Читать книгу: «Я пришёл дать вам победу 2»

Предупреждение и интерлюдия.

Уважаемые читатели!

Представленное вашему вниманию творчество не относится к документальному, исторически достоверному. Всё, здесь написанное, является авторским вымыслом, от первой до последней буквы. Упомянутые в тексте исторические личности никогда ничем подобным не занимались и заниматься не могли. Названия населённых пунктов, учреждений, адреса - суть совпадения и выдумки и упомянуты исключительно в рамках художественного вымысла. Никаких вторых смыслов в произведение заложено не было. Автор с глубоким уважением относится к чувствам возможных родственников упомянутых в книге личностей и никоим образом не имеет умысла на оскорбление этих чувств. Автор с глубоким уважением относится к представителям любых рас, религий и приверженцам любых политических и философских воззрений.

ПЕРВАЯ КНИГА ЦИКЛА "Я ПРИШЁЛ ДАТЬ ВАМ ПОБЕДУ" здесь: https://www.litres.ru/73493373/

Внимание!

Присутствует ненормативная лексика!

Выражаю искреннюю признательность Рэму Хроносу за помощь в оформлении обложки!

Интерлюдия.

Нежный, умиротворяющий, обволакивающий свет растекался по всей округе. Внутри неогороженной территории, в пределы которой странным образом не заходили ни животные, ни люди, в воздушных одеяниях сиреневого цвета мирно беседовали мужчины. Внеочередное заседание Совета Распорядителей Временем проходило не в просторном зале совещаний, а на свежем воздухе, на лужайке в тени великолепного орешника. Вершитель появился точно в назначенное время. Он воздел руку вверх, провёл ладонью над зелёной травой, и на лужайке материализовались лежаки — апоклинтры [1] со специальными подставками под левый локоть. Внутри образованного ими пространства появился низкий стол для трапез, сервированный различными фруктами. Вершитель жестом пригласил членов Совета располагаться. Само место проведения совещания и обстановка настраивали на неформальное общение. Вероятно, вопросы, которые следовало рассмотреть, носили второстепенный характер.

- Я приветствую Распорядителей! - обратился к членам Совета Вершитель. - Сегодняшнее собрание назначено по просьбе Седьмого. Давайте послушаем.

Седьмой принял сидячее положение на лежаке и приложил руку к сердцу в знак признательности за предоставленное слово.

- Уважаемые члены Совета, я обратился к Вершителю с просьбой о созыве внеочередного заседания в связи с вопросами, касающимися нашего субъекта. Второй перемещённый на данный момент себя не проявлял, так как его время, в которое он попал, ещё в Земном измерении, не настало. Так вот, наш субъект высказал некоторые пожелания. Я пообещал ему вынести эти просьбы на обсуждение Совета. Их две. Но одна из них касается возможности его выхода на прямой контакт со мной, и я не вижу необходимости в её рассмотрении, поскольку его Хранитель довольно успешно справляется с быстрым обменом информацией между субъектом и мной. В связи с этим прошу вынести решение лишь по одной из его просьб. Вернее сказать, эта просьба состоит как бы из двух частей, но они находятся примерно в одной плоскости. Она заключается в наделении его способностями лечить людей с помощью наложения рук и придании обычной воде в неотложных случаях лечебных свойств. Причём свойства вода должна приобретать в тот момент, когда он даёт её испить, и она действует именно для излечения того недуга, который имеется у пациента. Субъект не развернул свою просьбу, но я думаю, что он в настоящее время настраивается больше на лечение всевозможных ранений у солдат: остановку воспаления, внутренних кровотечений.

- У меня предложение, - заворочался на лежаке Третий. - Мы пристально следим за ситуацией, которая складывается вокруг нашего... Вот именно о том, как относиться к нему и как его называть, я и хотел бы высказать своё предложение. Сейчас в наших словах сквозит такое безразличие, как к подопытному кролику. Но если он для нас настолько важен, может быть, и относиться к нему стоит по-человечески? Кто он у нас? Шилов? Так давайте же о нём говорить так. Я закончил.

Вершитель обвёл взглядом членов Совета и, утверждая предложение Третьего, кивнул.

- Мы говорим о его важности для нас, а как он справляется с возложенной на него миссией? После того, как мы ознакомились с трансляцией о переносе его сознания, о ходе дальнейших событий мы не в курсе. Следит за ним Седьмой. Поясните нам, пожалуйста. Мы не можем наделять суперспособностями каждого попаданца, - дотянувшись до блюда с виноградом на столе, высказал свои мысли Пятый.

- Шилов очень успешно действует по всем направлениям. - повернулся к Пятому Седьмой. - В некоторых случаях он проявляет несколько излишнюю самостоятельность и на своё усмотрение решает судьбы других людей. По моему разумению, все его действия не выходят за рамки допустимого и играют лишь в сторону улучшения развития истории страны.

Вершитель вновь оценивающим взглядом посмотрел на членов Совета и поднялся с лежака.

- Предлагаю удовлетворить просьбу товарища Шилова и утвердить наделение его теми способностями, о которых он высказывал пожелание. Товарищ Второй, оформите, пожалуйста. У вас всё, товарищ Седьмой?

- Нет. Есть ещё один момент. Как мы знаем, после ознакомления с заключением проверки работы Мирового Центра Распределения Человеческого Сознания и его Службы Адаптации Модуляторов Пространственно-временных потоков сознания, нами было установлено, что требуется вмешательство в работу системы. Необходим её перезапуск. Во время процесса мы на некоторое время не сможем обеспечивать безопасность Шилову. Прошу одобрения Совета о прямом общении с Шиловым, чтобы известить его о данном факте...

Щёлк, щёлк, щёлк.

Василий вначале не придал значения этим звукам в голове, но вдруг спохватился: он же сам просил Чепаева не объявляться внезапно, а тихонечко предупреждать.

«Привет, привет, друг сердешный. Рассказывай, что привело тебя в моё сознание на этот раз?»

«Здравствуйте, Василий Иванович! Это Седьмой.»

«О как... И что же заставило Вас нарушить свои же установки, товарищ Седьмой? Насколько я помню, на мою просьбу о прямом контакте Вы категорически этот вариант отмели. Или что-то поменялось в ваших раскладах на вашем великом Совете?»

«Не ёрничайте, Василий Иванович. Обстоятельства складываются таким образом, что мне лично нужно сообщить Вам некоторую информацию. Во-первых, Ваши просьбы о наделении Вас способностями лечить больных посредством наложения рук и возможности придавать воде лечебные свойства Советом Распорядителей Временем рассмотрены и удовлетворены.»

«Да ну на фиг! Серьёзно? Искренняя вам благодарочка. Откровенно говоря, не ожидал такой щедрости», - едва не воскликнул вголос от нахлынувшей душевной радости Шилов.

«Далее... Я вынужден Вас предупредить, что в течение следующей недели в вашем земном измерении полученные Вами ранее и вновь обретённые навыки будут отсутствовать, а ваш Хранитель не сможет предупреждать вас об опасности».

«А что так? Оплата моего тарифа закончилась?»

«Производится перезагрузка системы. Ввиду несанкционированного запуска Модулятора пространственно-временных потоков лицом, не имеющим допуска, произошли некоторые сбои. Чтобы привести всё в надлежащий вид, требуется перезапуск. У нас это займёт миг, а на Земле пройдет неделя. Так что, Вам нужно быть предельно осторожным в эти дни. Конечно, в крайнем случае, если что-то с Вами случится мы исправим ситуацию, но не хотелось бы лишний раз задействовать наши ресурсы» .

«И у вас - бардак. Очередной недосмотр? Нет в мире совершенства. Какой-то пустячный случайный незапланированный перенос сознания и всей системе - кирдык? Слабовата у вас защита, братцы! Разок меня уже к вам возносило, после моего убийства, теперь опять вырисовывается такая возможность? В общем-то я не против по лужку зеленому пробежаться... Шучу. Хрен с вами, жил без вас столько времени и уж как-нибудь неделю проживу... Сколько получится.»

Василий тяжко вздохнул и прислушался к себе.

«Эй, Вы ещё здесь?»

«Я здесь. Вы что-то хотели уточнить?»

«Ну, коль уж у нас состоялся столь неожиданный контакт и, судя по всему, Вы не особо торопитесь, то уделите мне ещё, пожалуйста, пяток минут. В нашем, земном измерении, конечно...» - усмехнулся Шилов формулировке.

«Я готов выслушать Вас, Василий Иванович. Говорите.»

Седьмой проявлял учтивость и дружелюбие. В его словах ни разу не проскользнул даже малейший намёк на грубость, высокомерие. Не было ни единой попытки показать своё превосходство. Он ни кичился своим положением. И его речь не вызывала раздражения у Василия, хотя ему этого очень хотелось. Он внутренне настраивал себя на конфликт, стремился его породить.

«Мне хотелось бы, чтобы Вы помогли разрешить некоторые вопросы. Я вот нет-нет да на досуге голову ломаю. По примерным подсчётам учёных за всю историю Земли на ней жило сто семнадцать миллиардов человек. Сознание оно что, сознание оно не поддаётся территориальному измерению. Тела истлели в земле, сгорели в пожарищах, ушли на корм хищников. Но ведь всегда нужно было найти вместилище сознания одного в тело другого... Нет, стоп... Блядь. Ну лабуда лабуденская... В те времена и вас — пупов Вселенной, наверное, ещё не было. Вы когда свою контору-то открыли, а, Вершители? Когда вы этот грёбаный приборчик сварганили? В две тысячи сто восемнадцатом... Башка едет... Ни хера не могу в одно собрать... О-о-о, мать моя, Светлана Ивановна... Как же было проще жить, пока я не столкнулся с вами, убийцами-воскрешателями. Вы способны переносить сознание только тех, кто воспользовался модулятором?»

«Я закрою глаза на Ваши хамские слова, касающиеся нас и нецензурщину. Что же касается сознания... Вовсе нет. Перенос не зависит от применения прибора. Есть карта рисков происходящих несчастных случаев. При поступающем импульсе о каком-то смертельном исходе моментально срабатывает коридор обмена сознаниями. Происходит мгновенный анализ объектов, находящихся в единой временной ячейке и Сознание того человека, который более нужен нам в истории, преобладает над сознанием второго. Сознание первого занимает вместилище. Перенос происходит в различных ситуациях: при авариях со смертельным исходом, ударах молнии, утоплении, подрывах. Убийствах, внезапной смерти по состоянию здоровья, и тому подобное. Все моменты, сопряженные с непредсказуемостью, внезапностью. Но и при естественной смерти человека возможен перенос его сознания в тело другого, если мы сочтём это необходимым».

- Слышь, Распорядитель жизней. - Шилову надоело общаться в голове и он с гневными нотами перешёл на голос, - А вас ещё никто не хотел грохнуть? Это что за нацистские подходы такие? Вы что, расу избранных клепаете? Решаете, кто из людей унтерменш, а кто ариец-чистокровка? Я, конечно, совсем не против пожить ещё, хотелось бы успеть сделать побольше для своей Родины, но только ради того, чтобы обосрать вам все карты я готов самоубиться. Вас же, сук, я так понимаю, шлёпнуть нельзя? Вы типа - бессмертные. Облачко на периферии глаза. Туман отравляющего газа.

- Напрасно Вы так, Василий Иванович. - зазвучал в пространстве голос Седьмого. - Зачем же Вы так передёргиваете, себя распаляя? Можно подумать, что Вам неизвестно, что более сильное сознание нужного нам человека переносится в тело того человека, который действительно уже находится в очень плачевном состоянии в плане здоровья. И после его ухода с Земли мы же его не бросаем на произвол судьбы, он безусловно попадает в лучшие условия у нас. Ваш Ангел тому подтверждение. И так со всеми. Ну и хочу Вас расстроить, что самоубиться, как Вы говорите, Вам не удастся. До тех пор, пока Вы не выполните свою миссию или до той минуты, пока мы не посчитаем, что Вам есть более достойная замена, мы не дадим Вам покинуть земную жизнь.

- Опять - мы, мы! Нашли полянку подопытных кроликов... Погодите, по Вашей логике, выходит что я могу кидаться грудью на любой выстрел, гранату, штык и нож, но вы мне умереть не дадите? Пока вы не решите, что чёрт с ним, пусть подыхает этот неугомонный Шилов? Я буду восставать, как птица Феникс из пепла?

- Нет, конечно, Во-первых, мы будем стараться Вас оградить от столь безумных поступков доступными нам средствами, а во-вторых, мы надеемся, что вам хватит благоразумия не поступать подобным образом.

- Ладно, проехали... Со мной, как я понял, вопрос решённый. Я у вас сижу крепко на крючке... Слушайте, ну коли я выступаю здесь в ипостаси Чистильщика, так сказать, отмываю нашу историю от различной мрази, не могли бы вы мне подкидывать информацию об этих сучарах? Ведь я не про всех знаю. Только тех, кто был на слуху, о ком писали в архивах, и о ком данные были в свободном доступе. У вас же сведений — вагон и маленькая тележка.

- Нет, Василий Иванович. Ваша основная миссия заключается не в уничтожении некоторых личностей. Поэтому мы закрываем глаза на ликвидацию Вами того или иного исторического персонажа, но мы не открываем Вам зеленый свет на сплошное уничтожение нечистоплотных граждан страны. Вам предстоит найти верный путь движения страны на сложных перекрёстках судеб.

--------------------------

[1] Апоклинтр — специальная кушетка с подставкой под левый локоть и мягкой подушкой в районе желудка. Название происходит от слова «апоклино» — «разгибаю».

---------------------------

Глава 1. Год 1918.

"Кто-то должен остаться в гражданской войне

Вне закона, вне закона".

Дождь плакал с утра и до полудня. Нудно, лениво.

На восходе, робкими лучами, зарождаясь, смеялось и танцевало по капелькам на траве нежное росистое утро. Солнышко ещё не встало, и по стебелькам цветоносов безмятежно, умиротворяюще расползалась предрассветная дымка. Ничто не предвещало изменения в настроениях погоды.

Нежно-розовый рассвет обещал тёплый, ясный, как обычно, день. Но уже часам к семи со стороны реки неожиданно потянуло прохладой. Потом, словно нарождаясь в тёмных пятнах рощ, выползли первые тяжёлые свинцовые облака. Они тихо, без грома, подкрадывались к станице, устрашая молчаливой мрачностью.

Дремавший в глубинах леса на ветках деревьев ветер внезапно встрепенулся и круговертью, как вестник чего-то разгульного, впереди хмурых туч, кувырком пронёсся по улицам, закручивая пыльный смерч. Тревожно залопотала на ветвях листва, потом резко, над самыми крышами куреней, раскатисто разорвался заряд грома, и на землю неуверенно осыпались первые капли дождя. Вскоре подтянулось всё чёрное кудлатое воинство ливневых облаков, и дождевые слёзы с яростью брызнули по затихшему вдруг юрту.

Постепенно в углублениях дорожной колеи, низинках, начали скапливаться лужи. По их поверхности мурашками заплясали пузыри.

Капля была прохладной. Именно прохладной, не холодной, не тёплой, а приятно холодящей. Она на секунду задержалась, а затем, нерешительно, не дожидаясь подружек, скатилась с века на щеку. Вдогонку за ней, не успев удариться о глаз, покатились вторая, третья.

Василий инстинктивно попытался ладонью смахнуть влагу с лица, но обнаружил, что руки заведены за спину и крепко связаны. Мотнув головой, он стряхнул капли и открыл глаза. Над ним, завораживая поблёскивающими цепочками падающих капель дождя, нависала камышовая крыша сарая.

В помещении мерно колыхался, словно дышал, полумрак. Он распространялся повсюду, сгущаясь к дальней от входа стене. В той стороне царила таинственность. В воздухе выписывали кренделя мириады пылинок, сорвавшихся с камыша от ударов дождевых капель, и тянулись в сторону ворот, в надежде вырваться сквозь щели на простор, даже не задумываясь о том, что за створками дверей ливень их просто-напросто прибьёт к земле, и их разудалая жизнь на этом обретёт свой конец. Если только солнце не высушит их, и разгульный ветер, резвясь, не зазовёт их вновь на танцы.

Шилов повернулся на бок и осмотрелся. Судя по всему, сарай был подъездным, со сквозным проездом. В одном углу неясными очертаниями просматривались сани и полевые орудия: лобогрейка [1], косилка, конные грабли. Вторая половина была завалена оставшимся с зимы сеном. Пол усыпан небольшим слоем соломы, на которой, в затемнённом углу, спиной к Василию, лежал, так же со связанными за спиной руками как и он сам, крупного телосложения мужчина. Он не стонал, не ворочался. Дыхание его было ровным, едва различимым. По всей видимости, он находился в бессознательном состоянии и довольно длительное время. Разглядеть его основательно не удалось. Во-первых, мешал полумрак, а во-вторых...

Снаружи заскрипел дверной засов, створки распахнулись и на фоне дождевых струй материализовались две фигуры, примерно одного размера. Два молодца из одного ларца.

— Ба-а! Гля-кась, очухался, краснопузый. Живушшой, зараза. Матри, Хфилипп, буркалы как оно тарашшит. Каков хупавый [2]. Стяс [3] я яму присмачу [4], штоб не зыркал! Зараз журным [5] станет, —засунув руки в карманы шаровар, произнёс один из вошедших.

— Оставь, Сипеток! И так сердешного эвон как об земельку приложило, — урезонивая приятеля, ответил другой.

Первый раздосадованно крякнул и подошёл к лежавшему без движения человеку. Ткнул носком сапога в каблук арестанта. Мужчина никак не отреагировал. Даже лёгким стоном не ответил.

— Этот ещё не оклемался, — сделал вывод второй.

— Айда отседа, — и, не дожидаясь первого, повернулся и пошагал к выходу.

Воинственный казачок, сдвинув фуражку на лоб, почесал в задумчивости затылок, махнул рукой и последовал за товарищем.

Василий дождался, когда парочка запрёт снаружи на засов сарай, и прислушался к своему организму. Самочувствие, можно сказать, было неплохим. Правда, монотонно, сплошным неприятным, обволакивающим шумом гудела голова, но этот растянутый шум постепенно перешёл в пульсирующий, затухающий. Стоило Шилову пошевелиться, как вновь возобновилось сплошное гудение, однако моментально шум как-то захлопнулся и навалилась тишина. Саднило ненавязчиво левое плечо, да ощущалась тупая боль в левом боку. Безудержно чесалась левая щека. Шилов попытался сесть, и ему это удалось. Послушал голову. Нормально. Следующим движением стала попытка встать. Он сначала встал на колени, а затем, к своему удивлению, легко поднялся на ноги. По икрам и ступням побежали колючие мурашки. Отлежал. Присев раз пять, согнув и распрямив на весу то одну, то другую ногу, убедился, что онемение прошло и подошёл к прицепной косилке. Хозяин, судя по всему, был из зажиточных. Не всякий мог позволить себе иметь подобный агрегат на конной тяге. Основным орудием сенозаготовителей была литовка и серп для жатвы зерновых культур. На табличке прочитал: «Товарищество механического завода В.Г Столль и К».

«Отечественная, стало быть», — отметил про себя Василий.

