Читать книгу: «Рынок»

Повертел бы пальцем у виска и послал бы подальше, скажи мне кто в конце восьмидесятых, что я, как последний проныра, буду торговать на рынке. Можно ли было в это поверить советскому офицеру, впитавшему во все клетки организма брусиловский призыв служить «не за страх, а за совесть, дабы своею честною службою, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить её расхищения»?

Когда на излёте СССР генсек предложил смело действовать по формуле – «что разрешено, то не запрещено», озабоченные личным финансовым состоянием пассионарии с волчьим остервенением ринулись рвать на куски остатки социалистической собственности, переприсваивая её на своё усмотрение. В ход шли промтовары и продукты, которые ещё можно было купить почти даром. Мне вспомнилось, как у кинотеатра в областном центре далеко за Байкалом лихой молодец разводил гастрономовский сироп холодной водой из-под крана и по вздутой донельзя цене продавал изнурённым летней жарой пешеходам. «Накуют люди денег…», – закатив глаза, хрипло изрёк мой товарищ, ошарашенный диковинным видом коммерции.

А потом на торжища города зачастили деловитые пришельцы с жёлтым цветом кожи. Вынимая содержимое необъятных баулов, приговаривали громко, сладкоголосо: «Халасо! Халасо!» И забайкальцы охотно покупали барахлишко, которое в привычных магазинах попробуй поищи… Так в нашу жизнь вернулся рынок, не имевший место с нэпманских времён.

… На маркетплейсе дочь купила семена. Эти зачатки растений дали старт новому этапу в моей жизни; мне довелось увидеть всю палитру человеческих отношений: от доброты и щедрости до зла и криминала.

Чудесно быть отставником. Есть пенсия. Свободен. Но классик говорил: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Наверное, хотя бы от семьи. А значит, надо не лениться, помогать родным по мере сил.

– Ты куда это? – стрельнул короткой фразой любознательный сосед; стёкла очков Николая блеснули ослепляющим, всепроникающим огнём, от которого во времена Лаврентия Павловича язык отсох бы и у не знающего страха генерала.

Попасться на глаза знакомым в первый день торговли жутко не хотелось! Тем более, с пакетами в руках. Спозаранку мне удалось проскочить незаметно на базарчик всего в километре от дачи. «Разведка боем» дала результат: килограмм ароматной малины пошёл на ура. А тут, помимо ягоды, ещё и огурцы да кабачки. Загнав поглубже оторопь, соврал, немного заикаясь:

– Да в-вот – везу продукцию дом-мой. Жена зак-консервирует…

– Ну, что-то рановато, – косо, по-королевски, словно герой Эдуарда Успенского из «Недоверчивой баллады», глянул сосед. – В июне свежим всё едят. Не август, не сентябрь.

Согласившись полностью с пенсионером, чьё имя означает «побеждающий народ», я дружески и будто с извинением кивнул:

– Съедим. Не сомневайся.

* * *

В тот день я заработал больше двух тысяч рублей. Сказать, что это был мой первый выход на базар, конечно, ложь. Каждый из нас там что-нибудь когда-то покупал. А торговать… Бывало дело.

В 90-е в республике, где ещё в начале горбачёвской перестройки случились первые в стране погромы, «коренные» жители больших и малых городов стали просто издеваться над представителями «нетитульной» нации. И моим родителям националисты угрожали. Пришлось забрать их в волжский город, к месту службы.

Тяжко приходилось мне, родителям, жене и детям. Дачный домик времён старта освоения целины служил пристанищем в тёплое время года. А в холода снимали чью-нибудь квартиру. Так продолжалось долгие семнадцать лет!

В те годы военным платили не ахти сколько, ну, скажем прямо, на один зубок… Приходилось суматошиться, искать, где заработать кусок хлеба. Родители решили продавать плоды того, что созреет на даче. Всем нам пришлось копать, рыхлить, высаживать, поливать, полоть, беречь растения от насекомых-вредителей, чтобы собрать какой-никакой урожай и для питания семьи, и на продажу.

Переживали сильно, когда нас, живших бедно, обокрали. Ещё не превратившихся в несушек беленьких цыпляток вынесли из хилого сарая под недолгий и почти беззвучный лай дворняги, молодого кобелька.

Тогда мы завели утят. Ставших утками птиц брали почему-то не очень охотно. Кто-то посоветовал сдавать их низкорослым иностранцам, торгующим вещами на соседнем рынке. Встречали широкой восточной улыбкой: «Кря-кря принёс»? Как-то одна горожанка сказала: «А вы знаете, они ведь пьют их кровь. Ещё горячей…». После этого сотрудничать с лихими продавцами расхотелось.

