и прозрачные ткани, но ограничение базой из шести цветов – это безумие. Поправка насчет юбок – это прошлый век. Я считаю, что мы должны отказаться от любых правил, запрещающих какие-либо цвета и ткани.

– Мисс Вёрстайл, вы, кажется, заблуждаетесь насчет того, чем именно мы занимаемся, – ответила директриса. – Мы занимаемся принятием правил, а не их отменой, – продолжила она, четко выделив слово «принятием».

– Что же это за бесполезная система, где ничего не предпринимается для устранения того, что не работает? – так же серьезно парировала я. Ответа не последовало. Впрочем, и вопрос был риторическим.

Мое выступление оказалось самым коротким и самым неуслышанным.

В итоге в устав внесли поправку о штрафе за хождение по школьному газону. Мистер Тэрн также заявил, что предложение Брэндона будет рассмотрено, и если бо'льшая часть совета проголосует за, то в школе введут дресс-код.

Сид Арго

В пятницу к нам на ужин приходят Рэмы. На этот раз мистер Рэм в компании не только жены, брюнетки с ехидным лицом, но и сына Кевина. Стоит признать, что Кевин – пожалуй, самый приятный член этой семьи. Мистер Рэм же высокий, крупный, с непропорционально длинными руками и чересчур массивной шеей, работает в полиции, сколько я себя помню, поэтому почти всегда ходит в форме. Он не отличается ни умом, ни сообразительностью. За него это делает миссис Рэм, невероятно отталкивающая особа. Она мечтает о том, чтобы сын получил стипендию за достижения в баскетболе и поступил в колледж. Поэтому она только и занимается тем, что пилит Кевина за оценки, которые, в отличие от спортивных навыков, у него хромают на обе ноги.

В конце недели я абсолютно вымотан и к приходу Рэмов не готов ни морально, ни физически. Но, приглашая их, отец не спрашивает моего мнения.

Перед ужином мы, как обычно, молимся, теперь уже с Рэмами, потом принимаемся за еду. Тем для беседы не счесть, но Рэмы говорят в основном о мистере Вёрстайле. Отец присоединяется к обсуждению, хоть и без прежнего энтузиазма. Все родители, кроме моей мамы, сохраняющей благоразумный нейтралитет, жутко им недовольны, потому что он чихать хотел на правила Устава.

После ужина мы с Питом и Кевином идем в гостиную. Родители остаются разговаривать на кухне. Мы смотрим одну из документалок National Geographic. Что-то про инженерию. Я не слишком вникаю. Этим увлекается Пит. Брат пересматривает этот фильм уже в десятый раз, так как у нас их немного. Когда мы выезжаем в Филадельфию, обычно за подарками на Рождество, Пит умоляет родителей купить ему хотя бы один диск с новым фильмом, ведь в Корке подобного не достать.

– Сид, – вдруг обращается ко мне Кевин, и по его тону я понимаю, что сейчас начнет что-то просить. – Ты эссе по французскому не писал еще?

– Нет, – без зазрения совести вру я, хотя на самом деле сделал его еще три дня назад, потратив на это полдня, ведь я и сам не слишком хорош во французском.

– Жалко, – говорит он, серьезно задумываясь, видимо, не ожидая такого категоричного ответа. – А когда сделаешь, дашь мне ну… посмотреть?

Я укоризненно смотрю ему в глаза.

– Издеваешься? – повышаю я голос. – Блейк будет читать их, и, может, ты и не знаешь французского, но она знает и, думаю, заметит, что ты все скатаешь слово в слово.

Блейк – наша учительница французского, элегантная блондинка лет сорока.

– Так я не слово в слово, – тут же находится он.

Я фыркаю.

– Нет, Кевин. Так не пойдет.

– И что ты за друг такой? – надувается он, скрещивая руки на груди.

Он всегда так делает, когда я ему в чем-то отказываю, а в последнее время это происходит все чаще. По правде говоря, мы никогда не дружили, а общаемся только потому, что отец нашел общий язык с мистером Рэмом.

– Если я и французский завалю, меня попрут из команды, и тогда прощай, сборная. Мама меня убьет…

Ближе к концу вечера мы начинаем все вместе смотреть наши семейные фотографии, а миссис Рэм так ими восхищается, будто видит впервые. Это самая отвратительная часть вечера. Одна из фотографий почему-то врезается в память больше всего. На ней мне лет шесть, и это день, когда я в первый раз иду в школу. Я совсем маленький, но глаза серьезнее некуда, и на следующих фотографиях то же самое. Раньше я этого не замечал.

Я смотрю на себя со стороны, медленно проникаясь отвращением к самому себе. Мне никогда не нравилось, как я выгляжу. Сейчас, конечно, ситуация немного лучше, чем в детстве. Но все равно, в отличие от тебя, я далек от идеала: не слишком высокий, худощавый, с рыжими, постоянно торчащими в разные стороны волосами, бледный, покрытый с ног до головы веснушками, со стеклянными серо-голубыми глазами и с белесыми ресницами. В общем, как говорит Пит, тот еще чудик. И почему, собственно говоря, я решил, что такая, как ты, обратит внимание на такого, как я? Скорее тебе понравится Кевин, выглядящий благодаря высокому росту почти моделью.

Из-за всех этих фотографий и мыслей, которые они за собой влекут, на меня накатывает грусть. Я говорю родителям, что у меня болит голова, и удаляюсь в свою комнату, захламленную в основном учебниками и тетрадями. Рассматриваю себя в зеркале, тихо выругиваюсь, морщусь, а после ложусь спать, накрываясь с головой.

* * *

Утром в воскресенье я объясняю родителям, что мы с тобой готовим задание по литературе и поэтому после службы пойдем к тебе. Папа воспринимает эту новость с недовольством, но ничего не говорит – учеба превыше всего. Мама радуется, что у меня, наконец, появился друг (хотя я сказал, что мы не друзья), и заодно отчитывает за то, что я не пригласил тебя к нам. Я обещаю ей, что обязательно это исправлю, но, конечно же, этого не сделаю.

Мы с тобой уходим из церкви вместе, из-за чего, я думаю, по всему городу поползут сплетни. Но тебя это, как я вижу, не слишком волнует. Не знаю почему, но именно в то утро я замечаю, как тебе идет черное платье, которое ты надеваешь только на службы.

– Можно у тебя кое-что спросить? – интересуюсь я, когда мы отходим от церкви на приличное расстояние.

Ты пожимаешь плечами. Я прочищаю горло.

– В первый раз, когда мы увиделись в церкви, ты на меня так странно посмотрела. Что ты подумала?

– Что я подумала? – бестолково переспрашиваешь ты.

– Ну… обо мне.

– С чего ты взял, что я о тебе вообще что-то думала?

– Ты посмотрела прямо в упор на меня, естественно, ты должна была что-то подумать.

– В тот день… – Ты чуть запинаешься, но после продолжаешь: – В тот день я впервые пришла в эту церковь на службу. Я этого не хотела. Я ненавидела весь мир за то, что отец заставил меня это сделать. Я сидела тогда, глубоко задумавшись, злясь на всех окружающих и саму себя, а потом вдруг у меня будто спина загорелась. Я физически почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Но, конечно, я не знала кто. И когда увидела тебя… ты отличался от других, – ты вспоминаешь, глядя вдаль, – ты сидел там, но тебя там не было, так же как и меня.

– И все?

– И все.

– И даже не подумала: «Что это за придурок на меня смотрит?»

– Нет, – отвечаешь ты строго. – Ты не показался мне придурком. Ты показался мне интересным.

– Интересным? – удивленно переспрашиваю я.

– Что такое?

– Я сейчас немного потерял дар речи.

– Я открыла для тебя что-то новое?

– Извини… – начинаю я, пытаясь вернуть разговор в понятное для меня русло, – но разве не я буквально пару дней назад назвал тебя стервой?

– А я пару недель назад назвала тебя мерзавцем. Мы квиты.

– Значит ли это, что ты все-таки хочешь со мной общаться?

– Мы просто работаем над общим проектом, забыл?

– Это да, – непонятно бурчу я.

Поднимается ветер, не щадящий твои аккуратно заплетенные волосы.

– Ну а… ты уже привыкла к службам?

– Знаешь, я как-то решила послушать Патрика и поняла, что мозги он мне промыть не сможет. Я все равно этим не проникнусь, сколько бы служб мне ни пришлось посетить.

– И в Бога, я так понимаю, ты тоже не веришь?

– А с чего бы? Я его никогда не видела.

– Жирафов ты тоже не видела, но это не значит, что их нет.

– Так ты, оказывается, верующий?

– Я всегда верил, – признаюсь я совершенно искренне.

Я верю в Бога, хотя и не имею понятия, каков он, но я верю. Другое дело, что я не считаю, что он связан с церковью.

– Без доказательств? Просто так?

– Да.

– А я верю в свою семью: в отца, в Джейн, в мою Молли, даже в этого безухого кота Августа. Как-то проще получается, когда ты что-то видишь. Действительно видишь.

– Значит, в воздух ты тоже не веришь?

– Это другое.

– Чем же? Его же ты тоже не видишь.

– Да, но я могу опытным путем доказать, что он есть.

– И как же? – хмыкаю я.

Ты останавливаешься и закрываешь мой рот ладонью, зажимаешь нос и держишь так почти целую минуту, пока я не вырываюсь, начиная задыхаться. Освободившись, я глубоко вдыхаю.

– Видишь, – победно и вместе с тем спокойно заключаешь ты, продолжая путь.

– В любом случае я верю в Бога, независимо от того, увижу ли я его когда-нибудь. Можно поверить во что-то и не видя, ведь вера идет изнутри.

– И где же твой Бог, когда в мире творятся такие страшные вещи?

– Я обязательно поинтересуюсь у него, когда, – я осекаюсь, – если… я его встречу.

– И это все?

– Слушай, я не знаю. Пути Господни неисповедимы. Так же как Адаму и Еве, нам всем дается выбор. Может, потому что жизнь на земле – это лишь переход к духовному.

– Не существует ничего духовного! Нигде! Ты тянешь жилы, со временем стареешь, а потом гниешь в земле, попутно поедаемый червями. И все тут.

– Очень… ободряюще. И почему в твоей точке зрения больше смысла?

– А почему ты везде ищешь смысл? – парируешь ты, отвечая вопросом на вопрос.

– Наверное, потому что мне хочется верить, что все эти семь миллиардов, включая и меня, появились не напрасно.

– Довольно самонадеянно, тебе так не кажется?

Ты останавливаешься. Мне приходится сделать то же самое. А вот ответить я не успеваю.

– Вы не верите в Бога, вам на самом деле все равно, как он выглядит, и встретитесь ли вы с ним когда-нибудь. Вам просто легче существовать с осознанием того, что есть кто-то могущественнее вас, кто скажет, что нужно делать, любящий вас, несмотря ни на что. И куда проще жить, осознавая, что любые проблемы и душевные метания будут решены, если очень долго просить. А самое главное – куда проще мириться со смертью, зная, что прощение за что угодно будет даровано, стоит только покаяться. Но все это притворство.

– Да, ты права, мы настоящие лицемеры, – отзываюсь я язвительно, но спокойно. – А допустим на минуту, что Бога не существует. Тогда почему ты здесь вся такая аккуратная и правильная, желающая поступить в Гарвард? Почему, скажем, не придешь в школу и не перестреляешь всех нас?

– Думаешь, я на это способна? Думаешь, я сумасшедшая? – спрашиваешь ты хладнокровно, без малейшей обиды в голосе.

– Нет, – отвечаю я, помешкав несколько секунд.

– А я сумасшедшая. – Ты ближе подаешься ко мне. – Если ты думаешь, что желание получить больше знаний, чем остальные, делает меня правильной, то ты глубоко ошибаешься. Я не святая, никогда не была и не буду. И я делала такие вещи, о которых жалею до сих пор, которые грызут меня изнутри каждый день. У меня много недостатков, но за последнее время я приобрела одно очень важное достоинство: умение оценивать собственные поступки. Я знаю, когда совершаю ошибки. Я знаю, что хорошо и что плохо. И для этого мне не нужна вера в невидимое что-то за облаками, которое, может быть, лишь может быть, существует там. Я не замаливаю грехи, мне не нужно прощение, потому что так или иначе они останутся со мной, как и память о них. Я думаю, это серьезное наказание, ведь они мучают меня и по сей день. Так что вот почему я не приду и не перестреляю всех вас, хотя не буду отрицать, что иногда мне этого хочется.

– Не скажу, что это сильно успокаивает.

– Оно и не должно.

– Может, тебе это и не понравится, но, несмотря на то что ты считаешь себя плохим человеком, у тебя есть как минимум еще одно хорошее качество.

– Умение четко строить сложные предложения?

– Нет. Совесть.

Ты ничего не отвечаешь, и на какое-то время повисает тишина. Но рядом с тобой она не кажется неловкой. Мы снова начинаем идти.

– В таком случае я вот чего не пойму: зачем тебе членство в совете? Тебе плевать на этот город, он тебе не нравится.

– Я не привыкла отчитываться за каждый чих. Меня это напрягает.

– И что же ты собираешься делать?

– Реформацию. Или революцию. Как пойдет, – говоришь ты, – я изменю ситуацию, чего бы мне это ни стоило, потому что происходящее здесь в корне неправильно. В итоге останется два варианта: либо я изменю этот город к лучшему, либо уничтожу его.

– …Либо он уничтожит тебя, – бубню я себе под нос, не в силах противостоять напору.

– Я должна постараться ради своей сестры. Я смогу выбраться отсюда через год, она – нет. Она должна жить в лучшем месте.

– Пару секунд назад ты говорила, что делаешь это для себя.

– Я не думаю, что Молли понравится сложившаяся ситуация, когда она начнет соображать чуть больше.

– Не хочу тебя расстраивать, но у тебя ничего не выйдет.

– С чего ты взял? Ты пытался?

– Говорю тебе, ты потерпишь поражение.

– Значит, пытался?

– Просто я знаю это место! – Я чуть повышаю голос.

– Так ты пытался?

– Нет!

– Вот что меня бесит в современном поколении: сдается, даже не попробовав.

– Слушай, я не Мартин Лютер⁷. Я всего лишь подросток, и ты тоже. И я говорю тебе, никто не станет слушать, как бы права ты ни была.

Ты молчишь, зная, что спорить бесполезно, потому что я прав.

– Почему вы все такие лицемеры?

Я не отвечаю на этот выпад.

– Я уверена, что многих не устраивает происходящее. Но вы как живые стены, – заявляешь ты недовольно, – что бы плохого или несправедливого ни случалось, от вас это либо отскакивает, либо пачкает, но вы все равно стоите дальше, не пытаясь ничего изменить.

– Говорю тебе, не ввязывайся в это. Тебя уничтожат. Они тебя сломают, – продолжаю я, пытаясь тебя образумить.

Ты задумываешься о чем-то своем, тихо негодуя. Я молчу, не хочу больше ссориться.

– Сид! – раздается сзади.

Я удивленно оборачиваюсь. Кому бы это я мог понадобиться? Ты тоже оборачиваешься и, судя по виду, задаешься примерно тем же вопросом.

– Привет, как дела? – спрашивает Милитант.

Синтия Милитант живет напротив дома с фиолетовой крышей, а еще она ходит со мной на физику и биологию. Рядом с ней ее младший брат Том, как обычно смотрящий на всех с опаской не по годам взрослым взглядом.

– Вот со службы идем. – Я киваю в твою сторону: – Синтия, Том, это Флоренс…

– Я знаю, – тут же прерывает она.

Я теряюсь.

– Мы живем по соседству, – объясняешь ты.

Мне становится не по себе, и все потому, что отец Синтии и Тома, мистер Милитант, – воинствующий католик. Он ходит на все службы. Молится всегда и везде, по любому поводу. Соблюдает все католические посты. И самое главное – он не приемлет атеистов, вообще за людей их не считает и к этому же постепенно приучает своих детей. Поэтому мне страшно, ведь услышь они, что ты говорила пару минут назад, и для тебя бы уже готовили милитантский костер инквизиции. Да и меня бы на дрова пустили, как знающего о твоем отношении к Богу и никому не доложившему об этом.

– Нам пора, – говоришь ты, тоже чувствуя, что лучше с ними не связываться.

– Хорошего дня, – желает нам Синтия вежливо, но при этом подозрительно глядя на тебя.

– Спасибо, и вам тоже, – отзываюсь я, пытаясь смягчить ситуацию, но ты ей все равно не нравишься. Уж не знаю, как они это делают, но у Милитантов нюх как у собак: таких, как ты, они чуют за версту.

– Живо уходим отсюда! – шепчу я. Ты и не думаешь сопротивляться.

Когда мы отходим от них на безопасное расстояние, я считаю нужным провести небольшую лекцию.

– Знаю, мое мнение ты ни во что не ставишь, – начинаю я, – но сейчас слушай внимательно и не перебивай. Не вздумай с ними связываться и вообще ни с кем в этом городе! Они съедят тебя и не подавятся. Им даже жевать не придется. Они будут тебе улыбаться и желать хорошего дня, возможно, позовут тебя к себе на обед, но это все потому, что они чувствуют в тебе угрозу.

– А в тебе они ее не чувствуют?

– Я не угроза, – шепчу я.

– Может, ты и сам этого не осознаешь, но благодаря таким, как ты, их система никогда не будет работать. Для них главное не только, чтобы ты ходил на службы, а чтобы верил, а в церковь ты никогда не поверишь. Она для тебя такой же инородный элемент, как для меня.

– Прошу, последуй моему совету, иначе вы тут надолго не задержитесь. Ее отец – член городского совета, а тетя – директриса, как ты понимаешь, далеко не последние люди в Корке.

– Я не верю не потому, что мне так хочется. У меня на это много причин. Я знаю, что говорю. Церковь – один из главных источников всего порочного, что только существует на земле. А этот город почитает ее как святыню. Этот город отнял у меня слишком много…

Ты отводишь взгляд, живо о чем-то размышляя.

– Нам нужно писать про Толстого, – говорю я через минуту, пытаясь перевести тему. Ты следуешь за мной.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Ты поднимешь усталый взгляд.

– Только ни слова о церкви.

– Нет, сегодня с нас хватит.

– Тогда валяй.

– Молли… – Я чуть мнусь. – Кто ее отец?

Ты осуждающе смотришь на меня. Конечно же, понимаешь, к чему я клоню. Ведь если она дочь твоего отца и Джейн, то, возможно, именно в этом кроется причина ненависти к ней, а если нет, то тогда я не понимаю, почему ты так относишься к своей тете.

– Я не буду обсуждать мою Молли.

Мы заходим во двор. Я останавливаюсь у калитки.

– Но если ты не скажешь, я буду долго ломать над этим голову и придумаю себе невесть что.

Ты поворачиваешься и пару мгновений что-то обдумываешь, а потом резко поднимаешь взгляд.

– Флоренс…

– Моя тетя – жена моего отца. Молли – их дочь. – Ты сжимаешь челюсти так, что кажется, твои зубы раскрошатся, как корка свежеиспеченного хлеба. – И больше мы к этой теме не возвращаемся. – Ты быстро поднимаешься по лестнице на крыльцо, попутно снимая ветровку.

Похоже, зря я спросил об этом – теперь мне хочется узнать еще больше.

* * *

Работа над Толстым стопорится, так как в следующие выходные у нас нет возможности встретиться. Ты не приходишь в школу уже в пятницу и говоришь, что твои выходные будут заняты подготовкой к академическому оценочному тесту для юридических вузов⁸, который пройдет в понедельник и результаты которого требует в том числе и Гарвардская юридическая школа.

Мы договариваемся, что я приду к вам вечером во вторник.

Выходные проходят в пронзающей до костей меланхолии, от которой к воскресенью становится дурно. Никто не язвит, не философствует, не хает Бога (хотя это я больше всего терпеть не могу), не испепеляет недовольным взглядом и не каменеет на службе. Вас просто нет, словно тебя и твоей семьи никогда не существовало. Это больно.

Мы встречаемся на английском, точнее, встречаемся только взглядом, ведь ты заходишь в класс ровно со звонком, и у меня не остается времени, чтобы сказать тебе что-нибудь. Я сразу же замечаю, что с тобой что-то не то. Ты бледнее, чем прежде, вся растрепанная, хотя обычно в школе твои волосы аккуратно заплетены.

После занятий я не успеваю тебя нагнать и в толпе тебя не замечаю – ты без красного рюкзака.

Я прихожу к вам к шести часам вечера, как мы и договаривались. Дверь открывает твоя тетя. Она тоже осунулась. Я начинаю серьезно беспокоиться.

– Добрый вечер, Сид. – Ее губы трогает легкая улыбка.

– Здравствуйте. А где Флоренс?

– Она в своей комнате.

Я растерянно гляжу в сторону второго этажа.

– Второй этаж, прямо, а потом вторая дверь направо, – объясняет она, пытаясь показать путь руками.

Я улыбаюсь и киваю. Все-таки твоя тетя очень хорошая. Конечно, я не Лакан⁹, но я так чувствую.

Вешаю куртку в коридоре и поднимаюсь. Останавливаюсь у твоей двери. Вдыхаю и выдыхаю. Захожу. Будь что будет.

Твоя комната – отдельный мир или даже вселенная. Все загромождено и заставлено, но при этом видно, что ничего нигде не валяется. Все на своих местах. Книги, лежащие на полу, находятся там, где и должны, а другого места им и нет, ведь книг у тебя больше, чем шкафов, где их можно было бы разместить.

На улице светло и, несмотря на ветер и холод, все еще светит солнце. Его лучи освещают твою комнату. В воздухе пляшут частички пыли.

В этой комнате мне многое нравится, но многое и удивляет. Во-первых, здесь нет зеркал. Вообще. И для девчачьей спальни это кажется очень странным – девчонки же любят на себя пялиться. Разве нет? Во-вторых, нет никаких баночек и коробочек с косметикой, разве что пара флакончиков на прикроватном столике. Ничего яркого и кричащего, а также розового, хотя я думал, что у всех девчонок что-нибудь в комнате должно быть розового цвета. Твоя комната больше напоминает кабинет древнего сумасшедшего ученого, нежели старшеклассницы. Вокруг одни книги. Они везде.

– Привет, – после затянувшегося осмотра местности говорю я.

Ты сидишь на кровати ко мне спиной и крутишь в руках что-то мелкое. Ты не сразу замечаешь меня, но спустя пару секунд все же одариваешь безжизненным взглядом, а потом снова смотришь в окно, хотя, скорее всего, даже не видишь, что за ним происходит.

– Что случилось? Ты в порядке? – интересуюсь осторожно, подходя ближе к кровати.

Ты продолжаешь что-то крутить в руках. Этим чем-то оказывается кольцо с ярким зеленым камнем. Интересно, чье оно? На тебе я его никогда не видел. Ты открываешь выдвижной ящик прикроватного столика, кидаешь в него кольцо и со злостью закрываешь.

– Флоренс?

– Почему все так зовут меня, я ведь никогда не была во Флоренции?¹⁰ – почти срываешься ты.

– Что случилось? Как прошел твой тест?

Ты тяжело выдыхаешь.

– Я не хочу об этом говорить. Давай работать над заданием. – Ты хватаешь очки и водружаешь их на переносицу. Я не знал, что у тебя проблемы со зрением.

Ты живо поднимаешься с кровати, стряхиваешь с джинсов невидимую пыль и берешь со стола ноутбук, мои записи и свои рисунки, которых стало больше (видимо, ты работала, пока меня не было). После чего раскладываешь это все на полу и садишься рядом, опираясь спиной на кровать.

Я сажусь напротив и неотрывно смотрю в твои глаза – кажется, они сейчас вылезут из глазниц, настолько больными смотрятся. Ты делаешь вид, что моментально погружаешься в работу. Я на коленях подвигаюсь к тебе, осторожно беру за подбородок и поднимаю твое лицо так, чтобы лучше видеть глаза. Ты опускаешь взгляд, хотя знаешь, что я не отстану. В таком положении мы замираем секунд на тридцать. В конце концов ты решаешься взглянуть на меня. Белки пронизаны красными лопнувшими прожилками. Что же ты с собой сотворила?

– Глаза красные. – Глупо, конечно, получается, будто ты сама об этом не знаешь.

– Я не плакала, – отвечаешь ты. – Просто новые линзы мне не подходят. К тому же я не спала всю ночь.

– Так нельзя. Будешь продолжать в том же духе и рано или поздно заболеешь.

– Что ты так печешься? Ты мне не нянька!

– Я беспокоюсь, – признаюсь я тихо, отодвигаясь, потому что твои губы, находящиеся так близко, меня слегка отвлекают.

– Не стî́ит. – Ты начинаешь неловко разбирать бумажки. – Я того не стою.

Иногда ты меня жутко пугаешь. Вообще-то в последние дни почти всегда. Ты не смотришь на меня, полностью сосредотачиваешься на том, что мы успели сделать еще на тех выходных. С одной из бумажек замираешь на пару секунд, а потом кладешь ее к остальным. Я успеваю заметить, что на ней написано.

– «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»¹¹, – цитирую я, вынимая вырезку из общей кучи. – Для тебя это сейчас как никогда актуально, да?

Мне действительно хочется знать, ведь видеть тебя в таком состоянии и не понимать, что происходит, болезненно.

– Не надо, – умоляешь ты, понимая, что я буду допытываться. Впервые в жизни ты просишь так искренне и так обреченно. – Пожалуйста. Не надо.

– Пообещай, что такой я тебя больше не увижу. И договоримся на этом, – предлагаю я серьезно, хотя, конечно, надеюсь, что смогу выведать все позже, когда ты отойдешь.

Ты поджимаешь губы, пытаясь улыбнуться, и киваешь.

Больше мы не произносим ни слова. Приступаем к работе. Почти целый час сидим молча. Это мучительно, потому что мне не терпится поговорить хоть о чем-нибудь. Пусть я и не скажу этого, но все же мы не виделись целые выходные, и я скучал.

Молчание прерывается, когда в комнату заползает Молли. Сегодня она в голубом платье, которое ей очень идет, в руках рисунок.

– Фло… можно я войду? – И это могло бы быть очень вежливым, если бы она уже не вошла.

– Ты уже тут, Пупс, – усмехаешься ты. Тебе явно становится лучше, когда ты ее видишь. И мне, кстати, тоже.

Она хлюпает носом и неуклюже подходит к тебе.

– У меня не получается, – говорит она расстроенно, – помоги мне… пожалуйста. – От ее «пожалуйста» даже у меня разрывается сердце.

Ты берешь рисунок.

– Привет, Сид, – вдруг говорит она, словно только что меня заметила.

– Привет… – Мне тоже хочется назвать ее Пупсом, потому что мне кажется это милым и ей это прозвище подходит, но тут же осекаюсь. – Молли.

– Некрасиво. Правда? – спрашивает она по поводу рисунка.

Ты поворачиваешь его, чтобы я мог высказать мнение эксперта, хотя в живописи я разбираюсь как свинья в апельсинах. Да и к тому же что бы Пупс ни нарисовала, я бы заверил ее, что она в тысячу раз лучше всяких там Леонардо да Винчи, и неважно, что она не знает, кто такой этот дядька со странным именем.

– Мне очень нравится, – говорю я, глядя на рисунок.

На нем изображена вся семья. Взгляд ребенка не подделать. По этому рисунку можно многое сказать о вашей семье. Вот мистер Вёрстайл: в костюме, с галстуком, деловым портфелем и мобильным в руках. Видимо, всегда занятой.

Рядом с ним твоя тетя. В одежде Джейн меня ничего не смущает, больше напрягает то, что она стоит за твоим отцом, хотя обычно дети не задумываясь рисуют всех на одной линии. Значит ли это, что твой отец полноправный и неоспоримый глава семьи?

Возле Джейн Молли изобразила саму себя в том самом голубом платье, в котором она сейчас. На рисунке она единственный человек с улыбкой, хотя опять же, помню, что Пит тоже рисовал что-то подобное и у него поголовно все улыбались, а я был весь в веснушках. Он рисовал их и на одежде, хотя очевидно же, что там их быть не должно.