«Ну что, согражданка, поможешь земляку избавиться от пут вражеских?»

Пристроившись поудобнее спиной к режущему аппарату и, нащупав сегмент-нож, стал аккуратно разрезать перевязь.

— Непуганое племя. Так безответственно оставлять без присмотра связанного пленника в соседстве с острыми предметами. Но я не в обиде! Благодарствую за то, — с иронией прошептал Шилов и кинул мимолётный взгляд на находящегося до сих пор без сознания мужчину.

— Сейчас, братишка, скину оковы и поглядим, что там с тобой.

Освободив затёкшие руки и, разминая следы от верёвок, Василий прислушался к звукам во дворе.

Хлопнула входная дверь в хате, по крыльцу пробухали кованные сапоги, и, хлюпающие в грязи, шаги стали приближаться к сараю. Шилов опрометью метнулся на то место, где лежал до этого момента. Завёл руки за спину и лёг в прежнем положении. Створка отворилась.

— Эй, служивые! — не заходя в сарай, бросил в сумрак, без какой-то явной злобы, человек. — Как вы тута? Потерпите маненько. Его благородие скоро пригласят для беседы. Ну и нужду тогда справить, поди уж дозволят. А может и чего поснедать отломится. Я бы и сам вам принёс, дак накажут же.

Дверь неспешно закрыли, и шаги удалились.

Шилов прикрыл глаза. Подумал, что надо бы проверить, как обстоят дела с самочувствием у лежавшего рядом мужчины, но решил, что помочь ему всё равно сейчас ничем не сможет и тревожить его, приводя в чувства, вероятно, лучше не стоит. Пусть в отключке сил набирается. Согласившись со своими мыслями Василий попытался вспомнить, каким образом его, лучшего диверсанта страны Советов, мастера японских единоборств и прошедшего нехилую подготовку в училище воздушно-десантных войск, угораздило попасть в плен к белогвардейцам. В том, что он находится в плену и именно у казаков сомнений не было. Привести бы ещё голову в порядок. А то, что-то с памятью моей стало. Тут помню, тут не очень.

-------------------------------------------------

[1] Лобогрейка — простейшая жатвенная машина для уборки основных зерновых культур (ржи, пшеницы, овса, ячменя).

[2] Хупавый — гордый.

[3] «Стяс» — так в разговорной речи яицких казаков произносят слово «сейчас». Это связано с особенностью разговорной речи казаков — сокращениями слов за счёт пропуска гласных или согласных

[4] Присмачи́ть — ударить по лицу.

[5] Журно́й — печальный.

-------------------------------------------------

Глава 2. 1916.

Заключительный аккорд завершившегося Съезда прозвучал поздно вечером, и для Василия он ознаменовался важным, в личном плане, событием.

Как неистово ни противились предложению Шилова Сталин и Ленин, тем не менее Василию удалось переубедить вождей и настоять на небольшом торжественном ужине, дабы отметить кончину многовековой монархии и рождение нового государства. Первый этап в череде намеченных планов по становлению Советской власти, строительству счастливой жизни всего народа страны, был завершён. И завершён он был, как и следовало ожидать, триумфально. Конечно, надо признаться, что изначально Василия терзали опасения, что самодержец всея Руси и прочая и прочая, Николай Второй, не насмелится принять решение о своём отречении, но всё равно, вне зависимости от результатов общения Шилова с царём, общий настрой соратников на неминуемую, закономерную победу был оптимистичным, и это его одновременно радовало и беспокоило. Шапкозакидательские настроения до добра никогда и никого не доводили... Но... случилось, как случилось. Теперь Василий с товарищами на коне. Осталось этого коня объездить, усмирить, чтобы не встал на дыбы и не скинул седоков одним резким движением под копыта, да не растоптал.

Особо мудрствовать не стали. Чтобы не обременять милейшую Евдокию Николаевну приготовлениями праздничного стола, Василий и Шляпников заглянули в привычный им ресторан Соколова на Гороховой, восемь. Здесь они закупили готовые блюда и, оставив небольшой залог за пищевые туеса, клятвенно заверив метрдотеля вернуть их не позднее чем к завтрашнему вечеру, отправились на извозчике в Кушелёвку.

Шилов сидел чем-то озабоченный и беспрестанно теребил меховую полсть [1], покрывавшую ноги пассажиров выше колен.

— Дружище, — неожиданно окликнул он кучера. — Притормози.

Пролётка остановилась. Шляпников в недоумении повернулся к Василию.

— Что случилось?

— Не случилось, успокойся. Нам надо с тобой заскочить в одно место. Просто необходимо это сделать, — пояснил Шилов и наклонился к извозчику.

— Илья, давай-ка правь в Виленский переулок, пятнадцать. К казармам «волынцев».

Илья был из активных сочувствующих и уже несколько дней находился на извозе у большевиков. Конечно, труд его оплачивали, но самое главное, что устраивало товарищей, он всегда был под рукой.

Запасной батальон лейб-гвардии Волынского полка размещался в казармах восемнадцатого сапёрного батальона. Шилова в данный момент интересовала учебная команда запасного батальона.

Доехали быстро. В казарменном дворе, гулко рубя плац подошвами сапог, «гусиным шагом» отбывали наказание с десяток солдат. Пятеро бегали по кругу и вопили, стараясь переорать других:

- Я дурак! Я дурак! Я балда!

Василий вспомнил, что Волынский полк считался самым дисциплинированным в русской армии и выделялся на фоне других полков поистине «каторжной» дисциплиной и образцовым внешним видом солдат. Вбивая соблюдение аккуратности в мелочах, словно дрессируемое зверьё, заставляя делать лишь то, что положено, и только тогда, когда положено, доводя всё буквально до автоматизма, офицерский состав добивался от служащих подчинения их воли чужой. Правила были установлены жесточайшие. Почувствовал надобность посещения уборной — беги к отделенному с рапортом. Не надраил перед поверкой пуговицы, и они, по мнению офицера, тусклые — получай наряд вне очереди. Не почистил не недоступную взгляду под бляхой скобу поясного ремня — вперёд, тренируйся «гусиным шагом».

Понаблюдав минуту сочувственным взглядом за происходящим во дворе и поняв, что в части отбой ещё, естественно, не играли, Василий, решительно открыв дверь, вошёл в здание. Дневальный, услышав звук открывающейся двери, весь подобрался, готовый ринуться на встречу командиру роты, так как дежурный по роте отлучился по естественным надобностям в сортир, но, завидев незнакомого прапорщика, остался на месте и гаркнул:

— Смирно! Дежурный по роте на выход!

Василий отдал честь знамени и окинул взглядом коридор казармы, который был пуст. Со второго этажа, по лестнице, оправляясь на ходу, спешно спускался унтер-офицер. Он пропечатал три шага перед Шиловым и, демонстрируя особую отчётливость в отдании чести, кинул руку особым отмахом — назад до отказа, по которому Император узнавал своих «волынцев» даже тогда, когда они, волею случая, служили уже в других полках, доложился:

— Господин прапорщик, дежурный по роте младший унтер-офицер Марков. Разрешите узнать цель Вашего прибытия?

Шилов ответно, без лихости, козырнул унтеру.

— Мне необходимо увидеть старшего унтер-офицера Кирпичникова.

Бравого вида, с некой неприкрытой дерзостью в глазах, старший унтер-офицер молодцевато сбежал по ступенькам и вытянулся перед Василием.

— Старший унтер-офицер Кирпичников, Ваше благородие.

Шилов оценивающим взглядом окинул будущего «первого солдата революции», поддержавшего впоследствии Временное правительство за погоны подпрапорщика и переметнувшегося в дальнейшем к белогвардейцам для борьбы с большевиками за свободу народа. Но это было потом, а на данный момент Кирпичников был нужен Василию для претворения в жизнь намеченных планов. Проснувшиеся у него, на пике славы после вхождения в состав Петроградского Совета от Волынского полка, безмерная наглость и развязность, сейчас дремали где-то в глубине душевных закромов.

— Господин старший унтер-офицер, мне бы с Вами поговорить без лишних ушей с десяток минут.

Тимофей осмотрелся по сторонам.

— Давайте просто отойдём. Нам никто не помешает. Состав команды сейчас на втором этаже.

— Как скажете, Тимофей Иванович, — начал спокойным голосом Василий, — Вам виднее. Я, собственно, вот что хотел с Вами обсудить. Меня уполномочили именно Вас, Тимофей Иванович, первым из солдатской среды ознакомить с информацией, которая, возможно, я это допускаю, уже достигла и казарм волынского полка. Сегодня царь Николай официально отрёкся от престола. Вы что-либо слышали об этом?

Шилов отметил, как вытянулось от удивления далеко не исхудавшего вида лицо Кирпичникова. Он зачем-то, вероятно, инстинктивно, обернулся в сторону лестницы на второй этаж, кинул взгляд на дневального и только тогда вернулся глазами к Василию.

— Н-н-ет, нам таких сведений не поступало. Мы сегодня не покидали расположение, а сторонних никого не было. И господа офицеры новостью не делились. Так, ненароком прапорщик Горбатенко обмолвился, что в городе волнения непонятные, слухи разные ходят об каком-то ещё неизвестном решении Государя. А может и они не в курсе?

— Всё может быть, всё может быть. Ну, главное, что теперь Вы об этом знаете и узнали Вы самым первым в своей части. Так вот... Сегодня же сформировано народное советское правительство. Мне известны Ваша личная решительность и Ваш настрой больше не участвовать в расстрелах мирного населения. Я знаю о Вашем решении лучше умереть с честью, чем позорить себя народной кровью. Нам импонируют Ваши дерзость и непоколебимость. Я знаю о Вашем намерении с Марковым и взводными, а также с командирами отделений, не участвовать в карательных операциях и о вашей готовности поднять бунт среди солдат.

— Погодите, Ваше благородие! — перебил Шилова Кирпичников. — Я, конечно, человек стойкий к разным неожиданностям и непоняткам, но не соблаговолите ли Вы объясниться по поводу Ваших знаний?

Василий ухмыльнулся. Он понимал состояние простого парня из старообрядческой крестьянской семьи, которому вот так вот на гора выдают сокровенные его мысли.

— Конечно, конечно. Непременно. Только, давайте я вначале закончу, а Вы послушайте. Так на чём я остановился? Ах, да! Вами принято решение не выходить из казарм для усмирения рабочих. Что же Вы так нервничаете, Тимофей Иванович? Не тушуйтесь, пожалуйста, я не провокатор, который, как самоубийца пришёл в расположение части и пытается вывести на чистую воду бунтаря. Признайтесь, всё, что я сказал, это же правда?

Кирпичников, сглотнув комок слюны, нервно кивнул.

— Поймите правильно, Тимофей Иванович, ситуация кардинально поменялась. Уже нет необходимости кого-то усмирять. Теперь власть перешла к народу. Всё,она уже народная. Вот только эту власть надо защищать и укреплять. И поэтому я предлагаю Вам, как Вы и планировали с Марковым, поднять команду на один час раньше и побеседовать с рядовым составом. Объяснить им, что они присягали воевать с врагом, а не стрелять в свой народ. Сейчас на защиту новой власти встают и дружины рабочих, и примкнувшие уже к народу части некоторых полков, казачьих сотен. Нам бы очень не хотелось бы, чтобы в разговоре Вы оправдали своё прозвище «Мордобой», а провели беседу в команде спокойно, но убедительно. Подчинённые Вас уважают и, я уверен, что они поддержат Ваше предложение. Убедительная просьба, не расстреливайте офицеров. Даже вашего командира — штабс-капитана Лашкевича. Лучше произведите арест всех офицеров, заприте их в каком-нибудь помещении, потом разберёмся с каждым из них по отдельности. Что же ещё я хотел сказать? Вот... Каптенармуса Носкова, в четвёртую роту фронтовиков, посылать не имеет смысла. На сегодняшний день у них сформировалось глубокое недоверие к вашей части и они питают вражду к учебной роте, за участие вашего подразделения в подавлении революционного движения. Они не пойдут на доверительное общение с Носковым.

Василий отметил, как у Кирпичникова глаза полезли от удивления на лоб, а челюсть поползла вниз.

— Откуда... Как... Я только с Марковым переговорил...

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Шилов, наслаждаясь произведённым эффектом своих знаний.

— Вы же понимаете, что вас подслушать никто не мог, а Марков, после вашей беседы, практически от Вас не отлучался и что-то передать никому не мог. Это у меня такие способности имеются — видеть.

Василий выдержал паузу, давая возможность Кирпичникову обрести способность воспринимать информацию.

— Младшему унтер-офицеру Дреничеву прикажите с утра в цейхгаузе взять не предписанный, а весь запас патронов,— продолжил Шилов, заметив, что Тимофей смотрит уже боле-менее осмысленным взглядом.

— Подготовьте патронные двуколки. Один из пулемётов отрядите в моё распоряжение. За ним утром прибудут казаки. Второй останется у вас.

— Извините, — перебил унтер-офицер, — а Вы, собственно, кто? Вы всё время говорите «я», а вот я до сих пор не знаю, с кем вообще имею честь разговаривать.

Василий споткнулся на полуслове.

— Блин! Я разве не представился? Упустил. Специальный представитель председателя Совета народных комиссаров Чепаев.

Оценив, что информация о важности его должности зашла Кирпичникову, и то, что по своему статусу он имеет полномочия разговаривать в подобном тоне, Шилов продолжил:

— Батальонный цейхгауз взломайте и вооружите четвёртую роту фронтовиков. Я от вас направлюсь к ним в казарму. Они примкнут к вам, это я Вам обещаю. Не поддержат вас лишь две подготовительные команды. Тут даже я бессилен... Таким образом, с тысячей фронтовиков у Вас будет уже внушительная сила почти в полторы тысячи штыков. Дальше задачей вашего соединения станет продвижение в сторону Парадной улицы. Там вы поднимете расквартированные в Таврических казармах батальоны «литовцев», «преображенцев», сапёров, ну и далее по остальным казармам. У «преображенцев» в четвёртой роте фронтовиков выйдите на связь со старшим унтер-офицером Фёдором Кругловым. Он поднимет своих. Только прошу лично Вас, удержитесь от практики «повязать кровью». Старайтесь быть предельно миролюбивыми. У «преображенцев» остерегитесь от убийства заведующего мастерскими подполковника Богданова. В любых частях действует единая установка — никакого самосуда. Исключительно арест офицеров без смертей. Вообще, получив новость об отречении царя все части вольются в ваши ряды. Ни к чему лишнюю кровь на себя вешать.

— Звучат Ваши речи, конечно, обнадёживающе, но однако всё это очень странно. Не думайте, я не трус...

— Я и не думаю, — не давая закончить Кирпичникову произнёс Шилов. — Напротив, я определённо знаю насколько Вы смелы. Я точно знаю, что Вы с армейскими товарищами, не кривя душой, прямо смотрите на своё будущее и понимаете, что в случае поражения, вас ожидает смерть. Но вы готовы идти на риск. Сразу же успокою Вас, а Вы уже успокойте своих однополчан, - поражения не будет. Монархия кончилась. Будет тяжело отстраивать власть народа, но правда на стороне народа, а потому победа народа неизбежна.

Василий обговорил ещё мельчайшие детали действий на завтрашний день, согласовал по времени выступление «волынцев» и распрощались с Кирпичниковым, как старые приятели.

Разговор в четвёртой роте фронтовиков вначале не клеился. Встретил Шилова подпрапорщик Смоляк, который даже слушать не пожелал, с какими намерениями казарму посетил незнакомый прапорщик. Он попытался поднять дежурную команду, чтобы выпроводить непрошеного гостя из помещения, но унтер-офицеры роты ослушались приказа и вежливо выжали самого Смоляка из коридора. Увидев решительный настрой своих подчинённых, Смоляк выпрыгнул в окно и рванул в батальонную канцелярию докладывать о произошедшем.

К Василию подошёл старший унтер-офицер с Георгиевским крестом на гимнастёрке.

— Старший унтер-офицер Буряк. Надеюсь, Ваше благородие, причина Вашего появления в расположении действительно серьёзная, и оно того стоит, что мы пошли на конфликт со своим командиром. Сами понимаете, чем это может для нас обернуться. Говорите, я Вас слушаю.

Шилов расстегнул шинель, обнажая свои награды. Буряк отметил это движение и ухмыльнулся.

— Ну а чего? — улыбнулся Василий, — Как я ещё докажу, что не тыловая крыса, а ваш брат окопник?

Шилов протянул руку унтер-офицеру. Тот не рядясь ответил.

— А чего же, брат фронтовик от продажных шкурок, которые выслуживаются перед офицерами ради унтерских нашивок, вышел? — мотнув головой в сторону казарм учебной роты, поинтересовался Буряк, подозрительно прищурясь.

— Вас как по батюшке?

— Александр Васильевич.

— Меня зовут Василий Иванович. Может быть, раньше и были в учебной команде стремления выслужиться до лычки, но всё уже в прошлом. Сегодня они приняли сторону рабочего класса. Встали на защиту новой власти, народной. И потому я пришёл к вам с просьбой, чтобы вы поддержали их. В роте у них всего около четырёхсот штыков. С вашей тысячей — это уже сила. Можно серьёзный отпор дать в случае каких-нибудь неприятностей.

— Какая такая новая народная власть? О чём речь?

Шилов вкратце рассказал унтер-офицеру о событиях минувших двух дней. Буряк озадаченно почесал затылок.

— В сам деле? Не брешешь?

— Нет, ну ты погляди на него. Брешешь... Такими вещами, брат, шутить грешно.

Василий достал из планшета фотографию царского Манифеста об отречении. Какой же он всё-таки умничка, что догадался озадачить фотографа скоренько отпечатать несколько экземпляров с важнейшего документа. Не будешь же повсюду таскать с собой оригинал исторического документа. Унтер бегло пробежал глазами по тексту, посмотрел на Шилова, прочитал ещё раз и вернул фотографию хозяину.

— Ну коли так, то конечно... Думаю, что наши фронтовики поддержат. Только проблемка имеется. Ты ведь, наверное, в курсе, что четвёртые роты запасных батальонов считаются самыми неблагонадёжными, к карательным акциям нас не привлекают и оружия у нас нет. Как быть? С кулаками в бою добывать у возможного противника?

— Я уже распорядился — «учебники» вскроют батальонный цейхгауз и вас вооружат.

На все разговоры у Василия ушло около получаса.

Шляпников, дожидавшийся Шилова в пролётке за воротами казарменного двора, заметив его выходящим из четвёртой роты, подпрыгивая на месте, энергично замахал руками, стараясь привлечь внимание. Василий огляделся с опаской по сторонам. Провинившиеся уже закончили курс «воспитания» и удалились с плаца в казарму.

«Чего он там скачет, как взбесившаяся вошь? Блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются».

Не обнаружив ничего подозрительного, Шилов подошёл к Александру Гавриловичу.

— Василий, только что офицер пробежал в казарму. По виду очень разгневанный.

Шилов опрометью кинулся в казарму учебной роты. Он понимал, что сбежавший через окно из четвёртой роты подпрапорщик Смоляк уже успел настучать офицерам в канцелярии батальона и сейчас в расположение, для разборок со своими подчинёнными, заявился никто иной, как штабс-капитан Лашкевич.