* * *

Скудный на урожай конец июня остался позади. В общем-то, надежды на обилие плодов в это время были призрачными и зыбкими. Хорошо хоть три с хвостом металло-бумажных косаря оказались в кошельке. Он разбух и стал тяжёлым: мелочи на сдачу стало – завались!

И вот июль, когда-то бывший липень. Шёл к рынку, наслаждаясь ароматом зеленовато-жёлтых липовых цветков. Стал сомневаться: надо ли мне это ненавязчивое и нежное, усиливающееся и сменяющееся насыщенными и пьянящими медовыми оттенками благоухание менять на не совсем приятный душок продовольственно-вещевой толкучки?

Вот и торговище с названием таким, что в цирк ходить не надо. Впрочем, вывески здесь не было вовек. Народная молва так рынок нарекла. В девять утра торговые столы были заняты по самые края. Фермер Валера – у самой дороги. О нём я был уже наслышан. Чего здесь только нет! Огурцы у него горькие. Берут. В них ведь кукурбитацины. А это может защитить от рака. Главное – уведомить клиентов!

Валера, мускулистый мужик до пятидесяти, с купеческой бородой и цыганскими кудрявыми космами без проседи, с голосом певца Ярослава Евдокимова, манерами телеведущего Владимира Молчанова, переходящими в галопирующий монолог русскоязычного Фиделя Кастро, был легендой рынка. И неспроста. Он продавал всё за бесценок. Пусть продукция с его полей реализовываясь по формуле – тех же щей да пожиже влей, – не расходилась влёт, зато почёт он имел не сравнимый ни с кем, даже со старшим соседнего дома Александром Казимировичем, торгующим подле мёдом.

Фермер воспитал своих детей и двух своей сестры, погибшей с мужем в автокатастрофе. Об этом знали все, а кто не знал, был бит словесными кнутами попутчиков лениво-рыночной ходьбы.

– Привет, Валера!

– Желаю здравия и вам!

Русская улыбка в обе щёки, покрытые волнистой эспаньолкой, настроили меня на деловой, победный лад. Напротив – два почти пустых прилавка. Принадлежат они… «Итак, она звалась Татьяной», – зачем-то завертелось в голове. Само собой – она Татьяна. На этом месте много лет назад с ней торговала моя мама, бывший фармацевт. Витаминами из фруктов, овощей.

Они общались и на нашей даче. Не знаю, что её к нам привело… У Тани была страшная судьба. Муж умер, сын погиб, дочь потерялась. Она воспитывала внучку. Та вышла замуж, развелась и подалась вдруг в Подмосковье, оставив бабушке-прабабушке детсадовца-сынка. Позже вернулась в родной город с возрастным мужчиной, покинувшим семейное гнездо. Родила от него дитя мужеского полу, получив кой-какую жилплощадь как сирота. А Татьяна так и воспитывала «первенца» Илюшку, похоронив уже второго, не желавшего делиться комнатой супруга.

С Татьяной из-за мамы был конфликт. Во время одной встречи та, вдруг закатив глаза, тихонько прошуршала: «Я чувствую. Я вижу…». Сразу стало понятно, о чём волхвование. Я зашипел и на корню пресёк стремление Татьяны стать волжской Вангой. Мама не слышала почти бесшумный быстротечный диалог и прожила с того момента восемь лет.

Путь на дачу порой пролегал через рынок, и мы общались по инерции накоротке, без лишних слов, без эмоций и демонстрации чувств. И вот я рядом, но не налегке, а с основательной поклажей.

–Таня, доброе утро!

– Привет!

Раньше Татьяна продавала книги. Но с каждым годом их таскать к прилавку становилось всё труднее. Пусть даже в сумке на колёсах. Да и читающих людей осталось с ноготок. Теперь на стол Татьяна выставляла мелочёвку – браслетики, машинки, куклы да матрёшки.

– Могу на краешек поставить огурцы? – спросил я, не надеясь на «добро». Татьяна будто вспомнила давнишнюю размолвку. Встряхнула волосами цвета лежалой соломы, повела подрисованными бровями, сверкнула холодом светло-серых глаз и вытолкнула фразу с лёгоньким ледком:

– Сейчас я всё своим займу. У Гали вон свободно.

Соседний прилавок был пуст. Только выложил весы, тугие зеленцы и контейнер с малиной, тут же объявилась крепкотелая Галина. Она, как и Татьяна, платила за место, и его занимали лишь в отсутствие «хозяйки».

Пришлось сворачивать неначатое дело. Пошёл понуро вдоль рядов. Как и положено – по двое за столом. Всё занято, но вот мелькнула искорка надежды. На половине грубого прилавка – только букет свежайших георгинов.

– Не могли бы придвинуть к себе? – попросил торговку зеленью и прочим.

– А цветы не мои… – как будто бы смутилась продавщица.