С правого края на рисунке находишься ты – самый интересный персонаж, которого даже Молли трудно разгадать, хотя всех остальных она показала очень точно. Ты в темно-бордовой юбке по колено и в жакете такого же цвета, судя по всему, это форма какого-то учебного заведения. Рядом с тобой стопка книг. Ты в очках. И, в принципе, это все, что я вижу в твоем образе, хотя все же одна интересная деталь присутствует. Несмотря на то что в левом углу светит солнце, над тобой большая черная туча, из которой дождь льется прямо на тебя. И что бы это могло значить?

– Молли, а это что? – Я тыкаю пальцем в тучу.

Ты отворачиваешь от меня рисунок, но снова на него не смотришь, потому что, скорее всего, знаешь, почему над тобой туча.

– Фло в последнее время грустная. С ней такое бывает. Это все из-за дождевых туч. Дождь никто не любит. Ну а потом тучи проходят, и все снова становится хорошо, – объясняет она, забирая рисунок. Детская наивность. Даже не знаю, кто ее на это надоумил, если не ты.

– У тебя замечательный рисунок. Тебе не нужна моя помощь, – говоришь ты искренне, пытаясь перевести тему.

– Я тоже так думаю, – поддерживаю я.

Молли чуть призадумывается.

– Вы правда так считаете? А то ведь у меня должно быть лучше, чем у этого Бакли. Он такой противный.

Насколько я понял, Бакли – одноклассник Молли, с которым она вечно соперничает за звание лучшей в классе.

– У тебя по-любому лучше, – говорю я с улыбкой.

Она пожимает плечами.

– Пойду покажу маме. – Она разворачивается и, не отрывая взгляда от работы, идет к выходу. – Но если ей не понравится, я вернусь, и ты мне все перерисуешь, – по-детски мило угрожает она тебе.

Ты киваешь, и она скрывается за дверью.

– Она прелесть.

– Но почему же ты ей врешь?

Ты делаешь вид, что не понимаешь, о чем это я.

– Дождевые тучи никто не любит бла-бла… В дожде нет ничего плохого.

– Можно промокнуть и заболеть, – парируешь ты.

– Да, а еще можно нечаянно подавиться завтраком и задохнуться.

– Ей шесть. Ее мир должен быть сказкой, и я не вправе это рушить.

– Как благородно.

– Кроме нее, мне никто не важен.

Я молча негодую.

– Все врут детям. Говорят, что их принесли в капусте, что есть Санта-Клаус и Зубная Фея. Так что теперь? Это ложь во спасение, если хочешь.

– Не хочу, спасибо. Как же до тебя не дойдет? Я злюсь не от того, что ты врешь ей, а от того, что ты ведешь себя со мной так же, как с ней, будто мне шесть. Но, если ты не заметила, я несколько старше. И если уж на то пошло: ты впустила меня в свой мир и постоянно провоцируешь на подобные разговоры, тогда, будь добра, посвяти в свои тайны.

– Ты все время забываешься. – Ты встаешь с пола. – Я впустила тебя лишь на время.

Я тоже встаю, потому что иначе кажусь себе слишком мелким, чтобы бороться.

– Ты не просто та, с кем я делаю это дурацкое задание. Боже! Ты кажешься такой умной, но не понимаешь очевидных вещей. Ты… меня интересуешь. Еще с того момента, как я увидел тебя в церкви.

– Не смей! – Ты пытаешься закрыть уши руками.

– У меня никогда не было никого, с кем я мог бы вот так поговорить, с кем не нужно было бы притворяться. Мы постоянно спорим. Но за эти выходные я кое-что понял: как бы плохо нам ни было вместе – порознь нам в тысячу раз хуже.

– Почему ты не можешь просто игнорировать меня?

– Ты мне интересна. Думаешь, в округе слишком много интересных людей? Как бы не так! Все пустые. А ты, что бы ты там о себе ни думала и ни говорила, ты, – я выдыхаюсь, – вулкан мыслей, эмоций, чувств, информации, который… вот-вот взорвется.

– Тогда беги, пока не поздно. – В твоих глазах стоят слезы. От этого у меня внутри все переворачивается.

– Я не желаю прятаться от чумы. Я хочу ее остановить.

– Мой организм уже полностью ею пропитан. Такова моя защитная реакция на это общество. Не чувствовать проще.

– Не чувствовать невозможно, только если ты не робот, а видя, как ты смотришь на Молли, я знаю, что это не так.

– Люди жестоки. Я пытаюсь уберечь ее… и себя. Люди – монстры, единственные монстры на этой планете, единственные существа, которые могут причинять вред ради удовольствия, единственные, кто убивает себе подобных ради выгоды. Я жалею, что принадлежу к такому виду, как человек.

– Тогда представь, что ты не человек, и мы пойдем дальше, если тебе так будет проще.

Ты тяжело вздыхаешь.

– Ты ведь не отвяжешься?

– Нет.

Ты опускаешь взгляд. И тут в комнату снова вбегает радостная раскрасневшаяся Молли.

– Фло! Фло! Папа пришел. Ему понравился мой рисунок. Идем познакомим Сида с ним.

– Он уже уходит, детка, – говоришь ты ей.

– Да, Сид уже уходит, – отзываюсь я эхом.

Молли это не нравится, но расстроиться она не успевает, так как Джейн зовет ее снизу. Она тут же убегает.

– Пока, Сид! – кричит она, уносясь.

– Давай на сегодня закончим, – говоришь ты, начиная складываться. – И чтоб ты знал, я не хочу делать тебе больно, но иногда не получается так, как хочется… Ну, ты и сам знаешь.

Октябрь

Сид Арго

В начале октября в школе начинают поговаривать о предстоящей театральной постановке. Подобные вещи в Корке проводятся каждый год. Например, в прошлый раз ставили «Отелло» (честно говоря, вообще не припомню постановок не по Шекспиру). Представляют спектакль перед Днем благодарения¹², в четвертую среду ноября (в этом году двадцать третьего ноября). Готовиться начинают обычно за полтора месяца, поэтому прослушивания проходят в начале октября и длятся несколько дней. Я на них, конечно же, никогда не ходил и в этом году тоже не собираюсь. А все потому, что жутко боюсь сцены. Перспектива нахождения перед сотнями людей, включая родителей, преподавателей и учеников, совсем не привлекает. Но со временем всеобщее помешательство все же охватывает и меня. Тебя же это, похоже, совсем не интересует.

Я больше не пытаюсь допрашивать тебя, понимаю, что ты не готова открыться. В последнее время мы общаемся реже, по большей части из-за того, что ты меня избегаешь. Но я знаю, что рано или поздно ты вернешься, хотя бы из-за проекта по литературе.

После уроков я иду на спортивную площадку, где ребята играют в баскетбол. Я помощник тренера, а попросту говоря, мальчик на побегушках. Не то чтобы мне слишком нравится эта работа, но она дает возможность присутствовать на городских чемпионатах бесплатно и играть в баскетбол, пока никто не видит, к тому же это запишут в мою школьную активность, а это важно при поступлении в колледж.

Я устраиваюсь на ступенчатых сиденьях возле тренера, который наблюдает за играющими, время от времени вскакивая и крича на них. Начинаю писать черновой вариант сочинения по «Гамлету». Иногда поглядываю на ребят из команды. Мне нравится смотреть, как они бегают по площадке, передавая друг другу мяч и закидывая его в корзину. Просто потому, что кажется, будто я бегаю вместе с ними. И только по дороге домой я понимаю, что это невозможно. Причина тому – больное сердце, с которым, как говорили врачи, я не доживу и до пятнадцати, но вот мне семнадцать, и я все еще тут.

Баскетбольная команда в школе существует сравнительно недолго, около десяти лет. И вот уже на протяжении четырех лет капитан, разыгрывающий защитник и лучший игрок команды, гордо именуемой «Соколы», – мой старый «друг» Кевин Рэм, получивший негласное звание местного Коби Брайанта¹³.

Также в составе «Соколов» на позиции атакующего защитника играет и Брэндон Реднер, который из кожи вон лезет, чтобы стать лучшим. На баскетбольной площадке они с Рэмом постоянные соперники, из-за чего команда проиграла несколько игр. Брэндон ни в какую не хочет давать Кевину возможность забить победный мяч. Тренер пытается исправить ситуацию, но у него не выходит.

Я не понимаю, зачем Брэндон пытается стать лучшим игроком. Ему не нужен спорт, чтобы поступить в колледж. У него и так, судя по всему, будет с десяток предложений, включая два университета «Большой тройки»: Принстон и Йель, о которых он так мечтает. Да и в спорте он на порядок ниже Кевина. Ведь скауты¹⁴, приходящие на игры, смотрят именно на Рэма, потому что, как бы плохо он ни учился, в баскетболе он довольно неплох. Настолько неплох, что, вероятно, сразу после школы начнет карьеру в НБА¹⁵ или получит спортивную стипендию и поступит в колледж. Возможно, даже в приличный, если, конечно, подтянет средний балл. Я стараюсь не думать об этом – если бы у меня не было проблем со здоровьем, я бы тоже мог получить такую стипендию.

– Готовишься к прослушиванию? – интересуешься ты, опускаясь на сиденье рядом. Задумавшись, я не заметил, как ты подошла.

– Реднер, передавай! Передавай, черт тебя дери! Да что же это такое? – Тренер вскакивает, подходя ближе к площадке. Он переживает даже за тренировочные игры так сильно, что иногда я всерьез начинаю беспокоиться о его здоровье.

– С чего бы это?

– Оно разве не сегодня? – удивляешься ты.

– Да, кажется, – отвечаю я нарочито неуверенно, хотя точно знаю, что сегодня, – я отметил этот день в календаре.

Ты вопросительно поднимаешь брови.

– Я не пойду, – говорю я, опуская взгляд в книгу. Пытаюсь сосредоточиться на чтении первой попавшейся строчки: «Век расшатался – и скверней всего, что я рожден восстановить его!»¹⁶

– Что с вами сегодня творится? – кричит тренер. – Вы что, хотите тут до ночи сидеть? Никто не уйдет, пока я не увижу нормальной игры.

– Но ты хочешь. – Это не вопрос, а утверждение.

– С чего ты взяла? – фыркаю я в ответ, делая вид, что погружен в книгу: «Век расшатался… и… расшатался… я рожден…» Черт!

– Да брось, я же видела, как загораются твои глаза, как только Прикли заводит разговор о прослушивании.

Я пару секунд молчу, думая, что смогу игнорировать эту тему, но, не выдерживая пристального взгляда, с силой захлопываю книгу.

– Я не пойду, – выпаливаю я.

– Почему? Ты ведь этого хочешь, так иди и получи.

Качаю головой.

– Нет. Такое пристальное внимание убьет меня.

– Откуда ты знаешь? Ты даже не пробовал.

Я молчу, потому что, будь ты хоть на двести процентов права, я туда не пойду.

– Как знаешь, Арго, но все же подумай еще раз. Твой Гамлет тоже не сразу на убийство решился. – Ты впервые называешь меня по фамилии. От этого слегка коробит.

– А что ты тут делаешь? Разве вы не занимаетесь? – У девушек в это время должны быть занятия на стадионе.

– У меня освобождение, – объясняешь ты, и во взгляде тут же появляется хитрый блеск.

– И кто же тебя освободил?

– Я сама себя освободила.

– И это говоришь мне ты, ученица с максимально высоким средним баллом, которая не пропустит уроки, даже получив пулевое ранение?

– Да ладно тебе, они выбирают новых болельщиц. Я им по определению не подхожу.

Исходя из физических данных, ты вполне могла бы стать болельщицей, но я не решаюсь сказать об этом.

– Когда мы продолжим работу над проектом? – интересуюсь я, переводя тему.

– Сегодня не получится. Среда – день Молли, так что мы пойдем по магазинам, где она будет до закрытия мерить платья.

– Можно с вами?

– Шутишь? – Твои брови от удивления ползут вверх.

Я молчу. А что я могу сказать? Мне не нравятся магазины и тряпки, но мне нравишься ты и Молли. Что непонятного?

– Как хочешь, – заключаешь ты в конце концов.

– Спасибо за позволение, госпожа, – саркастически покорно благодарю я.

– Это только из-за Молли, – говоришь ты серьезно, – ты ей нравишься. Не знаю почему.

– Может, у нее просто хороший вкус? – предполагаю я, сардонически глядя на тебя.

Ты задумываешься, не пытаясь ответить на мои ироничные замечания.

– Иногда она меня пугает, – вдруг говоришь ты. – Она такая светлая, наивная…

– Ей шесть. Какой, по-твоему, она должна быть?

– С виду она обычный ребенок, но это не так, и я говорю это не потому, что она моя сестра. Она многое замечает, возможно, сама этого не осознавая. Хотя это не то, что меня пугает…

Я молча смотрю на тебя.

– Ее отношение к церкви – никогда в жизни я такого не видела. Иногда дети хорошо ведут себя на службах просто потому, что боятся наказания, или потому, что им обещают сладости или что-то еще, но Молли… Ты хоть раз замечал, как она ведет себя в церкви?

– Тихо.

– Она полностью поглощена процессом, внимает каждому слову Патрика. А ее взгляд? Как только она оказывается в церкви, в ее взгляде появляется такое благоговение, что мне становится страшно от того, что творится в это время в ее голове. Она ребенок, чистый лист, на котором можно написать все что угодно. Я боюсь, что такие, как Патрик, повлияют на нее не лучшим образом.

– Пита мы начали водить на службы с шести, то есть он во всем этом варится года четыре, но церковь терпеть не может. Да и я туда хожу больше десяти лет, и, как видишь, не слишком религиозен. Так что дело не в возрасте.

– Я не хочу, чтобы Бог был единственным, во что она верит.

– Если она действительно придет к вере, то это ее выбор. Попытавшись навязать свое мнение, только навредишь.

– Я не хочу навязывать свое мнение, только хочу понять, откуда эта вера. Я знаю, что верить неплохо, – плохо, когда вера – это единственное, что у тебя есть.

– У нее есть ты, а значит, с ней ничего не случится.

– Я ничего не значу.

Ты снова погружаешься в размышления и долго молчишь.

– Мы выйдем сегодня в три, – говоришь ты, встрепенувшись.

– Я подойду без десяти.

Ты киваешь, все еще находясь где-то в своих мыслях.

– Не переживай. Я почти не знаю Молли, но, судя по тому, что я видел, она куда сообразительнее, чем ты думаешь. Она справится, и вера ей только поможет. Знаю, ты не веришь в Бога, и поэтому я не хочу говорить, будто из-за ее отношения к церкви Бог будет к ней благосклонен. Совсем нет. Но это нужно не для него, а для нее. Иногда вера и надежда, к сожалению, единственное, что у нас остается, но пока они есть, ничто не потеряно.

Уж не знаю почему, но мой совет вызывает у тебя легкую усмешку, но глаза все равно остаются печальными.

– Не забывай мои слова, – прошу я, зная, что ты и не забудешь. Ты, как мне кажется, никогда ничего не забываешь.

 
Я их замкнула в сердце,
И ключ от них уносишь ты с собой¹⁷.
 

И все-таки ты не упускаешь случая уколоть меня по поводу пьесы. Я недовольно морщусь, а ты хитро улыбаешься. На этом и расходимся.

* * *

– Шалтай-Болтай¹⁸ сидел на стене, – начинает Молли, ужасно довольная сама собой.

– Шалтай-Болтай свалился во сне, – подхватываешь ты.

– Вся королевская конница, – продолжает она.

– Вся королевская рать, – добавляешь ты наигранно солидно.

– Не может Шалтая.

– Не может Болтая.

– Шалтая-Болтая.

– Болтая-Шалтая, – говоришь ты таким тоном, будто поправляешь ее.

– Шалтая-Болтая собрать!

– Не может! – подтверждаешь ты серьезно.

– Нет! – хором заключаете вы, давая друг другу пять. Это кажется чуть более громким, чем можно, но зато весело.

Молли радостно убегает вперед. Не знаю почему, но ей нравится этот стишок.

– Я читала ей «Алису в Зазеркалье» перед выходом, – объясняешь ты тихо, хотя Молли и так не до нас. В ней, как обычно, бурлит энергия: она передвигается прыжками.

Улыбаюсь и киваю, но ничего не отвечаю. Я не могу понять тебя. Ты кажешься такой холодной и строгой, но явно же человек, читающий сказки младшей сестре, не может быть монстром. Чем больше я об этом думаю, тем больше противоречий возникает и тем больше хочется узнать тебя.

– Фло! Давай поиграем в игру, – вдруг предлагает Молли, при этом не останавливаясь и продолжая прыгать.

– В какую, Пупс? – спрашиваешь ты, пряча руки в карманы ветровки.

– Я буду называть тебе книгу, а ты будешь говорить ее автора. Это нам сегодня миссис Фрэнч предложила.

Миссис Фрэнч – учительница Молли.

– Давай, только я тоже буду спрашивать автора.

– У меня, что ли? Так я не знаю никаких взрослых книжек.

– У Сида, – говоришь ты, хитро глядя на меня.

– Ладно. – Я усмехаюсь, судя по всему, я, как и Молли, не знаю ничего из того, что читаешь ты.

– Так какие правила? – интересуешься ты у нее.

– Я задаю вопрос тебе, ты – Сиду, потом Сид – тебе, а потом я – снова тебе.

– Двое на одного? – усмехаешься. – Ладно.

– Если мы выиграем, то ты купишь нам мороженое. Банановое, – говорит Молли, хотя ты купишь его, даже если мы проиграем, а так и будет.

– «Остров сокровищ»? – начинает Молли.

– Роберт Стивенсон, – отвечаешь ты, после чего призадумываешься.

– Эмм… «Ярмарка тщеславия»?

Не так уж и сложно, видимо, ты все-таки не собираешься выставлять меня полным дураком, хотя с легкостью сможешь, если захочешь.

– Теккерей.

– «Маленький принц»?

– Антуан де Сент-Экзюпери, – отвечаешь ты спокойно. – «Преступление и наказание»?

Я усмехаюсь.

– Ты понимаешь, что это может продолжаться до бесконечности?

– Не отлынивай, Арго!

– Достоевский.

– «Ромео и Джульетта»? – вдруг выдает Молли.

Мы исподтишка переглядываемся, пытаясь скрыть удивление.

– А это ты откуда взяла? – интересуешься ты.

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Я просто помню, что там несчастливый конец. Они не будут вместе? – спрашивает она серьезно, глядя на тебя.

– Нет, – отвечаешь ты в таком же тоне.

– Когда я научусь читать так же хорошо, как и ты, это будет первая книжка, которую я прочитаю. – Она шмыгает носом. – А почему они не вместе?

– Вот научишься читать и узнаешь.

– Ну так это еще так долго ждать, а мне интересно сейчас.

– Не так уж долго, ты уже неплохо читаешь.

Повисает пауза, но Молли опять начинает разговор.

– А вы? – вдруг выдает она.

Что в голове у этой девчонки? Полный хаос. Вопросы никак не связаны друг с другом. И как к этому привыкнуть?

– А что мы?

– Вы поженитесь? – выдает она без тени смущения.

– Мы ведь едва знакомы, – объясняешь ты, словно вы здесь только вдвоем.

Я в это время молча смотрю на тебя. Меня удивляет, что ты тут же не кричишь «нет» и не морщишься, а в глубине души даже радует.

– Я бы так не сказал.

– Да ладно? И какая, например, у меня любимая книга? – спрашиваешь ты хитро.

– Не знаю, ты же мне не говорила.

Ты победно ухмыляешься.

– Но я знаю кое-что поважнее, – парирую я.

Молли наблюдает за нашей непонятной беседой, но непонятна она только для нее.

– Давайте уже играть! – восклицает Пупс. И мы продолжаем.

Всю дорогу мы играем в «авторов». Никто не проигрывает, потому что Молли просто не может, так как только задает вопросы, но не отвечает, а ты делаешь мне поблажки, и я с легкостью справляюсь.

* * *

– Так какая у тебя все-таки любимая книга? – интересуюсь я, когда Молли скрывается в примерочной с парой-тройкой новых платьев.

Ты перебираешь детские тряпки на вешалке у окна.

– То был вопрос с подвохом, – ты поднимаешь на меня взгляд, – у меня нет любимой книги.

– Как это?

– А что ты так удивляешься? Вот у тебя какая любимая книга?

– «Коллекционер» Фаулза¹⁹.

Ты странно хмыкаешь.

– Она тебе не нравится? – интересуюсь я, не зная, как понимать подобную реакцию.

– Она меня пугает.

– Почему же?

– Иногда я чувствую себя точно так же, как Миранда, словно я заперта в подвале, и для этого мне совсем не нужен Калибан.

– А я рядом с тобой чувствую себя как Калибан, словно я так низко по сравнению с тобой, что смотри ты вечно себе под ноги, а меня все равно не заметишь.

– Это далеко не так.

– А как же?

– Я вижу в тебе современного Гамлета.

Я фыркаю.

– Опять ты за свое?

– Не жалеешь, что ты сейчас здесь, а не на пробах?

– Нет. Да и если уж на то пошло, то из нас двоих ты куда больший Гамлет…

Я не успеваю договорить, потому что Молли выходит из примерочной в ярком розово-фиолетовом платье. Ты подходишь к ней, чтобы застегнуть молнию на спине.

– Как тебе? – спрашиваешь ты, поворачивая ее к зеркалу.

– Будто на меня Барби вытошнило, – отвечает она, понуро глядя на себя.

Мы оба усмехаемся.

– Со всей этой пьесой я совсем забыл спросить, как тебе живется в совете, – говорю я, когда Молли скрывается в примерочной.

Ты тяжело вздыхаешь.

– Все так плохо?

– Ты же знаешь о результатах, зачем спрашиваешь?

Естественно, я в курсе. Обо всех изменениях в Уставе мы узнаем посредством объявлений директрисы и распечаток на информационной доске. Но штраф за хождение по газонам и прочие мелочи – это не то, что меня волнует, и ты это знаешь.

– Что ты предлагала?

Ты понимаешь, что проиграла. Мы оба это понимаем. Поэтому ты медлишь с ответом.

– Отменить запрет на цвета. И на все, что касается одежды.

– Уж и не помню, когда в последний раз одевался не по Уставу, – признаюсь я с горькой усмешкой. – Но… все же почему это для тебя так важно?

– Цвет одежды?

– Дело в нем?

– Да нет, конечно, – признаешься ты, словно отмахиваешься от мухи, – одежда – только начало. Сперва ограничили цвета и ткани, потом заставят нашивать на все герб школы или придумают другие отличительные знаки. Вне Корка подобному не придаешь значения. Вне Корка это неважно. Но тут… тут дьявол кроется в деталях. Они контролируют наш внешний вид, говорят, что мы должны делать, а в итоге – что думать. Поэтому я и пытаюсь начать с мелочей. Отмена базовых цветов – это первый шаг к глобальным изменениям.

Молли выходит снова и снова в зеленых, розовых и голубых платьях, но ей ничего не нравится, а ведь магазин не резиновый, и вскоре тут не останется вещей, которые бы она ни померила.

– Допустим, ты права, – спокойно заключаю я, из-за чего ты укоризненно смотришь на меня, – но если ты хочешь добиться изменений, то надо, чтобы к тебе прислушивались в совете, а значит, найти союзников.

– Это вряд ли, – хмыкаешь ты, качая головой. – Они ограничены средневековыми правилами Корка. К тому же зациклены на Реднере, а он меня ненавидит.

– Я не думаю, что он тебя ненавидит.

Снова осуждающий взгляд твоих прекрасных (на этот раз желто-серо-зеленых) глаз.

– Мне казалось, что если я покажу им свои знания, то это впечатлит их, заставит прислушиваться к моему мнению, брать в расчет мои аргументы, которые, к слову, не лишены логики, – объясняешь ты, будто пытаясь защититься и одновременно оправдаться, – но, как бы тяжело ни было это признавать, я ошиблась.

Я снисходительно смотрю на тебя.

– И что теперь? Сдашься?

– Нет. Приступлю к плану Б.

– У нас есть план Б?

– У меня есть план Б.

– Фло! – зовет Пупс, прерывая наш разговор.

На этот раз она выходит в светло-желтом платье простого кроя, которое, по моему мнению, ей идет.

– Очень красиво, Пупс, – говоришь ты, с улыбкой глядя на нее.

– Да… – отвечает она, видя свое отражение. – Сид?

– Не то чтобы я в этом много понимаю… – начинаю я, но ты кидаешь на меня укоризненный взгляд. – Здорово, я считаю, – тут же поправляюсь я.

Мы сходимся на том, что это лучший вариант. Но платье вы так и не покупаете.

– Она знает, что мы не можем себе этого позволить, – объясняешь ты, пока Молли переодевается.

– Тогда почему мы здесь?

– Ей нравится ходить по магазинам, все мерить и щеголять перед зеркалами. Она потом рисует себя в этих платьях, но мы редко что-то покупаем. У нас не слишком много денег, тем более на новые вещи.

– Но Молли всего шесть. Она это понимает?

– Она понимает, – говоришь ты горестно, почти со слезами на глазах, – поверь, она понимает.

Вместе мы молча выходим из магазина. На душе неприятно ноет. Я не говорю ничего почти всю дорогу в кафе. Кафе, кстати, называется «Пирожки», хотя пирожков там никогда не продавали.

Когда мы добираемся и усаживаемся за столик у окна, ты даешь Молли деньги и сразу же предупреждаешь, что на этой неделе мороженого больше не будет. Она идет к витринам выбирать, как она говорит, самое вкусное, потому что сегодня только среда и надо продержаться до следующей недели.

Ваша по-детски глупая, но милая беседа меня забавляет. Но в то же время у меня сжимается сердце от осознания того, насколько паршиво ваше материальное положение.

– Я чувствую себя неправильно, – говоришь ты, когда Молли уходит, – мы продержали тебя весь вечер в магазине, а ты даже не позволил купить тебе кофе.

– Я сам напросился, – отзываюсь я, понимая, что стало бы еще хуже, если бы ты потратила на меня хоть цент.

– Зачем?

– Ты знаешь зачем.

Ты тяжело вздыхаешь

– Сид, ну почему ты такой упрямый? Я тебе уже говорила…

– Да-да, я помню что-то про ужасного человека.

– Ты ничего не знаешь, – начинаешь ты, – я сумасшедшая. Чем дальше от меня, тем лучше для тебя.

– Не ожидал, что ты начнешь использовать настолько избитые клише.

– Но это правда!

– А что, если мне нравятся сумасшедшие?

Ты качаешь головой.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Так объясни мне.

– Я… – Ты прикусываешь губу, словно коришь себя за то, что делишься со мной. – Я устала.

– От меня?

– От себя. От жизни. От навязчивого желания копаться в старых воспоминаниях, безумных мыслях, несуществующих диалогах и несбыточных мечтах. Я задыхаюсь. Мне нужен отдых, потому что я катастрофически устала от компании самой себя.

– Это не делает тебя сумасшедшей.

– Это далеко не все.

– Что еще? Я хочу узнать больше.

– Я не могу рассказать тебе больше.

– Не можешь или не хочешь?

– Не хочу.

– Почему? – Я ставлю локти на стол, подаваясь вперед.

– Этот город… я покину его рано или поздно. Лучше, конечно, рано. И я не хочу, чтобы ты или кто-то еще держал меня тут.

– А я могу тебя удержать?

Ты переводишь взгляд на окно. И в этот миг становишься другой, не похожей на себя, такой, какой я и хотел увидеть тебя: человечной.

– Надеюсь, что нет.

– Но я тоже поступлю куда-нибудь и уеду, так что, если вдруг ты захочешь меня увидеть, если такое вообще возможно, тебе не нужно будет возвращаться в Корк.

– Я не думала об этом, – признаешься ты.