Дневальный молча, одними глазами, указал Василию на второй этаж, подсказывая, где находятся Кирпичников и только что прибывший командир. Собственно, этой немой помощи и не требовалось. Крик офицера, словно пугаясь самого себя, стремился вырваться на свободу, сбежать от инициатора воплей и скатывался с радостью на первый этаж, растекаясь сразу по коридору в разные стороны, где спокойно опадал и затихал.

Лашкевичу было двадцать пять лет. Он был молод, амбициозен, беспощадно требовательным начальником и великолепным строевиком. Команда им была вымуштрована до полного автоматизма, рефлективных, почти бессознательных действий. Но сейчас эта безропотная машина исполнительности сломала привычное повиновение и всколыхнула из глубин души каждого потуги к самостоятельности и инициативности.

— Кирпичников, я требую объяснений, что здесь происходит?

Тимофей не успел ответить, как на вопрос откликнулся младший унтер-офицер Марков.

— С этого часа солдаты в народ стрелять не будут.

— Что-о? — хватаясь за кобуру, Лашкевич двинулся к Маркову.

Унтер спокойно взял винтовку на «руку» и направил штык на ход офицера.

— Вы... быдло... вы что себе позволяете? Бунтовать вздумали-и? — вначале штабс-капитан бурлил словами свистящим шёпотом, а в конце перешёл на визг.

— Всех под арест. Под трибунал. Вы... Допрыгались! Сейчас же выдать мне зачинщиков. В противном случае я доложу командованию и расстреляют всех.

— Иван Степанович, будьте благоразумны, — вклинился в истошное визжание Шилов.

Лашкевич резко повернулся на голос. Глядя на по-девичьи румяное, круглое лицо с ясными добрыми большими серыми глазами, никто бы не смог даже предположить, что оно принадлежит человеку жёсткому, беспощадному.

— Умерьте свой офицерский снобизм, — продолжил Василий, спокойно подходя к офицеру.

— Кто таков? Дежурный! Почему посторонние в расположении? Что за бардак?!

Шилов безнадежно вздохнул и, махнув рукой, обратился к Кирпичникову:

— Тимофей Иванович, определитесь по помещению, куда будете размещать арестованных офицеров. Не унижая их достоинства, подберите что-нибудь приличное. Без окон. Сейчас ещё двое, нет, трое должны появиться.

Василий подошёл вплотную к Лашкевичу, который в бешенстве вращал глазами и хватал ртом воздух.

— Господин штабс-капитан, сдайте Ваше оружие. И без глупостей, пожалуйста.

Офицера обступили двое солдат с винтовками на перевес, направив штыки непосредственно в грудь командира. Лашкевич затравленно оборачивался по сторонам, словно надеялся получить поддержку хоть от кого-нибудь из его подчинённых, стоявших в шеренгах. Безуспешно. Он всем был безразличен. Горестно выдохнув, штабс-капитан вынул из кобуры револьвер и протянул Шилову. Василий принял оружие и сделал отмашку конвойным.

— Ну вот что, товарищи! — обратился Шилов к солдатам, смотря при этом на Кирпичникова.

— События неожиданным образом ускорились, и потому спать сегодня, вероятно, спокойно не придётся. Тимофей Иванович, организуйте оборону. Расставьте солдат по казарме. Определите место для пулемётов. Это на всякий пожарный случай. Будем надеяться, что против вашего подразделения никто сегодня не выступит. Отправьте кого-нибудь вскрыть цейхгаузы и вооружите четвёртую роту. Они с нами.

— Смирно! Дежурный по роте на выход! — раздался с первого этажа крик дневального.

По лестнице поднимались прапорщики Колоколов, Качура и Воронцов-Веньяминов. Колоколов у солдат пользовался уважением, и его приветствовали как обычно. Остальных офицеров тут же окружили пары конвойных. Приказ о сдаче оружия они восприняли без пререканий, определённо не понимая, что здесь происходит.

— Ну всё, братцы! Мне пора. Готовьтесь, держитесь, — обратился к шеренгам Шилов. — Тимофей Иванович, утром, как и договорились, прибудут казаки, а ты выдвигайся в сторону Парадной. Мимо батальонной канцелярии не рискуй. Офицеры теперь оповещены Смоляком и готовы. Можете под пулемётный огонь попасть. Лучше обойти их.

Вдруг на первом этаже раздался непонятный шум, топот сапог бегущего человека и тут же разнёсся сдавленный крик:

— Сто-ой, су-ка-а!

Резко хлопнула входная дверь. Марков кинулся к окну, быстро распахнул створки и навскидку выстрелил. Василий подбежал к нему и выглянул на улицу. На земле ничком лежал убитый Лашкевич.

— Дурак, — в сердцах плюнул Шилов. — Как есть — дурак. Мог бы жить.

«А Михаил стрелок отменный», — взял на заметку для себя Шилов.

На второй этаж, держась за разбитый нос, поднялся солдат. Кирпичников в ярости подскочил к нему и хотел было уже добавить нерадивому охраннику, но передумал.

— Он попросился к Вам, поговорить с господином прапорщиком. А как вышел в коридор, саданул мне в нос и побежал, — оправдывался солдат, зажимая ноздри, не давая бежать крови.

— Чего уж теперь, — махнул рукой Тимофей. — Всё, назад дороги нет. Первая кровь офицерская пролилась.

-----------------------------------------------------------

[1] Покрывало для ног в экипаже

------------------------------------------------------------

Глава 3. Год 1916.

В доме у Евдокии Николаевны собрались люди исключительно приближённые к дражайшему телу Шилова, а говоря по простому, посвящённые в тайну его невероятного межвременного переноса. Рассаживались соратники за столом с шутками и прибаутками, беззаботно балагуря и делясь впечатлениями прошедшего дня. Незаметно наступила естественная расслабленность, присущая человеку, выполнившему тяжёлую работу. Василий дождался, когда все надёжно обосновались на своих местах за столом, и постучал вилкой по бокалу, призывая соратников к вниманию.

— Друзья, не будете ли вы так любезны, уделить минуточку своего времени в потоке ваших восторгов для огласки информации?

Не сразу, но установилась относительная тишина. Лишь из кухни, где Евдокия Николаевна разогревала доставленные из ресторана блюда, доносились звуки шкворчания масла на сковороде.

— Мы с Александром Гавриловичем только что побывали в полку у «волынцев». Ситуация повернулась неожиданным образом, и теперь учебная команда, а также четвёртая рота фронтовиков — на нашей стороне и с утра приступят к выполнению намеченного мною плана по привлечению других подразделений и освобождению города от непримиримых сторонников монархии.

Соратники возбуждённо загудели, стали переговариваться друг с другом, обсуждая свежую новость и высказывая восхищение новым успехам Шилова. Южин подошёл к Василию и похлопал его по плечу.

— Ты как всегда с победой, Василий! Уже даже не интересно. И осторожность, чувство опасности уходит в сторону. Будто заранее знаешь, Чепаев оградит. Чепаев поможет. Чепаев подскажет. С Чепаевым нас ждёт только Виктория, триумф!

Шилов улыбнулся и вновь постучал по бокалу, требуя тишины.

— Товарищи, прежде чем нам приступить к поздравительным тостам, разрешите мне поднять один рабочий момент. Для меня он, скажу откровенно, очень важен.

Василий выдержал паузу, следя за реакцией товарищей. Кто-то кивнул в знак согласия, кто-то просто махнул рукой, мол, валяй.

— Сегодня у меня состоялся прощальный разговор с сознанием Чепаева.

Товарищи с нескрываемым интересом посмотрели на Шилова. Уж как не им было известно, что Василий Иванович давненько не выходил на связь с их соратником.

— Да, друзья, это случилось. Он пришёл и... он ушёл. Всё. Больше его со мной нет. По сути, от Чепаева у меня осталась только его фамилия. Если вы не заметили, то я обращаю ваше внимание на одну деталь — усы Чапаевские я слегка подкорректировал. Подстриг. Убрал завитушки-вензеля. Я — совершенно другой. И внешне, и внутренне. Поэтому обращаюсь к вам с убедительной просьбой: верните официально мне мою фамилию по рождению. Да, она из той моей жизни, но она моя. Я с ней прожил двадцать четыре года и отказываться от неё не планировал. И не планирую. Чтобы не вызывать ненужный интерес и не смущать других товарищей, которые привыкли и знают меня как Чепаева, предлагаю фамилию Шилов оформить как партийный псевдоним.

Василий, пытаясь понять реакцию товарищей, обвёл всех вопросительным взглядом, но их лица были непроницаемы. Они ожидали продолжения.

— Слушайте, собственно говоря, чего я тут перед вами коленца выписываю? Среди вас по пальцам одной руки можно пересчитать, кто носит свою настоящую фамилию. Сидят они, молчат. Смотрят. Мне... нужна... моя... фамилия. Возражения есть?

Как и ожидал Василий, его запрос возражений не вызвал. Сидевшие за столом предки, трезво рассуждая, прекрасно понимали, что, по большому счёту, в теле стоявшего перед ними товарища находится не Василий Чепаев, а абсолютно другой человек. Просьбу Василия удовлетворили единогласно, от души поздравили его с обретением своей истинной фамилии и, окрылённые успехом завершившейся полуторамесячной работы, перешли к тостам в ознаменование своей победы над монархией и по случаю образования советского государства.

На следующий день маховик правительственных инициатив закрутился на полную. Гвалт в доме стоял неимоверный, как при перебранке тёти Розы со всем двором в Одессе. Складывалось впечатление, что собравшиеся в помещении сообща впервые решают насущные проблемы и не ведают об элементарной дисциплине. Каждый стремился высказать свою точку зрения о приоритете декретов. Перебивая друг друга, они доказывали значимость того или иного направления. Василий удручённо наблюдал за разгорячёнными словесной пикировкой соратниками. Устав от этого неуправляемого, неудержимого хаоса, он неожиданно пронзительно свистнул. Гам сразу оборвался.

— Товарищи! Давайте не будем устраивать дискриминацию тем, у кого голос не имеет таких заоблачных децибелов, как у некоторых. Давайте будем тактичными, деликатными по отношению друг к другу и станем высказывать свои варианты по очереди. Мы же все прекрасно понимаем, что какого бы вопроса мы с вами не коснулись, он окажется первостепенным. Мы элементарно сами не знаем, за что хвататься в первую очередь. Для нас сейчас всё важно. Поэтому предлагаю, для старта, по тем направлениям, на которые мы ещё не определились с кандидатурой человека на должность, закрепить временно по каждой отрасли ответственного товарища и пусть он решает задачи. А по результатам его работы поглядим, возможно, что именно он в последствии и будет утверждён на Наркомат. Что же касается моего мнения, то я считаю, что на сегодняшний день перед нами стоит важнейшая стратегическая задача немедленного решения проблемы вероятного развала армии. Массового оставления солдатами своих частей. Их исхода по домам. Нам никак нельзя допустить, чтобы фронт оголился. Если это, не дай Бог, случится, немец парадным строем пройдёт по нашей земле и остановится там, где сам сочтёт, что всё, достаточно. И тогда все принятые нами декреты, за первоочерёдность которых вы сейчас глотки дерёте, можно будет использовать в качестве бумаги в сортире.

В горле запершило, и Шилов, сделав глоток компота, посмотрел на своих товарищей. Какого-либо явного неприятия его слов на их лицах он не обнаружил. Слушали внимательно, тут же, по ходу его речи, анализируя озвученные Василием моменты.

— Стабилизируем линию фронта, и вот тогда станем спокойно наводить порядок в стране, заниматься подготовкой декретов, связанных с развитием индустрии, аграрного сектора и прочего. Не забывая при этом ни на минуту о неизбежной гражданской войне.

— Вы, Василий Иванович, не горячитесь. Мы все понимаем важность момента, — наливая себе чай, произнёс Ленин и уставился хитрыми, насмешливыми глазами в Шилова. — У Вас есть конкретные предложения?

Василий окинул цепким взглядом по отдельности каждого из присутствующих. Все напряжённо смотрели на него и ждали его ответа.

— Выбор для нас, друзья, очевиден. Войну на два фронта нам не вытянуть. Потеряем страну. Интервенты порвут нас, как тряпку на портянки... Предложения у меня, конечно, есть. Прежде всего, Владимир Ильич, необходимо сейчас же выпустить Постановление о назначении Марка Тимофеевича Елизарова [1] Народным комиссаром путей сообщения. И не машите так руками, здесь комаров нет. Это никакое не кумовство. Товарищ Елизаров действительно ценный сотрудник, компетентный специалист. Он объективен и потому уважаем во всех кругах. Уверяю Вас, что он успешно ликвидирует коллапс и саботаж на железной дороге. Вы же отлично знаете, что он железкой занимается уже порядка четверти века. Прекрасно разбирается в кадровых вопросах, проблематике отрасли в целом. Вызвоните его, пожалуйста, и пригласите сюда. Он должен подписать приказ и разослать по всей территории России телефонограммы.

«По всей сети. Всем начальствующим. Военная. По поручению Совета Народных Комиссаров сего числа занял Народный комиссариат путей сообщения и объявляю следующий приказ председателя СНК: «Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной и повержена. Совет Народных Комиссаров взял в свои руки управление государством. Обращаюсь к вам от имени Отечества — от вас теперь зависит спасение Родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше, чем исполнение долга, — ждет подвига… Слабость и недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием своей роли транспорта для войны и благоустройства тыла.»

Думаю, что для подготовки Постановления о назначении и на звонок Вам хватит двадцати минут. Если так случится, что меня не будет в момент приезда Марка Тимофеевича, поясните ему, пожалуйста, что с прежним профсоюзом железнодорожников общих дел иметь не стоит. Он будет находиться в оппозиции нам, так как профсоюзные воротилы склоняются к поддержке эсеров. Пусть товарищ Елизаров сразу же озаботится об образовании нового, советского профсоюза железнодорожников.

Следующее, что нам следует сделать, так это оформить вот такое Распоряжение:

«Обязать действующие типографии выделить 15% из имеющихся стратегических бумажных запасов для выпуска агитационных материалов. Солдатским комитетам провести индивидуальную раздачу листовок и воззвания главнокомандующего.» Текст агитки должен звучать следующим образом: «Покинешь фронт — рабами у врага будут твои родители, жена и дети! Мир добывается силой!»

Листовки, по мере подготовки, следует разослать по фронтам. Западный фронт сейчас готовит основной удар из района Молодечно на Вильно. Северный фронт будет осуществлять вспомогательный удар в направлении Двинск-Вильно. Юго-Западный фронт планирует наступать на Луцк-Ковель и нанести встречный удар во фланг вражеской группировки. Там их и надо выцепить. Командующие, естественно, распространять наши агитки не будут и более того, станут всячески препятствовать этому. Поэтому следует подключать солдатские комитеты. Озадачьте кого-нибудь, кто может заняться данным вопросом.

— О, раздухарился! Кутузов, не меньше! Как из пулемёта приказы настрочил, — хохотнул Фрунзе.

— Да, вот такие мы! Чего могём, того могём! — в тон ему ответил Василий и, обращаясь к Ленину, продолжил:

— А после этого, Владимир Ильич, собирайтесь и поедем-ка мы с Вами сегодня к генералу Брусилову. Не будем обижать старика вызовами к себе. Окажем почтение его заслугам. Как Вы помните, царь своим Указом, перед отречением, назначил Алексея Алексеевича Главнокомандующим. И это решение никем не отменено. Для действующей армии генерал является высшим начальником.

— И какую цель мы преследуем, нанося данный визит? — поинтересовался Ленин. — У нас что, нет товарищей, которые бы возглавили военное ведомство? Каким бы уважаемым человеком ни был Алексей Алексеевич, но он — царский генерал.

Василий прикрыл ладонью глаза.

— Свои товарищи у нас имеются. И один из них находится здесь. Это — Михаил Васильевич. Но, Вы верно подметили, что генерал Брусилов — уважаемый человек. Его в армии не просто уважают, к его словам и мнению прислушиваются. И вот именно эти его характеристики нам и необходимо использовать для удержания солдат в окопах.

— И где же его искать прикажете? — поинтересовался Ленин.

— Ну Вы же знаете, что он прибыл на приём к царю с фронта. Так вот, остановился он в Петроградской военной гостинице, то бишь, в «Астории».

— А вдруг он уже убыл из города? — высказал опасения Фрунзе. — Какой смысл ему задерживаться в столице? Про назначение он не знает.

— Не думаю... Хотя, можно позвонить и убедиться...

Василий задумался. Товарищи не вмешивались в процесс мозгового штурма соратника.

— Андрей Сергеевич, — обратился он к Бубнову, — у меня к тебе просьба: позвони в Москву. Пусть товарищи срочно освободят из Бутырки Дзержинского и направят его в Петроград. Он мне по-зарез необходим. И ещё вот что, друзья, — до конца не вырвавшись из плена раздумий, протянул Шилов, — вы не задавались вопросом, где брать кадры? Ведь для того, чтобы производство работало, нужны управленцы. А откуда они появятся? Надо по всем партийным ячейкам всех предприятий и производств разослать Постановление, в котором озвучить: ко всем действующим управленцам во всех сферах приставить представителя из народа. То есть, у каждого директора рядом должен находиться народный директор, который участвует в работе учреждения, проходит обучение и подчиняется только народной власти и никому больше. Пока подрастут новые кадры, думается, что такой вариант может быть приемлемым. А дальше видно будет. Если старый управленец вольётся в систему, пусть трудится дальше на благо народа. Но при малейших признаках саботажа его ждёт наказание по совокупности за всё: и за прошлое, и за вновь сделанное. И это — не слабость и мягкотелость. Люди — это ресурс. Как нефть, золото или алмазы. И им нельзя преступно, неосмотрительно разбрасываться. Без управленцев-практиков мы ничего не добьёмся. Управленцами не рождаются, ими становятся. Надо идти вперёд! Оставаясь с местью в прошлом, ты обрекаешь себя остаться без будущего! С ненавистью в душе нельзя построить светлое и справедливое будущее! Мразями пусть занимаются спецслужбы! Общую формулировку я вам высказал, а уж конкретно на бумагу положите сами. Но не откладывая в долгий ящик. Прямо сейчас займитесь и доведите циркуляром до каждого партийца на заводах, фабриках и так далее...

— Скачешь с одной темы на другую, как кузнечик с кувшинки на кувшинку, — усмехнулся Бубнов. — Сделаем, если уж так необходимо.

— Я и сам понимаю, что хочу объять необъятное. Но хоть так, рывками, но есть возможность давать направления к действию. Иначе профукаем всё. Не могу же я один находиться везде и разруливать все направления, - горестно вздохнул Шилов.

* * *

… Алексей Алексеевич не выказал удивления при появлении представителей правительства нового государства. Встретил он их в домашнем халате, вежливо пригласил пройти в зал, присесть в удобные кресла, оставшись стоять, и, устало улыбнувшись, полюбопытствовал:

— Я так понимаю, господа, ваш визит связан с моим недавним знакомством с одним очень занятным подполковником? Если не изменяет память, — Михайлов. И как продолжение той встречи, предвижу от вас предложение поступить на службу новому правительству.

