Цитаты из книги «Козленок в молоке», страница 3

Если поэт, неважно – столичный или провинциальный, читает за столом хотя бы одну свою строчку, он уже не остановится, пока не вывалит вам на голову весь накопившийся в его душе стихотворный мусор. Такие поползновения нужно давить в зародыше.

у тебя деньги будут, много денег, потому что есть такой закон: чем писатель меньше пишет, тем больше у него денег!

– Да, разговор, – вздохнул я. – Значит, говоришь, выгнали тебя с работы?– Ага.– Да ладно, не чинись, расскажи, как ты на собрании бригадиром по трибуне колотил! – подсказал Арнольд.– Бригадиром? – переспросил я.– Бригадиром, – виновато кивнул Витек.– М-мотивы? – не очень твердо потребовал Стас.– Сука он!– У-уважительные мотивы! – кивнул явно поплывший Жгутович.

Дело в том, что у меня еще со времен моего брака обозначилась дурацкая привычка прятать деньги и ценные бумаги в книги – а их у меня больше двух тысяч. Роясь на полках, я острее, чем обычно, ощутил скоротечность бытия: ведь большинство из этих книг я уже не прочитаю никогда, даже если брошу пить, встречаться с женщинами и сочинять, что, собственно, и нужно бросать в первую очередь, а буду только читать, читать, читать… Но даже в таком случае смерть настигнет меня лишь на подходе к первой тысяче!

Да, воспоминания — это разновидность некрофилии.

Пруста можно дочитать до конца, если только ты парализован и по этой причине ничего другого делать не в состоянии.

И я полез в боковой карман с таким видом, будто у меня там филиал госбанка.Это была известная ресторанная уловка: ты задерживаешь руку в кармане, а ничего не подозревающий новичок вынимает деньги, после чего можно сообщить, что забыл бумажник в пальто, давая ему возможность потратиться. Опытные в секретах застольного мастерства, Стас и Арнольд сделали то же самое. Так мы некоторое время и сидели, точно три мафиози: каждый сунулся в карман за стволом, но начать пальбу первым никто не решается…– Будем платить-то? – нетерпеливо спросила Надюха. Мы вопросительно посмотрели на Витька.– А у меня шуршиков уже неделю нет! – простодушно ответил он, совсем не смутившись тем, что наше знакомство начинается с прямого вымогательства.– Меня же со стройки уволили…– Ну мужик пошел! – возмутилась Надюха. – В ресторан без денег идет, к бабе без…Произнося все это, она почему-то глядела именно на Витька, хотя и мы тоже были «без».– Без гладиолуса! – подсказал Витек, ухмыляясь. Надюха посмотрела на него долгим взглядом женщины, забывшей, когда ей в последний раз дарили цветы.

Разумеется, она сказала далеко не «черт подери», но я не кской-нибудь постмодернист литинстутского разлива и никогда не путаю бытовую речь с литературной.

– Ну как? – спросил Арнольд, заранее скромно потупив глаза.– Говно! – выпалил я, чтобы опередить какую-нибудь чудовищную бестактность со стороны Жгутовича и не слишком огорчить самолюбивого провинциального автора.– За что ж вы здесь, в Москве, так Сибирь не любите? – задумчиво поинтересовался Арнольд.– Ты Мелвилла хоть читал? – тяжелым от пива голосом спросил Стас.– Не довелось.– Когда доведется, обрати внимание: у него там кит за мужиками гоняется… «Моби Дик».– Так то ж кит!– А у Распутина медведь тоже одного мужика выслеживает, – добавил я.– Так то ж медведь, – не сдавался Арнольд, – у меня-то – рысь! А про шапку у них там есть?– Про шапку у них там нет, – покачал головой Жгутович, – но на аллюзиях далеко не уедешь!Арнольд затих, видимо, прикидывая, далеко ли можно уехать на аллюзиях, а главное, соображая, что это такое – аллюзия. Спорить со Стасом он даже и не пытался, потому что Жгутович был человеком угнетающе начитанным, да и работал в букинистическом магазине «Книжная находка», что на Лубянке, рядом с памятником первопечатнику Ивану Федорову.

Я даже познакомил в психотерапевтических целях своего безуспешного друга с одной молодой общедоступной поэтессой, однако наутро он заявил, что лучше его беспутной жены все равно никого нет, а эти поэтессы вообще какие-то ненормальные и трахаются даже как-то ямбом.