Оказывается, это больно. В голове не укладывается, что когда-то мы не были знакомы. Но если раньше я мог спокойно жить, так как не знал тебя, то что будет со мной, когда закончится школа? Неужели после этого я тебя больше не увижу?

– Я понимаю, что не нужен тебе, но, к сожалению, ты нужна мне. И я не знаю, что с этим делать.

Ты смотришь на меня с жалостью. Это отвратительно. Я не хочу вызывать жалость. Мне нужна не жалость.

– Ты меня даже не знаешь. Все, что ты видишь, – это мое лицо. Поверь, я знаю, как выгляжу. И я вполне могу поверить в то, что тебя привлекает это чертово лицо. Но ты не знаешь, что у меня внутри.

– Так расскажи мне! – с досадой прошу я.

Возможно, ты права, потому что мне безумно нравится твое лицо: бледная кожа, высокий лоб, чуть изогнутые темные брови, постоянно меняющие цвет глаза, слегка вздернутый нос и сухие губы, к которым я хочу прикоснуться с тех пор, как увидел твое лицо вблизи. Но это не все, что мне нужно. Мне нравится в тебе не только это. И я действительно хочу узнать тебя. Что бы там ни было.

– Я тебе не верю. Я тебя совсем не знаю.

– Я открыт для вопросов.

– Как мне убедиться, что тебе можно доверять? – спрашиваешь ты после продолжительного обдумывания.

– Лучший способ узнать – можешь ли ты доверять кому-то – это доверять ему²⁰.

Молли сосредоточенно доносит мороженое до столика, плюхается рядом с тобой и, довольная проявленной самостоятельностью, начинает уплетать за обе щеки. После того как Молли доедает мороженое, мы еще некоторое время сидим и играем в «авторов», потому что ей это нравится.

Я становлюсь ужасно рассеянным, погружаясь в себя, и сосредотачиваюсь лишь на той мысли, как важна ты стала для меня за этот месяц. И я, как бы ни хотел, ничего не могу с этим поделать.

* * *

В четверг мы договариваемся идти к тебе продолжать работу над проектом про Толстого. Мне нравится это задание, потому что оно дает возможность видеть тебя чаще, быть наедине, смотреть на тебя и иногда даже говорить с тобой.

После занятий, перед тем как отправиться к тебе, мы заходим в библиотеку.

– И что нам тут нужно? – интересуюсь я, пока ты перебираешь книги на полке британской литературы.

– То, что поможет написать мне хорошее сочинение, – отвечаешь ты, сосредоточенно продолжая поиск, проводя пальцами по корешкам книг.

– По «Гамлету»?

– Да. Завтра сдавать, а у меня… ничего не готово.

Я хмыкаю.

– Как это, у тебя и не готово?

Ты тяжело вздыхаешь.

– Говорю, я не такая заучка, как ты думаешь.

Через пару минут ты находишь потрепанный томик, предназначенный только для использования в читальном зале (ввиду древности), и забираешь его.

– Что? – удивляешься ты. – Я верну.

Я фыркаю, но не отвечаю.

Ты кладешь книгу в рюкзак, надеваешь его на спину, и мы как ни в чем не бывало покидаем библиотеку. На улице начинается ливень, под который идти я, конечно, не собираюсь.

– У меня нет зонта. Что будем делать? – спрашиваю я.

– Пойдем, – отвечаешь ты просто.

– Под этот дождь? Ты шутишь?

– Это всего лишь дождь. – Ты пожимаешь плечами.

– Нет, я-то, конечно, понимаю, что ты, даже если заболеешь, пойдешь на занятия, но я к таким подвигам не готов.

– Да брось. Будем двигаться перебежками, раз уж ты такая кисейная барышня. Вон до того дома. – Ты показываешь пальцем на здание из красного кирпича через дорогу.

Я тяжело вздыхаю, пытаясь придумать хоть что-нибудь, чтобы убедить тебя не идти под ливень. Но я и сообразить не успеваю, как ты сбегаешь по лестнице.

– Кто последний, тот дурак! – кричишь ты, несясь вперед. Это чересчур громко для улицы и звучит так, словно ты переняла это у Пупса. Больше не у кого.

Я мешкаю, но в итоге бегу за тобой, на время забывая о больном сердце. Оказывается, что бегаешь ты невероятно быстро. Странно, что физкультуру прогуливаешь, из тебя бы вышла отличная бегунья.

Ты добегаешь до дома из красного кирпича через считаные секунды. Я нагоняю тебя через минуту, проходя почти все расстояние быстрым шагом. Ты смеешься, прислонившись к стене здания. Я становлюсь рядом, чуть ли не задыхаясь и от пробежки, и от смеха.

Там, где мы стоим, крыша от дождя практически не спасает. Ты поднимаешь голову и пьешь дождь. Я повторяю за тобой, вытягивая руки вперед. Как ни странно, вода не такая уж и холодная. Мы продолжаем смеяться. Я прекращаю, когда у меня начинает колоть сердце.

– Я больше не побегу, Фло, – хриплю я, видя, как ты поправляешь слетевшие с плеч лямки рюкзака для нового забега.

– Что, испугался проиграть, Арго?

– Нет, но я не могу, – отвечаю я серьезно, прижимая руку к груди.

– Что такое? – спрашиваешь ты, видя, что я не шучу.

– Я не просто так не хожу на физкультуру.

– И что с тобой?

– Я… я не совсем здоров, – говорю я и глупо добавляю: – Но на реальной жизни это почти не отражается.

– А что может быть реальнее этого? Что реальнее этого дождя? Этот момент самая что ни на есть реальность.

– Не только у тебя есть секреты, о которых не хочется говорить.

Теперь мы квиты.

Ты молча киваешь. Я задел тебя, я знаю это. Ты не говоришь ни слова, понимая, что не можешь претендовать на правду, когда сама отказываешься ее давать.

– Мы не пойдем ко мне сегодня, – вдруг говоришь ты.

Дождь успокаивается, но мы все равно уже вымокли до нитки.

– А когда пойдем?

– Никогда.

– Не понимаю. Ты хочешь, чтобы мы делали эту работу у меня?

– Нет, я хочу делать ее у себя… в одиночку.

У меня вырывается нервный смешок.

– Почему? Этот проект такой же мой, как и твой! – возражаю я, будто меня волнует это чертово задание.

– Я этого и не отрицала! Тебе же лучше: я сделаю все сама и скажу, что работали вместе. Никто не узнает.

– Я так не хочу.

– Почему?

– Потому что это нечестно, – выпаливаю я, хотя мне плевать на честность. Единственная причина, по которой я хочу делать эту работу, – это ты.

– Ты ходишь в церковь, ненавидя ее, учишься в этой школе, ненавидя ее. Каждый день ты делаешь то, что терпеть не можешь, и при этом убеждаешь всех, что это не так, и после этого ты будешь говорить о честности?

– Это здесь вообще ни при чем.

Ты молчишь. Дождь снова усиливается. Только сейчас я ощущаю, насколько сильно замерз. Меня трясет.

– Думаю, нам нужно сделать перерыв… – говоришь ты, направляясь вперед по дороге. Я за тобой.

– От чего?

– От кого, – поправляешь ты. – Друг от друга.

– Так ты… замораживаешь наш проект?

– Можно и так сказать.

– Но ведь Толстой сам про себя не напишет.

Ты останавливаешься.

– Прошу, не ходи за мной. Мне нужно побыть одной.

– Я не за тобой, просто мой дом в той же стороне, – оправдываюсь я.

Ты начинаешь идти, а я назло опять иду за тобой.

– Арго! – Ты ускоряешься, так что мне трудно за тобой поспеть.

– Давай будем честными, дело не в этой дурацкой работе. Я тебе либо не нравлюсь, и ты хочешь от меня отвязаться, что маловероятно. Либо я тебе нравлюсь, и ты боишься, что могу понравиться еще больше.

– Никогда не подумала бы, что ты такой самоуверенный болван.

– Но я прав?

Ты не отвечаешь.

– Пытаться делать вид, что я для тебя ничего не значу, то же самое, что читать «Каренину» и верить в то, что она не кинется под поезд просто потому, что ты этого не хочешь.

Следующие десять минут мы идем в тишине, не учитывая шума дождя. Когда мы подходим к моему дому, возникает желание пригласить тебя к нам, ведь ты, как и я, промокла и наверняка замерзла. Но ты не даешь сказать ни слова. Быстро уходишь, даже не попрощавшись. Глядя тебе вслед, я порываюсь догнать тебя или хотя бы окликнуть, но не делаю этого. Ты ошиблась: я не самоуверен – я труслив.

* * *

Я прихожу домой, а за окном дождь, переодеваюсь в сухое – дождь, думаю о тебе – дождь, чтобы не думать о тебе, спускаюсь помочь маме с ужином – и все равно дождь. Я не люблю дождь, он раздражает, а в таком количестве, как сегодня, приводит в уныние.

Уже со второго этажа я чувствую, как пахнет мамин фирменный пирог с клюквой. Когда спускаюсь на кухню, мама говорит, что ей не нужна помощь, но я настаиваю, и тогда она, тепло улыбнувшись, разрешает нарезать овощи. Я живо приступаю и все равно думаю о тебе. Это так глупо, если честно.

– Что-то случилось? – спрашивает она, исподлобья глядя на меня.

Она всегда понимает, когда мне, Питу или папе плохо. Не знаю, как она это делает.

Я мычу и мотаю головой, может, хоть так смогу ее обмануть, хотя маловероятно. Она кладет нож на стол, ставит руки в боки и выжидающе глядит на меня серо-голубыми круглыми глазами, похожими на мои. Я продолжаю как ни в чем не бывало резать морковку.

– Сид?

– Мам? – таким же тоном отзываюсь я.

– Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно?

Я мельком смотрю на нее, а потом молча возвращаюсь к резке.

– Расскажи, как прошел день, – просит она, пытаясь подобраться с другой стороны. Конечно, я знаю этот трюк, но часто поддаюсь ему.

Мне хочется выговориться, но я не знаю, с чего начать. Я очень скрытен, поэтому и начал вести эти записи. Мне трудно делиться мыслями и переживаниями с другими людьми, но если я кому-то что-то и рассказываю, так это маме. Говорят, у сыновей отношения прочнее с отцами, но у нас не так. Потому что нашего отца мы видим лишь за ужином и на выходных и все, что его волнует, – это лесозаготовки и церковь.

– Сегодня были физика, французский и английский…

– А когда будут результаты прослушивания? – оживляется мама, заслышав об английском.

– Не знаю. Через пару дней, наверное.

– Не волнуйся. Даже если тебя выберут и ты провалишься, я все равно буду сидеть в первом ряду и хлопать громче всех, – говорит она, пытаясь не смеяться.

– Спасибо, мам, я всегда знал, что ты в меня веришь, – с деланой обидой отвечаю я. И мы оба усмехаемся. – Только хлопать тебе придется кому-нибудь другому. Я не ходил на пробы.

– Не ходил? – сникает она. Ей нравится театр, поэтому она хочет, чтобы я принял участие. – В таком случае где ты пропадал вчера весь вечер?

– Гулял.

– С кем же?

– С Флоренс и ее сестрой Молли.

– Флоренс? – спрашивает она каким-то странным тоном, словно знает о моих чувствах к тебе. – И давно вы встречаетесь?

– Мы не встречаемся, – протестую я.

– Я имела в виду как друзья.

– Мы не друзья. Она меня скорее терпит.

– Пригласи ее к нам. Я хочу с ней познакомиться.

– Может быть, – отвечаю я, как делал уже не раз. Естественно, я не стану.

Нашу беседу прерывает звонок в дверь. Мы с мамой удивленно переглядываемся, так как не ждем гостей.

– Открой, пожалуйста. Мне надо следить за пирогом, – просит мама, вытирая руки о передник с ярко-желтыми подсолнухами.

Лениво открывая двери, я мечтаю поскорее их закрыть и вернуться на кухню, но это желание улетучивается, когда я вижу тебя. Ты стоишь на крыльце, одетая страннее некуда: на тебе серый дождевик, из-под которого выглядывает нарядное бело-золотое платье длиной до колен, на ногах ярко-розовые резиновые сапоги с желтыми утятами, а в руках салатовый зонт. Волосы аккуратно уложены.

Мне дико хочется пошутить насчет твоего прикида, но я настолько удивлен и в то же время обижен, что могу только холодно смотреть на тебя.

– Я знаю, что ты на меня злишься, но мне нужно где-то перекантоваться пару часов.

– Кажется, это ты заморозила нашего Толстого и заодно наши отношения, – говорю с нескрываемой обидой в голосе.

– Если ты ждешь, что я извинюсь, то, боюсь, ты обречен ждать целую вечность. Так что либо впусти меня, либо пошли к черту, только не отчитывай.

Я недовольно закатываю глаза: порой твоя прямота выводит из себя.

– Сид, кто там? – кричит мама из кухни.

– Ладно. Я впущу тебя, но только при одном условии: ты ведешь себя тише воды, ниже травы. Мой дом не поле боя. Поняла?

– Ты предельно ясен, – отвечаешь ты, ничуть не обидевшись.

Я приглашаю тебя зайти, после чего ты закрываешь зонт.

– Кто там пришел? – Мама выходит в коридор с полотенцем. – Флоренс!

– Здравствуйте, миссис Арго. Извините за неожиданный визит.

– Ох, ну что ты. – Она улыбается тебе. – А ты что стоишь как вкопанный? – обращается она ко мне. – Помоги Флоренс снять дождевик и проводи ее в гостиную, а я минут через пятнадцать позову вас к ужину. – Она уходит.

Мы молча повинуемся. Я помогаю тебе с зонтом и дождевиком. Потом ты снимаешь резиновые сапоги, и я веду тебя в гостиную.

– И что случилось? – интересуюсь я, когда ты усаживаешься на диван перед телевизором. Невооруженным взглядом видно, что в этом платье тебе жутко неудобно.

– Мне нужно… укрытие, – говоришь ты, глядя в пол.

Я становлюсь напротив тебя, опираясь на каминную полку. Я кажусь себе очень взрослым, а ты, словно провинившаяся первоклашка, даже посмотреть на меня боишься.

– От чего?

– От кого, – поправляешь ты, горько усмехаясь.

Мне жутко хочется упасть перед тобой на колени, чтобы заглянуть тебе в глаза, чтобы дотронуться до тебя. Но я не двигаюсь с места, продолжая возвышаться над тобой.

– Ты когда-нибудь прислушивался к тому, что говорят люди? – вдруг спрашиваешь ты, поднимая взгляд. Сейчас твои глаза темно-серые, а еще сегодня днем сияли зеленым. Как это возможно?

– Вероятно, – отвечаю я неуверенно, не понимая, к чему ты клонишь.

– Меня мутит от этих разговоров.

– Почему же?

– Потому что они ни о чем не говорят. Каждый раз одно и то же.

– Что произошло, Фло?

– Сегодня у Джейн день рождения, так что она решила, что это будет отличным поводом собрать у нас соседей.

– Зачем ей это?

– Корк – ее родной город. Она прожила здесь большую часть жизни. Позже, когда уехала, о ней, конечно, подзабыли. Так что теперь тешит себя надеждой вернуть прежнюю репутацию местной Мелани Гамильтон²¹.

Так вот почему мне знакомо ее лицо. Скорее всего, я видел ее, когда она жила здесь, но это было очень давно. Так давно, что уже и не кажется правдой.

– Так что же произошло? – интересуюсь я, решая оставить мысли по поводу Джейн при себе.

– Я знаю, что это глупо и наверняка инфантильно, но я вдруг почувствовала себя настолько лишней там, что стало трудно дышать. Меня тошнит от самой себя и тошнит от них. От их ограниченных идей и желаний.

– И чего же ты хочешь?

– Найти место, где мне будет хорошо, где я, пусть и не без трудностей, смогу прижиться.

– В Гарварде?

– Нет. Я так не думаю… Я не знаю.

– Я правда хочу тебя понять, но мне это ужасно трудно дается.

– Я хочу чего-то добиться, чтобы сделать жизнь Молли лучше. Похоже, это единственное, что я сейчас могу. Но иногда я чувствую, что мои желания больше меня самой, и тогда становлюсь такой бессильной.

– Если ты уедешь, ей это не поможет.

– Мне хочется… быть полезной для нее. Чтобы у нее было все, что она желает, потому что сейчас у нас ни черта нет. Ты не представляешь, каким ужасным человеком я себя чувствую, когда снова и снова отказываю ей в чем-либо.

Я становлюсь перед тобой на колени, опираясь руками о диван с двух сторон от тебя. Ты не отодвигаешься, поэтому наши лица теперь в нескольких дюймах друг от друга.

– Ты не ужасный человек, Флоренс Вёрстайл, а потерянный. Это не одно и то же.

– Ты тоже себя так чувствуешь?

– Нет, кажется, нет. Я не до конца понимаю, чего хочу, но у меня еще много времени, чтобы это выяснить и чтобы найти свое место. Так же как и у тебя. Но прежде всего нужно окончить школу, а для этого выжить здесь. Поэтому я хожу в церковь, терплю правила и не пытаюсь ничего исправить. Я так выживаю. Все так выживают. Ведь наш город, несмотря на всю его грязь, ничем не хуже остальных. Потому что люди, так или иначе, везде одинаковы. Дело только в том, как ты воспринимаешь ситуацию. А ты воспринимаешь ее слишком остро.

Ты подвигаешься ближе. Я чувствую твое теплое дыхание. И почему эта близость так болезненна?

– Я не могу притворяться. Меня это злит, я становлюсь сама не своя и в итоге начинаю себя ненавидеть, а потом успокаиваюсь и ничего не чувствую.

– А если я тебя сейчас поцелую, ты тоже ничего не почувствуешь?

Ты усмехаешься.

– Ты не сделаешь этого, Арго.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты… слишком хорош для меня.

Ты бы могла назвать меня трусом, уродом, глупцом (да кем угодно), и я бы поверил и даже согласился, но это… Я цепенею от неожиданности.

Я понимаю, что ты не говоришь всего, что, будь дело в гостях, которые пришли к вам домой, ты бы так не расстроилась. Есть что-то еще. Болезненнее. Глубже. То, что продолжает грызть тебя изнутри. Но я не могу представить, что это.

В твоих глазах стоят слезы. Кажется, ты готова взорваться. Я уже давно понимал, что когда-нибудь это случится. И вот мы сидим в тишине, я молча гляжу на тебя, а ты на меня. Всю жизнь я считал, что человек, который умирает внутри, должен кричать и биться в агонии, но ты этого не делаешь, и тишина пугает куда больше, чем крики. Я физически ощущаю, как ты захлебываешься в переживаниях, медленно рассыпаясь на кусочки.

Вдруг в тишине раздается вопль. Ненормальный. Нечеловеческий. Сначала я не понимаю, что он твой. Ты закрываешь рот ладонью, чтобы никто не услышал. Я прижимаю тебя к себе. Ты не сопротивляешься.

– Знаешь, ты чертова психопатка, Вёрстайл, – вырывается у меня от испуга.

Я сжимаю тебя так крепко, как только могу, будто это защитит тебя от любых неприятностей. Ты не плачешь, но я чувствую, как дрожишь всем телом.

После минутной тишины ты высвобождаешься из объятий, словно ничего и не произошло. Как же ты меня пугаешь.

– Ты знаешь, какую боль приносишь тем, что абсолютно ничего не рассказываешь?

– Я рассказываю тебе больше, чем кому бы то ни было. Большего не проси.

– Клянусь, Вёрстайл, ты сведешь меня в могилу.

– К ужину! – доносится мамин голос из кухни.

Тут же слышатся шаги Пита. Он живо несется по лестнице со второго этажа. Аппетит у него всегда отменный, хотя по нему и не скажешь, ведь он такой же худощавый, как и я.

Мы не шевелимся.

– Нет аппетита, – тихо говорю я, пытаясь оправдаться.

– Точно, – в таком же тоне отзываешься ты.

Я встаю с колен и отряхиваю невидимую пыль. Делаю это скорее для того, чтобы не смотреть тебе в глаза, нежели потому, что испачкался.

Ты продолжаешь сидеть.

– Ужин готов, – снова объявляет мама, останавливаясь в проеме гостиной.

Ты смотришь на нее через плечо. Она как-то странно обводит нас взглядом, потом улыбается, еле заметно заговорщицки мне кивает и снова удаляется на кухню.

– Она думает, что ты моя девушка, – объясняю я саркастически.

Ты встаешь с дивана и идешь к выходу. Я – за тобой.

– Тебя это не волнует? – спрашиваю я.

– Нет, мы же знаем правду.

– И какая у нас правда?

Ты останавливаешься в коридоре и поворачиваешься ко мне.

– Ты бегаешь за мной, а я тебя игнорирую, – заявляешь ты, явно пытаясь меня подколоть.

– Ну, бегаю, слишком громко сказано, – я усмехаюсь, – да и ты не так уж и игнорируешь, раз пришла.

Ты ничего не отвечаешь, лишь двигаешься на кухню. Я выжидаю, пока ты пройдешь и усядешься, чтобы мама снова не смотрела на нас, как на молодоженов. Через пару минут захожу следом. Тут запахи пирога и овощей перемешиваются в нечто необычное, но в то же время очень приятное.

Ты сидишь напротив Пита, который горящими глазами смотрит на вкусности, заставляющие стол. Мама все еще хлопочет вокруг, но, видя меня, наконец усаживается. Я устраиваюсь напротив нее, рядом с тобой, – это единственное свободное место, если не учитывать места отца, которое я никогда не решусь занять.

– А папа не придет? – интересуется Пит.

– Нет, дорогой. Он сегодня задержится.

Пит строит недовольную мину. Он всегда расстраивается, когда отец не приходит к ужину. Мама пытается сгладить ситуацию.

– Ну что ж… – Она улыбается и смотрит поочередно на всех нас.

Обычно она так делает перед молитвой. Я предупреждающе поглядываю на тебя. Не знаю, понимаешь ли ты, что значит мой взгляд. Честно говоря, ужасно боюсь твоей реакции. Ты можешь и заплакать, и засмеяться. Не знаю, что хуже. Когда мама начинает, я перевожу взгляд на пустую тарелку – отказываюсь отвечать за любую твою реакцию.

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

Когда она заканчивает, Пит сразу начинает есть. Только тогда я осмеливаюсь посмотреть на тебя. Мы оба выглядим как запуганные звери, не имеющие понятия, чего друг от друга ожидать. Ты вся цепенеешь.

– Флоренс, – обращается к тебе мама.

Ты отзываешься не сразу.

– Да, миссис Арго?

– Угощайся.

– Спасибо. – Ты для приличия кладешь себе пару ложек салата. Я делаю то же самое.

– Расскажите мне про свой проект. – Она поочередно смотрит то на тебя, то на меня. Я решаюсь взять все на себя.

– Мы делаем фильм про Толстого, – говорю я.

– О, Толстой? Я читала его. Мне понравилась одна его книга. Как же она называлась?.. – Она потирает подбородок. – Вроде бы «Преступление и наказание».

– Это Достоевский, мам.

– Правда? – Она отмахивается. – Он ведь тоже русский? И книга мне очень понравилась.

Ставлю все свои карманные деньги на то, что мама никогда не читала «Преступление и наказание» и вообще никаких русских писателей.

– Так что там с Достоевским? – после неловкого молчания интересуется она.

– С Толстым, – напоминаешь ты, еле заметно улыбаясь.

– Ах, ну да, ну да…

– Мы написали сценарий, подготовили рисунки, но все равно еще много работы, – говорю я.

– Я уверена, что вы справитесь. Надеюсь, вы покажете мне этот фильм, когда он будет готов.

Ты ей улыбаешься, кивая.

– Ох, Флоренс, так приятно с тобой познакомиться, а то Сид мне почти ничего о тебе не рассказывал. Да и я уже с месяц прошу его пригласить тебя к нам, а он все отнекивается.

– Я все забывал. Да и времени как-то не представилось, – оправдываюсь я смущенно.

– Ничего, – отзываешься ты.

Я пытаюсь перевести тему на что-нибудь другое. Спрашиваю у Пита, как у него дела. И он сначала без особого энтузиазма, а потом живо рассказывает, как дергал Китти Коллин за косички, и как она была недовольна, и как он подрался с мальчиком вдвое больше него и при этом победил, за что мама, конечно же, его тут же отчитывает. Мы смеемся над этим, но все равно оба непонятно из-за чего напряжены.

Когда все доедают салат, курицу и клюквенный пирог, мама снова произносит молитву, на что ты никак не реагируешь, по крайней мере, не подаешь виду.

– Покажи Флоренс свою комнату, – предлагает мама, вставая из-за стола.

– Может, помочь тебе с посудой?

– Мне Пит поможет, – тут же находится она.

Пит начинает канючить.

– Идите, идите, – подгоняет она, – только дверь оставьте открытой.

– Мам! – ворчу я, вскидывая руки от бессильного возмущения.

Она кивает, и мы выходим. Пит недовольно смотрит нам вслед. Перспектива мытья тарелок его совсем не радует.

Мы поднимаемся молча. Я волнуюсь. Еще никогда в моей комнате не было девушек. Ты будешь первой, и это так неожиданно. Никогда бы не подумал, что ты вообще окажешься в нашем доме: будешь сидеть на нашем диване, на нашей кухне…

– Мне нравится твоя мама, – говоришь ты внезапно, когда мы оказываемся на втором этаже.

– Она клевая, – подтверждаю я. С этим трудно поспорить, даже несмотря на то, что иногда она заставляет меня заливаться краской.

Я открываю двери в комнату и пропускаю тебя вперед. Ты чувствуешь себя здесь как дома: усаживаешься за стол и крутишься в кресле. Я устраиваюсь на кровати.

– Полседьмого, – говоришь ты, глядя на часы над дверью, скорее самой себе. – Наверное, гости скоро уйдут, и я смогу вернуться домой.

– Я тебя не гоню.

– Спасибо.

– За что? – усмехаюсь я.

Действительно не понимаю. Я ничего не сделал.

– За то, что терпишь меня. И прости за этот выпад в гостиной и не переживай. Я в порядке. Это было просто минутное помутнение. Я справлюсь.

Сейчас я этому верю. Ты выглядишь почти хорошо, когда глаза перестают быть чересчур красными. Неужели ужин с моей семьей так благотворно повлиял на тебя?

– Тебе не нужно передо мной извиняться… и переживать я не перестану. Ведь ты странная, но ты мне правда нравишься.

– Как ты можешь быть таким наивно всепрощающим? – удивляешься ты. – Если рай существует, то ты, скорее всего, именно оттуда.

– Нет, я не оттуда и не стремлюсь туда, – признаюсь я, снова усмехаясь, – я просто я. По крайней мере, с тобой я могу себе это позволить. Вероятно, поэтому мне и нравится с тобой общаться.

Ты берешь в руки гитару, стоящую у письменного стола, укладываешь ее себе на ноги и проводишь по струнам.

– Я и не знала, что ты музыкант. Сыграешь мне что-нибудь?

– Вообще-то я паршивый музыкант, а это гитара моего отца. Он пытался научить меня, когда я был в средней школе, но у меня совсем нет музыкального слуха. Так что вся надежда на Пита, хотя сейчас отец слишком занят, чтобы учить его.

– А я всегда мечтала научиться играть на пианино, но у меня не хватало времени на музыкальную школу.

– А на гитаре умеешь играть?

– Нет. – Ты ставишь инструмент на место. – Пожалуй, стоит признать, что я абсолютно бездарна.

Я с усмешкой кошусь на тебя.

– Нет, правда, – тоже улыбаясь, говоришь ты, а потом уже серьезно добавляешь: – Я люблю читать, я ценю силу слова. Мне нравится музыка. Видя красивую картину или скульптуру, я понимаю, что моя душа каким-то образом отзывается на эту красоту. И знаешь, мне так много хочется выразить, но у меня нет таланта, чтобы это сделать. Мои чувства больше меня самой, но я не способна превратить их в нечто восхитительное. Я могу только созерцать. Это очень печально…

– Созерцание – тоже талант, – уже тише добавляю я.