— Уважаемый Алексей Алексеевич, Вы абсолютно правы, — с ноткой смущения, обратив боковым зрением внимание, что с сапог в прихожей уже натекло на половик, произнёс Василий.

Брусилов, проследив за косым взглядом Шилова, понимающе, с одобрением, ухмыльнулся. Он отметил для себя, если человека заботят такие мелочи, как лужа растаявшего снега на полу от его обуви, то можно быть спокойным, — с совестью у него всё в порядке.

— Мы прибыли к Вам с предложением возглавить Генеральный штаб Красной Армии. Император в день отречения жаловал Вас на должность Главнокомандующего...

В этот момент Брусилов удивлённо вздёрнул брови. Известие его изумило.

— Да, да! Именно так, — подтвердил свои слова Шилов. — Указ о Вашем назначении у нас на руках.

Он открыл офицерский планшет и достал из него царский документ. Однако генерал не проявил к бумаге ни малейшего интереса.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Но мы бы хотели оформить Ваше переназначение, - подключился к разговору, до этого момента хранивший молчание, Ленин. — Так сказать, начальником, извините, становится наш товарищ, а Вы, как профессионал, возглавляете мозг армии.

Заметив, как Брусилов задумчиво вздохнул, Василий подался всем телом вперёд в его сторону.

— Алексей Алексеевич, если Вы не готовы поступить на службу советской России, то у нас к Вам есть убедительная просьба: окажите услугу, которая может стоить миллионов жизней русских солдат и независимости страны.

Генерал медленно, словно прислушиваясь к какой-то внутренней боли, присел на диван.

— Меня не пугает ответственность, и мне приятно, что мои знания вами достойно оценены. Я польщён вашим предложением. Мне известны убеждения солдат, которые сложились у них в умах на фронте. Они, да и я с ними солидарен, убеждены, что при существующем управлении армией, что ни делай, толку не будет. И многие в окопах задумываются: за что же жертвовать своей жизнью, не лучше ли сохранить её для будущего? [2]... Для принятия решения мне понадобится некоторое время. Не думаю, что это будет длительный срок. Возможно, это произойдёт сегодня, и даже в процессе нашей беседы. Что же касается вашей просьбы об оказании некой услуги, то я вас предельно внимательно слушаю. Чем смогу, тем помогу. Тем более, когда дело касается жизни русского солдата и моей Родины.

Василий вновь полез в планшет и достал ещё один лист.

— Скажу откровенно. В наших планах — привлечь Вас в формате агитации, как популярного военачальника с именем. Не стану лукавить, Вы нужны нам как знамя, под которое пойдут многие генералы. Появление Вас в наших рядах обязательно окажет влияние на колеблющихся офицеров. Подпишите, пожалуйста, обращение к офицерам действующей армии. Возможно, оно заденет за живое и тех, кто находится в резерве. Приношу извинение, сам текст в черновую, я накидал. Позвольте Вас с ним ознакомить.

«Господа офицеры! Я знаю, что такое воинский долг и военная присяга. Что такое честь офицера. Я не призываю вас изменить своей присяге. Вы служите своей Родине. Не одному царю, а всему народу страны. В этот критический исторический момент нашей народной жизни я, ваш старший боевой товарищ, обращаюсь к вашим чувствам любви и преданности к Родине. Взываю к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанёс. Идите добровольно с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию — на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило. Служите там не за страх, а за совесть, дабы своею честною службою, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию. Не допустите её расхищения, ибо в последнем случае, она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою Матушку-Россию. Император от трона отрёкся. Пора нам всем забыть о трёхцветном знамени и соединиться под красным».

Брусилов встал с дивана, потянулся руками, чтобы оправить халат, позабыв, вероятно, что на нём нет мундира.

— Я подчиняюсь воле народа — он вправе иметь правительство, какое желает. Не знаю, чего можно ожидать от новой власти, и отдаю себе отчёт, что в будущем я могу не соглашаться с отдельными положениями, тактикой советской власти, но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю свои силы на благо горячо любимой мною Родины. Принимаю ваше предложение, господа.

----------------------------------------------------

[1] Первый народный комиссар путей сообщения РСФСР. Муж Анны Ильиничны Елизаровой-Ульяновой — старшей сестры Владимира Ильича Ленина.

[2] Из мемуаров А.А. Брусилова.

----------------------------------------------------

Глава 4. Год 1916.

Казаки бесцельно слонялись по казарме. Собирались в небольшие группки и обсуждали произошедшие за последние дни события, гадали о возможных последствиях их помощи большевикам, поддержки и о том, как может сложиться дальнейшая жизнь, если новое правительство всё-таки удержится у власти. Какие перемены ожидать казакам? Это праздное шатание расхолаживало и могло сказаться на общей дисциплине. Филатов ломал голову над тем, чем же загрузить, озадачить своих подчинённых. Шагистикой изнурять людей ему и самому претило. Оружие почищено на десять раз. Кони обихожены.

Появление Шилова несказанно обрадовало казака. Он понимал, что просто так этот человек не посещает казармы.

— Тю! Друзёк! [1] Али ак табе ноне назвать? Ты, витютень, [2] высоко взлетел. Державу [3] держишь. Войсковой атаман [4] поди жа сровни табе? На-час, [5] али ?

— Здарово дневал, Макар Герасимович! Али, али, егупетка, [6] — засмеялся Василий, но тут же оборвал смех и серьёзным, испытующим взглядом посмотрел на подхорунжего.

— Минуткой, боюсь, не обойдёмся. Пришло время, Макар Герасимович, казакам слово верное сказать: на чьей стороне они и готовы ли супротив обратной стороны браться оружьем [7]? Ответ нужен сейчас. С теми, кто поддержит нас, заедина пойдём разговоры разговаривать с упёртыми сторонниками самодержавия. Не исключаю, что уже сегодня придётся применить оружие.

Подхорунжий тревожно вздохнул. Окинул взглядом притихших казаков.

— Сотня-я! В две шеренги — становись!

Забухали по настилу сапоги и сотня споро построилась. Шилов вышел на середину и молча вглядывался в глаза казаков. Они стояли гордо подняв подбородки и недвусмысленно давали понять, что это бравое войско запугать чем-либо очень проблематично. Они готовы ко всему.

— Здорово дневали, братья казаки! — поздоровался Василий.

Строй дружно гаркнул:

— Здравия желаем, господин прапорщик.

Это было уже не то, братское, товарищеское общение, во время их первой встречи с Шиловым, когда они размышляли о жизни и слушали его песни. Теперь казаки понимали, что предстоит разговор с прапорщиком, как с представителем власти.

— Казаки! Мне нет нужды рассказывать вам о событиях, которые произошли недавно. Вы сами наблюдали за Съездом, помогали с организацией помещения и осуществляли охрану делегатов. Вы одними из первых узнали об отречении царя. Теперь у нас с вами наша, новая, народная власть. Она только родилась. Её ещё даже в пелёнки завернуть не успели. И вот этого младенца могут лишить жизни те, кто не принимает конец монархии. Кому власть народа — что кость в горле. Капитал не имеет границ и Родины. Для него Родина там, где он может набить свой карман. Он предаст любого за тридцать сребреников. Он всегда найдёт, за счёт кого получать доход. Ему без разницы, под пятой какого супостата будут пахать работяги. Придёт ли германец или кто иной, капитал с ними договорится. Рабочие и крестьяне останутся те же, русские. И будет капитал богатеть. За ваш счёт, казаки, тоже. Я призываю вас принять решение, на стороне капитала будете вы, или пойдёте в одном строю с народом России. Понимаю, что решение сложное. Но у вас было время на подумать. Вы наверняка обсуждали промеж себя о свершившемся и уже имеете какое-то мнение. Ответ мне нужен сейчас.

Филатов вышел перед Шиловым и, подняв руку, призвал к тишине, обрубив зарождавшийся гам.

— Братья казаки! Гутарю вам не как командир ваш, а как брат казак. Моё внутреннее, кака моя мысля. Скажу так: понимаю, што надобедь за энтать пакумечить [8]... одну минуту. Жданковать [9] нету часу. Противить не стану. Воля казака — яво воля. Кто за народ — становись десно [10]. Кто не готов — наспроти [11]. Упреждаю, кто со мной — должны прямить [12] советской, народной державе. Ятно [13]?

Казаки не стали дожидаться окончания выделенной для раздумий минуты и дружно, толкаясь, двинулись в правую сторону. На месте остались, переминаясь с ноги на ногу, с неприкрытой злостью смотрящие на своих сослуживцев, человек пятнадцать.

— Добря! — кивнул подхорунжий.

— Вы, казаки, таперича, сами по сабе! Берите коней, оружье и покиньте часть, — обратился он к принявшим иную сторону.

Двое из этих казаков, с опаской оглядываясь на унтер-офицера, стоявшего во главе «отщепенцев», перебежали на сторону большинства и скрылись за спинами товарищей.

— Благодарю, братья казаки! Вы трохи абаждите, мне с товарищем Филатовым потребно в четвертый Донской на скорях сбегать.

В сотнях подъесаула Кузюбердина и хорунжего Генералова ситуация сложилась аналогичным образом. Краткое выступление Шилова, добавочные слова командиров и основная масса казаков встала на сторону трудового народа. Не решившихся, или пожелавших поддержать сторонников самодержавия, набралось в общей сложности, человек сорок.Разбираться, душой ли, осознанно ли сделан выбор основным составом сотен или повлиял авторитет подъесаула и хорунжего, которые однозначно высказались за защиту народной власти, Василий не собирался. Кузюбердин и Генералов лучше знали своих людей и могли определиться, насколько искренне казаки выстраивались по правую руку от них. К противникам у Шилова претензий не было. И злобы, на то, что не вняли его словам. Откровенно говоря, он ожидал даже худшего результата. Казаки — это не простой крестьянин. Это особый социальный и военный слой. Василий помнил, как скептически настроено к большевикам было казачество. Желание сохранить свою историческую независимость, своё самоуправление и традиционные ценности, приверженность к помещичьему землевладению вылились в протестное противостояние советской власти, стремившейся ликвидировать казаков как культурную, этническую общность. Так что, смотря на количество не откликнувшихся на призыв самого Шилова и командиров сотен, Василий был несказанно рад. Конечно, он также понимал, что в будущем есть вероятность переосмысления у некоторых, избравших сейчас сторону новой власти и переход их в стан противников, но он ставил своей задачей не допустить совершённых в его истории большевиками перегибов в отношении к казачеству и сохранить тот изначальный выбор казаков, который они сделали только что. И не только этих сотен, но и всего казачьего войска. Укрепить в их сознании, что власть большевиков не враг им, а к управлению пришли именно те, кто не посягнёт на казачьи устои. В чём-то казачеству всё же придётся поступиться, но огульного расказачивания Василий не допустит.

— Ну что я могу сказать, братцы, — отойдя с Филатовым, Кузюбердиным и Генераловым в сторону, произнёс Шилов, — я удовлетворён результатом нашего разговора с вашими казаками. Теперь давайте обсудим ваши задачи на сегодняшний день. Феодосий Терентьевич, отправь в учебную роту «волынцев» подводу с парой казаков.

Василий внезапно осёкся и посмотрел на товарищей.

— Ёкарный бабай, ну вот скажите на милость, как себе в лоб кулаком не зарядить? Совсем упустил. Братцы, у кого в сотне есть путёвый пулемётчик?

Генералов, не раздумывая, выдвинулся вперёд.

— У меня урядник Кудимов брал призы в полку по стрельбам. И из «Максима», и из «Кольта».

— Так и мой Небыков от твоего не отставал. Почитай, делили награды, — с недовольным видом заявил Кузюбердин.

— Но мой-то всё равно поточнее пули втискивал в мишени, — встрепенулся с настроем поспорить Генералов.

— Ну-ну! Вы ещё подеритесь, горячие финские парни! — остановил их эмоциональную вспышку Шилов.

— При чём тут финские парни? — не понял Кузюбердин.

— Забей! — отмахнулся Василий, в уме звезданув себя кувалдой в лоб.

«Опять лезешь со своими словечками, придурок».

— Каждому пулемётчику работа найдётся, не переживайте. Каждый будет иметь возможность себя показать. Отличиться. Значит, Феодосий Терентьевич, отставить отправку своих к «волынцам». Поедет Кудимов и его второй номер. Пусть найдут Кирпичникова Тимофея Ивановича, представятся от меня и получат пулемёт «Кольт» с патронами. Также пусть захватят с собой унтера Маркова. Он мне нужен. А вы все готовьте сотни на боевой выход. Как положено. При полной выкладке. С максимумом патронов.

В казарме у Кузюбердина Шилов минут на десять задержался у телефонного аппарата.Мозг начинал закипать. В памяти всплывали всё новые и новые моменты революционных событий из его истории. Как обхватить необъятное? Понимание того, что один он не вытянет, накатывало снежным комом. Это понимание превратилось в тонкие стены, но стены тюрьмы. Он словно бился в них, задыхаясь от недостатка живительного воздуха, стараясь добраться до такого близкого, но недоступного и зарешёченного окна. Он прекрасно видел перед собой ориентиры, которым следует уделять внимание сейчас и в дальнейшем, понимал, от чего нужно отталкиваться, но он также прекрасно осознавал, что необходимо скинуть с себя часть проблем на других или в ближайшее время отбросит копыта. Боливар столько не вывезет. Тут уже речь не о двоих, а гораздо о большем.Разговор с Потаповым был лаконичным, но содержательным. Даже по тому, насколько быстро отреагировал полковник на телефонный звонок, можно было сделать вывод о том неимоверном внутреннем напряжении, в котором находился представитель Генерального штаба.

— Николай Михайлович, здравствуйте! Времени в обрез, поэтому перехожу сразу к делу. Надеюсь, что необходимые действия, намеченные нами ранее, вами запущены и группы приступили к выполнению определённых для них задач?

— Здравствуйте, Василий Иванович. Подробно распространяться о проводящихся в данный момент операциях не стану. Отвечу кратко. Можете не сомневаться — все намеченные пункты будут выполнены точно в срок. Мы не подведём.

— Собственно, у меня никаких сомнений в отношении ваших спецов не было. Более того, у меня возникли некоторые мысли, в осуществлении которых можете помочь опять таки Вы и ваши спецгруппы.

На обратном конце провода висела тишина. Либо Потапов ждал продолжения, либо о чём-то раздумывал. Пауза затянулась секунд на тридцать. Наконец эфир затрещал, оживая.

— Слушаю Вас, Василий Иванович! Я весь внимание!

Шилов молниеносно проанализировал задержку с ответом полковника. Не доверять ему оснований у Василия не было, так как он досконально знал всю дальнейшую жизнь Николая Михайловича, его настрой и его взгляды. Промелькнула мысль о том, что, может быть, не стоит столько наваливать на плечи генералов-заговорщиков, но понимание того, что с задачей, которую он хочет поставить, справятся идеально только специально обученные группы, которые есть у Потапова, диктовало продолжение разговора.

— Николай Михайлович, необходимо незамедлительно взять под контроль все ювелирные мастерские, магазины на Большой Морской. Пусть заходят внутрь и никого не пускают и не выпускают. Хозяев запускать можно, но особых разговоров с ними не вести. Объяснение: «Ожидайте! Прибудет представитель государства и пояснит сложившуюся ситуацию». К дому Фаберже пусть проявят особое внимание и деликатность. Ни хозяев, ни кого бы ни было, не подпускать к телефонам. Контакты с внешним миром исключить. Никакого насилия. Тактичное, вежливое обращение. В случае проявления агрессии со стороны хозяев или кого-нибудь из находящихся внутри здания, аккуратно "пакуете" их, без применения оружия.

Выложив в трубку задание, Шилов с нетерпением ожидал реакцию Потапова. Она последовала немедленно.

— Извините, не совсем понял смысл слова "пакуете", но, Вы знаете, скажу Вам откровенно, это очень разумное решение, Василий Иванович. Революционные массы могут набедокурить прилично. Уверяю, Василий Иванович, я тот же час отдам распоряжение и отправлю по адресам свободные ещё группы офицеров. Их осталось не так много, как хотелось бы, конечно, но, думаю, мы справимся.

Вновь мембрану телефона терзала тишина. Полковник ждал продолжения от представителя новой власти, а Василий усиленно размышлял об ещё одной задаче, решение которой хотел поручить офицерам.

— Николай Михайлович, я понимаю, что и так уже «загрузил» Вас проблемами сполна, и мне действительно неудобно, однако вынужден обратиться к Вам ещё с одной просьбой, которая, возможно, покажется Вам необычной. Учитывая складывающуюся обстановку, я полагаю необходимым привлечь Ваше внимание к следующему вопросу:

В условиях нынешней политической ситуации в Петрограде, нам крайне важно обеспечить своевременное и организованное прибытие в город определённых воинских подразделений. В данном случае речь идёт о пулемётных полках, расквартированных в Рамбове [14] и Стрельне. У них там, по моим данным, бурлит и клокочет, и они уже сами склонны, без каких-либо призывов к ним, к стихийному переходу на сторону народа. Они созрели к мятежу. Завтра в ночь, они решатся самостоятельно двинуться в Петроград. Однако, опять же учитывая стратегическую значимость их участия в событиях, мне представляется целесообразным ускорить этот процесс. Могли бы Вы обратиться к кому-либо из Ваших генералов или полковников с предложением, чтобы они съездили в расположение полков? Транспортом я обеспечу. Авторота в нашем распоряжении.

* * *

Шилову удалось убедить Маяковского некоторое время послужить делу революции, крутя баранку лимузина императора, с которым он уже неплохо освоился, и быть при Совете Народных Комиссаров штатным водителем. Причём в начале разговора Владимир ошарашил Василия сообщением о том, что он вообще-то возглавил автошколу и спас своего начальника, генерал-майора Секретёва Петра Ивановича. Шилов не поверил на слово поэту, любившему нет-нет да приукрасить некоторые моменты, и доехал с ним до штаба автошколы. Маяковский обиженно дулся на товарища, всем своим видом показывая, как «Видящий сквозь сквозь времена » глубоко ранил его своим недоверием. Он лихо зарулил во двор и степенно вылез из автомобиля. На входе в здание стоял солдат с винтовкой, который, при появлении Владимира, вытянулся по стойке смирно. Маяковский небрежно махнул рукой, мол, «вольно», и, приоткрыв дверь, пропустил вперёд Василия.

— Ну и? Что ты хочешь мне предоставить? — оглядываясь вокруг, поинтересовался Шилов.

— А вот пойдём в кабинет генерала. Там тебе всё станет ясно, — ещё с остатками обиды, но уже находясь в предвкушении возможности отыграться на недоверчивом товарище, пробубнил Маяковский и повёл Василия за собой.Увидев стоявших у дверей двоих солдат с винтовками, Шилов догадался, что это и есть кабинет начальника автошколы. Караульные, а то, что перед ним именно караул, у Василия не вызывало никаких сомнений, радушно, даже где-то обрадованно разулыбались подошедшему к ним Маяковскому и с облегчением расслабились. Задание выполнено, теперь вся ответственность ложится на их временного начальника.

— У нас без происшествий, — доложился один из солдат. — Шкловский доставил обед, так что, все накормлены. По нужде выводили по первому требованию.