– А чьи?

Движением седых на треть бровей и тонких губ пенсионерка указала на соседку. У той весь стол был уставлен всякой всячиной.

– Ну, и куда я уберу? – состроила гримасу недовольства худощавая, с чуть заострённым узким носом, незнакомка.

– Оставьте здесь, только сдвиньте чуть-чуть. А я помещусь, – простодушно ответил купчихе.

– Вам не положено!

– А что так?

– Здесь места для пенсионеров!

– Так я и есть…

– Не надо врать!

– Мне паспорт показать?

Не возымело это действия. Чуть позже выяснил, что Алла, а так звали незнакомку, свирепо, словно волчица за волчат, билась за чужую половинку поцарапанного стола из металла потому, что терпеть не могла новых коллег по торговому ремеслу. Держала с руганью местечки для знакомых.

Пенсионерке, торговавшей зеленью, похоже, было неудобно. Наверное, считала виноватой в том, что происходит, и себя.

– А вы чуток вернитесь. Видите тот стол?

– Там ящики, – с сомнением ответил.

– Киоск напротив. Вы у них спросите. Сегодня там не будут торговать.

Я подошёл к высокому парнюге с иранской внешностью. Южанин продавал десятки видов овощей и фруктов. Он был внимателен, прилежен и приветлив.

– Могу убрать здесь пару ящиков и встать? – спросил, уже уверенный в успехе. Улыбчивый торговец утвердительно кивнул. Не успел я разложить товар, как воздух рынка прорезал истошный женский крик.

– Вон отсюда, старая карга! Чтобы ты до дома не дошла!

Это визжала, распаляясь, та знакомая Татьяна. Какая-то старушка поставила пакет на краешек прилавка, где мне было отказано сегодня торговать, и поправляла в нём покупки. Татьяна подгоняла пожилую женщину такой отборной бранью, какую могли не знать и многие мужчины. «Матюжится похлеще боцмана пиратов. Как можно рядом с этой бабой торговать?», – подумалось тогда.

* * *

Июль летел в таком же темпе, как и дни июня. В выходные мы были на даче с женой. По воскресеньям встречали гостей, а все субботы занимались огородными делами. Их было там на пол-Китая! Прополка, рыхление, «бодание» с тлёй. Из-под земли пошёл звоночек о поливе… Жара – за тридцать, тридцать пять. В колодце на девять колец вода была только в последнем. С пятилитровками ездили к озеру и водоразборной колонке. Пополняли ненасытные трёхкубовые баки. Растениям, как малым детям, нужна тёплая вода.

Тяжкий труд не раздражал. Мы видели его реальные плоды. А они прибавляли рубли в семейный бюджет. Окрылённый неожиданными успехами на ниве торговли, я поставил перед собой задачу заработать тринадцатую пенсию. Ведь даже первые, почти валидольные, походы на рынок привели к прибытку в кошельке. Кто знает, может, дальше меня ждут лавры успешного продавца…

Приехав в пятницу с ночёвкой, в субботу встали с петухами. Дольше всего собирали малину. А золотисто-румяные, медвяные костянки абрикоса… Попробуй их с верхушки дерева нарви! А ещё огурцы и кабачки.

В общем, провозились мы с женой часа четыре. На рынке, разумеется, меня никто не ждал. Попытки поставить машину вблизи рынка оказались тщетными. Сделав круг, кое-как нашёл местечко у забора, за которым вырос не открытый ещё неохватный и похожий на циклопа торговый центр. Двинулся с поклажей вдоль захваченных торговцами рядов.

Свободный стол вновь был напротив киоска, где сноровисто сплавлял продукцию с овощной базы улыбчивый уроженец Средней Азии. Возможно, он родился уже в России. Акцента почти не было. Узнал – зовут Амиром. Беззлобный исполин, как и в прошлый раз, одобрил мой порыв слегка освободить стол от нагромождения пустых деревянных и пластмассовых ящиков. На днище одного из них чёрным фломастером было написано: «Не трогат твар». Товар не трогать? Или «не трогать, тварь»? Товара не было…

Амир увлечённо сбывал виноград то ли с родины предков, то ли турецкий. Я вновь убрал часть ящиков, расчистив край стола. Наверх поставил белую тару с надписью.

Передо мной мелькнула тень. Невысокий чернявый мужчина, подпрыгнув, цапнул ящик и сунул в лицо:

– Не видищь, шьто написано?!

От неожиданности я оторопел. Но, взяв себя в руки, парировал резко:

– Ты что написал?

– Не трогат. Разве непонятно?

– Мне разрешил хозяин, – я кивнул на Амира. Но тот, видя ссору, втянул голову в плечи.

– Я здес хозяин! – взъярился охальник; его смуглый лик стал багровым.