Повисает тишина, которую, к моему удивлению, прерываешь ты:

– Твое зеркало…

– Что с ним? – отзываюсь я нехотя, так как знаю, что ты имеешь в виду.

– Оно стоит лицом к стене.

– С недавних пор мне не нравится на себя смотреть.

И действительно, мое зеркало стоит так уже довольно давно, примерно с той ночи, когда я спал, накрывшись с головой, когда понял, что ты никогда не посмотришь на меня так, как я на тебя.

– Почему?

– Как ты, вероятно, заметила, я не самый красивый парень на планете. Не то чтобы это была такая большая проблема, но иногда это меня все же несколько расстраивает.

Ты пожимаешь плечами.

– Не знаю. Как по мне, ты симпатичный.

Я смотрю на тебя, мысленно прося не издеваться. Но ты, кажется, говоришь серьезно.

– Не смотри на меня так, Арго. Я не слишком хороша в утешении.

– Мне не нужно утешение.

– Но ты же вроде как жалуешься.

– Да нет же. Это ты спросила о зеркале.

– И правда, – ты хмыкаешь, – но знаешь, это все бесполезно. Тебе нужно поменьше думать о том, что о тебе думают другие. Потому что, как бы ты ни выглядел, все равно не сможешь всем нравиться. Люди всегда будут чем-то недовольны. Такова человеческая природа. Но это их проблемы. Не твои. Просто смирись с тем, что ты не самый красивый, не самый умный, не самый-самый, но и черт с этим.

– Дело в том, что я не хочу нравиться всем… я хочу нравиться тебе.

– Может, сначала мы немного не с того начали, и порой я тебя подкалывала. Но ты мне нравишься, – признаешься ты просто, будто это ничего не значит.

Я качаю головой. Это не то, что я хочу услышать. Ты говоришь это таким тоном, словно признаешься в том, что любишь мороженое.

– В таком случае не отталкивай меня.

Ты молчишь, не в силах что-либо пообещать.

– Флоренс…

– Я не знаю, поймешь ли ты, но у меня огромные проблемы с доверием. – Ты тяжело вздыхаешь. Признаваться даже в этом тебе невероятно трудно. – Можешь не верить, но я открывалась людям достаточно долго. Я напризнавалась. И я не знаю, смогу ли снова открыться кому-то, потому что, когда меня предавали, было слишком больно. Чересчур. Я не хочу чувствовать это снова. Я боюсь, что если это опять случится, я больше не переживу.

– Ты даешь окружающим мудрые советы. Так почему себе не можешь? Никто не хочет испытывать боль. Все боятся, но такова жизнь. Счастья не бывает без боли.

Ты горько усмехаешься, по-доброму глядя на меня.

– Я надеюсь, что я правильно сейчас что-то сказал, – неловко бурчу я. Философия не мой конек.

– Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе больше, чем остальным, – обещаешь ты, отчего становится необъяснимо тепло на душе.

– Но не сегодня.

– Нет.

– Но согласиться быть моим другом ты можешь уже сейчас. Тебе все равно нужно жить здесь почти год. Проживи его со мной. А потом, если ты так же будешь хотеть от меня избавиться, я от тебя отстану. Клянусь. Наступит весна, придет твое письмо из Гарварда, и если ничто в тебе не дрогнет, и ты захочешь уехать, и больше никогда меня не видеть – я отпущу тебя. Я не скажу тебе ни слова. Я позволю тебе оставить меня.

Говорю и сам в это не верю. Ведь знаю, что мое сердце разорвется от боли, если ты покинешь меня.

– Соглашайся, Вёрстайл. В этом нет ничего страшного. Я просто буду твоим другом. Я хороший друг?

– Пожалуй… – непонятно соглашаешься ты.

Ты медлишь, потому что ты умная и знаешь, что я не хочу быть только другом.

– Хорошо, – киваешь ты осторожно, – но только другом, Сид. Слышишь? – Ты грозишь мне пальцем. – Если полезешь целоваться, то я тебя ударю. И больно. Понял?

Я киваю и улыбаюсь.

– Если я это сделаю, можешь расцарапать мне глаза, – говорю я, празднуя первую большую победу. А в глубине души надеюсь, что когда-нибудь ты поцелуешь меня первой.

* * *

На большой перемене мы не идем в столовую, где придется расстаться, ведь она делится на мужской и женский залы. Мы устраиваемся на полу у шкафчиков, напротив кабинета литературы.

– Как думаешь, кто будет Гамлетом? – интересуешься ты, пытаясь доесть несчастный сэндвич.

Обычно списки вывешивают через несколько дней после прослушивания на двери кабинета литературы или актового зала.

– Брэндон? – предполагаю я неуверенно. – Похоже, он во всем первый в этой жизни.

Ты усмехаешься.

– А зря ты все-таки не пошел, – добавляешь уже серьезно.

– Ну не начинай, – умоляю я.

– Правда же. Я хочу послушать, что бы ты показал Прикли на прослушивании.

– Я и не готовился.

– Арго, ну давай. Живее! Дама ждет. – Ты усаживаешься поудобнее, сгибая ноги в коленях, и театрально задираешь подбородок так высоко, что, кажется, действительно становишься важной особой.

– Дама… – бурчу я недовольно, становясь перед тобой, будто выхожу на сцену. – Я не буду слишком оригинален, – предупреждаю я и прочищаю горло.

Ты молчишь, но выжидающе смотришь на меня снизу вверх.

 
Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? умереть. забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.
 

Ты не смеешься, даже не улыбаешься, хотя я ждал именно такой реакции. Напротив, ты слушаешь внимательно, внимая каждому слову.

 
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
 

Ты подаешься вперед, на секунду переводя взгляд на что-то позади меня, но потом возвращаешься на прежнее место.

 
А то кто снес бы униженья века,
Неправду Угнетателей, Вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала! кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика,
Так погибают замыслы с размахом,
Вначале обещавшие успех,
От долгих отлагательств. но довольно!
Офелия! о радость! помяни
Мои грехи в своих молитвах, нимфа²².
 

– Арго, – зовет Прикли, стоящий в проходе кабинета литературы и серьезно глядящий на меня, – на минутку.

– Мистер Прикли, я… – Мне почему-то хочется оправдаться, но он не дает этого сделать.

– Всего минута.

Я захожу в кабинет, закрывая за собой двери. Ты смотришь нам вслед, а в конце и вовсе хитро улыбаешься.

* * *

– Что нового, мой принц? – издеваешься ты, когда мы встречаемся на следующей перемене в коридоре у шкафчиков.

Я не отвечаю, пытаясь обдумать произошедшее в кабинете Прикли.

 
Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,
Взгляни как друг на датского владыку²³.
 

– Это ты, что ли, датский владыка? – ворчу я мрачно, кладя учебник на полку.

Ты довольно усмехаешься. Я же остаюсь серьезен.

– Ты знала, что Прикли был в кабинете?

– Конечно, – отзываешься ты как ни в чем не бывало.

– И что он наверняка услышит меня?

– Пожалуй.

– И ты видела его за моей спиной, пока я говорил?

– Очевидно, что так. – Ты закрываешь шкафчик, взяв все необходимое. – И только попробуй сказать, что я была не права.

Я морщусь от недовольства.

– Так он предложил тебе роль?

Снова морщусь, только теперь от нежелания признавать твою правоту.

– Да, – отвечаю я смущенно и в то же время неохотно.

– И ты согласился?

– Я сказал, что подумаю, но не то чтобы у меня есть выбор.

– Да брось, Арго, я же знаю, что в душе ты ликуешь. Ну признайся!

Я молчу. Потому что, с одной стороны, я чертовски рад и доволен собой. Но с другой – меня бросает в жар, как только представляю полный зрительный зал и себя на сцене.

– Мы сегодня будем работать над проектом? – интересуюсь я, желая отложить мысли о пьесе до лучшего времени.

– Не переводи тему. Мы не договорили. Ты откажешься от роли? – озабоченно спрашиваешь ты.

– Да что ты так прицепилась к этой роли?

– Потому что я хочу знать!

– А я хочу миллиард долларов на свой счет, – говорю саркастично, но, видя твое недовольство, добавляю: – Не все получают желаемое. Жизнь очень редко похожа на канун Рождества.

– А я-то думала, что всегда – на коробку конфет²⁴, – скептически бормочешь ты.

На минуту повисает неловкая тишина, которую прерываешь ты:

– Может, ты и не веришь мне, но ты здорово произнес тот монолог, словно действительно чувствовал все то, о чем говорил. И ты будешь круглым дураком, если упустишь такую возможность.

Я верю тебе. Правда. Но меня это не успокаивает.

– Тогда я говорил это только тебе. Мне было спокойно, я был уверен в себе. На сцене я так не смогу.

– Чего ты боишься?

– Что провалюсь, что подвергнусь критике. Вероятно, так, – отвечаю я неуверенно, но предельно честно.

– Не критикуют только тех, кто ничего не говорит, не делает и никем не является. – Ты подаешься вперед. – Ты же не хочешь быть никем?

Я некоторое время обдумываю сказанное.

– Я не откажусь от роли. Ладно? И давай больше не будем об этом, хотя бы сегодня. Мне нужно переварить эту мысль.

– Хорошо, мой принц.

Я качаю головой.

– Я тут подумала, – начинаешь ты, прерывая молчание, – продолжить работу над проектом у тебя.

– Это еще зачем?

Но ты не успеваешь ответить.

– Сид! – слышится до боли знакомый голос позади.

Я оборачиваюсь и вижу перед собой Синтию Милитант. Она, словно в кокон, запрятана в одежду: ни одного голого кусочка кожи, не учитывая лица. Последние несколько лет она выглядит именно так. Я помню ее иной…

Ты разительно от нее отличаешься. Хотя, если не вдаваться в детали, у вас многого общего: светлые волосы, большие глаза и бледная кожа.

– Я только узнала, что ты получил роль. Как ты это сделал? Ты ведь не проходил прослушивание.

– Откуда ты знаешь, что я ее получил? – отвечаю я удивленно.

– Список висит на дверях актового зала.

И как так могло выйти? Я не давал согласия.

– Добро пожаловать в труппу, – поздравляет Милитант, хотя мы с ней давно не друзья и она не обязана быть со мной вежливой.

– А ты кого играешь? – спрашиваешь ты у нее, скрещивая руки на груди.

– Офелию, возлюбленную…

– Спасибо. Я знаю, кто это, – перебиваешь ты.

– Ты в курсе? Завтра начинаем репетиции. В девять.

– Ладно, спасибо, – отвечаю я, все еще шокированный этой новостью.

– Увидимся завтра, Сид. – Она пересиливает себя, чтобы улыбнуться.

Ты не прощаешься с ней, вероятно, считаешь это выше своего достоинства. Она мельком глядит на тебя через плечо, но, ничего не говоря, удаляется.

– Она на тебя запала, – подмечаешь ты колко спустя пару секунд.

– Заткнись.

– Точно запала, – повторяешь ты, после чего мы расходимся по кабинетам.

* * *

Я: А что бы ты сделала, предложи я тебе, ну скажем, лет через десять выйти за меня замуж?

Ты: Друзья такого друг другу не предлагают… а мы ведь друзья.

Я: Ну так я же чисто гипотетически.

Ты одариваешь меня непонятным взглядом скептицизма.

Ты: Тогда спроси лет через десять.

Я: Думаешь, мы все еще будем общаться, через десять-то лет?

Ты: Что-то мне подсказывает, что ты так просто не отвяжешься.

Минутная пауза.

Ты: А ты не замечал, что почти никто не зовет меня полным именем?

Я молчу.

Ты: А ведь оно не такое уж и длинное. Это человеческая природа: все сокращать, убавлять, уменьшать. Укорачивать, укорачивать, укорачивать, пока ничего не останется. А потом создавать новое, с виду совершенное, но абсолютно пустое.

Я: Ты о чем?

Ты: Сложно смотреть на то, как мир катится в тартарары. Ты никогда не задумывался? Люди уничтожают друг друга и сами себя. Модели становятся все худее, телефоны и ноутбуки все тоньше, мозг все меньше, нормы морали и вовсе исчезают. Скоро мы станем совсем прозрачными, а потом от нас вообще ничего не останется.

Я: Даже если это и случится, думаю, мы не доживем.

Усмехаешься.

Ты: Мы уже дожили. Мы по уши в этом дерьме.

Я: И ты тоже?

Ты: Возможно, больше, чем некоторые. Иногда мне и вовсе кажется, что я мертва, настолько я порой ничего не чувствую.

Я: А смотришься порой очень живенько.

Снова усмехаешься.

Я: Вот сейчас и вовсе от живого не отличишь.

Тоже смеюсь.

Ты: Иногда я хорошо притворяюсь. Вообще-то почти всегда. Встаю утром, надеваю маску заинтересованности в себе и окружающих и черную одежду – ношу траур по себе. Кроме меня, этого никто не делает – они просто не знают, что я мертва.

Я: Не хочу ни дня носить по тебе траур. Хочу воскресить тебя.

Ты: Что ж, попробуй. Только вряд ли у тебя получится.

Я: А ты не слишком сопротивляйся. Помоги мне помочь тебе.

Молчание.

Я: Знаю, я не тот друг, который тебе нужен, но я единственный, кто у тебя есть.

Ты: Почему ты думаешь, что не нужен мне?

Я: Ты всегда смотришь на меня сверху вниз.

Ты: Я никогда на тебя так не смотрела!

Молчание.

Ты: Один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться.

Я: Это ты придумала?

Ты: Нет. Габриэль Гарсия Маркес придумал.

Я: Никто такого права не имеет.

Ты: В любом случае, если ты поможешь мне, то я позволю тебе так на меня смотреть.

Я: Но я не хочу!

Пауза.

Ты: Вот именно поэтому я и позволяю тебе помочь мне подняться.

* * *

Субботняя репетиция длилась почти шесть часов – я вымотан. Иду домой, не видя ничего вокруг. Милитант еще пытается мне что-то сказать, но я лишь отмахиваюсь.

Когда добираюсь домой, на часах начало четвертого. Отца дома нет – по субботам он работает. Мама с Питом уже пообедали, теперь смотрят какой-то черно-белый фильм в гостиной. Я останавливаюсь в проходе и гляжу на них.

– Как дела? Как репетиция? – интересуется мама, поворачивая голову в мою сторону.

Я морщу нос.

– Хочешь есть?

– У нас сегодня яблочный пирог на десерт, – хвастается Пит, не отвлекаясь от телика.

– Круто, – угрюмо бурчу я. – Нет, я, пожалуй, просто отдохну.

Собираюсь с силами, чтобы подняться по лестнице.

– В комнате тебя ждет приятный сюрприз, – предупреждает мама с хитрым блеском в глазах.

Я останавливаюсь и смотрю на нее в течение нескольких секунд, но ничего не спрашиваю. Может, она имеет в виду кусок пирога?

Поднимаюсь, забывая про сюрприз, но, когда оказываюсь в комнате, понимаю, о чем речь, точнее, о ком. О ком, как не о тебе?

Ты, сидя на полу, корпишь над нашей работой. Заходя, я по привычке хватаюсь за ручку, чтобы закрыть дверь.

– Твоя мама просила не закрывать дверь, когда вернешься, – говоришь ты, не поднимая взгляд.

Я цокаю, закатываю глаза и открываю дверь нараспашку.

– Это нарушение прав человека, – заявляю я, кидая полупустой рюкзак на пол рядом с кроватью. Сам сажусь туда же.

– Сразу хочу сказать в свою защиту, что меня впустила твоя мама.

– Ты все-таки перенесла сюда материалы? Даже меня не спросила.

– Я спрашивала.

– Но я не сказал «да».

– Но и не закричал «нет».

– Почему ты не хочешь, чтобы я приходил к вам домой?

– Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты приходил. Я и сама не хочу там оставаться. Тот дом меня гнетет.

Тяжело вздыхаю и, кладя рюкзак под голову, ложусь на пол. Смотрю в белый потолок и зеваю. Ты продолжаешь работать. Тишина. Меня клонит в сон.

– Я тут увидела у тебя на столе попытки написать эссе в колледж…

– Правда? – хмыкаю я.

Все мои попытки состоят лишь в том, что я беру лист и пишу, что хочу поступить в колледж, и на этом все заканчивается. Я выбираю педагогическую школу Бостонского университета, но вот весомых причин, чтобы убедить приемную комиссию, у меня нет. Не могу же я написать, что хочу быть ближе к тебе.

– Педагогическая школа?

– Да. Буду изучать проблемы, с которыми сталкиваются глухие.

– Так ты все-таки определился?

Я открываю глаза.

– Я всегда был достаточно определен. – Это неправда. Я до сих пор сомневаюсь.

– И почему же ты выбрал именно ее?

Я мнусь, не зная, как объяснить.

– Ну… я не слишком люблю говорить с людьми и в целом говорить. Я не великий оратор. Мне не нравится мой голос, и, оказывается, я вообще не очень люблю слышащих – они постоянно слышат что-то не то…

– …и это делает тебя идеальным кандидатом для работы с глухими.

– Вот только в эссе этого не напишешь. – Я сажусь. – Понимаешь, я хочу помогать тем, кому в этой жизни повезло меньше, чем мне.

– Конечно, – подтверждаешь ты скептически, – особенно если этот кто-то родился с золотой ложкой во рту и счетом в банке на миллион долларов.

Я замолкаю, не находясь сперва, что ответить.

– Я бы не променял слух ни на какие деньги в мире. – Снова ложусь. –  Сколько ты здесь? – Скрещиваю руки на груди.

– Полчаса. Может, чуть дольше.

– Если тебе интересно, могу рассказать о репетиции.

– Давай, – позволяешь ты со смешком.

– Ну, это… это отстой, вот что я тебе скажу. Никакого очарования театра, никакой романтики или чего-то в этом роде. Просто повторяешь одно и то же как попугай, и так раз за разом.

– А ты чего ожидал?

Пожимаю плечами. Лежа это не очень удобно делать.

– А что ты сегодня делала?

– Ничего особенного. Я, наверное, странный человек, но я не люблю выходные.

– Как это? – Я правда не понимаю, ведь я именно тот человек, который с понедельника отчаянно ждет вечера пятницы.

– Так это, – эхом отзываешься ты, – мне нравится работать. Застой губителен.

– Тебе стоит познакомиться с моим отцом. Он жутчайший трудоголик.

– Ты, конечно, не обижайся, но твой отец не самый приятный человек. Он мне не нравится.

С чего обижаться? Порой даже мне не нравится мой отец, особенно когда я вижу расстроенное лицо брата, когда тот узнает, что отец не явится на ужин. А тебе он и подавно нравиться не должен, учитывая, что он говорил о твоем отце.

– Мне нравятся простые люди с редкими талантами, – заявляешь ты спокойно.

– Как, например?..

Лежу улыбаясь. Жду комплимента.

– Как твоя мать. Она обладает редчайшим даром… Она умеет слушать, и не просто слушать, а слышать, что очень редко в наши дни.

– Ты, должно быть, шутишь? Я сказал ей про пьесу по «Гамлету» неделю назад, а она все никак не запомнит и вечно путает. А помнишь, как было за ужином: только мы заговорили о Достоевском, и она тут же забыла о Толстом?

– Ну, скажи мне, почему она должна помнить о каком-то Гамлете? И какое ей дело до каких-то там русских писателей? Они все далеко, да и мертвы. А вы с Питом живы. Вас она слушает и слышит. Она все запоминает, о вас она все знает. Ты не понимаешь, насколько вам повезло.

– Все я понимаю.

– Она вами так интересуется и слушает с неподдельным интересом. Она почему про Достоевского начала? Хотела приблизиться к тебе, а уж то, что «Преступление и наказание» не Толстой написал, в конце концов, значения не имеет. Сомневаюсь, что в Корке это кого-то интересует…

Я снова сажусь.

– Может, ты прекратишь работать и мы пойдем перекусим? У моей мамы, чтоб ты знала, есть еще один редкий дар: она готовит отличные пироги.

– Нет, спасибо. Надо поработать.

– Да что ты так волнуешься? У нас куча времени на эту работу.

Молчание в ответ.

– Флоренс!

Поднимаешь усталый взгляд и молча смотришь.

– Что у тебя с глазами? Ты сегодня ночью опять не спала?

Пожимаешь плечами, что обычно значит либо «не знаю», либо «мне пофиг», либо «нет, и что с того?». В данном случае скорее последнее.

– Вот мне интересно, что же ты делаешь, если не спишь?

– Занимаюсь. Мне нужно наизнанку вывернуться, чтобы соответствовать стандартам Лиги Плюща²⁵.

– Спать тоже полезно, знаешь ли.

Ты мычишь в ответ. И я, честно говоря, не имею понятия, как это толковать.

– Ты не помогаешь мне разобраться, Флоренс, только запутываешь, а мы ведь теперь друзья.

Ты тяжело вздыхаешь, отвлекаешься от ноутбука и садишься прямо.

– А знаешь, мне приснилось кое-что странное. Только это случилось позапрошлой ночью.

– Так ты все-таки спишь? – подкалываю я.

– Я видела тебя на сцене, – ты пропускаешь мою фразу мимо ушей, – ты был Гамлетом.

– Позапрошлой ночью? Тогда я же еще не получил роль.

– Вот именно.

– Ой, да ты прикалываешься, – отмахиваюсь я.

– А вот и нет. Это был вещий сон и, кстати, уже не первый.

– Так я тебе часто снюсь, что ли?

– Ты это… не обольщайся слишком сильно.

– И все равно я не верю. Ты просто вбила себе это в голову, вот и приснилось.

– Хорошо, если мне что-нибудь такое приснится, я скажу до того, как это произойдет, и мы проверим.

– Ладно, – хмыкаю я. – А теперь бросай это все и пошли есть пирог. Я жутко проголодался.

Ты нехотя идешь со мной. И когда мы проходим на кухню, я с жадностью отрезаю себе огромный кусок. Наедаюсь сам и тебя тоже заставляю поесть. Ты долго сопротивляешься, но в конце концов сдаешься: съедаешь небольшой кусок, а потом, посидев пару минут, просишь добавки. И почему ты бываешь такой упрямой?

Ноябрь

Сид Арго

Четвертое ноября – день, отмеченный у меня в календаре с июня. А все потому, что это день сдачи академического оценочного теста (АОТ)²⁶ для поступления в колледж, ради которого приходится ехать в Филадельфию, ведь в Корке нет тестовых центров.

АОТ имеет три части (анализ текста, математика и письмо) и длится более четырех часов, после которых я вымотан почти целую неделю. Именно поэтому решаю, что буду сдавать его лишь раз (хотя количество неограниченно), если, конечно, результаты не выйдут совсем уж плачевными.

Честно говоря, не хочу об этом думать – слишком сильно начинаю волноваться. Надеюсь, я наберу приличное количество баллов, иначе будет жутко стыдно перед родителями.

5. Флоренс Вёрстайл

Дальше пропущен приличный промежуток времени. Не имею понятия, куда делись эти записи. Ты вырвал эти листы? Они тебе не понравились? Или ты не хотел, чтобы их мог хоть кто-то прочесть? А может, их и вовсе не существовало?

Все это время ты занимался пьесой и подготовкой к тесту, отчего сильно уставал. Но репетиции тебе нравились, несмотря на то, что отнимали много времени.

В моей жизни ничего не изменилось. После второго собрания школьного совета я поняла, что действовать законно, как я изначально и планировала, не выйдет. К счастью, для плана Б я все подготовила.

Тем утром я заявилась в школу в черной блузке с более низким вырезом, чем позволяла себе обычно, в мини-юбке с леопардовым принтом и в лакированных туфлях на шпильках, одолженных у Джейн. В них, к слову, ходить было так же удобно, как по раскаленному асфальту. Распахнув входные двери, я уверенно прошлась по коридору к своему шкафчику. Никто не таращился, но все глядели исподтишка, перешептываясь за спиной. В Корке такой эффект считался фурором.

Кто-то может подумать: да что в этом такого? Так одевается каждая четвертая старшеклассница в Америке, в Калифорнии – каждая вторая. Но в Корке все не так. Аккуратно причесанные семнадцатилетние девушки, словно первоклашки, каждый день приходят в одном и том же: юбки чуть ниже колена – для тех, кто посмелее, местных бунтарок; юбки до середины икры – для серой массы; юбки по щиколотку и ниже – для будущих старых дев, которые смотрят на всех глазами, полными то ли презрения, то ли страха, а может, и того и другого.

Так что да, мой прикид, не вызвавший бы в обычной школе никакой реакции, кроме всплеска гормонов у старшеклассников, тут оказался сродни модной революции Коко Шанель: «О боже! Она в брюках!» Ну, по факту я была в юбке, в короткой юбке, которая не позволяла даже наклониться, не показав при этом окружающим, что я принадлежу к женскому полу. Но и к черту это! И пусть мое сердце билось в горле, это неважно. Я не остановлюсь.

Полиция нравов в лице Брэндона Реднера подоспела практически сразу, на что я и рассчитывала.

– Переоденься, пока я не доложил о тебе директрисе, – пригрозил он тихо, наклоняясь к моему уху.

Я стояла спиной к нему, копошась в шкафчике.

– На каком основании?

– Ты знаешь на каком.

Я повернулась, уставившись на него.

– Ты не можешь так одеваться в школу.

– Потому что ты так сказал?

– Существует устав. Ты получила копию, насколько я знаю. Правилам следуют все, без исключения.

– Я не стану ничего менять.

– Тогда тебя отстранят от занятий.

– Это мы еще посмотрим, – ответила я, с силой захлопывая дверцу шкафчика.

– Если к концу дня ты не переоденешься, я созову собрание.

– Валяй! – бросила я, махая ему на прощание. Я надеялась, что он сдержит слово.

6

В конце дня, как и обещал, Брэндон созвал школьный совет. Я, словно преступница – а по их меркам так и было, – стояла под пристальными взглядами остальных. Рядом со мной речь толкал Реднер, который осудил в моем внешнем виде все. Члены совета полностью его поддержали.

– Это недопустимо, – подвела итог директриса, как только Брэндон занял место по ее правую руку.

Остальные молчали.

– Мисс Вёрстайл, вы получили копию устава? – поинтересовалась она, уже зная ответ.

– Да.

– Получили? – переспросила она снова, отчего захотелось подойти и крикнуть ей прямо в ухо, а потом откусить его.

– Тогда почему вы так одеты? – взял инициативу ее муж, мистер Тэрн. Из его уст вопрос звучал риторически.

Я молчала. Рано. Еще рано. Если бы я начала в неподходящий момент, они бы не восприняли. Хотя возможно ли в этой ситуации вообще подыскать нужный момент?

– Почему, Флоренс? – прошептал Прикли, когда между остальными начался спор.

Никто, кроме меня и Брэндона, не услышал его вопроса. Учитель смотрел на меня будто бы с жалостью, но и что-то еще, не совсем понятное, виднелось в его взгляде.

Когда все смолкли, приготовившись вынести вердикт, я, наконец, взяла слово.

– Я знаю, что для вас это… более чем откровенно. Но важно не то, что вы видите, а то, как это выглядит по отношению к правилам устава. – Я взяла устав, лежащий рядом, и открыла на третьем пункте «Одежда». – Итак, женщина не может носить брюки. Я не в брюках. Женщина не может оголять грудь. Моя грудь прикрыта. Цвет одежды может быть лишь черным, серым, коричневым, синим, белым или зеленым – база из шести цветов. Это правило я тоже соблюдаю, даже моя леопардовая юбка содержит только оттенки коричневого. Что касается ее длины, то об этом в уставе ничего не сказано. И да, на мне также нет ничего кожаного, прозрачного или блестящего. – Я с силой захлопнула устав. – Так что я знаю правила и не нарушила ни одного из них.

Повисла тишина. Казалось, из того презрения, которое они испытывали ко мне, можно было вырабатывать электричество.