— Хорошо, — ответил Владимир. — Открой.

Солдат вынул из кармана шинели ключ и отворил замок. Маяковский первым перешагнул через порог и взглядом пригласил Шилова следовать за собой. В кабинете находились трое. Один из них, подтянутый, лет сорока, с лихими усами вразлёт, в мундире генерал-майора полулежал на диване и читал какую-то книгу. Услышав звук открывающейся двери, он внешне никак не отреагировал или ему удавалось так умело скрывать возникший интерес к пришедшим. Вторым был ненамного моложе генерала и имел на плечах погоны капитана. Он напротив очень оживлённо откликнулся на появление Маяковского. Третьим человеком в кабинете была женщина. Она, как и муж, читала книгу. То, что это жена Секретёва, Ольга Ивановна, Василий определил сразу.

— Здравия желаю, господа! Здравствуйте, сударыня! — поздоровался Шилов.

Маяковский, переминаясь с ноги на ногу, высился своей глыбой чуть позади Василия и не мигая смотрел на генерал-майора.

— Я особый уполномоченный Совета Народных Комиссаров, Чепаев. Вам, вероятно, известно, что Государь сложил свои полномочия и в стране теперь установлена власть народа?

Генерал отложил в сторону книгу и встал с дивана, одёрнув при этом мундир.

— Имели уже удовольствие испытать на себе результат вступления во власть народа. Генерал-майор Секретёв, — отрекомендовался он.

— Почту за честь быть с Вами знакомым, Пётр Иванович! Как же, как же... Отец автобата! Первый генерал автомобильных войск, — без малейшей ноты сарказма, произнёс Василий, — Склоняю голову перед Вашей неукротимой энергией, волей и талантом, благодаря которым у нас в России сформированы автомобильные войска.

Шилов коснулся подбородком груди, означив поклон головы.

— Польщён Вашей оценкой, господин Чепаев, — с искренним удивлением ответил начальник автошколы, не ожидавший подобного заявления от представителя большевиков.

— А Вы, я так полагаю, заместитель начальника Иван Николаевич Бажанов? — повернулся вполоборота к капитану Василий.

— Так точно, — кивнув, ответил инженер автошколы.

— Думаю, что не ошибусь, если скажу, что единственная женщина в нашем обществе приходится супругой Петра Ивановича? — одарив обезоруживающей улыбкой Ольгу Ивановну, произнёс Шилов.

— Ольга Ивановна, — изобразив кивок, ответила дама.

— А теперь, мне бы хотелось услышать, что же произошло и каким образом вы почувствовали на себе власть народа?

Бажанов встал у стола, опёрся кулаком на столешницу и, переводя взгляд с Василия на Маяковского и обратно, рассказал о произошедшем с ними случае.

— Внизу сегодня я столкнулся с солдатом, вооружённым винтовкой. Мы не практикуем перемещение с оружием, поэтому был весьма удивлён данному факту. «Ты чего тут стоишь?» — поинтересовался я у него и получил исчерпывающий ответ: «Идите, Ваше Высокоблагородие, от греха подальше. Наша власть теперича пришла. Скинули царя. Вы, Ваше Высокоблагородие, солдатам ничего недоброго не сделали, потому идите с миром. А генерала я дождусь и застрелю его». Я не стал у него уточнять, чем же он так обижен на Петра Ивановича, а прошёл наверх в кабинет начальника автошколы и предупредил его, чтобы не выходил из помещения и не подходил к окнам. После этого я поспешил к ратнику Маяковскому. Мне известно, что он пользуется авторитетом у солдат и надеялся, что смогу получить от него какую-нибудь помощь. Маяковский сразу отреагировал, заявив, что самосуд допускать нельзя ни в коем случае. Переговорил со своими сослуживцами и, взяв семь человек, прибыл к зданию штаба. Здесь он во всеуслышание объявил, что является представителем новой власти и проводит арест генерал-майора, а также его помощника Бажанова. После этого он убедительно попросил нас не предпринимать никаких необдуманных действий и ожидать его. Нас в кабинете заперли, у входа поставили часовых и снаружи здания тоже. А дальше Вы, вероятно, уже и сами стали участником данного действа.

Шилов повернулся к Владимиру.

— Товарищ Маяковский, от имени Совета Народных Комиссаров выражаю Вам благодарность за грамотные действия, трезвую оценку событий и уместно проявленную распорядительность.

Владимир вытянулся в струнку и засиял, счастливый. Василий прошёл ближе к столу, к которому уже подтянулся и генерал.

— Я приношу Вам извинения за противоправные действия солдата. Хотя и его понять можно и нужно. Вероятно, он предостаточно натерпелся. Не утверждаю, что именно от Вас, Пётр Иванович, но так уж сложилось, что Вы у солдата ассоциируетесь с системой офицерского зубодробительства, подавления собственного достоинства через унижения, муштру. Конечно же, мы будем стремиться максимально пресекать подобные эксцессы, но, согласитесь, что за каждым в отдельности не уследишь. Поэтому не исключаю возможные случаи самоуправства, самосуда. Вам же лично теперь ничто не угрожает. Более того, я могу предложить вам возможность выбора и служить Родине и дальше. Вам, Пётр Иванович, предоставляется удобный случай. Подумайте, пожалуйста. Вы же понимаете, что автомобили нам нужны. А без шофёра автомобиль, просто красивая масса железа и прочих материалов. Поговорите с обучающимися офицерами, предложите им служить народу России. И да, вне зависимости от Вашего решения, можете быть спокойны о Вашей дальнейшей судьбе. Мы перевезём Вас в здание контрразведки, в котором многие знакомые Вам генералы и полковники уже служат новой власти. Собственно, они как раз сопричастны ко всему происходящему. Они — настоящие патриоты Родины.

Обращаясь к Секретёву Шилов не питал иллюзий, что генерал откликнется на его призыв. Память выдала необходимую информацию и Василий знал, что руководством страны необходимость службы в рядах Красной Армии генерала Секретёва будет проигнорирована, его неизмеримый вклад в развитие автомобильных войск не оценят и он вынужден будет эмигрировать, а страна потеряет такого специалиста.

— Я согласен, — прозвучало, как гром среди ясного неба.

Шилов, не скрывая своего изумления, подошёл поближе к генералу.

— Откровенно говоря, я не верил до последнего мгновенья, Пётр Иванович. Благодарю.

Секретёв твёрдыми шагами человека, уверенного в своих действиях, отмерил пространство до шкафа, в котором висела шинель, снял её с плечиков, надел, окинул себя взглядом в зеркало и повернулся к Василию.

— Хочу сразу предупредить. Вы должны понимать, что в штате автошколы более восьмисот человек. Только на обучении в данный момент находится порядка ста двадцати офицеров и обучающихся на автомобильных мастеров нижних чинов двести человек. Я не могу гарантировать их массового принятия моего воззвания. Обещаю лишь, что обращение моё к ним будет искренним.

Выступать пришлось несколько раз перед разными службами. Начинал генерал-майор, за ним подключался инженер Бажанов. Перед нижними чинами речь держал Маяковский, который, надо отдать ему должное, выступал вдохновенно, заразительно.

Преподавательский состав автошколы встретил появление начальника с его заместителем и незнакомым прапорщиком в сопровождении здорового ратника неприветливым гулом. Вероятно, весть о том, что генерал призывает своих подчинённых поступить на службу новой власти, достигла коридоров учебных классов. Приученные к порядку офицеры выстроились в две шеренги, проявив готовность выслушать своего непосредственного начальника. Пётр Иванович встал перед строем, окинул всех спокойным взглядом.

— Господа офицеры! В нашей России произошла смена власти. Государь сложил с себя полномочия. Все вы давали присягу на верность царю и Родине. Царя больше нет. Осталось верное служение своей Отчизне. Я не могу вам приказать, и поэтому предлагаю продолжить служить народу России.

Краем глаза Василий отметил шевеление справа от себя, в самом конце второй шеренги. Ещё не отдавая себе отчёта, он выхватил револьвер и не раздумывая, практически не целясь, выстрелил в направлении подозрительных телодвижений одного из офицеров. Стоявшие рядом отшатнулись в сторону, открыв взору упавшего на пол, с наганом в руке, штабс-капитана. Он ещё был жив. Кровь толчками пульсировала из раны в груди. Офицер затухающим, но полным ненависти взглядом, прожигал и генерала, и своего убийцу.

— Спасибо, Василий Иванович, — протолкнув комок в горле, выдавил Секретёв и молча вышел из помещения.

Через два часа, отведённых для раздумий, выяснилось, что воззваниями «агитаторов» прониклись более шестидесяти процентов от всего состава автошколы. Шилов ликовал.

* * *

Потапов от известия не смог удержаться и перебил Шилова.

— Вам удалось привлечь Секретёва?

— Удивлены? Я тоже был удивлён. Вначале планировал привезти его к вам на адрес, чтобы уберечь от горячих голов. Но потом всё само разлулилось. Генерал убедил своих подчинённых, и они перешли на сторону народа, так что Пётр Иванович остался при своём штабе. Давайте продолжим о поездке в пулемётные полки. Помощь тем, кто туда отправится, на месте будет оказана. В частности, во втором пулемётном полку, дислоцированном в Стрельне, я бы рекомендовал положиться на командира четвёртого батальона, Николая Александровича Павлова, а также на прапорщика Червякова. Эти офицеры, как мне известно, без колебаний примут предложение о сотрудничестве с частями народной армии. Собственно, и командир полка, подполковник Константин Иванович Шереметьев, в дальнейшем тоже созреет для решения в пользу народа, но можно его ненавязчиво подтолкнуть. Тем более, когда он увидит перед собой не солдата-агитатора, а персону высокопоставленную, в чинах. Что касается первого пулемётного полка в Рамбове, здесь я бы посоветовал установить контакт с подпоручиком Тарасовым-Родионовым из учебной команды «Кольт» и прапорщиком Семашко. Но в первую очередь порекомендовал бы посетить оружейных мастеров и найти у них взводного Глотова, рядового Газа. Если удастся, то привлечь прапорщик Дегтярёва. Рядом с ним находятся сильные, активные большевики из рядового состава, которые помогут в нужный момент.После прибытия в Петроград, указанным подразделениям следует незамедлительно, по заранее оговорённому с Вами телефонному номеру казармы, установить связь со мной или сообщить тому, кто будет на месте. Это позволит оперативно координировать все дальнейшие действия и обеспечить эффективное взаимодействие с уже задействованными частями.

Потапов молчал. Василий слегка занервничал, раздумывая, не слишком ли многого требует он от Николая Михайловича, но полковник, видимо, прикидывал, кому можно доверить выполнение поручения.

— Василий Иванович, я предлагаю возложить эту задачу на Бонч-Бруевича и Свечникова. Они в сегодняшних действиях особо не загружены, а авторитета у них для любого армейца предостаточно.

------------------------------------------------

[1] «Друзёк» у казаков означает «друг», «приятель».

[2] Витю́тень — голубь

[3] Держа́ва — власть. Говорят: «В семье надо всегда державу держать»

[4] Атаман Войсковой Наказной. Чин присваивался главноначальникам военного и гражданского управления Донского, Сибирского, Кавказских и Приамурских казачьих войск.

[5] «На-час» у казаков означает «на минутку».

[6] Егупетка — подхалим

[7] «Браться оружием» — казачье выражение, которое означает «биться с оружием в руках»

[8] Надобедь за энтать пакумечить — надо об этом подумать.

[9] «Жданковать» у казаков означает «ожидать».

[10] Десно – на правой стороне.

[11] Наспроти – напротив

[12] Прямить – верно служить

[13] Ятно – понятно

[14] Ораниенбаум называли Рамбов из-за простоты произношения для малограмотных людей, которые ездили через город в Кронштадт из Петербурга и обратно. Им тяжело было произносить сложное иностранное название, и они придумали более привычное для русского уха — Рамбов.

--------------------------------------------------------

Глава 5. Год 1916.

Открыть совещание никто не насмеливался. Адъютант сменил давно остывший чай на свежий, а в кабинете по-прежнему по углам, за шторами, в люстре пряталась выжидательная тишина. Все в помещении, находившиеся в угнетённом состоянии, отдавали себе отчёт, что необходимость порвать эту тишину настанет неизбежно, но каждый противился побороть свою нерешительность.

— Господа, — кинув взор на портрет Императора, наконец произнёс временный хозяин кабинета, занявший его вынужденно по прибытии в здание Адмиралтейства из здания градоначальства. — Отречение Государя — факт свершившийся, но этот факт ни коим образом не обязывает нас опустить руки и отдаться на волю судьбы. Священный долг защищать своё Отечество с нас никто не снимал. Мы не имеем права терять веру в себя, в свои силы и возможности. Надо отчётливо понимать, что жизнь не всегда идёт так, как нам бы хотелось. На нашу долю выпало не простое испытание. Но... Должностей нас никто не лишал. Мы должны, нет, мы просто обязаны взять власть в свои руки.

Мужчина в пенсне, с обвисшими усами и лысым, лишённым какой-либо жизни черепом, в мундире с погонами генерала от инфантерии, нервно вскочил из кресла и заметался по кабинету.

— Вы абсолютно правы, Сергей Семёнович. Абсолютно. Императрица Александра Фёдоровна настояла на моём назначении военным министром за верность трону, и Государь приказ подписал до своего отречения. Я не слагаю с себя исполнение возложенных царствующей особой обязанностей. Не слагаю и всё тут.

Хозяин презрительно поморщился при словах генерала «военный министр», но вовремя наклонил голову к чашке с чаем, чтобы его гримасу никто не заметил. Да, он отдавал должное трудолюбию генерала, его исполнительности и аккуратности в делах, но именно как усердного кабинетного работника. В военные министры этот, оторванный от армейской жизни, часто мелочный и докучливый начальник ну никак не годился.

— К сожалению, трон рухнул, — бросил он в пространство, не адресуя свою фразу кому-то конкретно.

— Рухнул. Рухнул, — накручивал себя генерал в пенсне, не прекращая ускоренные пробежки по ковровой дорожке, — Но это рухнула монархия. Россия от того не рухнула. Нет. Не рухнула. У матушки Руси есть верные сыны. — погрозил он пальцем кому-то в потолок, — Е-есть! Это её армия. Это мы, наконец. Необходимо немедленно организовать подавление беспорядков. Надо организовать присылку с фронта верных частей.

«Организатор хренов», — с нескрываемым презрением подумал Хабалов.

— Укротить это быдло. Какое правительство? Кому Государь передал власть? Кто они такие? Простолюдины! Чернь! Что Вы молчите, Михаил Ипполитович? — Беляев резко остановился напротив третьего участника совещания.

— В конце концов Вы начальник военной охраны Петрограда. Какие у Вас мысли?

Занкевич тяжело вздохнул и медленно достал из лежавшей на столе пачки папиросу. Словно невидящим взглядом он смотрел на неё, при этом изредка постукивая гильзой о коробок спичек.

— Я не могу с уверенностью сказать, какие из частей гарнизона не подверглись этой заразе и сохраняют верность присяге. Не... мо...гу. Даже казачий караул Государя переметнулся на сторону этих большевиков. Офицеры Измайловского полка, который составляет наши основные силы, и те находятся в неуверенности, колеблются. Каким составом Вы собираетесь давить эту гидру? У меня под рукой, смешно сказать, фактически одна пулемётная рота, две батареи без снарядов, у Зимнего на охране Преображенский полк. Вот умереть около Зимнего я вам и предлагаю.

— Не будем забывать, что это роты не фронтового комплектования. У нас роты имеют до полутора тысяч штыков, — возразил Беляев, — Вы что же полагаете, что из двухсоттысячного гарнизона Петрограда не осталось надёжных частей? Значит, будем дожидаться прибытие Текинского казачьего полка и Дикой Кавказской дивизии.

В дверь постучали и вошёл адъютант Мацкевич.

— Ваше Высокопревосходительство, разрешите обратиться к Его Превосходительству генерал-лейтенанту Хабалову? — лихо щёлкнув каблуками, вытянулся он в сторону военного министра.

Беляев отмахнул рукой. Поручик повернулся к Хабалову.

— Ваше Превосходительство, звонили из Зимнего. Преображенский полк самовольно покинул отведённый участок охраны и ушёл в казармы. У дворца остались рота Егерского полка и рота Стрелкового полка.

Хабалов в задумчивости покрутил пустую чайную чашку, отрешённо посмотрел в сторону окна, изучающе на генерала Беляева, и решительно поднялся из-за стола.

— Господа, я попробую переговорить с солдатами, которые собрались у Адмиралтейства.

Генерал не спеша шёл по зданию Адмиралтейства. На втором этаже, разместившись прямо на полу, выставив наблюдателей у окон, тихо переговаривались солдаты пехотного подразделения. Здесь же, на втором этаже, на подходящих для обстрела углах, стояли пулемёты. Во дворе торчали стволы артиллерии. Которая была без снарядов. Сергей Семёнович трезво оценивал возможность обороны Адмиралтейства. Она была бежнадёжна.

«Почему?... Почему так?... Неужели я заблуждаюсь? Неужели мои мысли о возможности взять власть под свой контроль — это бредовые идеи нездорового умом человека? Неужели все вот так просто готовы отдать эту власть непонятно кому? Неужели?..»

Генерал на мгновенье задержался у двери, но потом без колебаний толкнул её.

Толпа на улице бурлила. Это была именно самая настоящая толпа, а не организованные, приученные к дисциплине и порядку воинские части. Разбившись на множество крупных и мелких кучек, солдаты яростно обсуждали новости, которые поступали, стекались к штабу из разных концов города, от разных источников и с разной долей достоверности.

Увлечённые своими рассуждениями солдаты не сразу заметили вышедшего на крыльцо генерала. Постепенно шум начал стихать, они с нескрываемым любопытством уставились на командующего войсками Петроградского военного округа.

— Æддагон мыст мидæггаджы расырдта [1], — процедил Сергей Семёнович, обводя взглядом солдат, непроизвольно подтянувшихся, подчиняясь вбитому годами муштры повиновению начальству.

— Æххуыс дын чи бакæндзæн, æххуыс уымæй агур [2].

Один из стоявших перед генералом унтер-офицер с огненно-рыжими волосами, выбивавшимися из-под фуражки, пренебрежительно, развязно шагнул поближе к Хабалову.

— Вы что-то имеете сказать, господин енерал?

Уже само обращение, нарушавшее устоявшиеся правила, когда к командиру столь высокого чина не пристало даже применять форму обращения «господин генерал», а исключительно лишь, в соответствии с табелем о рангах, «Ваше превосходительство», наталкивало на мысль, что солдат не просто выпендривается перед своими сослуживцами, а целенаправленно нарывается на скандал.

— Æвзæр фыс — дзугхал [3], — прошипел Хабалов.

— Чаво-о? Ты по-человечески бормочи. С людями говоришь. Не с чурками. — оглядываясь на однополчан, рисуясь своим бесстрашием, изгалялся унтер.

— Солдаты! — игнорируя кривляния рыжего, крикнул в толпу генерал. — Да, Император сложил свои полномочия. Но вспомните, что вы давали присягу не только царю, но и Отечеству... Отечество же осталось. Я обращаюсь к вашему здравому рассудку, к вашей совести. Не слушайте преступных подстрекателей, которые зовут вас к измене. Исполняйте ваш долг перед вашими братьями, которые в окопах сейчас стоят грудью за страну, за народ. Берегите нашу общую мать — нашу родную Россию. Не предавайте же ваших братьев!

Сергей Семёнович снял очки, достал из кармана платок и не спеша, вглядываясь в лица солдат, стараясь понять, насколько проникли в сердца его слова, тщательно протёр их. Рыжий, словно ужаленный в пятую точку козлик, скакал то в одну сторону солдатских рядов, то в другую, стремясь понять то же самое, что волновало и генерала.

— Братцы, братцы, чего вы слухаете энтого? Ухи развесили. Пущай топает и сам с другими енералами грудью встают. Нема дурных. Долой царя!

— Придурок, — одёрнул его внушительных габаритов старший унтер-офицер, — царь и так уже отказался от власти. Опоздал ты! Иди отседа, по добру по здорову. Неровён час — зашибём ненароком. А Вы, Ваше Превосходительство, — повернулся он к Хабалову, — и впрямь, шли бы тоже от греха подальше. Вам народ не переубедить. Народ давеча запах свободы вдохнул полной грудью.

Сергей Семёнович с сожалением посмотрел ещё на гудевшую массу вооружённых людей и молча вернулся в здание.

— Ну как? — метнулся к нему, со скоростью молодого чебачишки, убегающего от окуня, Беляев.

Хабалов не ответил. Тяжело опустился в кресло и минуты три молча смотрел на телефон.

— Поручик, — крикнул он, словно забыв о находившейся под рукой кнопке вызова из приёмной адъютанта.

Мацкевич тотчас материализовался у двери.

— Соедини с Петропавловской крепостью.

Поручик удалился. Беляев нервно подёргивал ус, кидая жалостливые взгляды то на Хабалова, то на Занкевича.

— К чему Вам Петропавловская крепость? — подскочил он к Сергею Семёновичу.

— К тому, что за её стенами я вижу наше последнее убежище. Там можно держать оборону.

На вызов ответил заместитель коменданта крепости генерал-лейтенант Сталь.

— Владимир Иванович, обрисуйте мне ситуацию вокруг крепости, в самой крепости. Какие настроения у гарнизона?

— Сергей Семёнович, мы пока что придерживаемся нейтралитета. Никого не пускаем внутрь. Солдаты на данный момент управляемы и особо не проявляют никакой агрессии. Революционная зараза через стены не пробралась.

— Это уже хорошо, — выказывая неподдельную радость, посмотрел на генералов в кабинете Хабалов и, усмехнувшись, продолжил, — Владимир Иванович, что же, и меня не пустите с Его Превосходительством?

— Побойтесь Бога, Сергей Семёнович, как можно такое говорить? — с нескрываемой обидой произнёс фон Сталь.

— Как Вы полагаете, есть ли шанс пройти в крепость через Троицкий мост? Существует ли вероятность это сделать без боя?

Барон молчал. Генерал его не торопил, давая возможность трезво оценить обстановку.

— Мне сложно ответить однозначно, Сергей Семёнович, — наконец ожила трубка на другом конце. — Могу сказать, что на Троицкой площади сосредотачиваются какие-то вооружённые толпы, но никаких активных действий не предпринимают. У моста возводятся баррикады. Но сколько там человек я не знаю. По моим прикидкам, немного. И в основном, насколько я мог отметить, это не из армейских частей, а скорее всего из гвардии. Красной, разумеется.

Хабалов почесал щеку, прожёг взглядом Занкевича, проигнорировав нервничавшего военного министра.

— Подождите, Владимир Иванович, не кладите трубку, — и обратился к Михаилу Ипполитовичу, — Ваше мнение?

— Нет. Я к Зимнему буду пробиваться, — категорично заявил Занкевич.

— Таким образом, поддержка крепости военной охраной города исключается. Понятно. Какое решение принимаете Вы, Михаил Алексеевич? С Занкевичем или же за стены Петропавловки?

Беляев мялся. Он усиленно прокручивал различные варианты возможного исхода при принятии того или иного решения. Он боялся просчитаться и проиграть. Он хотел жить, но какой из вариантов принесёт ему жизнь, он не знал.

— До крепости ближе и она будет понадёжнее дворца. Так что, я, пожалуй, присоединюсь к Вам, Сергей Семёнович.

Хабалов кивнул, ещё поразмыслил секунд тридцать и уверенно прижал трубку к уху.

— Владимир Иванович, Вы здесь? Давайте, обскажите подробно, что происходит вокруг. Вплоть до противных мелочей.

— Так я уже всё рассказал, Сергей Семёнович, — с небольшой задержкой ответил Сталь. — Ну, разве что, добавить насчёт Троицкой площади. Вроде как они пытаются нас блокировать. Но это мои догадки, и на сей момент блокады нет.

— Я понял. Мы с военным министром выдвигаемся в крепость. Откроете при стуке рукояткой нагана: два удара, пауза, два удара, пауза, один удар и следом четыре. Думаю, что часа нам хватит пробраться незаметно.

Занкевич облачился в шинель, проверил наган и, пожав на прощание руки Хабалову с Беляевым, вышел из кабинета. Дверь не успела закрыться, как вошёл поручик.

— Ваше Высокопревосходительство, здесь в приёмной капитан второго ранга от морского министра. Требует принять.

Беляев кинул встревоженный взгляд на Хабалова.

— Ну, раз требует, значит примем, — кивнул генерал.

— Проси, — с неким облегчением выдохнул военный министр, надеясь, что получит предложение о совместных действиях с гвардейскими экипажами и в таком случае никуда уже не потребуется уходить.

В кабинет стремительно ворвался моложавый, с идеальной выправкой, капитан второго ранга.

— Здравия желаю! От имени морского министра заявляю, что морской министр требует, чтобы вы немедленно очистили здание Адмиралтейства. В противном случае, если вы не испаритесь, из Петропавловской крепости по вам будет открыт огонь.

Хабалов мгновенно вспыхнул гневом.

— А ну, смирно! Я тебе, сучий потрох, испарюсь! Передай морскому министру, что блефовать надо уметь. Шиш вам, а не Петропавловская крепость! Мне стыдно за тебя, подполковник. Офицер, а разговариваешь, как портовый биндюжник. Тьфу! Исчезни! А Адмиралтейство мы и без ваших тупых угроз собирались покинуть.

Посланник стушевался. Видимо, ему и самому стало неловко за фривольное обращение к тем, кто имеет звание выше его. Молча откозыряв, он удалился. Беляев спешно доставал из объёмного портфеля какие-то бумаги.

— Сергей Семёнович, необходимо уничтожить эти секретные документы.

— Михаил Алексеевич, мы не сдаваться на милость победителей с Вами идём. Не натворите глупостей, за которые потом с Вас могут спросить. Мацкевич, выдвигаемся!

Беляев беспрекословно вернул документы в портфель и посмотрел на Хабалова преданными глазами, полными надежды на то, что командующий гарнизоном обеспечит неприкосновенность его драгоценной жизни и выведет в безопасное место, под надёжную защиту.

Командующий, лишившийся своего гарнизона, следом за адъютантом покинул кабинет и, остановившись посредине коридора второго этажа, зычным голосом призвал всех в нём находящихся к вниманию.

— Солдаты! Я не стану толкать вас на братоубийство, принуждая проливать чью-либо кровь. Вы вольны сами принимать решение, как велит вам ваша совесть. Можете покинуть здание. Благодарю за службу!

Не было привычных ответных криков: «Рады стараться, Ваше превосходительство», никто на радостях не кричал: «Ура». Коридор обволокла непроницаемая тишина. Слова генерала сразу не дошли до сознания подчинённых. Они звучали непривычно и потому были непонятны. Им не приказывали. Им дали возможность самим распорядиться своей судьбой.

— Вы что творите, Сергей Семёнович? — взвился Беляев, — Солдаты, я, как военный министр, отменяю решение... бывшего командующего гарнизоном. Вы обязаны немедленно дать укорот всем бунтовщикам.

Солдаты, в нерешительности, переминались с ноги на ногу. Но вот грохнула о пол одна винтовка, следом другая, и ручей не желающих направлять своё оружие против кого-либо потянулся к выходу, не обращая внимания на истеричные призывы генерала от инфантерии.

— Угомонитесь, Михаил Алексеевич, коль Вам дорога Ваша жизнь, за которую я не дам и ломаного гроша, если Вы продолжите в том же тоне обращаться к солдатам. Вы их своим визгом уже не остановите.

Беляев как-то сразу сник, сгорбился и встал за спину Сергея Семёновича.

На площадке, между вторым и первым этажами, вели неторопливую беседу унтер из состава тех, кто сейчас находился на втором этаже, часть из которых уже пробухала сапогами вниз, и тот самый, внушительных габаритов, старший унтер-офицер, что не так давно разговаривал на крыльце с Хабаловым. Завидев спускавшихся генералов и поручика, они приняли в сторону и прижались к стене.

— Уходите, Ваши Превосходительства? — обратился «богатырь» к обоим генералам, при этом смотря исключительно на Сергея Семёновича.

— Уходим, — не имея ни малейшего желания настраиваться на длительный разговор, кратко ответил Хабалов. — Здание переходит под вашу охрану. Не допустите вандализма. Разрушить легко, отстроить гораздо сложнее. Строение и кабинеты ни в чём не виноваты. И новым владельцам послужат. Не на улицах же вы будете управлять.

— Не извольте беспокоиться. Обещаю, что мародёрства и порушений не допущу. — оставаясь стоять по стойке «смирно», проявляя уважение, а не почитание, ответил старший унтер. — Вам выделить сопровождение в целях безопасности?

— Благодарю! Привык полагаться на собственные силы, — с искренним удивлением на стремление солдата проявить заботу, посмотрел на него генерал и шагнул к выходу, но тут же остановился и повернулся к унтеру. — Меня вот интересует другое. Неужели все поголовно встали на вашу сторону? Неужели не осталось никого, кто мог бы пойти в одном строю, например, со мной?

«Богатырь» расслабился, словно исполнил команду «вольно».

— Ну отчего же. Есть и такие, кто готов нам глотки рвать и кровушку нашу в усладу пить. Кстати, можете забрать их с собой. Они собраны во дворе. Их немного, правда, около ста человек, но они уж точно будут верны Вам, как собаки. Не знаю, чем уж мы успели им так насолить, но смотрят на нас, как тот волк голодный.

Он, не дожидаясь реакции Хабалова, спустился вниз и вышел во двор. Генералы с поручиком последовали за ним. В стороне от пушек колыхалась толпа в серых шинелях. Все они были при оружии и их никто особо не охранял.

Сергей Семёнович окинул это воинство признательным взглядом.

«А может ещё не всё потеряно? Может?..»

Обратив внимание, что во дворе появились особы генеральского звания, солдаты, торопливо потолкавшись, изобразили подобие строя.

«Ну и что это, по штатному расписанию запасных полков? Взвод? Рота?»

— Подразделение, слушай мою команду! — встав перед шеренгами, не напрягая голос, крикнул Хабалов, — Выдвигаемся в направлении Петропавловской крепости. Соблюдаем режим тишины. Никаких разговоров. Никакого бряцания оружием. Не курить. Идти будем по льду Невы под мостом, чтобы не привлекать внимание. Лёд уже, конечно, укрепился, но толпой передвигаться опасно. В колону по одному становись! Дистанция на одного линейного, вперёд — марш!

Шеренги зашевелились, выполняя команду. Удостоверившись, что построение закончено, Сергей Семёнович встал во главе колонны и отмахнул рукой, призывая следовать за собой. У выхода со двора стоял знакомый старший унтер-офицер.

— Желаю Вам остаться в живых, в этой свистопляске, Ваше Превосходительство. А то, может стоит Вам подумать, да и нашу сторону принять?

— Нет уж, увольте! — откликнулся на предложение Хабалов, — Во всяком случае, на сей момент я к подобному шагу не готов. Живи и ты, солдат!

Колонна выплеснулась живым, полным горечи, ручьём на улицу. Беляев семенил рядом с Сергеем Семёновичем, прижимая к груди портфель, и опасливо озираясь по сторонам.

Неожиданно со спины раздался выстрел. Генерал от инфантерии молча рухнул как куль на снег. Буквально сразу же щёлкнул жалким хлопком револьвер. Хабалов резко развернулся в направлении стрелков. У выхода из двора серые шинели полукругом обступили лежавшего на земле солдата, рядом с которым стоял «богатырь» с наганом в руке. Он поднял голову и посмотрел на Сергея Семёновича. Потом развёл в стороны руками, мол, извини, не доглядел. Хабалов наклонился над Беляевым, пощупал на шее пульс. Расцепил пальцы, сжимавшие портфель, и забрал его. Подошёл старший унтер-офицер.

— Отправьте генерала в морг, — без ненужных и бесполезных упрёков, попросил Сергей Семёнович. — Нам его нести не с руки.

«Богатырь» молча кивнул и взмахом руки подозвал к себе четверых солдат.

Над Невой, ажурными арками, которые словно застывшие волны, бугрились высокими пролётами, изящно раскинулся Троицкий мост. На обратной стороне немой тенью высилась Петропавловская крепость. Мост был пуст, но какое-то ощущение опасности витало над его мостовой.

Тонкая цепочка людей, вытянувшаяся на сотню метров, неторопливо пересекла реку. На Петровской набережной ощетинилась всяким барахлом наскоро устроенная баррикада. К удивлению Сергея Семёновича, на появление из-под моста вооружённых солдат защитники баррикады никак не отреагировали и продолжали мирно разговаривать, попыхивая едучей махоркой. Так же спокойно, без каких-либо препятствий, колонна миновала Кронверкскую набережную, добралась до деревянного Иоанновского моста и прошла под первую арку крепостных ворот. У подворотных икон теплилась синяя лампада. Хабалов постучал условным сигналом в ворота, и двери тотчас распахнулись. Серые шинели втянулись во внутренний двор крепости.

--------------------------------------------

[1] Уличная мышь выгнала домашнюю. (осет.)

[2] Проси помощь у того, кто тебе поможет. (осет.)

[3] Паршивая овца портит отару. (осет.)

---------------------------------------------

Глава 6. Год 1916.

У здания Адмиралтейства страсти не утихали. Собрав вокруг себя с десяток развязного поведения солдат, с претензиями к габаритному старшему унтер-офицеру, застрелившему их сотоварища, подступил тщедушный ефрейтор. Он, постоянно подцвиркивая через щель в передних верхних зубах, оглядываясь в поисках поддержки, наскакивал на «слона».

— Ты чёй-то исделал, а? Ты чёй-то нашего брата солдата стрелишь, а? Ты чёй-то, буржуйство защщать хошь, а? Да мы тя самого в распыл пустим, а!

«Богатырь» снисходительным взглядом измерил «скакуна», пробежался по стоявшим вокруг «поддерживающим» и, без замаха, не прикладывая силы, двинул открытой ладонью в лоб солдатика.

Ефрейтор от неожиданности опешил.

— Ты чёй-то, а? Ты чё-то, а? — заверещал он ещё сильнее, привлекая своим визгом и других солдат, призывая быть свидетелями рукоприкладства старшего по званию к нижнему чину и требуя своими воплями оказать помощь.

— Да утихни ты уже, доходяга, — беззлобно бросил старший унтер-офицер. — Ты из каковских будешь? Уж не тюремную ли жизню понюхать успел? Так вот, имеешь что предъявить — предъявляй. При народе. Спокойно, а не верещи, как подсвинок под ножом.

— А ты чёй-то, думашь, не скажу, а? Исчо как скажу, а! — набравшись духу, заявил ефрейтор, заметив, что наблюдателей за происходящим прибавилось весьма и, в надежде получить их одобрение, подбоченясь, встал напротив «богатыря».

— Обзовись народу, а потом разговор говорить станем, — осадил его унтер.

— Житков я, — осёкся правдоискатель, но тут же выпятил тощую грудь, что, к его великому сожалению, сделать не удалось. Шинель даже не трепыхнулась. — Амченские мы.

— Ага. Ну, а я — Кузнецов. То, что ты жиденький, я и так вижу. Орловский, стал быть? Из Мценска? Не встречал я средь мценских мужиков таких визгунов. Ну, да не беда. Сказывай, чего тебе от меня надобно, старче? А мы с братушками послушаем.

Обступившие плотным кругом конфликтующих дружно загудели, желая услышать причину возникшей ссоры. Ефрейтор подсмыкнул через шинель локтями шаровары.

— Ты чёй-то, нашего товарыша стрелил, а? Он генерала укокошил, а ты с нагану стрелил, а. Можно рази так, братцы, а?

Зрители, как и подобает в подобных случаях, разделились в своих мнениях. Одни возмущённо загудели, что «недопустимо стрелять в своих товарищей, которые бок о бок с тобой в одном строю, изничтожают ненавистных буржуев», а другие не менее эмоционально утверждали, что «нельзя просто из-за того, что перед тобой офицер, без разбора стрелять. Офицеры тоже разные.»

Кузнецов ухмыльнулся краем губ.

— Вот видишь, Житков, нет единого мнения у товарищей однополчан. Я тебе так скажу, нам нельзя уподобляться буржуям. У нас во первую голову должен быть закон. Сволочь офицер или нормальный, это должен решать наш рабоче-солдатский суд. Никакого самоуправства. Усёк?

Ефрейтор недовольно сопел, бросая взгляды на солдат, пытаясь понять, согласны ли они со словами унтера или стоит ещё повыёживаться, погорлапанить.

— Каза-аки-и! — пронесся возглас, и толпа резко зашевелилась, стремясь успеть принять боевой порядок для отражения возможной атаки.

С Гороховой, без лихих гиканий и присвистываний, размеренной поступью лошадей, приближались казаки. Впереди выделялись двое. Один из них явно не блистал успехами в верховой езде. Он трепыхался в седле, как мячик на короткой резинке, привязанный к луке. Его тело мелко поднималось вверх и тут же опадало вниз, и было заметно, насколько больно отдаются в задницу ему эти его опускания в седло. С облегчением свалившись на земную твердь, этот горе-всадник оправил свою амуницию и подошёл к солдатам, ощерившимся частоколом штыков.

— Здорово, братцы! Расслабьтесь, свои.

— А чёй-то, золотопогонник и свой, а? — не растеряв ещё бурливший запал, выкрикнул из-за спин товарищей Житков.

— Ну, я же не виноват, что погоны такого цвета. А чего? Красивые. Важно, кто эти погоны носит, — сделав упор на «кто», произнёс Шилов. — Уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. А со мной сотни красного казачества. Вот, товарищи, прибыли, чтобы потолковать с генералом Хабаловым.

— Опоздал, браток, — вышел вперёд внушительного вида старший унтер-офицер. — В крепость он ушёл.

— Ага! — обрадованно завопил ефрейтор, — А я чёй-то говорил, а? Эт ты всё, а! Эт ты отпустил генерала, а!

— Было дело, — утвердительно кивнул Кузнецов, — отпустил. А почему нет? Он нам ничего дурного не сделал. Вышел, поговорил по-человечески. Потом своим Измайловцам волю дал в выборе. Какую сторону хотят принять, туда пусть и идут. Или считаешь, что я не прав, уполномоченный?