– Теперь я могу идти? – поинтересовалась я спокойно через несколько минут.

– Нет, – ответил мистер Тэрн, придя в себя, – это все равно нарушение и вполне заслуживает рассмотрения на религиозном собрании.

Социальный педагог согласно закивал. Мисс Блейк и Прикли встрепенулись.

Я читала про собрание и понимала, что они могут отправить меня туда просто за дерзость. Но, пожалуй, я могла бы стерпеть и такое унижение, если бы это помогло им понять, что со мной нужно считаться.

– Она не нарушила ни одного существующего правила. Мы не можем наказать ее даже в рамках школы, не говоря уже о рассмотрении этого случая на религиозном собрании, – стала на мою защиту Блейк.

– Я думаю, мы обойдемся предупреждением и обещанием от мисс Вёрстайл, – Прикли строго взглянул на меня, – что впредь она не будет позволять себе столь откровенных нарядов.

Я разозлилась на него. Казалось, он выше этих условностей.

Скрепя сердце директриса согласилась на безобидный исход дела, включающий клятвенное обещание больше так не делать и работу в библиотеке, которую я заслужила в качестве наказания еще за ношение красного рюкзака в первую неделю. Позже Брэндон предложил внести поправки о длине юбок и вырезов, за что проголосовали все, кроме меня и Прикли.

Пришлось дать им обещание, и это было унизительно. Брэндон победно смотрел на меня. И хоть я и проиграла в этой «битве», я не жалела о том, что сделала.

– Это было сильно, но недостаточно, – заявил Реднер мне вслед в коридоре. Мы покинули собрание последними. – Ты серьезно надеялась, что это что-то изменит?

– Это только начало, Реднер.

– Мы не станем терпеть подобных выходок, – предупредил он и, приблизившись, уже тише добавил: – Если будешь мне мешать, я поставлю вопрос о твоем исключении из совета.

– Плевать я хотела на ваш совет, – процедила я сквозь зубы. – Какой смысл, если никто не слушает?

– А с чего ты взяла, что станут? – удивился он. И вправду, с чего? – Поверь, Вёрстайл, я не хочу с тобой воевать. У меня нет на это ни времени, ни желания. Но если продолжишь, то я по-настоящему разозлюсь, и тебе это не понравится.

Я подошла к нему вплотную.

– Если ко мне не прислушаются, я продолжу искать лазейки в вашем уставе и, поверь, найду их. Их будет так много, что в итоге я подниму на уши всю школу. Если не будет порядка, предлагаемого мной, я устрою хаос. Так что это тебе не понравится, если я по-настоящему разозлюсь.

То ли от злости, то ли от неприязни у него на скулах заходили желваки.

– Тебя уничтожат.

– Или я вас.

7

Признаюсь честно, у меня не было другого плана, да и выходку с переодеванием я проделала без особой надежды кардинально что-то изменить. Я даже расстроилась, что этот случай не получил большей огласки.

Конечно, я могла продолжить искать несовершенства устава, раздражая тем самым Реднера и остальной совет. Но таким образом я бы собственными руками рыла могилу себе и школе Корка, а я не собиралась этого делать. Из-за осознания собственной беспомощности опускались руки.

Все стало еще хуже, когда началась местная программа под названием «На пользу обществу». В ней участвуют все ученики средних и старших классов, кроме тех, кто задействован в пьесе. Смысл программы заключается в том, что мы должны помогать в местной больнице, доме престарелых, детском саду, младших классах и еще черт знает где. За каждый объект отвечает определенный учитель, который и выбирает для себя помощников.

Списки распределения вывесили в конце недели на информационной доске у выхода.

– Тебя можно поздравить? – поинтересовался ты, как только я пробралась через толпу других учащихся, желающих узнать, куда их определили.

– Если только ты считаешь свидания со стариками каждый вторник и четверг веселым занятием.

Я попала в группу мистера Прикли, что означало работу в доме престарелых.

– Поверь, это не худший вариант.

Мы направились к выходу. На улице как никогда ярко светило солнце.

– В том году я оказался в младших классах. Сказать, что это был худший опыт в моей жизни, не сказать ничего. – Ты поморщился в доказательство сказанного. – К тому же кое-что тебе должно льстить.

Я удивленно приподняла брови.

– Тебя выбрал Прикли, а это что-то да значит.

Я хмыкнула, в конце концов смирившись с тем, что могло быть и хуже. Позже я даже нашла в сложившейся ситуации плюс: я смогу вписать этот опыт в анкету при подаче документов в Гарвард.

8

Местный дом престарелых оказался небольшим старым двухэтажным зданием, каждый угол которого пропах лекарствами, мочой и старостью. Мы приходили туда после уроков, чтобы общаться со стариками и помогать при необходимости – персонала катастрофически не хватало. Днем мы проводили время в комнате для отдыха, где постояльцы играли в настольные игры или смотрели телевизор. Пожалуй, эта часть работы была самой терпимой, так как в эти моменты они занимали себя сами.

Поначалу это место меня угнетало, и не потому, что приходилось взбивать им подушки и кормить с ложечки, а просто потому, что казалось, будто время там останавливалось, будто я становилась такой же старой и беспомощной. Я не могла смотреть на морщины, поседевшие волосы и дряблые тела, осознавая, что когда-то тоже стану такой. В моем окружении ранее не было никого чуть старше пятидесяти – такой резкий контраст отталкивал и пугал, но я не подавала виду, выполняя их просьбы, так как испытывала к ним искреннюю жалость.

После досуга в общей комнате наступал ужин, а потом мы помогали старикам добраться в палаты. Мне доверили миссис Вайс, серьезную старушку, по которой невозможно было определить возраст. Я могла бы сказать, что ей лет семьдесят, точно так же как и девяносто.

– Здесь никто никому не нужен, – сказала она, оказавшись в скрипучей кровати. Судя по виду обеих, они были ровесницами.

Я стояла у окна, но, услышав, что она заговорила, посмотрела на нее через плечо.

– Если бы мой сын не погиб, меня бы тут не было. Он бы меня забрал…

В соседней палате кто-то замычал, а потом страшно завыл нечеловеческим голосом. Это продолжалось минут десять. Испугавшись, я села и скукожилась в кресле.

– Это Кен, – объяснила миссис Вайс, когда он немного притих. – Он так каждый день воет. Зовет свою жену Люсиль, забывая, что она умерла уже как двадцать лет назад.

Я молчала.

– Жил тут еще один такой. Но тот не просто выл, он был к тому же и злой как черт. Отвратительный старикашка. Неудивительно, что даже собственная семья со временем возненавидела его. Хотя они долго пытались. У него было две дочери. Одна, та, что помоложе, приходила чуть ли не каждый день, другая пришла только раз. Они тогда так поругались, что у него прихватило сердце… – Она не продолжила, но я и так поняла, что он умер.

– А вы не помните, как звали того старика?

– Почему же не помню? Мэйрон. Прежний глава городского совета. Держал город в ежовых рукавицах. Жил в доме с фиолетовой крышей, мол, подчеркивала его высокий статус. Да только он был обычным плотником. Работал на фабрике. А потом окружил себя такими же, как он, они его и выбрали.

Да, все сходится. Мэйрон – мой дед. Это я знала, но все остальное оставалось загадкой долгие годы. Мама никогда не рассказывала о своем отце.

– Я тебя раньше не видела. Ты не из Корка, – прищурившись, сказала она.

– Да, мы переехали летом.

– Напомни-ка мне, как тебя зовут?

– Флоренс.

– Чудно́е имя какое.

В комнату зашел мистер Прикли. Еще никогда в жизни я не видела его таким дружелюбным. Не знаю почему, но со стариками он становился другим, не таким строгим и холодным, каким был с нами в школе. Он поинтересовался у миссис Вайс о ее самочувствии. Они разговаривали, казалось, целую вечность. Спустя пять минут я слушала вполуха. Когда он ушел, она начала снова рассказывать о всех постояльцах, живущих когда-то здесь, и о самом Корке.

Через полчаса я покинула миссис Вайс, зайдя перед уходом в общую комнату, чтобы забрать рюкзак. Все ребята уже ушли, включая и Реднера, ведь ничьих сумок в комнате больше не было. Мистер Прикли сидел за столом и играл сам с собой в шахматы. Я смутилась, увидев его, и поспешила к выходу.

– Тебе необязательно уходить, если не хочешь, – сказал он мне вслед.

Я остановилась и обернулась. Он не поднял взгляда. Только тогда я заметила у него на пальце обручальное кольцо, но я никогда не слышала о его жене. И почему он сидел здесь в одиночестве, если мог идти к ней домой?

– Можно задать вам один вопрос?

Он внимательно посмотрел на меня, прекратив игру.

– Вы знаете, что, позволяя мне остаться, нарушаете правило устава?

Мне было плевать на устав, однако я не имела понятия, как к нему относился Прикли.

Он ничего не ответил, поэтому я продолжила:

– Согласно правилу номер двадцать шесть пункт два: учитель не может оставаться наедине с учеником вне школы.

– Я смотрю, кто-то неплохо выполнил домашнее задание. – Он расслабился. Я никогда не видела его таким прежде. Поняв, что я не восприняла остроту, он спокойно добавил: – Мы здесь как раз по указанию школы, так что это можно приравнять к дополнительному заданию.

Я не стала спорить.

– Почему на прошлом собрании вы не проголосовали, как все?

– Это больше, чем один вопрос. – Он усмехнулся, ловко вернув все фигуры в начальное положение. – Вероятно, потому что не хотел, – ответил он позже уже серьезно.

– Но почему?

– Присядь. – Он указал на стул напротив него.

Я сделала так, как он просил. Между нами стояла шахматная доска. Черные оказались на моей стороне. Я обрадовалась, но не подала виду. Черный – мой счастливый цвет.

– Твой поступок с переодеванием был… – Он помедлил, пытаясь подобрать слово.

– …смелым?

– Глупым, – сказал он наконец, сделав первый ход.

– С этим спорить не стану, – признала я, совершив ответный ход.

– Но стоит признать, это было хоть что-то. – Он пошел конем.

– Что вы хотите этим сказать?

– Когда я увидел результаты теста и понял, что Брэндон больше не первый, я подумал, что наступил переломный момент, но правила устава снова вставили мне палки в колеса.

– Вы единственный, кто не поддержал ни одного предложения Реднера. – Я забрала у него пешку.

– Я планирую придерживаться этой же стратегии и дальше. – Он сделал то же самое.

– Не думаю, что она принесет успех. – Я пошла ферзем.

– Когда после университета я вернулся сюда, в Корк, я думал, что смогу что-то изменить. Как бы плохо тут ни было, преподавать здесь мне нравится, ведь дети в Корке далеко не глупы. Однако новому поколению приходится жить по старым законам. Поэтому мы и получаем таких, как Брэндон. Его трудно винить. Он действительно верит в то, что делает. Духовка Сильвии Плат затянула его – берегись, иначе она затянет и тебя. – Прикли закрыл короля ладьей. – Он – идеальный продукт воспитательной фабрики Корка.

– Но я не из Корка.

– Поэтому я и настоял на том, чтобы ты попала в совет. Хотя, наверное, было глупо думать, что это что-то исправит.

– Я работаю над этим. Но меня никто не воспринимает всерьез. – Я ввела в игру слона.

– Я знаю, каково это, я был на твоем месте. – Он придвинул ферзя к моему королю.

– И сейчас вы, вероятно, скажете, что у меня нет шансов. – Пытаясь защитить короля, я отодвинула его подальше.

– Не скажу. Но выступать в открытую, как это делаешь ты, довольно опасно и бесполезно. – Он забрал моего ферзя.

– Я не умею по-другому, – объяснила я, чувствуя, что проигрываю Реднеру.

– Почему же? Ты очень хороша в поиске лазеек. Об этом мы уже знаем.

– Не то чтобы это помогало.

– Ты просто не там ищешь.

Я удивленно уставилась на него, только в тот момент заметив, что он далеко не дурен собой. Прикли относился к тому типу мужчин, который вряд ли попал бы на обложку журнала, но все равно, когда он оказывался рядом, его замечали все. Он выглядел лет на сорок. Его темно-каштановые волосы были длиннее, чем когда я увидела его впервые, но ему это, несомненно, шло. Карие глаза смотрели с неизменными спокойствием и уверенностью через очки в черной оправе, водруженные на переносицу чуть кривоватого носа. Глубокие морщины вокруг глаз и на лбу придавали его лицу холодности, но зато и мудрости. Пожалуй, я бы даже могла тайно увлечься им, будь он моложе.

– Дело не в правилах, а в том, кто их создает. Найди лазейки в людях и сможешь с легкостью ими управлять. – Его голос стал необыкновенно низким, когда он начал говорить тише. – Только не забывай, когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ.

Последнему совету я не придала значения.

– Почему же вы до сих пор ничего не сделали?

– Ты этого не знаешь, но я слишком долго, но безрезультатно боролся с системой. – Он задумался, а потом заглянул мне в глаза. – Я чувствую себя ужасно старым и поэтому бессильным. Я против того, что здесь происходит, но ничего не могу поделать – я уже не чувствую в себе тех сил, которые были во мне десять лет назад.

В тот миг я жутко разозлилась на него, посчитав трусом.

– Человека определяют поступки. Если он говорит, что хочет чего-то, но не делает этого – он лжец. Обещания ничего не значат в этом мире.

– Что ж, пожалуй, так, – согласился он, не став спорить.

В его взгляде сверкнуло что-то странное, чего я не видела прежде. Показалось, что он смотрел на меня как на старую знакомую…

Партию выиграла я.

9

За сочинение по «Гамлету» «A»²⁷ не получил никто, кроме Брэндона Реднера. Меня это разозлило, но я не стала расстраиваться, так как знала, что мое сочинение не может быть хуже. Однако, когда Прикли положил мою работу на край парты, я замерла – в верхнем правом углу обведенная кружком стояла жирная «В»²⁸.

Прикли пошел дальше, даже не удостоив меня взглядом, будто мы и не говорили с ним во время шахматной партии. В школе он становился другим человеком.

Брэндон, сидевший за первой партой, повернулся и показал мне свою оценку, противно улыбнувшись. Я мысленно выругалась, но все же попыталась сохранить хладнокровие. Я ни за что не позволила бы Реднеру увидеть меня уязвленной, хотя я и была уязвлена. Как он мог оказаться лучше меня?

После занятий я подошла к Прикли. Увидев, что я осталась в классе, ты на меня удивленно покосился, но, ничего не сказав, вышел.

– Вы не могли бы проверить мою работу еще раз? – спросила я, кладя ее на учительский стол.

Я решила вести себя в школе точно так же, как и Прикли: словно мы только познакомились.

– Что-то не так? – наигранно удивился он.

– Тут «В», – нетерпеливо отозвалась я, тыкая пальцами в эту самую «В».

– Да, ты знаешь, как называется эта буква, поздравляю, – саркастически отозвался он, собирая со стола свои бумажки.

– А должно быть «А».

– Тебе никто ничего не должен, Флоренс.

Я недовольно уставилась на него.

– Похоже, необходимо объяснить мою систему выставления баллов. – В его взгляде появилась укоризненность. – «A» – это творческий подход, нестандартное мышление, гениальная работа, содержащая нетривиальные мысли. А твое сочинение абсолютно посредственное, неплохое, но посредственное. Так что «В».

Я молчала, но в душе негодовала.

– И прошу вернуть том с критикой в библиотеку, а то его вскоре могут хватиться, – уже выходя, предупредил он.

Меня это окончательно добило.

– Я не списывала! – без предысторий выпалила я.

– Написать одно и то же другими словами – тоже списывание, – ответил он спокойно.

– Я перепишу его, – тут же нашлась я.

Он снисходительно, даже по-доброму посмотрел на меня.

– Если я это сделаю, вы его проверите?

Он чуть заметно усмехнулся.

– А у меня есть выбор?

– Пожалуйста.

– Я буду проверять до тех пор, пока у тебя будет желание писать.

Я воспряла духом. Казалось, совсем скоро «В» превратится в «А», и Прикли еще пожалеет. Но следующее сочинение, которое я написала через три дня, получило презрительную «С»²⁹. Я думала, что он решил отомстить, уменьшая баллы до тех пор, пока уменьшать будет некуда.

После второго сочинения я написала третье, после третьего – четвертое, а потом и пятое. В правом верхнем углу так и не появилась «А». Я медленно и постепенно начинала отчаиваться, но не сдавалась. И в итоге решила, что буду писать до тех пор, пока не получу отлично или же пока не умрет он или я.

– Ну зачем тебе «А» за это сочинение? – спросил ты.

В тот день я сдала Прикли восьмое сочинение по «Гамлету».

– У тебя все равно выходит максимальный средний балл.

– У меня никогда не было «В» по литературе, – отмахивалась я, хотя на самом деле меня просто уязвлял тот факт, что Реднер стал хоть в чем-то лучше меня.

– Все когда-то бывает впервые. В любом случае ты уже знаешь пьесу не хуже меня.

– Это уж точно, – только и смогла пробурчать я в ответ.

10

Реднер был единственным членом совета, на которого я могла надавить, ведь именно его так боготворили остальные. Я выяснила о его жизни все, не упуская и местных сплетен. Он жил с отцом, шефом полиции Корка, почти в центре города, хотя, учитывая его размеры, это выглядело не так впечатляюще, как казалось. Реднер всегда становился лучшим в учебе, а также принимал активное участие в жизни школы. С его девушкой, Дороти, они познакомились чуть ли не в детском саду и с тех пор не расставались ни на день.

Он обладал самой невероятно положительной репутацией из всех, кого я когда-либо знала, и именно поэтому мне так хотелось найти в ней прорехи – идеальных людей не бывает.

В четверг я снова отправилась в дом престарелых. Все шло по той же отработанной схеме: общая комната, настольные игры, телевизор, ужин. Но сегодня мы должны были остаться дольше, потому что дом престарелых собирался посетить сам преподобный Патрик. Старики радовались его визиту, так как именно благодаря церкви, а соответственно, и Патрику, существование этого дома престарелых оказалось возможным.

Преподобный Патрик пришел сразу после ужина. Он подходил к каждому, не пропуская никого, уделяя время абсолютно всем, даже если приходилось выслушивать одно и то же.

Я находила в Патрике что-то притягательное и в то же время отталкивающее. Хотя выглядел он аристократично и молодо, что выгодно подчеркивала черная сутана.

– Ты уже знакома с преподобным, – сказал Прикли утвердительно, хотя изначально, как я поняла, предполагался вопрос. Мы оба пристально изучали его.

– Не лично, – ответила я, прищуриваясь. – Я видела его только на службах.

– Я могу вас познакомить.

Я посмотрела на него, а потом перевела взгляд на Патрика.

– Спасибо. Мне не хочется, – ответила я как можно вежливее, пытаясь скрыть неприязнь ко всему, что связано с церковью и религией.

Патрик закончил разговор с одной из старушек, кажется, миссис Белл, и, глянув на нас с Прикли, двинулся в нашу сторону.

– Добрый вечер, Нил, – поздоровался он, оказавшись рядом.

– Добрый, – ответил Прикли.

– Я преподобный Патрик. – Он протянул мне руку. – Приятно познакомиться.

Я уверенно ответила на рукопожатие.

– Это Флоренс Вёрстайл, наша новая ученица, – представил меня Прикли.

– Я слышал, что у тебя самые высокие результаты в школьных тестах, – сказал Патрик вежливо.

Они с Прикли перекинулись парой ни к чему не обязывающих фраз, после чего Прикли подозвал Брэндон, и они ушли. Мы остались наедине с Патриком, если в общей комнате такое возможно.

– Тебе нравится в нашем городе? – поинтересовался он, как мне показалось, действительно желая знать.

– Чудесная природа, – отозвалась я, решив, что говорить о Корке в его присутствии можно только как о покойнике: либо хорошо, либо ничего.

– Да, – подтвердил он, улыбнувшись, – природа у нас замечательная.

– Именно поэтому вы выбрали Корк?

– Не я его выбрал. Он выбрал меня.

Я хмыкнула.

– Я люблю этот город, – продолжил Патрик, – так же как люблю своих прихожан.

– То есть тех, кто не ходит в вашу церковь, вы не любите?

– Я люблю всех людей одинаково. – Тогда я посчитала его лжецом.

– Любить всех – значит не любить никого. Вам все одинаково безразличны³⁰.

Он ничего не ответил, лишь загадочно улыбнулся.

– До свиданья, мисс Вёрстайл. Надеюсь, мы скоро увидимся.

Я отвела взгляд – разговор был окончен. Он не настаивал на продолжении.

11

Прежде чем подростка награждают званием «трудный», он проходит не один круг ада, где его пытаются исправить учителя, социальный педагог, школьный психолог и директриса. Такому позавидовал бы сам Данте Алигьери с его «Божественной комедией». Позже, если это не помогает, ученик предстает перед школьным советом, где ему в сотый раз пытаются вправить мозги. На одном из таких школьных собраний трудным подростком окрестили Поппи Прайс и с тех пор вызывали ее на собрания чуть ли не каждый месяц.

Мать Поппи умерла еще до того, как девочка пошла в школу, а отец днями работал и не уделял ей должного внимания. Оценки Поппи, ее поведение, а также посещаемость оставляли желать лучшего. Однако складывалось так, что она не нарушала ни одного правила школьного устава, ведь правилами не запрещалось прогуливать занятия и получать плохие оценки – иначе половина школы получила бы выговор. Хотя, насколько я знала, она уже представала перед религиозным собранием.

Когда я увидела Поппи впервые, члены совета, включая и нас с Реднером, как обычно, собрались в кабинете директрисы за общим столом. Поппи сидела напротив. Мистер Прикли и мисс Блейк представили ее оценки. Их оказалось немного – она практически не посещала занятия. Мистер Сон, школьный психолог, также пожаловался, что Поппи не ходит к нему на встречи.

Директриса отчитала ее, рассказав обо всех возможных последствиях подобного поведения, о которых, судя по всему, говорила не раз, так как Поппи только и делала, что закатывала глаза. Это длилось почти целый час, после чего мы с Реднером должны были снова объяснить ей трудность ситуации, а в итоге взять под свое крыло, контролируя ее школьную деятельность.

Когда взрослые ушли, мы с Реднером остались с Поппи наедине. Я подошла ближе, опершись на стол. Брэндон сидел рядом чуть позади. В тот день я предпочла линзам очки. Сняв их и потерев переносицу, я вернула их на прежнее место. Поппи была вполне симпатичной, даже красивой: с большими карими миндалевидными глазами и короткими темно-русыми волосами. Стрижка под мальчика не портила ее лицо, а наоборот, подчеркивала правильную форму.

– Ну что, давай там расписание или что, и я пойду.

– Да, конечно. Но перед этим я хочу немного поговорить.

Она цокнула, скрестив руки на груди.

– Думаешь, со мной не говорили? Что бы ты ни сказала, ничего нового я не услышу. Вы все трындите об одном и том же.

Я молча посмотрела на нее.

– Валяй! – позволила она спустя пару секунд, еще вальяжнее устроившись на стуле. – Только быстро. У меня дела.

– У тебя слишком много пропусков и средний балл ниже нормы. Скорее всего, тебе придется пересдать тесты, которые ты сдала, а многие пройти впервые. Ты очень сильно отстаешь…

– Хватит этого дерьма, – протянула она, – из-за твоего тона мне становится паршиво.

– Я здесь не для того, чтобы ты хорошо себя чувствовала, – строго ответила я.

– Что, носишь очки и думаешь, ты умная?

– Нет. Я ношу очки, потому что у меня плохое зрение.

– Ладно. Так я пойду?

Я опустила бумаги, которые держала в руках: ее расписание, оценки, многолетние отчеты учителей и психолога, тяжело вздохнув.

– Поппи, ты чего-нибудь хочешь в этой жизни?

Она пожала плечами.

– Ну поспать.

– А глобальнее?

– Ну машину там. Желательно новую.

– И это самое глобальное?

– Че ты пристала ко мне?

– Я пристала, потому что ты в выпускном классе. Ты же должна чего-то хотеть.

– Я никому ничего не должна. И плевать на выпускной класс. Я все равно не собираюсь в колледж.

– Ясно.

– Что ясно? Джонни Депп, чтоб вы знали, даже школу не окончил.

Я пропустила это мимо ушей.

– И что же ты собираешься делать, если не пойдешь в колледж?

– Не знаю, позависаю с друзьями. Может, поедем в Калифорнию.

– В Калифорнию, – тихо заключила я, скорее говоря самой себе.

Она достала из кармана старую жвачку и начала активно ее жевать. Это показалось мне отвратительным, но я не подала виду. В конце концов, именно на отвращение она и рассчитывала.

– И что будет в Калифорнии? – поинтересовался вдруг Реднер, молчавший до этого.

– Позависаем, я ж сказала, – ответила она в его сторону.

– И на чьи деньги зависать будете? – спросила я.

– Ты что, налоговая какая или чего? У нас группа. Мы будем новой «Нирваной». Заработаю.

– Заработаешь, да?

Она молчала.

– Ни черта ты не заработаешь, а знаешь почему? Потому что ты безответственное, глупое, бездарное, необразованное существо, которое уволят в первый же день!

– Да пошла ты!

Реднер, встав, обошел стол. Видимо, испугавшись, что мы сцепимся.

– И не поедешь ты ни в какую Калифорнию, и группы у тебя не будет, а все потому, что у тебя нет никаких амбиций и никакого таланта. Все, что тебя ждет, – это ежемесячная смена работы в придорожных кафе, где мужики будут лапать тебя за задницу сальными руками. Это все, на что ты сгодишься. К тридцати годам у тебя появится куча ртов, которые придется кормить, включая твоего сожителя, если он, конечно, не сбежит. Он будет пить и побивать тебя, а ты будешь жить от одной мизерной зарплаты до другой в грязном трейлере где-нибудь у свалки, не имея возможности сбежать. Возможно, у тебя в голове что-то станет на место, когда ты увидишь, что ничего не можешь дать своим детям, потому что к тому моменту жизнь превратится в вонючее болото, из которого ты не сможешь выбраться. А теперь забирай эту чертову папку и убирайся отсюда!

Я сунула ей в руки папку с бумагами. Она, опешив, взяла ее, но не двинулась с места. Тогда я направилась к выходу, чуть не сбив Реднера, и выбежала в коридор. Стало вдруг слишком жарко, и я действительно представила всю эту жизнь, будто она уже жила ею. И я вспомнила взгляд сестры. Ее грустный, но понимающий взгляд, которым она смотрела на меня каждый раз, когда я отказывала ей в какой-либо покупке, просто потому, что у меня не было на это денег.

Прижав ладонь ко лбу, я медленно провела рукой по волосам, запустив в них пальцы. Реднер вышел за мной через пару минут. За ним выбежала Поппи, направившись в противоположную сторону. Приблизившись, Брэндон снисходительно взглянул на меня, иронично заметив:

– Этой речи позавидовал бы даже Прикли. Жаль, я не слишком хорош в стенографии и не успел записать. Не повторишь для меня?

Я холодно посмотрела на него, ничего не ответив.

После этого собрания Поппи не появлялась в школе Корка, а через неделю, по слухам, и вовсе уехала в неизвестном направлении. Больше я ее не видела. Однако и мимолетное знакомство дало понять: я сделаю все что угодно, лишь бы никогда не стать похожей на Поппи Прайс.

12

В прежней школе я посещала множество факультативов, хотя на самом деле не слишком ими интересовалась – изучить что-то по-настоящему я могла только в одиночку. Однако посещение дополнительных занятий дало бы небольшие преимущества при поступлении в Гарвард.

Когда в школе Корка появилась возможность заниматься немецким, я тут же ухватилась за нее. Не сказать, что меня так уж интересовал Muttersprache³¹ Гитлера, скорее я хотела познакомиться с одним человеком, посещающим эти занятия. Им была Дороти Пай. Я решила, что раз не могу подобраться к Реднеру напрямую, то подберусь к той, кто его хорошо знает.