Василий хлопнул унтера по плечу.

— По мне, так ты всё правильно сделал. Будь я на твоём месте, точно так же отпустил. Жаль только, что теперь из крепости его выуживать придётся. А дорога у нас и так туда. А ты, стало быть, насколько я понял, у находящихся здесь, в командирах?

— Так получилось, — пожал плечами Кузнецов. — Особо не выбирали, но и против никто не высказался. Вот и пытаюсь здесь порядок держать.

— Ну и замечательно. Пойдём в здание. Мне позвонить надо, вспомнил кое-что по дороге, пока к вам ехали, и по пути потолкуем.

Кузнецов обернулся к своим однополчанам.

— Лямкин, остаёшься за старшего. Пошли, товарищ уполномоченный.

— Василий, — протянул ладонь Шилов.

— Егор, — улыбнулся Кузнецов и пожал руку, отметив для себя, что уполномоченный, несмотря на не такой внушительный вид, как он сам, силой не обижен и рукопожатие у него крепкое.

— Ты вот что, Егор. — поднимаясь по лестнице, начал Василий, — Сейчас, на волне временного полицейского безвластия, неразберихи, всякие ушлые типчики ломанутся грабить, громить. Всё, что на глаза попадётся. А кто-то и целенаправленно двинется по лакомым точкам. Оставь для охраны Адмиралтейства десятка два-три солдат, думаю, что проблем им никто не доставит, а остальных распредели на ювелирные мастерские, различные магазины, и продуктовые, и хозяйственные. Полицейские участки. Пойми, среди революционеров тоже есть предатели. Сейчас они все ломанутся в полицейские архивы, чтобы отыскать свои собственные доносы на товарищей и уничтожить их. Другие наоборот ринутся с целью обнаружить списки платных осведомителей. Что те, что другие, совершенно не разбираются в основах делопроизводства департамента полиции и они, возможно, будут пытаться элементарно сжечь участки, архивы. А есть ещё одни деятели, которые решат, что получив компромат на стукачей, его можно потом не хило продать. Так что, надо постараться все участки, архивы взять под контроль. Под охрану. Не допустить мародёрства. Потом с каждым из хозяев будем беседовать индивидуально.

— Понимаю. — кивнул Кузнецов. — Ты тогда звони, а я не буду время терять. Пойду — распоряжусь.

В казарме у «волынцев» трубку долго никто не брал. Наконец зашуршало, затрещало и неуверенный голос на том конце трубки пробурчал:

— Казарма учебной команды Волынского полка. Ефрейтор Швецов.

— Здравствуй, Швецов. Это Чепаев звонит. Помнишь такого?

— Так точно, помню.

— А Кирпичников далеко?

— Так ушли они все. И фронтовики, и наши.

— Давно?

— Да уж давненько. Полчаса точно прошло.

— Обииидно. — протянул Василий, и повторил, — Обидно. Ну да, видимо, ничего не поделаешь. Ладно, брат Швецов, бывай.

— Погодите, а Вы чего хотели то? Они ведь осторожно движутся. Сильно не разгонишься. Думаю, что они ещё и на Парадную даже не повернули, как наметили. Могу догнать, если побежать.

— Ай, брат, Швецов, вот порадовал, — воодушевлённо воскликнул Шилов. — Запоминай. В Литовском полку в столовой прошло совещание и солдаты приняли решение поддержать народную власть. Офицеры будут препятствовать контактам с «литовцами», но вы настаивайте на встрече с кухонным рабочим нестроевой роты Хомяковым. Это наш большевик Мельников. Пусть Зайцев с Сероглазовым не тушуются и прут дуром на офицеров. Они смогут прорваться к солдатам, и «литовцы» вольются в ваши ряды. Ломайте цейхгауз, а в нём и пулемёты есть, четыре штуки, вооружайте «литовцев». Преображенцы, их казармы в том же дворе, увидят ваши массы и выйдут с поддержкой. На Госпитальной есть ещё цейхгауз. Пусть отправят подводы туда. Дальше Кирпичников разберётся. Запомнил?

— Так точно, запомнил! — ефрейтор отрапортовал так бодро, что его рвение убедить в этом Шилова, едва не выбило мембрану наушника повышенными децибелами.

— Ну всё, беги, Швецов, беги! — и, уже положив трубку на аппарат, углубляясь в новые раздумья, повторил: — Беги.

* * *

Передвигались не торопясь, пристально всматриваясь в окна домов по обе стороны улицы. И хотя у Кирпичникова была уверенность, что верные правительству части не могли занять жилые здания, осторожность была не лишней. В авангард Тимофей отрядил один взвод из учебной команды, за которым, громыхая колёсиками по булыжной мостовой, тащили пулемёт. С небольшим интервалом за пулемётчиками, уже более расслабленные, следовала колонной остальная часть учебной команды и четвёртая рота фронтовиков. Правда, бывалый вояка с Георгиевским крестом, Буряк, предложил включить в состав авангарда солдат из числа своих, проявивших себя в боевых передрягах, на что Кирпичников без возражений согласился.

Перед казармами Литовского полка взводный Конюков остановил колонну и быстро выставил охранение из двух отделений на перекрёстке Кирочной и Парадной, а ещё два отделения надёжно перекрыли подступы с Виленского переулка и Госпитальной улицы. Парадная, на которой столпился весь состав прибывших, оказалась прикрытой со всех сторон.

Кирпичников подошёл к Конюкову, который наблюдал за воротами во двор казарм Литовского и Преображенского полков.

— Господин старший унтер-офицер, разрешите обратиться, — раздался голос запыхавшегося Швецова.

— Отставить, — недовольно скривился Тимофей, — Какой я тебе господин теперь? Отвыкай. Товарищи мы. Что у тебя?

— Чепаев звонил. Просил передать про «литовцев»

— Чепаев? — изумлённо посмотрел на солдата Кирпичников. — И чего он сказал?

Швецов, наморщив лоб, начал подробно передавать свой телефонный разговор с Василием, стараясь вспомнить всё до мелочей, боясь упустить хоть слово, которое, возможно, окажется самым важным.

— Понятно. — протянул Тимофей. — Ну что же, спасибо Василию Ивановичу, в очередной раз. От пулемётного обстрела офицерьём нас отвёл, подсказав, что опасно идти на Знаменскую, и сейчас вот подмогнул.

Он кинул взгляд на появившихся из ворот лет тридцати штабс-капитана и молоденького поручика.

— Взводного Зайцева и ефрейтора Сероглазова к Кирпичникову в голову колонны, — распорядился Тимофей, и команда понеслась по рядам, пока не достигла тех, кого следовало.

— Вот что, братцы. На вашу долю выпало уговорить «литовцев» идти вместе с нами. С офицерами особо не миндальничайте. Грубости не допускайте, но и слабость не проявляйте. Требуйте, чтобы пропустили до разговора с солдатами, а не с офицерским составом. В сопровождение возьмите отделение Орлова.

На приближающуюся делегацию офицеры у ворот отреагировали соответственно. Они дружно вынули из кобур револьверы и направили их на парламентёров.

— Ваши благородия! — остановив своих товарищей и, сделав вперёд ещё пару шагов, обратился к штабс-капитану с поручиком Зайцев. — Давайте не будем нагнетать обстановку. Допустите нас в расположение для разговору с солдатами. Вы же понимаете, что не сможете даже всеми вашими офицерами остановить батальон.

— Не взбаламутите подразделение, и бунтовать будет не кому. Потому, из казарм никто не выйдет. — уверенным голосом с лёгкой хрипотцой, то ли от простуды, то ли от чрезмерного употребления табака, произнёс штабс-капитан.

— Вы так полагаете? — подключился к разговору Сероглазов, направляя на офицеров винтовку. — Мы ведь и выстрелить можем. Но у нас нет никакого желания понапрасну проливать чью-то кровь. Даже вашу — офицерскую. Пропустите, господа.

Поручик каким-то затравленным взглядом посмотрел на старшего по званию и, отметив решительность того стоять на своём до конца, вызывающе подвздёрнул подбородок, качнув при этом стволом нагана. Выстрел прозвучал неожиданно. Его не ожидал и сам поручик, потому что с удивлением уставился на ствол своего револьвера, а потом уже испуганно на парламентёров. Куда был направлен выстрел никто не видел. Первое мгновенье переговорщики и сопровождающее их отделение стояли опешившие, а потом солдаты, дружно приняв упор с колена, взяли винтовки на изготовку и припали к прицелам, а Зайцев выдернул из кобуры свой наган. Лишь тогда, когда позади их шеренги раздались возбуждённые возгласы, все поняли, что непреднамеренный выстрел поручика достиг своей цели.

— Кирпичников ранен, — пронеслось над колонной.

— Ну, извиняйте, ваши благородия! Не мы это начали, — прошипел взводный и выстрелил в грудь поручика.

Юнец схватился рукой за место входа пули, выронил из руки револьвер, как-то неуверенно, будто в раздумьях, подвернул правую ногу, прокрутился на каблуке и рухнул лицом с высоты всего роста на мостовую. Тотчас грянул дружный залп, и штабс-капитан, задёргавшись от ударов пуль, упал на колени, а затем завалился на бок.

— За мной, — скомандовал Зайцев и рванул в ворота.

Во дворе, направив напряжённые взгляды в сторону створок ворот, стояли с десяток офицеров. Оружие они не доставали. Вперёд выступил прапорщик.

— Я — прапорщик Соловьёв. Господа, мы даём честное офицерское слово: наш батальон не будут препятствовать вашему продвижению по улицам, не выйдем из расположения и будем соблюдать нейтралитет, не исполняя возможные приказы от правительства.

— Приказы какого правительства Вы имеете ввиду, — не опуская револьвер, усмехнулся Зайцев, — Совета Народных Комиссаров?

— Никак нет, — стушевался прапорщик, не зная что же ответить. — Царского.

— Так царя нет, — засмеялся Сероглазов. — Он же отказался от трона. И какое тогда может быть царское правительство без царя?

— Мы имеем ввиду... — начал Соловьёв, но Зайцев его грубо перебил:

— Господа офицеры, вы озвучиваете мнение офицерского состава. Мы хотим узнать, что думают солдаты.

Доказывать что-либо, продолжать препирательства дальше не пришлось. Из казармы на плац шумной толпой выплеснулся весь запасной батальон. Не дожидаясь команды солдаты построились. Гомон утих, но тут же возник галдёж с другой стороны. Это выходил запасной батальон лейб-гвардии Преображенского полка. Офицеры, понимая, что они бессильны что-либо предпринять, чтобы остановить массовое неповиновение, благоразумно отошли в сторону. К ним примкнули офицеры «преображенцы».

— Братцы, — крикнул Зайцев, обращаясь к солдатам, — надо взломать цейхгауз. Вооружайтесь и айда с нами.

Смертельно раненый Кирпичников лежал на повозке. Его дыхание было прерывистым и тяжёлым. Силы стремительно покидали его, в глазах читалась боль и усталость. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь хрипы. Лицо исказила гримаса страдания, а руки слабо сжимались в кулаки. Вокруг него царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь звуками соприкасавшихся иногда штыков. Агония медленно, но верно подступала, и Тимофей понимал, что его время на исходе. Заметив подошедшего Зайцева, он с усилием улыбнулся краем губ.

— Ничего, ты держись, братцы говорят, что из батальона нашего старшего врача Штейна везут. Он тебя поставит на ноги. Ты же знаешь, какой он мастак.

Кирпичников прикрыл глаза, вдруг изогнулся, словно пытался сделать мостик, и рухнул на солому.

— Твою мать, — резко рассёк воздух рукой Зайцев. — Ну как так-то? Вот же нелепица.

Повернулся к солдатам, которые в тягостном молчании стягивали с голов фуражки.

— Отвезите в казарму. Переоденьте Тимофея в свежее бельё. Шинель чистую возьмите. Конюков, выводи колонну на Кирочную и двигайте к казармам сапёрного батальона.

Из строя «литовцев», услышав приказ Зайцева, вышел длинный, худой унтер.

— Стрелков, — представился он. — На Кирочной, сразу за садом «преображенцев», фронтом наша вторая рота стоит с поручиком. У этого во рту лишь один приказ: «Прямо по колонне, пальба ротой». Осторожно надо.

— И что, — с недоверием посмотрел на Стрелкова Зайцев, — станут стрелять в своих? Они что, каратели?

— Может и не станут, но упредить тебя я был обязан.

Со стороны Кирочной прибежал посыльный из отделения, отправленного Конюковым вперёд.

— Там «литовцы» стоят.

— Да знаю я, — с досадой махнул рукой старший унтер. — Чего они, спокойно стоят или воевать собрались?

— А кто их знает? Винтари на нас наставили. Поручик у них шибко нервный. То выскочит перед фронтом, то спрячется за спины, и чего-то щебечет своим.

— Не соловьиное время нынче. Не по погоде. Вот что, передай — пусть стреляют этого поручика. Нам проблемы не нужны.

— А ежлив «литовцы» пулять в ответ начнут? — уже собираясь бежать, вдруг остановился посыльный.

— Я пойду тоже, — предложил Стрелков. — Меня многие там знают. Может обойдётся без убийств. Я не про поручика. — сразу же обозначил, что он имел ввиду.

— Мдя-а! Мы идём вперёд, в неизвестное! — протянул Зайцев, надвинув фуражку на лоб. — Выдвигаемся, братцы!

Рота фронтовиков поменяла очерёдность передвижения и Буряк повёл своих не сплошной колонной, а прикрывая шеренгу за шеренгой. Из преображенского садика внезапно ударила пулемётная очередь. Пули, с противным цоканьем, выбили кирпичную пыль из стены дома напротив, не причинив урона солдатам.

Двое, не сговариваясь, умело прикрываясь стволами деревьев, метнулись в сторону стрелявших, чтобы ликвидировать точку. В деревянной будке, прижавшись спиной к стенке, обхватив колени, трясся от страха молодой солдатик. Один из фронтовиков подошёл и отвесил ему подзатыльник.

— А если бы убил кого, паршивец? Не трясись. Всё закончилось. Пошли. Да не трусь, ничего с тобой не случится. Помогай, давай, пулемёт тянуть.

Колонна продолжила движение, впитывая в себя всё новые и новые воинские части.

* * *

Было тепло. Шилов распахнул шинель. Полы заворачивались, хлестали по ногам, идти было неудобно, поэтому Василий засунул края шинели за ремень. С неба посыпал лёгкий снежок, а буквально через минуту стало валить так, что перед собой, метрах в двадцати, терялись очертания даже домов.

Шилов, без злобы ругнувшись, застегнул шинель. На мосту никакого движения. Вдоль ограждения, в шахматном порядке, через равные промежутки, парами расставлены бочки. Пронеслись снежные заряды, снежная буря стала утихать, и так же, как резко началась, так неожиданно и умерла. Ни единой снежинки, кружась в раскованном танце, не опускалось на расписанный белыми красками город.

— Марков, — позвал Василий, остановив казаков перед мостом.

— Тут я, — отозвался унтер, подходя к Шилову с его снайперкой в руках.

— Эти крайние бочки на нашем берегу — твоя стрелковая позиция. В них — песок. Какая никакая, но защита. По целям мы с тобой определились. Так что — выдвигайся, друже.

Отметив навыки стрельбы Маркова в казарме, Василий считал по крайней мере преступлением проигнорировать стрелковую подготовку унтера.

— Ну что, брат Генералов, быть тебе генералиссимусом, если не продрищем операцию, как наметили с тобой, — улыбнулся Шилов, подходя к сотне.

Он не сомневался, что казаки не единым действием не нарушат обозначенные им задачи, тем не менее он проявлял определённую нерешительность относительно своего выхода на мостовую моста, непроизвольно оттягивал время, как мог.

— Ну всё, я пошёл.

На выходе с моста рваными очертаниями темнела, собранная из подручных материалов, баррикада. Было заметно, что торопливо уложены обрезки брёвен, мешки с песком, деревянные ящики и обломки мебели. Видно, что конструкция создавалась без чёткого плана, но явно с большим энтузиазмом. В основание баррикады уложили камни, вывороченные из уличной мостовой. В воздухе витало напряжение, каждый понимал важность момента.

Василий миновал большую часть пролётов, когда из-за нагромождения, претендующего на баррикаду, поднялся человек и двинулся навстречу Шилову. Василий призадумался, стоит ли ему и дальше идти или же дождаться визави здесь, где он сейчас находится. Расстояние до баррикады было гораздо меньше, чем то, которое преодолел Шилов от нервничавших казаков. Не приняв конкретного решения, он просто замедлил шаг. Человек не стал сближаться с Василием и остановился, отойдя от завалов метров двести.

Шилов презрительно усмехнулся и стал сокращать дистанцию. Не доходя метров десяти, остановился.

— Я — уполномоченный Совета Народных Комиссаров, Чепаев. — Засунув большие пальцы за ремень, крикнул Василий. — В целях избежания кровопролития предлагаю вам сложить оружие или же не препятствовать прохождению наших воинских формирований, к Петропавловской крепости.

Стоявший напротив Шилова человек в издевательской улыбке обнажил зубы в правом углу рта. Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в этом оскале. Да и само лицо в целом отдалённо напоминало нечто узнаваемое.

— Я — командир Красной гвардии!

— Ба-а-а! Никак Борис Викторович, собственной персоной. Господин Савинков, Вы ли это? Любитель берегов французских, специалист по эксам, нежданно-негаданно получил "добро" от структур охранки на прибытие в Россию дабы Вы бросились рвать треклятых большевиков?! Увы, Ваша лошадь сильно захромала. Не успели на гешефт. Вы то каким боком к Красной гвардии? Не порочьте название!

Савинков поморщился, но решил продолжить исполнять возложенную на него миссию.

— Как там Вас, Чепаев? Николашку вы свалили. Но вы не в силах свалить нас. У нас в рядах миллионы партийцев, готовых по первому зову встать на защиту нашей многострадальной Родины. Нас поддерживают сотни тысяч солдат в городских гарнизонах и на фронте. Наша Красная гвардия, а она в основном состоит из членов нашей партии, способна дать такой отпор, что вы сами запросите мира. У меня есть встречное предложение. Прекратите свой мятеж и выйдите на переговоры с нашей партией о создании совместного правительства. Вы должны немедленно закрепить основные посты в правительстве за представителями нашей партии.

— Всё таки "отпор", а не "напор"... Боливар двоих не вывезет, Борис Викторович. Вы свой шанс прощёлкали.

— Что значит — прощёлкали? — Савинков в порыве гнева сделал пару шагов в сторону Шилова. — Мы не щелкунчики, а могучая сила. За нами — народ страны. Крестьянство, рабочие.

Савинков всё больше распалялся и с каждым словом всё больше входил в роль оратора на трибуне какого-нибудь завода. Он запихнул правую руку за обшлаг шинели и размахивал левой в ритм своих слов. Рубил воздух.

— Ты слишком много говоришь, а у меня на митинги времени нет, — взмах руки, и пистолет влетает в ладонь.