Дороти оказалась довольно милой девушкой с русо-рыжими волосами, круглыми серо-голубыми лучистыми глазами и кожей теплого оттенка. Она часто смеялась, однако в нужные моменты становилась серьезной и сосредоточенной.

Занятия вел старшеклассник Сэм. В позапрошлом году он целый семестр проучился в Германии, поэтому считал себя великим специалистом в немецком языке. Возможно, по сравнению с нами он действительно им был.

На первом занятии, которое Сэм вел исключительно на немецком, выяснилось, что остальные ребята изучали язык второй год, поэтому свободно читали, неплохо писали и немного говорили. Я же не имела даже базовых знаний и чувствовала себя глупо, ведь я не привыкла быть в отстающих. Хотя неудачи в немецком меня не расстраивали – я пришла не ради знаний.

Когда Сэм на первом же занятии задал мне вопрос, я растерялась – не смогла понять ни слова.

– Он спрашивает, изучала ли ты раньше немецкий язык, – шепнула Дороти.

– Нет, – ответила я Сэму.

– Тогда тебе придется много работать, – сказал он по-английски, не став больше расспрашивать, за что я мысленно его поблагодарила.

– Я могу помочь, – шепнула Дороти, в этот раз несколько громче.

Мне стоило улыбнуться и сказать «да, спасибо, с радостью», однако в тот миг ее искренняя готовность помочь меня практически ошарашила.

– Ты меня совсем не знаешь, – отозвалась я сухо.

– Вот и познакомимся, – тут же нашлась она. – Мне совершенно несложно.

Неужто Реднер ничего не рассказывал ей обо мне? Неужто она сама ничего не слышала? А может, это был хитрый ход с ее стороны?

– Ладно, хорошо.

Мы договорились, что будем заниматься каждую среду после уроков. Она пообещала дать свои конспекты и, если понадобится, список учебников для начинающих.

Как я и сказала, Дороти сперва показалась милой. Пожалуй, она и вправду была такой. Но ее дружелюбие, чрезмерная вежливость и желание угодить всем раздражали, так же как и ее правильность. Она не обладала никакими талантами, разве что интеллектом выше среднего, хорошими манерами и обворожительной улыбкой. Именно таких девушек ставят в пример остальным. Они кажутся идеальными.

На самом же деле вся Дороти состояла из противоречий. С одной стороны, ей жутко хотелось быть особенной, возможно, потому, что особенным был Реднер. По крайней мере, она так думала. С другой стороны, она во всем подражала остальным. Дороти никогда не стала бы первопроходцем в новом, а тем более рискованном деле.

Но больше всего раздражало то, что ее жутко избаловали родители и судьба. Причем избалованность не проявилась в ней сразу же при знакомстве, поэтому и становилась еще более опасной. Дороти никогда и ни в чем не знала отказа. Казалось, весь мир создали для того, чтобы Дороти Пай получала желаемое. И она очень злилась, когда что-то шло не так, при этом виня кого угодно, но только не себя.

Через несколько занятий с ней мне подумалось, что если я копну в ее душу глубже, то не найду там ничего, кроме желания нравиться и беспросветной пустоты.

13

В четверг в дом престарелых снова приходил Патрик. Все удивились его неожиданному визиту, но в то же время и обрадовались. Выслушивая постояльцев, он часто смотрел на меня украдкой. Я тоже исподтишка поглядывала на него. В какой-то момент и вовсе подумалось, что он пришел ради меня, но я отбросила эту безумную мысль.

Когда Патрик ушел, медсестры, остальные ребята и Прикли помогли постояльцам добраться до спален. Я осталась убирать в общей комнате. Для меня лучшей работы было не придумать, ведь вечер оказался довольно насыщенным и все, чего я желала, – это не видеть больше ни одного живого существа. Расставив шахматы и шашки по местам, сложив карты и настольные игры в коробки, я принялась подметать пол, после чего поправила покрывала на диванах. За окном давно повисли густые сумерки.

Взяв рюкзак, я направилась к двери. Идя по коридору, я заметила в одном из его ответвлений воркующую пару. Сперва я не придала этому значения и двинулась дальше. Пройдя несколько футов, я поняла, что увидела Реднера с незнакомой мне блондинкой. Очевидно, это была не Дороти. Вернувшись, я аккуратно выглянула из-за угла.

Они стояли вплотную друг к другу. Она что-то шептала ему в губы, а он держал ее лицо в своих руках. Она говорила, с силой вцепившись в него, словно могла упасть. Он сосредоточенно слушал, а после грубо схватил ее за шею, отчего я вздрогнула, но она не издала ни звука. Казалось, он угрожал ей, но я не могу утверждать точно. Отпустив ее, он какое-то время стоял молча, а потом полез целоваться. Она не оттолкнула его.

Я не имела понятия, что их связывало, но, судя по всему, точно не дружба. Увиденное не шокировало меня, но заставило сердце ощутимо ныть. Вероятно, я никому не решилась бы рассказать, но я знала, каково это – быть третьей лишней. К счастью, это осталось в прошлом.

Я встрепенулась, вспомнив слова Прикли: «Найди лазейки в людях и сможешь с легкостью ими управлять». Я слышала его голос так отчетливо, будто он стоял рядом. Достав из кармана телефон, я сделала одну-единственную, но четкую фотографию, на которой идеальный Брэндон Реднер целовался с другой.

14

Я так никому и не рассказала об увиденном. Сперва хотелось распространить эту фотографию как можно большему количеству людей, чтобы они увидели его реальное лицо, чтобы знали, к кому прислушиваются. Однако, поняв, что, испортив его репутацию, я не улучшу свою, я отказалась от этой идеи.

В следующий вторник, когда мы с Реднером остались убирать в общей комнате, он заговорил первым:

– Наверное, мы с тобой не с того начали, но все же советую тебе отказаться от места в совете.

Я не хотела даже смотреть на него, меня от него воротило.

– Не слишком-то дружелюбно, а? – снова заговорил он, не восприняв мое молчание как преграду. – Этому вас учат в больших городах?

– Считай, что так, – неохотно отозвалась я, поправляя покрывало на диване, стоявшем перед телевизором. Реднер подметал пол.

– А раньше ты была куда более острой на язык, – заметил он, усмехнувшись.

Я холодно взглянула на него. Не знаю почему, но я не хотела использовать ту фотографию. Однако, видя самодовольное выражение на его лице, я поняла, что хуже не будет.

– Из-за запрета на цвета в школе все выглядят отвратительно. Отмени это.

– С чего бы мне это делать?

– Пока я прошу по-хорошему.

Он покачал головой.

– А иначе что? Продолжишь неумелый саботаж, нацепив клоунский нос? Они у нас тоже пока не запрещены.

– Нет. Но, поверь, тебе понравится. А еще больше понравится Дороти.

Он ничего не ответил, но что-то еле уловимое дрогнуло в его лице.

– Ты изменяешь ей. Я все видела.

Он не стал отрицать правду. Не стал притворяться.

– Ты ничего не докажешь.

– У меня есть фотография.

Реднер не попросил показать ее, лишь подошел ближе и холодно спросил:

– Чего ты хочешь?

– Ты убедишь совет в отмене правил, которые я укажу.

– Это будет подозрительно. Корку это не понравится.

– Корку ничего не может нравиться. Он мертв.

Брэндон задумался.

– А потом ты удалишь фото?

– Нет. Разве не понятно? Ты не наемный рабочий – ты мой раб. И будешь им до тех пор, пока я не дарую тебе свободу.

– Это аморально, – заявил он, явно чувствуя себя уязвленным.

– Не тебе говорить мне о морали.

Я закончила с покрывалом и, надев на плечо рюкзак, собралась уходить.

– Не делай этого, – попросил он серьезно. От его голоса по коже побежали мурашки.

– Чего именно? – поинтересовалась я, обернувшись.

– Не говори Дороти.

– Будь ты моим другом, я бы посоветовала тебе перестать обманывать их обеих. Но ты мне не друг.

– На самом деле все не так, как кажется. Все гораздо сложнее. Они обе много для меня значат.

– Но ты не любишь ни одну из них.

– Ты ничего не знаешь о моих чувствах.

– Любил бы – не стал бы создавать ситуацию, которая принесет боль обеим.

– Только если станет известной.

Я горько усмехнулась.

– Так в этом все дело? Узнают или нет… И совесть тебя не мучает?

– Я давно задавил ее.

– Будь аккуратнее, Реднер, иначе найдется тот, кто задавит тебя.

К концу той же недели в базу разрешенных цветов внесли красный. О дресс-коде речи тоже не шло. Мелочи, конечно, но лучше, чем ничего.

Сид Арго

Вечером я помогаю маме помыть посуду и, получив за это искреннее и усталое спасибо, отправляюсь наверх. В этот пятничный вечер у меня никаких планов. Домашнее задание делать не хочется, а сходить в нашем городе некуда. Плюхаюсь на кровать с книжкой и пару часов просто читаю в своей комнате. За это время ко мне успевает зайти Пит. Он хочет, чтобы я поиграл с ним в баскетбол на заднем дворе, но я ленюсь, поэтому вру, что у меня болит голова. Он недовольно хмыкает, называя меня книжным червем, хотя я не очень много читаю.

Ближе к десяти я спускаюсь, чтобы выпить стакан воды перед сном. В коридоре и гостиной темнота, зато горят свечи на кухне, где в мертвой тишине на стене шепчутся две тени. Одна маленькая (моя мама), другая чуть больше, но тоже не слишком крупная (это отец).

– …и вот теперь он получит по заслугам, – говорит он.

– Боже, как же так вышло? – отзывается мама.

– Это правило старо как мир: нельзя трогать чужих женщин, тем более на виду у всех.

Я настораживаюсь, пока не понимая, о чем идет речь.

– Возможно, он не знал этого, к тому же, как ты говоришь, ей стало плохо. Наверное, он хотел помочь без каких-либо дурных мыслей.

– Не знаю, как там было дело. Я при этом не присутствовал, но во вторник его вызовут на религиозное собрание.

Мама молчит, видимо, обдумывает.

– И все же, мне кажется, это неправильно.

– Ты его, что ли, защищаешь? – удивляется отец.

– Да нет же, – протестует она неуверенно.

– Не забывай, это Вёрстайл. За все то время, что он здесь, он нарушил с десяток правил и заслужил это.

Я больше не подслушиваю, так как они не говорят ничего нового. Самое главное я понял: твоему отцу несдобровать. Обвинение религиозным собранием – пятно на репутации. А если это связано с женщиной, а тем более замужней, то я даже боюсь представить, что может сделать ее муж. В Корке это особенно острая тема. Нельзя прикасаться к женщине, если ты не практикующий врач или же если она не твоя мать, сестра, дочь или жена. Это считается почти сексуальным насилием, пусть ты всего лишь дотронулся до ее плеча.

Я тихо поднимаюсь, аккуратно пропуская ступени, которые, как я знаю, всегда скрипят. Закрываю двери в спальню и начинаю метаться по комнате, словно пойманное в клетку животное. Я должен тебя предупредить, но на выходных мы увидимся только в церкви, а в понедельник у нас нет общих занятий. Конечно, можно заявиться прямо завтра без приглашения, но я не решусь говорить с тобой о сложившейся ситуации. Да и не хочу, чтобы твой отец понял, что именно я рассказал тебе об этом.

В конце концов, я пишу тебе письмо (не подписывая – ты и так поймешь, от кого оно). На следующий же день рано утром я кидаю его в ваш ящик.

Твой отец прикоснулся к чужой жене. Я не знаю подробностей. Но знаю, что за это он предстанет на религиозном собрании. Тебе это ни о чем не говорит, но, поверь, это серьезно. Пусть не вздумает ничего отрицать, это бесполезно. Скажи ему признаться и покаяться, тогда, возможно, все обойдется.

P.S. Даже если он невиновен, попроси его признаться! Я никогда не был на собраниях, но отец с них возвращается сам не свой. Они творят там что-то страшное.

15. Флоренс Вёрстайл

После службы дома разразился скандал, ведь в церкви Джейн заметила, как все на нас смотрели. Но она не имела понятия, в чем дело. Отец никому из нас не рассказал. Вероятно, считал, что сможет пережить это в одиночку. Я обо всем знала заранее – привычка проверять почту у меня появилась еще в детстве, ведь все эти годы я отчаянно ждала письма от матери.

– О чем ты только думал? – шокированно поинтересовалась Джейн без злобы, скорее с пониманием, что за это грозит.

– Я увидел, что женщина упала, и хотел помочь. Разве это преступление? – отозвался отец. Он был обижен, но, как ни странно, спокоен, хотя тоже знал, что его ждало, – он уже присутствовал на собраниях. Правда, не в качестве обвиняемого.

– Ты можешь прикасаться к чужой жене, только если ты врач, а она твоя пациентка. Ты врач? – Она почти плакала. Речи не шло о злости или ревности, лишь о страхе. Что же ему будет? Я должна увидеть. Но на собрание я не попаду. Мне исполнилось восемнадцать, но там могли присутствовать только совершеннолетние мужчины, которым я, очевидно, не являюсь, хотя отец всегда говорил, что у меня по-мужски сильное рукопожатие.

– Нет, – ответил он. – Я человек. Что я должен был сделать?

– Позвать кого-нибудь. Других женщин или ее мужа, чтобы ей помогли подняться.

Он недовольно посмотрел на нее, будто она несла вздор. Это и был вздор. Но не она это придумала, она просто любила его. Именно в тот момент я поняла, что она любила его.

– Прекрати это! Я предстану перед собранием. Пусть пилят меня там. – Он со злостью швырнул полотенце на пол, а после, оперевшись на раковину, уставился в окно. Джейн подошла и тихо обняла его сзади.

– Прости, я просто очень за тебя переживаю, – прошептала она ему в спину. Рядом с ним она казалась слишком хрупкой.

Пару минут они стояли в тишине. Они оба все понимали.

– Не нужно. – Он высвободился и ушел наверх. Я едва успела спрятаться за лестницей.

16

В понедельник я не спешила на занятия. Я прокляла бы саму себя, если бы не попыталась заставить Реднера что-то сделать. Я выловила его перед химией возле столовой. Он был, как ни странно, без Дороти и направлялся в класс истории, судя по учебнику в руках. Я схватила его за рубашку и резко затянула в угол. Меня передернуло от того, как близко приходилось с ним находиться.

Я с силой толкнула его к стене. Он слегка опешил, но в целом не слишком удивился, пожалуй, ожидал подобного. Увидев меня, он прыснул от смеха. Его глаза стали другими. Бешеными.

– Не так рьяно, Вёрстайл, – попросил он, оскалившись, глядя на мою правую руку, держащую его за рубашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. – За домогательства в Корке жестоко наказывают, хотя ты, вероятно, знаешь.

– Да, мужчин, – подтвердила я, – но я не мужчина.

Еще одна лазейка. Мужчины не могут прикасаться к женщине, если не связаны с ней браком или кровными узами, но для нас никаких запретов не предусмотрено. Они не воспринимают женщин всерьез. Они не представляют, на что способна женщина в гневе.

Я схватила его сильнее и со злости мотнула так, что он ударился головой о стену и снова рассмеялся. В итоге он высоко поднял руки, словно полиция направила на него оружие. Очевидно, что он не собирался отвечать на мои выпады. В стенах школы это было бы слишком рискованно. Пришлось его отпустить.

– Чего ты хочешь? – спросил он, опуская руки.

– Завтра мой отец предстанет перед собранием. Он этого не заслужил. Он невиновен…

– Не сомневаюсь, но я ничего не могу сделать.

– Можешь! – шикнула я, оборачиваясь по сторонам. Все, кроме нас, уже разошлись по классам. – Твой отец в городском совете. Поговори с ним, объясни ситуацию и попроси все исправить. Пусть внесет в устав новую поправку. Хоть что-нибудь… Ты ведь можешь.

– Не могу. Потому что: а) он не станет слушать, б) даже если в порядке бреда и предположить, что станет, он ничего не сделает. Собрание существует с момента основания Корка. Чтобы вынести вопрос об упразднении хотя бы одного пункта, потребуются месяцы, если не годы. И это не гарантирует результата. А твой отец, как ты сама сказала, предстанет перед собранием завтра.

Не стану спорить, его слова имели смысл, но ему все же было плевать на моего отца, так же как и на меня. На все, что не касалось его. Попади он в такую ситуацию, и решение не заставило бы себя ждать.

– Неужто ты никогда не думал, как от такого отделаться? Ты тоже касаешься девушек, которые тебе не принадлежат.

– Нет. Я умею следовать правилам, – ответил он строго, будто обиделся, что я обвиняю его в неумелом сокрытии грехов.

– Ну, видимо, не слишком…

Он молчал, понимая, что я имею в виду ту фотографию.

– Ты не понимаешь, – вздохнул он, надавив пальцами на закрытые веки, а после внимательно взглянул на меня, – дело не в том, какие правила ты нарушаешь, а в том, кто это видит.

– И если никто не видит…

– …значит, ничего не было.

– Как же ты спишь по ночам?

– На пуховых перинах, пахнущих свежестью и чистотой.

– И ты не боишься бога, потому что в итоге он все простит?

Сузив бешеные глаза, он с минуту внимательно смотрел на меня, потом подался вперед, нагибаясь к моему уху. От его дыхания по шее побежали мурашки.

– Я не боюсь бога, потому что его не существует, – шепнул он тихо.

Я удивленно уставилась на него, так как не ожидала ничего подобного от кого-то вроде Брэндона. Точнее, не ожидала, что он признается в этом.

– Но… – я попыталась собраться с мыслями, – я вас видела. Я свидетель! Помоги мне или предстанешь перед советом следующим.

– Ты этого не сделаешь, – ответил он, уверенный в своей правоте.

– Почему ты так думаешь?

– Я тебе нужен. Как бы ты меня ни ненавидела, я тебе нужен, чтобы контролировать хотя бы школьный устав, потому что в глубине своей прагматичной озлобленной души ты понимаешь, что я не могу ничего сделать для твоего отца, даже если бы хотел.

С минуту мы стояли, молча глядя друг на друга. Он – в отчаянные зелено-желтые глаза, я – в уверенные черные. Он был выше меня почти на голову, но от этого не казался сильнее. Похоже, мы всегда были на равных, просто иногда кто-то выигрывал, а кто-то проигрывал, но потом все же брал реванш, и все начиналось заново.

Все в его и моей внешности удивительным образом контрастировало: каштановые волосы и пепельные; теплая оливковая кожа и холодная бледная; искусственная вежливость и прирожденная напористость. Но имелось и кое-что общее: мы оба были циничны и оба видели ситуацию наперед. Мы осознавали, что тут ничего нельзя сделать. Только у него, в отличие от меня, не болело от этого сердце.

– Я расскажу тебе, как все пройдет, – пообещал он холодно, но без злобы. Я знала, что он этого не сделает.

17

Придя с работы, отец весь вечер молчал. В половине девятого он переоделся в брюки, светлую рубашку и пиджак, которые обычно носил на службы, и вышел из дома, не сказав никому ни слова. Джейн так разнервничалась, что пришлось напоить ее успокоительными. Я знала, что должна во что бы то ни стало попасть на собрание, но Джейн сидела на кухне, не давая ускользнуть. Поэтому я подсыпала ей в чай снотворное, которое не действовало почти двадцать минут, из-за чего я нервничала и злилась еще больше. В итоге она уснула в гостиной, куда я предусмотрительно перевела ее с кружкой чая. Молли рисовала в своей комнате. Днем мы договорились, что я уйду спасать папу (хотя очевидно, что я не могла его спасти) и что она должна сидеть в комнате и тихо заниматься своими делами. Она не ослушалась.

Я выскользнула из окна в туалете на первом этаже – это был единственный выход на задний двор. Через главный я пойти не рискнула. Оказавшись на улице, я почувствовала мелкий моросящий дождь. Путь от нашего дома до церкви составлял примерно двадцать минут средним шагом. Но я бежала сломя голову, боясь пропустить что-то важное, будто могла защитить отца.

Церковь Святого Евстафия в вечерних огнях выглядела невероятно красиво, но у меня не было времени любоваться видом. Подбежав к первому попавшемуся окну, я увидела притвор и едва виднеющийся за ним главный зал, заставленный скамьями. Обогнув здание, я заглянула в каждое окно – церковь была пуста.

Как выяснилось позже, собрание проводилось в небольшом здании, в лесу за церковью. Когда я набрела на него, дождь лил вовсю, но я не собиралась возвращаться домой. Одежда липла к телу, отчего я передвигалась неуклюже, хоть и довольно быстро.

Оказалось, что подойти к этому зданию, по форме напоминающему прямоугольную коробку от обуви, достаточно трудно. Ведь его окружали растения, крупные камни и небольшие провалы в земле, которые свет из окон почти не освещал. Углубившись в темноту, я почувствовала, как что-то полоснуло меня по ноге, но продолжала лезть к окну. Я поняла, что это именно то место, которое нужно – только оттуда слышались возгласы.

Прильнув к окну, первым делом я увидела отца, стоявшего на коленях на небольшом возвышении, и Патрика рядом. Он читал молитву, каждую строчку которой повторяли все присутствующие, кроме моего отца. Они сидели за длинными столами близко друг к другу, потому что зал был не слишком просторным. Реднер с отцом тоже сидели там.

 
Господи, соделай меня орудием Твоего мира:
Чтобы туда, где ненависть, я вносил любовь;
Туда, где оскорбление, я вносил прощение;
Туда, где разлад, я вносил единение;
Туда, где заблуждение, я вносил истину;
Туда, где сомнение, я вносил веру;
Туда, где отчаяние, я вносил надежду;
Туда, где тьма, я вносил Твой свет;
Туда, где печаль, я вносил радость.
О Владыка, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали,
Сколько того, чтобы я утешал;
Не столько того, чтобы меня понимали,
Сколько того, чтобы я понимал;
Не столько того, чтобы меня любили,
Сколько того, чтобы я любил.
Ибо отдавая, мы получаем;
Забывая о себе – находим;
Прощая – обретаем прощение;
Умирая – воскресаем к жизни вечной.
 

После молитвы Патрик строго произнес:

– Пока ты обвиняемый религиозного собрания, ты не можешь произносить молитву. Но скоро ты очистишься, получишь прощение и сможешь присоединиться к нам. – Патрик посмотрел в зал. С одного из ближайших мест встал коренастый мужчина, кажется, чуть старше моего отца, но я не могу сказать точно, так как плохо его видела. Я промокла насквозь. Глаза застилала вода.

Мужчина встал рядом с отцом.

– Я никогда не думал, что окажусь на этом месте. Вот уже сколько лет живу в Корке, а никогда не стоял перед всеми, – он помялся, – но этот человек, – он показал пальцем на отца, но не взглянул на него, – он прикоснулся к моей жене. Мы с ней в браке более пятнадцати лет. Ранее такого никогда не было.

– И чего же ты хочешь?

– Я хочу… хочу, чтобы его наказали, – сказал он неуверенно, но позже под пристальными взглядами остальных четко добавил: – Он должен понести наказание.

– Я помогал ей, черт бы вас побрал! – воскликнул отец.

– Роберт, ты не можешь говорить, – отметил Патрик спокойно.

– Я имею право объясниться, раз уж судят за такое по всей строгости.

– Не нужны нам твои объяснения! – восклицает кто-то из присутствующих, его поддерживают одобрительными возгласами.

– Это дело решенное, – заявляет муж «пострадавшей». – Есть с десяток свидетелей, которые видели, как ты прикасался к моей жене.

– Тогда они видели и то, что я сделал это, чтобы помочь ей.

Мужчина хотел ему ответить, но Патрик остановил его поднятием руки.

– Не нужно, Сэм. Не нужно. Очевидно же, что он не в себе.

Тот согласился, кивнув.

– В нем дьявол! – крикнули из глубины зала.

– Убить дьявола!

Патрик молчал, ожидая тишины.

– Что ж, я думаю, мы поступим следующим образом… – Он затих, глядя вдаль, а потом на Сэма.

– Забить его камнями!

– Привязать вверх ногами!

Одно предложение хуже другого.

– Пятнадцать раз. За каждый счастливый год, проведенный с твоей женой.

– Пятнадцать, – шепнул Сэм и весь затрясся, складывая руки для молитвы, – пятнадцать… – Он повторял это число лишь губами еще с минуту, словно молитву.

Что пятнадцать? Пятнадцать раз перекреститься? Пятнадцать раз предстать перед религиозным собранием? Что?

– Но для начала произнесем молитву о спасении души. Он должен избавиться от дьявола и исцелиться.

Патрик окинул присутствующих всевидящим взором и выдержал продолжительную паузу.

– Повторяй за мной, – сказал он отцу. – Господь Иисус, я признаю, что я – грешник…

Отец попытался освободиться от веревок, которыми связали руки, озлобленно прорычав.

– Его держит дьявол!

Пожалуйста, скажи, что они просят. Пожалуйста!

– Господь Иисус, я признаю, что я – грешник… – произнес Патрик снова уже настойчивее.

– Господь Иисус, я признаю, что я – грешник… – повторил отец, невидящим взглядом смотря вперед.

Вдали раздался гром, от звука которого я вздрогнула. В здании пропал свет, поэтому зал освещали лишь свечи. В их свете этот обряд «очищения» выглядел еще более жутким. Патрик даже не обратил на это внимания.

Я скукожилась у окна, пытаясь не стучать зубами от холода и ужаса.

Дальше отец говорил за Патриком, не сопротивляясь.

– Прости меня за все грехи, которые я совершил в жизни....

– Прости меня за все грехи, которые я совершил в жизни....

– Я верю, что Ты умер на кресте за мои грехи и воскрес для моего оправдания перед Богом Отцом....

– Я верю, что Ты умер на кресте за мои грехи и воскрес для моего оправдания перед Богом Отцом....

– Я приглашаю Тебя в мою жизнь....

– Я приглашаю Тебя в мою жизнь....

– Я открываю мое сердце для Тебя....

– Я открываю мое сердце для Тебя....

– Войди в него…

– Войди в него…

– Я принимаю Тебя моим Господом и Спасителем....

– Я принимаю Тебя моим Господом и Спасителем....

– Веди меня по этой жизни…

– Веди меня по этой жизни…

– Я отдаю мою жизнь в Твои святые руки…

– Я отдаю мою жизнь в Твои святые руки…

– Аминь.

– Аминь.

Все перекрестились. Свет загорелся, а потом пару раз потух, но в итоге полностью восстановился.

Патрик тяжело выдохнул, открыл глаза и поднял руки, сложенные в молитве так, что кончики пальцев касались рта. В тот день преподобный надел обыкновенный черный костюм, и лишь белая колоратка³² выдавала его принадлежность к священнослужителям. Он всегда выбирал простую одежду.

Украшение у него имелось всего одно: перстень с большим изумрудом на безымянном левом пальце, который в тот вечер зловеще поблескивал в свете свечей и ламп. С минуту Патрик о чем-то думал, а после резко перевел взгляд на Сэма. Тот только и ждал знака. Преподобный кивнул ему и удалился. Сэм с силой ударил отца по лицу. Остальные вели отсчет.

Пятнадцать ударов. Ударов!

– Один! – слышался хор мужских голосов.

Патрик не вернулся.

Как только Сэм ударил его в первый раз, я вздрогнула, потому что ожидала чего угодно, но только не этого.

Отец не мог сопротивляться, даже если бы хотел. Как же предусмотрительно они связывают руки. Он молчал, гордо снося побои, поднимаясь после каждого удара. Меня захлестнула жалость к нему, и в то же время я восхищалась тем, как стойко он себя вел.

– Два!

Отпрянув от окна, я поскользнулась, наступив на мокрый камень, и упала, вскрикнув от боли, так как что-то острое впилось в позвоночник. Из глаз хлынули слезы, тут же смешавшиеся с дождем.

– Три!

Я не знала, услышал ли кто-то мои крики, но так перепугалась, что, встав на колени, постанывая, поползла по камням, утопая в мокрой земле.

– Четыре!

Я исполосовала колени, но боялась встать и снова упасть. Кожу пекло нещадно. Ливень не унимался.

– Пять!

Добравшись до ровной земли, я, несмотря на боль, поднялась на ноги.

– Шесть!

Мне хотелось обернуться, но то ли от страха за отца, то ли от страха, что Патрик меня заметит, я этого не сделала. Я побежала к церкви, а после по дороге. Домой.

Колени саднили. На полпути я уже не могла бежать, а лишь идти, согнувшись пополам из-за боли в спине.

Как только я залезла в дом, я упала на кафельный пол и заплакала. Теперь осознанно, не от физической боли, а от душевной. В доме стояла тишина. После уличной темноты свет лампы бил по глазам. Я встала, не давая себе времени на истерики. Страх сменился ненавистью.

Я посмотрела в зеркало и не увидела себя, потому что от боли, испуга, страха и злости превратилась в страшное животное с красными глазами, в озлобленного зверя, дьявола. Это был кто угодно, но не человек.

Я прокралась в гостиную. Джейн все еще спала. Я поднялась в комнату и переоделась в сухое, оставив мокрые грязные вещи в ванной, также я осмотрела спину. К счастью, никаких серьезных повреждений не обнаружила, только красноту и царапину. На следующий день появился огромный синяк. Кажется, я легко отделалась.

Часы показывали без двадцати трех десять. Значит, я не нарушила комендантский час, а следовательно, никто не мог меня ни в чем обвинить, даже если увидел. Или мог? Так же как обвинили отца?

Сев на кровать, я обработала колени, отчего защипало еще сильнее, и неумело перемотала бинтами. Из глаз катились слезы.

Отец вернулся домой через сорок минут. Я точно знаю, потому что ждала его, сидя на лестнице в полной темноте. Он зашел тихо. Весь мокрый и избитый. Сперва на его лице почти не было крови – ее смыл дождь. Я привстала, и он увидел меня. Он понял, что я выходила, по моим все еще влажным волосам. Я подбежала к нему и крепко обняла. Он не произнес ни слова, ни единого звука, лишь обнял в ответ.

Я отвела его наверх, чтобы умыть. Я смотрела на его раны, успевшую слегка запечься кровь и припухлости у глаз и не могла поверить, что это он. У него всегда было не идеальное, но мужественное, смелое лицо и спокойные голубые глаза, а теперь в нем ничего этого не осталось.

– Ты не должна была это видеть, – сказал он хрипло, останавливая мою руку, которой я вытирала кровь.

Разве?

– Я приняла бы все пятнадцать ударов за тебя, если бы могла, – ответила я, снова дотрагиваясь до его лица.

Его неяркий голубой глаз покосился на меня, другой не был виден за моей ладонью. Отец не стал спорить, пожалуй, даже не удивился моей осведомленности. Он знал меня слишком хорошо.

Обработав кое-как его раны, я отпустила его прилечь. Джейн проснулась за полночь и, увидев отца, начала плакать. Она так и не узнала, что я выходила в тот день, что я все видела.

Перед тем как уйти в свою комнату, я зашла к Молли, уснувшей среди рисунков и карандашей. Я все убрала и накрыла ее одеялом.

До самого утра я лежала без сна, желая услышать хоть звук из спальни отца и Джейн. Но звуков не было.

18

К утру, уже проваливаясь в сон, я услышала, как кто-то тихо спускается по лестнице. Встав с кровати, я приоткрыла дверь. Это был отец. Я подождала, а после вышла за ним. Отец, как часто бывало, стоял у окна на кухне, опираясь на раковину. Он держал лед, завернутый в полотенце, которое приложил к лицу. Видимо, оно горело. Я не знаю. Меня никто никогда не избивал, а тем более так жестоко.

– У тебя что-то болит? Я могу помочь? – глупо поинтересовалась я. Конечно же, у него что-то болит, идиотка! Я жутко разозлилась на себя – в глубине души понимала, что не могу ему помочь. Что прежде всего у него болела душа от этого несправедливого унижения.

– Отправляйся спать, Флоренс. Еще только пять утра, а тебе сегодня идти в школу, – попросил он, не двигаясь с места. Он был одним из немногих, кто всегда называл меня полным именем.

Я прошла в кухню, встала рядом с ним, оперевшись на столешницу, и сложила руки на груди. Говорят, это защитный жест, но я защищалась не от него. Я хотела защитить нас.

– Знаю, что прошу слишком много, но нам нужно уехать, не из-за меня, из-за Молли.

– Помнится, мы говорили об этом, – отозвался он устало.

Он не взглянул на меня. Отец всегда потакал этой дурацкой привычке: смотреть вдаль, а не на собеседника.

– Но ты никогда не слушаешь. Я говорила тебе, что мама не вернется, но ты продолжал ее искать и, даже когда нашел, не останавливался. Я говорила тебе, что переехать сюда будет самой большой ошибкой в твоей жизни. Так и случилось. И теперь я прошу тебя уехать. Не со мной. Просто куда-нибудь. Вернуться в Буффало…

– Ты знаешь, что я не могу. Ты, как никто, это знаешь.

И я знала. Когда Молли было два, у Джейн диагностировали рак. Понадобились деньги на лечение. Много денег. Отец решил заложить дом в Буффало. Уже тогда я понимала, что, если мы его потеряем, придется переезжать в Корк. Я убедила отца взять деньги, которые он откладывал на мое обучение в Гарварде. Но нужно было больше…

У Джейн произошло несколько рецидивов. Она практически жила в больницах. В итоге отец все-таки заложил дом в Буффало, чтобы продолжить платить за ее лечение. Первое время мы справлялись. Джейн стало лучше, и она окончательно выздоровела. А потом отца уволили, и все пошло под откос. Джейн сказала, что мы должны продать дом в Корке, чтобы расплатиться с долгами, но оказалось, он не слишком много стоит, гораздо меньше, чем нам было нужно. У нас отняли все. И в итоге Корк стал единственным вариантом.

– Продай эту землю. Государству. Церкви. Неважно. Хотя бы попытайся, – взмолилась я.

Я понимала, что это невозможно, понимала, что мы в ловушке, но мне так хотелось надеяться на то, что я глупая девчонка, а он взрослый мужчина, мой отец, который знает что-то, чего не учла я, и спасет нас.

– Этот дом… – начал было он, но тут же прекратил.

– Что с ним?

– Я не могу его оставить. Не только из-за денег… Если она и вернется, то сюда, – он говорил о матери. Что бы ни случилось, он всегда будет говорить о ней. Этот дом стал ее последним пристанищем до того, как она, покинув нас, уехала навсегда.

– Она не вернется! У нее было на это одиннадцать лет, – с жаром воскликнула я, а позже тихо продолжила: – А если и предположить, хотя бы на долю секунды, что вернется, то давай вспомним, что ты женат. У тебя дочь от другой женщины. И я… черт возьми, что бы я ни говорила… я люблю их. Не только Молли, но и Джейн. Еще до того, как ты женился на ней, я говорила тебе не делать этого, но ты не послушал… – Я замолчала, чтобы перевести дух. – Ты стерпишь унижения и побои. Но они… ты замучаешь их. Они сгниют здесь из-за тебя.

– Я этого не допущу.

– Посмотри на себя! Ты уже делаешь это с ними.... Отпусти этот дом. Тебя с ним ничего не связывает. Он тебе даже не принадлежит. – И это тоже правда. Дом достался Джейн в наследство после смерти отца.

Он покачал головой. У меня имелась тысяча доводов, но один его жест – и я поняла, что никогда не смогу его переубедить.

– Ладно. Допустим, ты остаешься здесь и Джейн остается с тобой, в конце концов, она сама тебя выбрала, но Молли… Давай накопим денег и отправим ее в частную школу. Там ей будет лучше. Ей нравится учиться и общаться.

– Ты предлагаешь отправить мою шестилетнюю дочь не пойми куда в одиночку?

– Она не только твоя дочь, но и моя сестра. И нет, она будет не одна. Вокруг будут взрослые и куча новых друзей, а на каникулы она вернется домой.

Снова покачивание головой.

– Когда ты поймешь, что сотворил, будет поздно, но пока еще нет.

– Я не отпущу ее.

– Как и воспоминания о маме.

Он серьезно взглянул на меня, но ничего не ответил.

– Это просто воспоминания. Я знаю, как тебе больно. Думаешь, мне легко? Она была… – я осекаюсь, – есть моя мать. Но сейчас у тебя семья. Ты должен думать об их благе.

– Им здесь хорошо.

– С чего ты взял? Ты же не спрашиваешь их. Джейн погибает в этом доме. Все, что она может тут делать, – это готовить и стирать грязное шмотье. А Молли… она еще не понимает, но вскоре она тоже увидит. Она слишком умна, чтобы не понять.

– Понять что?

– Что отсюда надо бежать как можно скорее, не жалея, не оборачиваясь.

– Ты говоришь это из-за того, что меня избили?

– Я говорю это потому, что тебя избили ни за что. Этот город прогнил до самого основания. Неужели ты не видишь?

Мы простояли в тишине, казалось, целый час, но он больше ничего не сказал, а я не видела смысла повторять одно и то же.

– Если вдруг передумаешь или просто захочешь поговорить, я буду в своей комнате. – Я вышла из кухни.

Что бы там ни было, я действительно любила отца. Я восхищалась его мужеством, ведь он перенес очень много. Еще задолго до обряда «очищения». Но в тот день я его ненавидела за то, что он до сих пор находился во власти моей матери.

Он так и не поднялся ко мне. С утра он как ни в чем не бывало ушел на работу. Я не представляла, как можно смотреть в глаза коллегам, которые сотворили такое. Но он, видимо, думал по-другому.

19

Среда в школе Корка, как обычно, началась с химии. Увидев меня, ты выпрямился и встрепенулся. Во взгляде читалось волнение и куча немых вопросов. Я неловко улыбнулась, дав понять, что все в порядке, хотя внутри я рассыпалась на части, осознавая несправедливость наказания, свершившегося прошлым вечером.

В тот день я добиралась до кабинетов быстрыми перебежками. Не хотелось никого видеть и ощущать на себе презрительные и жалостливые взгляды, ведь все знали, что произошло вчера вечером.

Во время большой перемены я сидела на подоконнике возле кабинета литературы и жевала сэндвич с джемом, который приготовила Джейн. Я терпеть не могла этот джем.

Из глубины коридора ко мне приближалась мужская фигура. Прикли. В тот день он надел коричневую вельветовую рубашку и ремень с большой пряжкой, из-за чего слегка походил на ковбоя. Оперевшись на подоконник, он пару минут молча стоял.

– Как он себя чувствует? – спросил он, подняв глаза.

Я уставилась на сэндвич и аккуратно сжала его, так, что по краям потек красный джем, словно кровь.

– Вы были там. Вы знаете, – отозвалась я, вернув недоеденный сэндвич в коробку для обедов. – Его лицо… оно теперь как… как… – У меня так и не нашлось правильного слова, чтобы описать это. – У него в глазах что-то потухло. Вы унизили его. Он вам этого никогда не простит.

Прикли кивнул.

– Я чувствовал себя так же, когда был на его месте.

На секунду я перестала дышать.

– Вы… вас тоже?

Он кивнул.

– За что?

– Это случилось давно, еще когда я учился в старшей школе. Я заговорил с девушкой, с которой мы не были представлены. Ее отец увидел и заявил на меня.

– За разговор? – опешила я.

– Раньше правила в Корке были гораздо суровее, чем сейчас.

– Так эта девушка сопротивлялась? – поинтересовалась я, заранее зная ответ.

Он усмехнулся.

– Нет.

Я задумалась, а он продолжил:

– Я тогда получил семнадцать ударов от ее отца, за каждый год ее жизни.

– Вы с ней больше не виделись?

– Мы поженились после того, как я вернулся в Корк. Мы с ней никогда не говорили об этом.

– И где она теперь? – Я давно заметила его обручальное кольцо, но никогда не видела его жены.

– Она умерла.

Я едва открыла рот, чтобы извиниться, но он отвел взгляд, видимо, не желая больше слушать соболезнования. Я заметила, как он погладил обручальное кольцо большим пальцем правой руки.

– Я не знала, – отозвалась я глупо, не понимая, что еще сказать. Признаться честно, я не слишком хороша в утешениях.

– С тех пор я стал равнодушен практически к любой несправедливости, происходящей в Корке. Когда теряешь того, кого любишь, все вокруг вдруг резко теряет смысл. После ее смерти я перестал бороться.

– Почему… почему вы рассказываете мне об этом?

– Ты должна понять, что религиозное собрание и обряд очищения ничего не значат. Это унизительно и болезненно, но на этом жизнь не заканчивается. Пойми, те, кого ты любишь, все еще с тобой. И тебе совсем не обязательно сидеть тут одной, скрываясь ото всех.

– Я не скрываюсь! – возразила я.

Он снисходительно взглянул на меня, приподняв брови.

– Мне нравится уединение, – объяснила я, по-детски не желая признавать страх. И вот это было правдой. Но вряд ли относилось к данной ситуации, ведь я сидела одна не потому, что хотела этого, а потому, что вокруг не оказалось никого, кто не стал бы напоминать о случившемся.

– Тебе следует быть осторожной, но это не значит быть одинокой.

– Вы меня пугаете....

– Я так страшен? – удивился он с иронией в голосе.

На самом деле он мне нравился, но я не до конца понимала его.

– В классе вы так холодны, строги, почти грубы со мной, а сейчас просто подходите и начинаете задушевную беседу.

– Я никогда не был груб с тобой.

– Но и не слишком вежлив.

Он скрестил руки на груди, призадумался и, улыбаясь, уставился в пол.

– Сколько я ни работал в школе, у меня никогда не было любимчиков. Я предпочитаю вести себя со всеми одинаково, чтобы ни к кому не привязываться. Однако сейчас у меня впервые в жизни появилась любимая ученица, – он по-отечески посмотрел на меня поверх очков, – но я скрываю это, – шепнул он почти заговорщицки, – чтобы никто не знал о моих слабостях. Быть просто человеком в наши дни – непозволительная роскошь.

Я смотрела на него во все глаза, не в силах поверить происходящему. Он был лучшим учителем, которого я когда-либо встречала.

– Спасибо, что сказали мне это.

– Пожалуйста.

Благодаря этой беседе мы не стали лучшими друзьями и он не прекратил вести себя со мной в классе как прежде, но все же этот разговор что-то изменил между нами. Для меня он много значил.

20

В среду после занятий с Дороти я зашла в школьный туалет и ополоснула лицо холодной водой, чтобы смыть хотя бы часть того, что чувствовала, общаясь с ней. Оперевшись на раковину, я взглянула на свое отражение. Я выглядела вполне сносно, учитывая бессонницу и стресс. Я быстро показала себе язык и усмехнулась. Мое отражение сделало то же самое. И вдруг я услышала еле различимый то ли всхлип, то ли вздох из последних кабинок.

Я выключила воду и подобралась к кабинке, из которой, как мне показалось, шел звук. Кто-то плакал, причем старался делать это как можно тише, прикрывая рот рукой. Я плакала так не раз, поэтому знала, что это граничило практически с физической болью.

Аккуратно постучав, чтобы не испугать того, кто в ней находился, я спросила:

– Все хорошо? Тебе не нужна помощь?

Ответа не последовало, но всхлипывания затихли.

– Я никому не скажу, если не хочешь, или, наоборот, могу позвать кого-нибудь.

Снова тишина.

– Просто ответь что-нибудь, чтобы я поняла, что ты жива, – я чуть помялась, – или жив.

Я закатила глаза, поняв, что сморозила глупость, ведь это был женский туалет. Хотя никто не мог запретить парням сюда заходить, так что незнакомка вполне могла оказаться парнем.

– Я в порядке, – послышалось вдруг.

Это была девушка. И голос показался знакомым, но я не поняла, кому он принадлежит.

– Тебе точно не нужна помощь?

– Нет.

– Ты не выйдешь?

Молчание. Я подождала еще пару минут, но она больше ничего не сказала.

– Ладно, если тебе не нужна помощь, я пойду.

Я взяла рюкзак и поплелась из туалета. Пройдя до конца коридора, я спряталась за угол в ожидании выхода таинственной незнакомки со знакомым голосом. Не знаю, откуда во мне зародилось такое любопытство, но я согласилась бы отдать руку, лишь бы узнать, кто это. К счастью, этого не потребовалось.

Она вышла минут через двадцать, видимо, думая, что столько я ждать не стану. Это была Синтия Милитант.

21

– Почему мы не можем репетировать в актовом зале? – поинтересовалась я на следующий день, когда ты привел меня в спортзал.

Я согласилась на время побыть Офелией, потому что Синтия в последнее время не ходила на репетиции. Я никому ничего не сказала об увиденном днем ранее.

– Тут удобнее, – ответил ты.

В это время в спортзале играли в баскетбол.

– И спокойнее. – Ты поднялся по лестнице вдоль скамеек и сел на третий ряд, что показалось слишком близким, но я все же прошла следом и устроилась рядом.

– Ты, должно быть, шутишь? – Я посмотрела на площадку, где довольно шумно играли ребята.

– Ну.... – ты чуть помялся, – мне спокойнее. На репетициях я более-менее справляюсь. Я привык, что в зале сидят Прикли и пара человек, помогающих с реквизитом, но как представлю, что зал будет полностью заполнен, – меня страх берет.

– Рядом с тобой на сцене почти всегда будет как минимум один человек, так что половина глаз будет уставлена на него.

– Ладно, – ты встрепенулся, – давай начнем.

Ты достал из рюкзака книгу и открыл на нужной странице, объявив:

– Гамлет и Офелия впервые встречаются в третьем акте.

 
Я: Мой принц,
Как поживали вы все эти дни?
Ты: Благодарю вас; чудно, чудно, чудно.
Я: Принц, у меня от вас подарки есть;
Я вам давно их возвратить хотела;
Примите их, я вас прошу.
Ты: Я? Нет;
Я не дарил вам ничего.
Я: Нет, принц мой, вы дарили; и слова,
Дышавшие так сладко, что вдвойне
Был ценен дар, – их аромат исчез.
Возьмите же; подарок нам немил,
Когда разлюбит тот, кто подарил…
 

Через сорок минут мы устроили небольшой перерыв.

– Принести чего-нибудь? – спросил ты.

– Нет, ничего не нужно, – ответила я, но ты все равно встал. Один из нерадивых баскетболистов тут же чуть не зарядил в твою голову мячом, но ты успел его перехватить и оставил себе.

– Зачем он тебе?

– Хочу поиграть.

Я усмехнулась – имя Сид Арго и спорт в моем сознании никак не сочетались.

Ты спустился на площадку.

– Ты и вправду собрался играть? – Я встала. – А как же твое сердце?

Ты лишь мельком глянул на меня через плечо. Я живо направилась за тобой. Ты остановился у линии штрафных бросков, я, догнав тебя, стала слева.

– Я никогда не промахиваюсь, – признался ты, крутя мяч в руках.

– Прямо-таки никогда, – фыркнула я.

– Никогда, – подтвердил ты со стопроцентной уверенностью.

– А я никогда не попадаю, – авторитетно отозвалась я. Ты засмеялся и, не напрягаясь, кинул. Мяч с легкостью попал в корзину.

– Совпадение, – хмыкнула я.

Ты кинул еще раз, а потом еще и еще. Казалось, через какое-то время ты даже перестал меня замечать. Я отошла дальше и, сев на блестящий пол, наблюдала. Ты не промахнулся ни разу.

– Где ты научился? – недоуменно спросила я.

– Нигде, – ты засунул мяч под мышку, – разве что иногда играем с Питом на заднем дворе, но в последнее время не слишком часто.

– А все-таки зачем ты вообще начал играть? Я так понимаю, по состоянию здоровья тебя не взяли бы ни в одну команду.

– Я начал ходить сюда в девятом классе, когда прогуливал географию. А все потому, что учительница терпеть меня не могла.

– И что же она делала?

– Добрую половину урока она гоняла меня по мировой карте, где ничего не подписано, в основном по странам Ближнего Востока. А их там невозможное количество, да к тому же они все так расположены, что не поймешь, где что.

– Зато теперь ты знаешь, что Ирак окружен Ираном, Сирией и Турцией.

– Ты не представляешь, как сильно помогают эти знания в повседневной жизни, – ответил ты, усмехнувшись. – В общем, она меня конкретно достала. Я решил, что пора с этим завязывать, и перестал ходить к ней, а вместо этого пережидал время в спортзале.

– И как же все разрешилось?

– Она умерла, – ответил ты уже серьезно.

Я слегка опешила.

– Надеюсь, не ты ее убил?

– Нет, вскоре ее мозг поразил рак. Хотя не скажу, что я так уж сильно переживал по этому поводу. – Ты посмотрел на меня. – Некоторые люди такие сволочи, что, когда с ними что-то случается, тебе их даже не жаль, хотя ты вроде и неплохой человек…

Я встала и подошла к тебе.

– Научи меня. – Я отобрала у тебя мяч.

– В смысле?

– Ты ведь не промахиваешься, научи меня не промахиваться. Как надо кидать?

– Не знаю. Это просто, как дышать.

Я нахмурилась.

– Если бы так и было, я бы уже задохнулась и умерла.

Попытки научить меня с треском провалились. Но мне нравилось пытаться, поэтому мы одновременно репетировали и играли, не следя за временем.

Домой мы возвращались радостно возбужденные. Смеялись. В тот вечер в этом мире, даже в этом городе не было ничего плохого. Ведь ты был со мной, а я с тобой, и все казалось таким возможным. Тогда я не думала ни о чем, что обычно угнетало: ни о матери, ни об отце, ни о школьном совете, ни о девятом сочинении по «Гамлету» для Прикли – ни о чем из этого. Я жила. Ты воскресил меня. А для этого понадобился всего один спортзал, один баскетбольный мяч, несколько актов «Гамлета» и ты рядом – единственный и неповторимый рыжий житель Корка – Сид Арго.

Прошла всего пара часов, но после них многое изменилось, и оставить тебя стало в тысячу раз сложнее. Тогда мы не знали, что ждало нас. Наверное, это и к лучшему, иначе мы не смогли бы быть так беспредельно счастливы.

22

После того что случилось в туалете, я начала исподтишка наблюдать за Синтией. И она оказалась, пожалуй, одной их немногих, кого мне так и не удалось разгадать. Поговаривали, что она числилась пациенткой психлечебницы из-за того, что пыталась покончить с собой, но доказательств этому никто предоставить не мог. Синтия была дочерью врача и по совместительству члена городского совета и племянницей директрисы. Младший брат Синтии, Том, ходил в ту же школу, что и Питер Арго. Их мама умерла пару лет назад, но мне не удалось выяснить от чего.

Никто не смел ее обижать, но и дружить с ней не пытались. Даже на химии и биологии, где требовалась пара для лабораторных, она сидела одна, так же как и в столовой. Может, именно из-за всего этого, а может, из-за того, как отчаянно она плакала в туалете, я прониклась к ней не только жалостью, но и симпатией, хотя раньше я никогда ее не замечала – она в совершенстве освоила суперспособность невидимости.

За несколько осенних месяцев, которые я провела в Корке, мне так и не удалось с ней пообщаться. Каждый раз, когда я хотела заговорить, мне становилось неловко. Что я могла сказать? «Привет, у тебя нет мамы? У меня тоже. Давай дружить» или «Я слышала, как ты плакала в туалете. Давай поговорим об этом» – все не то. А завести разговор обычным образом казалось неуместным, учитывая, что у меня была такая возможность, но я дала понять, что мне это неинтересно.

– Можешь сегодня уделить мне полчаса для репетиции? – спросил ты на большой перемене.

Мы обедали в спортзале, потому что согласно уставу обеденные зоны делились по половой принадлежности (я не знаю, как это объяснить). Я взяла морковный сок в компанию к тостам с сыром и ветчиной, которые приготовила Джейн. Ты предпочел более скромную трапезу: яблоко, банан и минеральную воду.

Я не ответила на вопрос, лишь усмехнулась твоему выбору. Раньше ты всегда ел нормально.

– Ты что, на диете?

– Нет, но чем ближе пьеса, тем больше воротит от мяса. Даже от запаха тошнит. – Ты открыл бутылку с водой. – Так что, поможешь?

– Помогу, но… разве ты должен репетировать не на сцене с Синтией?

– Я бы с радостью, да только она не появляется. Прикли на нее ужасно зол, хоть ничего пока не говорит. Думаю, если так продолжится, он ее выставит.

– Ну, это вряд ли, – хмыкнула я, решив опять умолчать о случившемся в туалете. – Осталась всего неделя. Никто не успеет подготовиться в такой короткий срок, кроме нее.

– Он сам виноват, – заявил ты, с аппетитом откусывая яблоко.

– Прикли, что ли?

– Да, он ее позвал. Даже без прослушивания, – сказал ты с полунабитым ртом, одновременно пытаясь прожевать. – Раньше она действительно хорошо играла и костюмы отличные шила. Но не теперь…

– Почему?

– А ты как думаешь? Она… – Ты подался вперед, понизив голос до шепота, хотя рядом никого не было: – После смерти матери она нестабильна.

– То есть ты тоже считаешь, что она сумасшедшая? – тоже шепотом спросила я с некой обидой.

– Нет, – уже в полный голос ответил ты, – нестабильная – значит переменчивая, а не слетевшая с катушек.

– Я тоже переменчивая.

Ты покачал головой.

– На твои обещания можно положиться, на ее – нет.

Я призадумалась. Хоть я и не знала Синтию, но, судя по первому впечатлению, она не показалась безответственной. Она была воодушевлена пьесой, когда вывесили списки. Вряд ли она так просто отказалась бы от всего. На то имелась причина. А учитывая то, что я видела, точнее, слышала в туалете, у Синтии явно все шло не так уж гладко, и дело заключалось вовсе не в ее переменчивости.

23

– С ума сойти. – Ты сидел, обхватив голову руками.

Прикли только что сказал всем задействованным в пьесе, что Синтия заболела и не сможет играть в четверг.

Я сидела рядом в точно таком же кресле. По залу прошелся шепот.

– Я так и знал, что ничего не выйдет.

– Еще ничего не решено, – возразила я.

– У нас осталось три дня, – зло отозвался ты. – Прости, я просто на нервах из-за всего этого.

Я понимала, что никто не согласится заменить Синтию, учитывая ничтожное время, оставшееся на подготовку, а взгляд Прикли в мою сторону заранее давал понять, кем именно ее заменят.

– Вёрстайл! – Прикли спускался со сцены, подзывая меня пальцем. – На пару слов.

Мне даже не нужно было с ним говорить, чтобы понять, о чем он собирался просить.

– Думаю, ты все понимаешь, – начал он, смотря в зал, где группками сидели актеры и остальные ребята, помогающие с реквизитом.

Я неловко кивнула. Он снисходительно взглянул на меня.

– Справишься?

Я промолчала. Все были такими подавленными. Эта пьеса успела стать для них слишком важной.

– Поставлю отлично за сочинение по «Гамлету», – предложил он деловито.

– Вот так просто?

– Соглашайся, Вёрстайл, пока я не передумал. – Он, как и остальные, был на взводе.

Я чуть призадумалась.

– И освободите от работы в доме престарелых.

Его брови поползли вверх то ли от удивления, то ли от моей наглости.

– Ты со мной торгуешься?

– Ничего личного, просто бизнес.

– Будешь работать один день вместо двух.

Я поморщилась, сузив глаза, будто обдумывая. На самом же деле я бы согласилась без всяких наград и поблажек, лишь бы ты не сидел, вот так вот схватившись за голову.

Прикли выжидающе глядел на меня.

– Хорошо, – ответила я.

Он кивнул, оставшись таким же непроницаемо серьезным, словно ничего особенного не произошло.

В тот день я впервые поднялась на сцену.

24

Впервые у дома Милитантов я оказалась не совсем с личным визитом, скорее с деловым: мне нужно было забрать у Синтии платье Офелии. Я заявилась без предварительного звонка. В конце концов, это не заняло бы более минуты.

Пройдя через уютный дворик по мощеной тропинке, я поднялась на крыльцо и постучала в дверь огромным кольцом, закрепленным на ней. Открыли не сразу. Я начала было волноваться, но тут дверь медленно поползла в сторону дома. За ней виднелась темная голова и круглый глаз. Это был Том, брат Синтии. Насколько я знала, он был ровесником Пита, однако не выглядел на десять лет, скорее на тринадцать, если не больше. А все из-за довольно высокого роста для мальчика его возраста, серьезного тона голоса и не по-детски мудрого взгляда. Он совсем не походил ни на Синтию, ни на мистера Милитанта. Лицо Тома обрамляли каштановые волосы, из-под рваной не слишком густой челки глядели на всех мудрые темно-серые глаза с чуть опущенными веками почти без ресниц. Казалось, лет через двадцать в нем не изменится ничего, кроме роста.

– Привет. А Синтия дома?

– Да, но она не принимает гостей.

– Я не гость, – буркнула я, вламываясь в дом. Он не смог меня не впустить. – Я играю вместо нее в пьесе, и мне нужно забрать платье.

Он покосился наверх, ответив:

– Я скажу ей. – Он ушел на второй этаж, поднявшись по полукруглой лестнице.

Их дом не походил на наш с привычной планировкой. Под потолком висела огромная шикарная люстра. Такие обычно показывают в исторических и художественных фильмах, в залах, где проходят балы. Широкая полукруглая лестница была гораздо выше, чем у нас дома. Наверху перила переходили из лестницы в пол, делая коридор на втором этаже похожим на удлиненный балкон. Благодаря стенам в светлых тонах комната казалась еще больше. Справа находилась дверь в кухню, слева – в гостиную. Я мысленно отметила масштаб дома и поразилась до скрипа начищенным поверхностям пола и мебели.

Том спустился через минуту с платьем в руках, которое ему было неудобно нести из-за длины в пол. Он молча передал его мне. Прозрачный чехол неприятно поскрипывал.

– А Синтия не спустится? – Не то чтобы я слишком хотела ее видеть, однако такое поведение казалось довольно странным. Неужели она так серьезно заболела?

– Нет. Врач посоветовал ей придерживаться постельного режима.

Я непонятно кивнула, взглянув на платье с вышивкой на груди.

– Красивое.

– Она сама его сшила, как и некоторые другие костюмы для пьесы.

– Похоже, у твоей сестры талант. – Я действительно так думала, ведь видела другие костюмы, они были также хороши. – Что ж, пусть выздоравливает, – выдавила я и направилась к двери.

Вернувшись домой, я села за уроки, а потом дочитала «Унесенные ветром». Меня всегда поразительно злила и в то же время восхищала Скарлетт О'Хара.

Когда все легли спать, я повторила свои реплики перед зеркалом. После примерила платье, чтобы в случае чего осталось время его перешить. Из чехла выпала вчетверо сложенная записка, содержащая лишь два слова: «Спаси нас».

25

В ночь перед пьесой мне приснился кошмар, от которого я проснулась в холодном поту посреди ночи. Я с колотящимся сердцем бродила по комнате, не в силах найти себе места. Мне снился дом Милитантов в его необъяснимо гнетущей атмосфере. На люстре в прихожей затянули петлю. Со ступеней капала кровь. Поднявшись по лестнице, я почувствовала, как кто-то с силой схватил меня за плечо и потянул вниз, от чего я и проснулась.

Я не ответила на записку с просьбой о помощи. Я вообще не знала, как поступить, нужно ли на нее реагировать, а если и нужно, то что делать и кому можно доверить эту тайну.

На время пьесы я попыталась забыть об этом случае…

– Меня сейчас стошнит, – прошептал ты так, чтобы услышала только я, когда мы стояли за кулисами.

Я выглянула из-за занавеса: зал наполнялся родителями и школьниками.

– Не говори ерунды, мы уже тысячу раз все отрепетировали, – ответила я строго, вернувшись на прежнее место. Я почти привыкла к длинному платью, но все еще боялась где-нибудь зацепиться и порвать тончайшую ткань юбки.

В последние дни ты был сам не свой из-за волнения. Я не знала, как тебя успокоить, поэтому старалась пресекать подобные жалобы на корню.

На сцене появился призрак отца Гамлета, которого впервые увидели Горацио, Марцелл и Бернардо. Меня неожиданно захватило происходящее на сцене. И я даже поймала себя на мысли, что с радостью оказалась бы в зрительном зале.

– Флоренс…

– Тсс… – шикнула я в ответ.

Ты притих, но позже опять взялся за прежнее.

– Ты знаешь, о чем я подумал, как только Прикли предложил мне участвовать в пьесе?

– О чем же? – поинтересовалась я скорее из вежливости.

У Горацио такой же здоровский костюм, как и у тебя. Интересно, его тоже сделала Синтия?

– Я подумал, что если выйду на сцену, то ты наконец заметишь меня.

Я отвлеклась от пьесы, серьезно взглянув на тебя. Темно-зеленое перо, свисающее с твоей шляпы, выгодно контрастировало с цветом волос.

– Я вижу тебя, Сид Арго. Всегда видела…

Ты горестно усмехнулся, покачав головой. Перо качнулось вместе с тобой.

– И мне нравится то, что я вижу.

Ты тяжело вздохнул и сжал руки в кулаки, чтобы унять дрожь.

– Это просто школьная постановка. Что бы ни случилось, это не разрушит твою жизнь.

– Я понимаю, но… – ты поморщился, – я никогда не был лучшим. Ни в чем. У меня нет особых талантов, да и в учебе я довольно посредственен. Сейчас, когда мне дали шанс, мне впервые хочется понять, каково это – быть лучшим.

– Ты стоишь здесь в костюме Гамлета. Ты. Не кто-то другой. Ты уже лучший.

Ты печально глянул на сцену.

– Скоро мой выход, – предупредил ты, опуская взгляд в пол.

Я взяла тебя за подбородок, притянув ближе к себе, отчего круглые глаза широко раскрылись. Ты встрепенулся, словно тебя окатили холодной водой. Мое присутствие всегда действовало на тебя подобным образом. Сейчас ты нуждался именно в такой встряске.

– Даже если ты не веришь в себя, то знай, что я верю в тебя. – Это последнее, что я успела сказать перед выходом.

Больше ты ни разу не жаловался на волнение.

26

Не буду скрывать, оказавшись на сцене, я разнервничалась, и в то же время в кровь хлынул адреналин. И мне это понравилось.

Я не думала о том, что делаю, о том, как нужно стоять, двигаться или говорить. Строчки сами слетали с губ, превращаясь в нечто новое. Раньше они казались напыщенными и искусственными, но теперь это чувство исчезло. Все получилось так естественно, что я сама поразилась этой непривычной легкости.

Ты играл великолепно. Лучше, чем на всех репетициях, вместе взятых. Я даже испугалась того, что ты говорил, будто это были не слова Гамлета, а твои.

Гамлет: Вы добродетельны?

(Твой голос холоден как лед.)

Офелия: Мой принц?

(Я действительно растерялась, поэтому даже не пришлось играть.)

Гамлет: Вы красивы?

Офелия: Что ваше высочество хочет сказать?

Гамлет: То, что, если вы добродетельны и красивы, ваша добродетель не должна допускать собеседований с вашей красотой.

(Ты складываешь руки за спиной, глядя исподлобья.)

Офелия: Разве у красоты, мой принц, может быть лучшее общество, чем добродетель?

Гамлет: Да, это правда; (ты выпрямился) потому что власть красоты скорее преобразит добродетель из того, что она есть, в сводню, нежели сила добродетели превратит красоту в свое подобие; некогда это было парадоксом, но наш век это доказывает. Я вас любил когда-то.

(Ты смотрел так пристально, что на какой-то миг я перестала дышать.)

Офелия: Да, мой принц, и я была вправе этому верить.

Гамлет: Напрасно вы мне верили; потому что, сколько ни прививать добродетель к нашему старому стволу, он все-таки в нас будет сказываться; (пауза, а потом еще серьезнее, чем прежде) я не любил вас.

Офелия: Тем больше была я обманута.

Гамлет: Уйди в монастырь; к чему тебе плодить грешников?

(Ты близко подошел, желая дотронуться, но не сделал этого, вовремя опомнившись. Я вздрогнула. Это не было запланировано. Мы играли свою пьесу, делая это совсем не так, как учил Прикли.)

Сам я скорее честен; и все же я мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы моя мать не родила меня на свет; я очень горд, мстителен, честолюбив; к моим услугам столько прегрешений, что мне не хватает мыслей, чтобы о них подумать, воображения, чтобы придать им облик, и времени, чтобы их совершить. К чему таким молодцам, как я, пресмыкаться между небом и землей? Все мы – отпетые плуты, никому из нас не верь. Ступай в монастырь. Где ваш отец?

Офелия: Дома, принц.

(Я сникла. Очевидно, что это всего лишь пьеса и ты говорил то, что было написано века назад, тем, кого ты даже не знал. Но это так глубоко задело меня, что к горлу подкатил неприятный комок.)

Гамлет: Пусть за ним запирают двери, чтобы он разыгрывал дурака только у себя. Прощайте.

(Ты собрался уходить.)

Офелия: О, помоги ему, всеблагое небо!

(Ты остановился и обернулся.)

Гамлет: Если ты выйдешь замуж, то вот какое проклятие я тебе дам в приданое: будь ты целомудренна, как лед, чиста, как снег, ты не избегнешь клеветы. Уходи в монастырь; прощай. Или, если уж ты непременно хочешь замуж, выходи замуж за дурака; потому что умные люди хорошо знают, каких чудовищ вы из них делаете. В монастырь – и поскорее. Прощай.

Офелия: О силы небесные, исцелите его!

Гамлет: Слышал я и про ваше малевание, вполне достаточно; бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое; вы приплясываете, вы припрыгиваете, и щебечете, и даете прозвища божьим созданиям, и хотите, чтоб ваше беспутство принимали за неведение. Нет, с меня довольно; это свело меня с ума. Я говорю, у нас не будет больше браков; те, кто уже в браке, все, кроме одного, будут жить; прочие останутся, как они есть. В монастырь.

(Ты ушел, отчего я почувствовала необъяснимую пустоту, хотя знала, что ты находился теперь ненамного дальше: всего лишь за кулисами.)

27

После спектакля все отправились в столовую, где впервые нам разрешили сесть так, как мы хотели. С нами отмечали успех постановки учителя, родители и все остальные, кто пришел посмотреть спектакль. Мы с тобой сидели за одним столом с нашими семьями. Мистер Арго и папа не особо радовались этому.

Через пару минут к нам подошел Прикли и, склонившись между нашими головами, строго произнес:

– Сначала я откручу вам головы за ту импровизацию, которую вы устроили на сцене. – Он наклонился еще ниже и прошептал: – А потом верну их на места и скажу следующее: эта импровизация была лучшим, что я видел за все годы работы в школе.

Перед уходом он, словно старый друг, хлопнул тебя по плечу, отчего тебе стало еще тяжелее скрывать улыбку.

– Я всегда знал, что он безумен, – усмехнулся ты, когда он отошел, – просит одно, а хвалит за совершенно другое.

Полностью довольная нами обоими, я смотрела вслед удаляющемуся Прикли. Он подходил к каждому, кто участвовал в пьесе, даже к тем, кто не произнес и реплики. Чтобы он ни говорил, он ценил всех нас, ведь на какое-то время мы стали частичкой великолепного целого.

– Если это безумие, то в нем есть система³³, – заключила я.

Где-то в глубине души меня беспокоило лишь одно: ни Синтия, ни Том, ни их отец в школе в тот день не появились. В какой же именно помощи они нуждались?

Сид Арго

День благодарения, как всегда, мы проводим дома за общим столом, уставленным всевозможными вкусностями, включая и традиционные блюда праздника: фаршированную индейку и тыквенный пирог. С утра мама хлопочет на кухне, чтобы успеть приготовить все до полудня. Пит смотрит телевизор в гостиной, а отец, сидя в кресле, читает газету. Они оба в белых рубашках.

Я просыпаюсь позже всех (почти в четверть одиннадцатого) и тут же спускаюсь, чтобы узнать, не нужна ли маме помощь. На кухне пахнет так вкусно, что от одного запаха сводит желудок. Мама вся раскрасневшаяся, но с улыбкой на лице говорит, что все почти готово. Тогда я возвращаюсь в комнату и переодеваюсь в белую рубашку и брюки – мама любит, когда все выглядят официально за праздничным столом.

В двенадцать часов мы садимся обедать. Много говорим о вчерашней пьесе, и даже отец решается меня похвалить, чему я несказанно удивляюсь и радуюсь. Пит в предвкушении черной пятницы, во время которой потратит все накопленные деньги.

После праздничного обеда мы по уже давно сложившейся традиции устраиваемся перед телевизором и смотрим «Праздничную гостиную». И в этот момент, когда мы рядом, не связанные ни горем, ни обыденностью, ничто не может испортить этот день.

Ровно в пятнадцать двадцать три звонит телефон. Это время четко врезается в память. Я думаю: «Кто бы это мог звонить в такое неподходящее время, да еще и в День благодарения?» Но ни папа, ни мама, ни уж тем более Пит не встают с мест у телевизора, поэтому я плетусь в прихожую, чтобы ответить на звонок.

На определителе высвечивается номер Милитантов. Сперва я порываюсь проигнорировать звонок, но все же что-то подсказывает, что этого лучше не делать.

Мне кажется, это Синтия. Но на том конце слышится другой голос.

– Сид? – спрашиваешь ты серьезно.

– Флоренс? – отзываюсь я удивленно.

– Нужна помощь. Приходи в дом Синтии. Сейчас же.

– Что случилось?

– Никому не говори… Мы убили человека.

* * *

Я бегу к дому Милитантов так быстро, как только позволяет сердце. Прошлой ночью на город обрушился страшный снегопад (и это в ноябре), поэтому все дороги по колено завалены снегом. А так как люди в День благодарения по большей части проводят весь день дома, то еще ничего не расчистили.

Я прохожу через калитку, из-за снега открывающуюся с трудом, и через пару футов падаю на колени. Но тут же встаю и, не отряхиваясь, направляюсь к дому. Как только я поднимаюсь на крыльцо, ты открываешь двери и заговорщицки смотришь на меня. Именно в этот момент до меня доходит, что я ввязываюсь во что-то страшное, в то, что мне не по плечу.

– Хорошенько отряхнись, – приказываешь ты, – и ни к чему не прикасайся.

Я не спорю и делаю все так, как ты говоришь.

Войдя в дом, первым делом вижу у подножия лестницы тело мистера Милитанта и заплаканную, почти в припадочном состоянии Синтию, сидящую на ступеньках. У нее огромный синяк под глазом, судя по всему, полученный далеко не сегодня. Ее кто-то ударил? Милитант мертв? Что происходит?

– Нужно затащить его наверх. Я объясню все потом, – произносишь ты нервозно и вместе с тем деловито.

– Нет! Ты объяснишь мне все сейчас. Какого черта? Что ты вообще здесь делаешь?

– Он напал на Синтию. У нас не осталось выбора, – встревает Том.

– Напал? Почему?

– Потому что был смертельно пьян. Как и в тот раз, когда поставил этот фингал. – Ты киваешь в сторону Синтии. – Не смотри на меня так, Арго. Я сама не видела, как это произошло. И узнала обо всем только полчаса назад. Я почти в таком же положении, что и ты.

– Я вообще не втыкаю, что тут творится, – недоуменно шепчу я. – Нам нужно вызвать полицию… Вы уже позвонили в полицию? Когда вы позвоните в полицию? – Черт возьми, передо мной лежит мертвый человек!

– Нельзя, – строго говоришь ты, подходя ко мне. – Согласно Уставу за убийство человека ты предстанешь перед религиозным собранием на обряде очищения. Посмертном обряде.

От страха я даже забыл о существовании Устава.

– Разве… разве это не считается самозащитой? Или как это правильно называется?

– Там нет такого пункта. Я проверяла.

– А вы уверены, что он вообще мертв? Может… может, просто без сознания.

– Он не дышит, – объясняет Том. – После падения с лестницы у него наверняка сломана шея.

– Так он упал с лестницы?

– Я его толкнула, – слышится вдалеке от Синтии.

– И что вы пытаетесь сделать?

– Повесить его, – отзываешься ты, – чтобы сошло за самоубийство.

– Вы спятили?

– Сейчас не время для споров, – предупреждаешь ты. – Есть лучший вариант? Предлагай.

– У тебя что, размягчение мозгов? Это все, – я киваю в сторону лестницы и веревки, – никогда в жизни не сработает. Он тяжелый, – я указываю на тело, – а сейчас, когда он труп, будет еще тяжелее. Это во-первых. Во-вторых, люстра может его не выдержать. И вообще, хоть я и не специалист, но, по-моему, вероятность перелома шеи при повешении в подобной ситуации ничтожно мала.

– Мы поднимем его, если ты поможешь. К тому же если они поверят, что это самоубийство, то не станут проводить вскрытие и не узнают ничего о его шее.

– Откуда ты знаешь?

Не отвечаешь.

– Ты поможешь?

Господи, что я творю? Я не хочу в тюрьму, но все равно надеваю перчатки, принесенные Синтией, и тем самым становлюсь соучастником.

Мы берем Милитанта за руки, а Синтия и Том – за ноги и тащим по лестнице на второй этаж. Он невероятно тяжелый.

Я потею. Меня тошнит. Руки трясутся как ненормальные. Я даже не знаю, что хуже: то, что мы делаем, или то, что нас могут поймать за то, что мы делаем.

Уже на середине пути чувствую, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, потому что колотится как бешеное. Перед глазами все расплывается и вовсе темнеет. Я отпускаю руку Милитанта. Остальные не в силах удержать его без моей помощи, поэтому он скатывается на несколько ступеней. Я только слышу, как ты тихо выругиваешься, но после начинаешь подбадривать меня. Мы теряем время.

С минуту я сижу на ступеньке, пытаясь восстановить дыхание и зрение. Кажется, я вот-вот проснусь, и выяснится, что это просто сон. Всего лишь дурной сон.

Ты предлагаешь мне поддерживать труп снизу за ногу, будто так будет легче. Мы с Синтией меняемся местами, и все начинается заново. Происходящее становится похожим на мир «Алисы в Стране чудес», настолько парадоксальным кажется. Кто бы мог подумать еще с утра, что после обеда я буду тащить труп члена городского совета с тобой и его детьми?

Уже почти наверху у Милитанта из кармана выпадают часы и разбиваются вдребезги где-то у подножия лестницы. Я удивляюсь тому, что они не расплываются по полу, как часы на картине Сальвадора Дали «Постоянство памяти». Очевидно же, что все происходящее не что иное, как сюрреализм чистой воды.

Наконец мы затаскиваем его наверх и без сил падаем рядом. Мы устраиваем перерыв, прежде чем приступить к главной и еще менее приятной задаче – повешению.

Лицо Милитанта настолько умиротворенное, что кажется, он откроет глаза и удивится тому, почему мы все так раскраснелись.

Ты встаешь первой и помогаешь подняться на ноги остальным.

– Нужно завязать веревку на шее так, чтобы он не выскользнул, – деловито объявляешь ты и берешь конец веревки в руки. Другой – привязан к люстре.

– Сделаем петлю, – говорит Том не без ужаса.

– Я… я не знаю, как ее правильно завязывать.

Я все еще пытаюсь отдышаться.

– Наверное, какой-то специальный узел.

– Я видел такие в фильмах… Но как их делать?

– Это узел висельника, – говорю я вдруг, прерывая уж слишком спокойную беседу. Такое чувство, будто они обсуждают новый цвет стен или выбирают софу в гостиную. Не бред ли? – По-другому узел Линча.

– Откуда ты знаешь? – удивляешься ты.

– Он предназначен не только для казней через повешение. – Все изумленно пялятся на меня, словно это не они убили Милитанта. Я тяжело вздыхаю. – Это морской узел. Используется на суднах и при рыбалке. Раньше мы с отцом часто рыбачили, он и научил меня.

– Так ты можешь его сделать?

– Это несложно. – Я забираю у тебя веревку.

У меня ужасно трясутся руки. К горлу подкатывает ком, отчего я готов одновременно расплакаться и распрощаться с содержимым желудка. Каким-то образом я все же умудряюсь сделать витки, а после продеть конец веревки в образовавшееся отверстие. Все наблюдают за тем, как я это делаю, от чего меня трясет еще сильнее.

– Дальше нужно надеть петлю на него и подвесить. Она затянется сама. Думаю, все знают, как это работает. – Я подаю веревку тебе.

Ты странно косишься на меня, но ничего не говоришь, надеваешь ему на шею петлю. После мы берем труп за ноги и осторожно перемещаем на другую сторону, за перила. Силы на исходе, поэтому кажется, что это гораздо труднее, чем все, что мы делали до этого.

Как только петля затягивается на бездыханной шее, я чувствую облегчение и еще больший ужас. Все происходит тихо, но быстро. Я отскакиваю, Синтия содрогается всем телом, снова начиная еле слышно всхлипывать, а Том хватается рукой за горло. Ты никаким видимым образом не реагируешь. От этого мне становится еще беспокойнее.

Когда мы более-менее успокаиваемся, происходит то, чего каждый из нас ожидает меньше всего: Милитант приходит в себя и хватается руками за веревку на шее, пытаясь ослабить смертельную хватку. Синтия, вскрикнув, подбегает к перилам, я вздрагиваю, но не двигаюсь с места. Каждый на пару секунд теряется, что в итоге оказывается роковым.

Позже ты бежишь вниз, чтобы придвинуть складную лестницу под ноги Милитанта. За тобой спускается Том. В доме слышны только крики Синтии, предсмертные горловые звуки висельника и скрип половиц. Ты не успеваешь его спасти, он задыхается прежде, чем ты добираешься до лестницы.

Том без сил садится на пол, хватаясь за голову.

– О боже! – плачет Синтия. – Боже!

Тело болтается под люстрой, словно маятник, постепенно замирая. И лишь ты остаешься невозмутимо спокойной. В твоих глазах я замечаю нечто, что не могу объяснить, но это не страх.

Повисает гробовая тишина. Все остаются на местах, не зная, что сказать и необходимо ли.

– Ты говорил, что он мертв, – хрипишь ты Тому, переводя взгляд на него, очевидно понимая, что отчитывать ребенка бесполезное занятие, но уж больно мы шокированы и потрясены произошедшим.

Он поднимает на тебя замученный взгляд.

– У него. Не было. Пульса, – отчеканивает он, находясь в таком же подавленном состоянии, что и остальные.

– Что же теперь делать? Что делать? – слезно спрашивает Синтия. Я никогда прежде не видел ее такой испуганной. Никогда.

– То, что делали раньше. Закончим начатое, – отвечаешь ты серьезно, не желая больше разбираться в том, кто так непоправимо оплошал. Кажется, для тебя это что-то вроде очередного школьного задания. Интеллектуального вызова.

– Выйдем на улицу и зайдем как ни в чем не бывало, – в тишине кажется, что твой голос – единственное, что находится в доме, – потом вызовем полицию. Когда они приедут, скажем, что гуляли у школы, а вернувшись, увидели тело мистера Милитанта, висящее на люстре.

Все знают, что это самый разумный план, но все равно не двигаются с мест. У меня ноют руки, ноги – все тело. Еще секунда, и меня разорвет на кусочки…

В итоге мы вчетвером надеваем куртки и идем к выходу. Ты пропускаешь Синтию и Тома вперед, а после упираешься рукой мне в грудь, не давая пройти.

– Ты не идешь с нами. Отправляйся домой.

– Почему? Теперь мы все за это в ответе.

– Тебя никто не видел. И в доме без перчаток ты ничего не трогал. Ты можешь уйти. К тому же… твое сердце.

– Не в этом дело! После всего, что произошло… Мы убили человека. Я убил человека! Я завязал эту петлю. – Я перехожу на крик, потому что слишком напуган, чтобы вести светские беседы. – И теперь ты говоришь, чтобы я ушел?

– Сейчас не время это обсуждать, – замечаешь ты спокойно.

– Хорошо, – я киваю, – я уйду, но тогда ты пойдешь со мной. Ты не связана с этой семьей. Все, что могли, мы уже сделали. Позволь им самим с этим разбираться.

– Нет, я останусь. Тут куча моих отпечатков на ручке двери, мебели и еще черт знает где. Если начнется расследование, то мне нужно быть свидетелем. Да и без меня Синтия совсем расклеится и в истерике выложит всю правду. Мы не можем этого допустить.

Я тяжело вздыхаю, не в силах спорить.

– Боже, кажется, меня сейчас вырвет, – бормочу я.

– Прости за то, что втянула тебя в это. Но мне было не к кому больше обратиться.

Я в упор гляжу на тебя. Впервые не узнаю.

– Кто ты?.. – спрашиваю я скорее у самого себя. – Если бы мне позвонила Синтия, я бы не пришел. Так что я здесь из-за тебя. Я убил человека ради тебя.

– Я понимаю, – говоришь ты, однако я не уверен, что до конца понимаешь. – Но сейчас ты должен уйти. Я делаю это ради твоего же блага.

– Тебе стоило раньше подумать о моем благе.

Я сам не знаю, чего боюсь больше: того, что убил человека, того, что я убил его, потому что ты попросила, или того, что ты прогоняешь меня после того, как это случилось. Я бы остался, как бы опасно это ни было, ведь я без памяти, сумасшедше и неразделенно влюблен в тебя. Это злит меня. Как же меня это злит! Я никогда не чувствовал ничего подобного ни к одному человеку. Никогда. И это чертовски раздражает. Мне страшно от того, что я могу быть настолько в чьей-то власти. В твоей власти.

– Я знаю, что, втянув тебя во все это, я безвозвратно разрушила все, что между нами было. И буду корить себя за это до конца жизни. Но ты должен понять одну вещь: Милитант не был святым. – Вероятно, таким образом ты пытаешься оправдать то, что мы сделали.

– Это не нам решать.

– Чего ты боишься?

Я молча смотрю на тебя.

– Арго, ты боишься Бога?

– Нет… Я боюсь тебя.

Я не только злюсь, в глубине души, несмотря ни на что, я действительно беспокоюсь за тебя. Сердце сжимается до щемящей боли в груди от одной мысли, что придуманный план может не сработать.

Перед уходом я забираю перчатки, которые были на нас, пока мы тащили тело Милитанта. Ты говоришь, что их лучше унести и сжечь, чтобы их не нашли в случае обыска (если его станут проводить). Я не спорю. Это довольно логично.

Когда я ухожу, то могу думать только о том, что никогда в жизни мне не было так паршиво. Кажется, что мое сердце разбито, потому что единственная преграда, которая есть между нами, – это ты.

 
Я чувствую вечно, как будто тону,
Вдыхаю морскую прибрежную мглу;
Мне кажется часто, как будто лечу,
И хочется ввысь, но, увы, не могу.
 
 
Я чувствую вечно, как будто мертва,
Хоть каждое утро встаю без труда;
Мне кажется часто, безумно лжива
Вся жизнь, вокруг гнусно, одна лишь нажива.
 
 
И чувствую часто я силы в себе
Измерить ошибки, исправить их все,
Но кажется также, что это напрасно,
Ведь игры с судьбою порою опасны.
 
 
Я чувствую жизнь и чувствую смерть,
Мне кажется, проще совсем не смотреть
На эту прискорбную мерзкую ложь,
Ведь ввек не исправить ее, ты поймешь.
 
 
Я чувствую также, что жизнь неплоха,
Ведь где-то же есть в ней силы добра,
Мне кажется, жизнь вполне хороша,
Лишь люди творят из нее много зла.