С некоторых времён Василий стал ходить с устройством выкидного пистолета из рукава шинели. Небольшой «Браунинг», подвешенный в рукаве на резинке и выдвигающийся за счёт инерции, при резком выполнении рукой кругового вращения, наподобие удара молотом, с полной амплитудой, мгновенно оказывался в ладони.

Два выстрела, практически слившихся в один, и Савинков медленно заваливается на мостовую моста. На месте правого глаза буреет дыра, а с левой стороны груди расплывается тёмное пятно. Борис Викторович ещё не коснулся телом брусчатки, а из-за баррикады прогромыхали выстрелы. Шилов без промедления метнулся за стоявшие рядом бочки. Удар пули в грудь был чувствительным. Василий поморщился, схватившись за место прилёта вестницы смерти. Со стороны казаков словно заработала травокосилка. Создавалось такое впечатление, что выстроили рядом несколько сотен человек с газетой в руках, и они одновременно начали хлестать по мириадам мух. Громкий «рычащий» треск, в котором каждый выстрел создавал свой собственный пронзительный хлопок дульной волны, сливающийся в сплошной треск, известил о вступлении в действие убийственной машинки — пулемёта «Кольт». Крики, стоны за баррикадой подтвердили гибельную силу американского станкача.

К Шилову подбежали Кузюбердин с Генераловым и присели на корточки рядом с ним. Бесцеремонно отодвинув казаков, без промедления начал расстёгивать шинель, прибежавший с ними фельдшер. Предусмотрительно надетый Василием бронежилет сослужил свою службу. Не имея под рукой изделия фабричного изготовления, Шилов, с помощью казаков, изготовил самоделку из подручных средств. Получилось нечто, похожее на ламеллярный [1] доспех. Небольшие пластины нашили на тканевый жилет и аля-улю.

— Вот, как знал, что какой-нибудь гад хоть разок, но достанет. — хохотнул Василий, стаскивая с себя рыцарскую кольчугу.

Фельдшер осмотрел место удара пули, смазал какой-то мазью, дабы избежать назревания синяка, и, поцокав языком, пригибаясь убежал к стоявшим на берегу сотням.

— Ну что, братцы, мы же не за бочками рассиживаться сюда шли. Вперёд, орлы, вперёд, орёлики!

Шилов приподнялся и осторожно выглянул над бочкой. От баррикады выстрелов не последовало. Короткими перебежками от одной пары бочек с одной стороны мостовой к другой паре на другой стороне, Василий с сотниками подобрался вплотную к завалам. Прислушались. Ни стонов, ни разговоров. Шилов метнулся вперёд и резво взобрался наверх.

— Отбой, братцы. Пусто здесь. Зовите казаков.

----------------------------------------------

[1] Ламеллярный доспех (от лат. lamella — «пластинка, чешуйка») — общее название доспехов из сплетённых между собой шнуром пластин (пластинчатых доспехов).

----------------------------------------------

Глава 7. Год 1916.

Шоссе кишело. Оно заполнилось плотными колоннами солдат, кавалеристов, двуколками с пулемётами и пулемётными лентами, рядами походных кухонь и санитарных повозок. Этот волнующийся поток людей, объятый стальным щёлканьем соприкасающихся штыков, местами прерывался артиллерийскими упряжками, громыхающими колёсами «трёхдюймовок» и ста пятидесяти двух миллиметровых полевых гаубиц. Временами струйки солдат обтекали с боков орудийные передки, сочувственно поглаживая вспотевшие спины лошадей и, возбуждённо переговариваясь, двигались дальше. Кто-то шёл молча, изредка освещая свои серьёзные, задумчивые лица вспышками самокруток. Кому не повезло и не хватило места в двуколках для размещения своих пулемётов, сменяя друг друга, тащили станкачи на верёвках за собой. Колёсики сотен пулемётных станков, подмёрзшие пусть и не на большом, но всё же морозе, визжали и скрежетали. Казаки с поднятыми пиками стремительно носились вдоль колонны, подгоняя отстающих и догоняя тех, кто струсил и пытался, под покровом ночи, сбежать в ближайшие деревни. По правой обочине дороги двигались автомобили и броневики, освещая ярким светом прожекторов нескончаемое море людских голов.

Всё это воинство неизбежно приближалось к рубежу, который через какое-то время, возможно, разделит их на живых и мёртвых. Этого не знал никто, и думать об этом не хотелось.

Бойцы повстанческой армии не знали почти ничего о реальном положении в городе, но единая цель, объединившая их, — успеть до того, как всех царских прихвостней перебьют другие, не опоздать, успеть внести и долю своего участия в борьбе за светлое будущее народного государства.

* * *

Военные телеграфисты всегда умели обмениваться нужной информацией между собой по военному телеграфу. Волнительные обрывки вестей, зачастую противоречивые, дошли и до телеграфистов полка. Солдаты собирались группами, расспрашивая друг друга, в надежде, что кто-нибудь знает больше его самого, что же творится в Петрограде, но никто ничего определённого сказать не мог. Обсуждались самые нелепые слухи.

Появление незнакомого статного полковника лет тридцати пяти, с располагающим, приятным лицом при аккуратных усах, в расположении Школы оружейных мастеров вызвало у командира взвода Глотова чувство тревоги. Несмотря на то, что у Ивана давно было выработано чутьё на опасность, и он видел, что от офицера не исходит ощущение какой-либо угрозы, инстинкт самосохранения дёргал и без того расшатанные нервы.

— Взвод, смирно! Равнение на середину! — скомандовал Глотов и отбил положенные шаги в направлении полковника.

— Ваше Высокоблагородие, взвод оружейников проводит дефектовку поставленного для ремонта вооружения. Командир взвода — прапорщик Глотов.

— Вольно, — с доброжелательной улыбкой ответил Свечников и обвёл изучающим взглядом строй.

— Могу я увидеть Ивана Ивановича Газа? Или, может быть, сегодня присутствует Иван Войцехович Огородников?

Солдаты взволнованно задвигались, переглядываясь друг с другом.

— Вам нечего беспокоиться. Мне сказали, что я могу положиться на данных товарищей в одном щепетильном вопросе.

Из шеренги, без напускной бравады, спокойно вышел довольно приметный своими габаритами солдат. В общем-то Михаил Степанович знал, что в пулемётные роты набирают исключительно крепких ребят, поскольку потаскать, поворочать шестидесяти трёх килограммовые «Максимы» и сорока килограммовые «Кольты» под силу не каждому, но этот рядовой был на порядок представительнее своих сослуживцев.

— Рядовой Иван Газа, Ваше Высокоблагородие, — кинул он руку к фуражке.

— Вот и замечательно, Иван Иванович, — обрадованно произнёс полковник и, оглядевшись вокруг, спросил: — Мы можем куда-нибудь отойти, чтобы спокойно поговорить?

— Даже и не знаю, — протянул Газа, потирая рукой подбородок, — У меня так-то секретов ни от кого нет. Здесь все свои.

— Вы уверены?

Иван кивнул. Полковник ещё раз окинул взглядом притихших солдат, прожигающих его любопытными глазами.

— Ну что же... — Свечников расстегнул шинель, положил на табурет фуражку.

— Я — полковник бывшей царской армии Свечников. Товарищи, в Петрограде новая власть. Царь Николай отрёкся. Создано правительство рабочих и крестьян. Я прибыл к вам с воззванием, чтобы ваш пулемётный полк присоединился к защите молодого государства. Почему я обратился именно к Ивану Ивановичу? Мне посоветовали обратиться к нему в Петроградском комитете партии большевиков. Про Огородникова сказано, что он приятель Ивана Газа и является связным большевиков Путиловского завода с воинскими частями Ораниенбаума и Стрельны.

Известие, которое буквально пятнадцать минут назад сообщил и прибывший в оружейную мастерскую Огородников, получало дополнительное подтверждение. Солдаты возбуждённо принялись обсуждать новость, а к полковнику с Газой подошёл мужчина, который до этого момента был скрыт плотными рядами оружейников.

— Я — Огородников, — представился он. — Считаю, что в первую очередь надо двигаться в броневую пулемётную команду. Там подобающий революционный настрой. Костяк её составляют рабочие-металлисты. Многие из Путиловских. А дальше поглядим. Главное, чтобы как можно позже полковнику Жерве настучали о появлении в расположении полка товарища Свечникова. Тогда уж точно полетят громы-молнии.

* * *

Виктор Всеволодович держал полк в «ежовых» рукавицах. Конечно, он не знал истоки данного выражения из будущего, но сути это не меняло. Дисциплина была жесточайшая. Полковник угрюмо рассматривал своё отражение в стекле посудного шкафа. Он пребывал в двойственном положении. С одной стороны ему хотелось верить, что приданный ему полк не посмеет ослушаться приказов, с другой же стороны он трезво понимал, что поступающие из Петрограда вести могут воспламеняюще подействовать на настроения его солдат. Ощущение опасности бунта всё же витало над городом, в бараках, над плацем.

— Поручик, — позвал он адъютанта. — Оповестите весь офицерский состав, что с этого часа ни один офицер не имеет права отлучиться из бараков. Каждый офицер в любую секунду обязан быть при оружии. Даже в уборной. В случае возможных беспорядков, каждый должен усвоить моё напутствие: «Я не прошу, а требую от вас, чтобы вы стреляли в бунтовщиков». Капитану Барщевскому передайте дополнительное поручение. Пусть определит офицеров своего батальона, которые должны занять позиции с пулемётами в казарме третьего батальона и на углу Михайловской и, при необходимости, отсекут попытки солдат покинуть расположение.

— Ваше Высокоблагородие, — поручик нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Что ещё, — недовольно крикнул Жерве.

— Мы не удержим солдат, если они вдруг решатся на бунт. Они просто переколют нас штыками.

— Значит такова наша планида — положить свою жизнь, поручик.

— Да за кого положить-то? — вдруг осмелев, понимая бесперспективность противостояния офицеров с тысячами солдат, высказался адъютант. — Царя нет.

— За Родину, поручик! За Родину, — закипая, выталкивал из себя слова полковник.

— Так ведь эта Родина и для них. И они просто видят иную жизнь на этой Родине, Ваше Высокоблагородие.

— Я не пойму, поручик, Вы что же, хотите пойти против присяги? Вы поддерживаете возможный бунт?

— Я, Ваше Высокоблагородие, боюсь, что боестолкновения могут вылиться в гражданскую войну.

— Вы бойтесь потом, а сейчас немедленно в точности исполните мои поручения, поручик. Более я Вас не задерживаю!

С плаца донеслись звуки ликующей толпы. Солдаты вывалили из бараков и уже самые активные ринулись ломать цейхгауз. Виктор Всеволодович моментально влетел в шинель, не застёгиваясь побежал по коридору. Ухватив стоявшего у окна разглядывавшего происходящее во дворе штабс-капитана, он выдохнул ему в лицо:

— За мной! Срочно, пока они там на плацу у бараков митингуют, необходимо снять с пулемётов замки.

— Слушаюсь, — козырнул офицер и последовал за командиром полка.

— Ваше Высокоблагородие, — на бегу попытался высказать своё мнение штабс-капитан, — да сколько мы с Вами снимем замков этих? Там полторы тысячи пулемётов.

— Сколько успеем, капитан. Поспешим!

Не успели. Запыхавшийся полковник в ярости смотрел, как его Первый пулемётный полк без суеты и толкотни, организованно, приученный к порядку, вооружался. Появился прапорщик Семашко с незнакомым полковником в компании. Солдаты уважали Адама Яковлевича и где-то даже любили этого двадцатисемилетнего офицера. Умел он найти подход к каждому. Отменным был оратором, выступлениями солдаты заслушивались. Убедившись, что выдача оружия идёт без нареканий, Свечников и Семашко прошли к стоявшим у выхода с плаца Огородникову и Газе.

— Какие мысли, товарищи? — поинтересовался Михаил Степанович.

Газа и Огородников переглянулись и пожали плечами. Полк поднять-то подняли, а вот что дальше?

— Надо к станции пробиваться, — высказал своё мнение Семашко. — Захватим составы и двинем прямиком в Питер.

Подошли Глотов и прапорщик пятой роты Дегтярёв.

— Размышляете, куда теперь вести полк? — приспросился прапорщик.

— Я считаю, что вокзал — это самое лучшее решение, — твёрдо заявил Семашко.

— Согласен с Адамом Яковлевичем, — поддержал прапорщика Свечников и обратился к Газе: — Иван Иванович, мы не станем терять время и будем выдвигаться, а Вы, пожалуйста, проследите, чтобы организованно повозки загрузили, весь запас патронов взяли.

Лавина выплеснулась с плаца на Михайловскую и потекла к железнодорожному вокзалу.

Жерве рвал и метал.

— Почему молчат пулемёты Барщевского? Предали? Поручик не довёл мои поручения?

Дробь пулемётной очереди разнеслась над плацем неожиданно. Сразу же застучал «Максим» на углу Михайловской.

— Ага, ну сейчас эти большевички умоются юшкой, — радостно воскликнул полковник, потеряв всякую осторожность, выйдя из-за здания.

В колонне упали два или три солдата. Сразу несколько человек, в разнобой, начали стрелять в сторону открывших огонь пулемётчиков. Кто-то скатился в канаву и теперь пытался выбраться вновь на дорогу. Вероятно, ответным огнём, офицерские расчёты были уничтожены, потому как больше не прозвучало ни единой очереди.

Жерве выхватил из кобуры револьвер и, целясь на ходу в солдат, грузивших у цейхгауза на подводы оставшиеся пулемёты с лентами, пошёл скрепя зубами. Стрелял он неважно и свой недостаток знал хорошо, но то ли неимоверная злость, то ли чёрт рукой управлял, но две пули попали точно в Газу и ещё одного солдата. Оба замертво рухнули на повозку. Из цейхгауза выскочил ефрейтор и, на вскидку, выстрелил в полковника. Командир полка словно споткнулся о невидимое препятствие, выкинул вперёд перед собой руки, намереваясь смягчить падение, но на землю упало уже бездыханное тело.

Двигавшиеся к вокзалу колонны столкнулись лишь с одним пулемётным расчётом, осмелившимся открыть огонь, уже рядом со станцией. Он был быстро подавлен и больше ничто не помешало полку выйти к вокзалу.

Отправиться на воинских поездах осмелились не многие. С трудом набралось два состава. Дегтярёв, докуривая очередную сигарету, смотрел на бегавших у вагонов, кричавших что-то друг другу солдат, которых затаскивали в одни теплушки, но они из них выскакивали и бежали к другим, и тяжело вздыхал.

— Опасаюсь я, что может кто-нибудь устроить умышленное крушение. Если узнают, что мы едем на поддержку новой власти, подлость такую подкинуть им за счастье будет.

— Ничего, мы вреди дрезину пустим с глазастыми ребятами, — усмехнулся Семашко. — Бог не выдаст, свинья не ест. Прорвёмся! Ну, бывай! До встречи в столице.

Решение о пешем переходе можно считать дерзким не столько из-за того, что предстояло преодолеть сорок один километр по дороге, вдоль одетого в лёд залива, пусть при небольшом, но с неприятным ветром, становившемся не комфортным, морозе, а в силу того, что на пути находились многотысячные гарнизоны в Стрельне и Петергофе. Что ждало Первый пулемётный полк? Как встретят его хорошо вооружённые части?

Мартышкино встречало старыми, большими дачами с тёмными окнами и скромными домиками рыбаков, в которых свет не горел, а едва теплился, словно свечные огарочки запалили. Учебная команда «Кольт» приближение полка ждала. Примчавшийся из Ораниенбаума Ильинский сообщил о выступлении пулемётчиков и намерении их двигаться на Петроград. Тарасов-Родионов напряжённо всматривался в темноту дороги. Шум движущейся массы людей долетел задолго до того, как показались первые ряды солдат. Лихо прогарцевали казаки, в целях предосторожности взяв пики на изготовку.

— Идём с нами за свободу умирать, Ваш бродь! — сдерживая пританцовывающего коня, крикнул вахмистр. — Вишь, даже мы, казаки, за народ встаём.

— Пойти-то с вами мы пойдём, только не умирать, а побеждать, — улыбнулся подпоручик.

Впрочем, казак улыбку не увидел в бледном отсвете, падавшим из окна казармы, а понял по тону, каким произнёс фразу офицер.

Шоссе колыхалось живой массой. Впереди показалась деревня Бобыльская. Дорога, зажатая с одной стороны заливом, а с другой крутым склоном, плавно втягивалась в ограниченное самой природой пространство. Дегтярёв, посовещавшись накоротке с Тарасовым, остановил колонну. Идущие сзади, не зная об остановке, напирали на передние ряды. Вспыхнувшая ругань быстро утихла. Прапорщик подозвал старшего унтер-офицера Семака.

— Гриша, надо поглядеть аккуратно. Не нравится мне этот мешочек без завязочек.

— Сделаем.

Заслон из юнкеров школы прапорщиков стоял у царской Собственной дачи.

— Как в воду глядели, Ваш бродь. Ждут нас.

— Выдвигай ещё один броневик вперёд. Пусть идут парой рядышком. При открытии огня в нашу сторону приказываю подавить огневые точки противника.

Юнкера успели выпустить десятка два коротких очередей, которые не принесли ни малейшего урона броневикам и под ответным огнём покинули свои позиции, бросив четыре «Максима».

В Петергоф вошли без происшествий.

На шофёрские будки двух грузовиков установили по два ручных пулемёта Льюиса, так как при таком расположении удобно было стрелять во все стороны и поставили их в колонне после броневиков.

* * *

— Ваше Превосходительство, — выскочив из-за стола приёмной командира полка, вытянулся перед генералом поручик, — могу узнать цель Вашего прибытия?

Бонч-Бруевич вяло ответил на приветствие, приложив руку к козырьку фуражки.

— Мне необходимо повидаться с Вашим командиром и офицерами полка.

— Ваше Превосходительство, господин подполковник находится у себя на квартире и сегодня больше не планировал появляться в штабе. Прикажете сопроводить Вас или вызвать Его Высокоблагородие в кабинет?

— Я на моторе. Выделите провожатого.

Воздух в квартире подполковника Шереметьева был пронизан предчувствием неизбежной грозы. Сведения о выступлении Первого пулемётного полка в направлении Стрельны и гибели его командира уже просочились в штаб Второго пулемётного. В тревожном ожидании приближения лавины бунтовщиков офицеры мучительно искали выход из угрожающей ситуации. В прихожей раздался звонок, известивший присутствующих, что кто-то прибыл ещё. Через две минуты в зал вошёл генерал-майор, в идеально сидящем мундире, передавший свою шинель денщику хозяина квартиры.

— Господа офицеры! — подал команду командир полка.

Все выполнили стойку смирно.

— Вольно, господа. Генерал-майор Бонч-Бруевич, — представился Михаил Дмитриевич.

— Разрешите узнать причину Вашего прибытия, — проявил интерес подполковник. — Вы, вероятно, наслышаны о беспорядках в Первом пулемётном и направлены к нам, чтобы организовать оборону?

Генерал улыбнулся. Какая же непосредственная наивность.

— Нет, Константин Иванович, я у вас по другой причине. Предполагаю, что для вас не станет новостью известие об отречении Государя? И что власть перешла в руки нового правительства, народного, так сказать, вы, вероятно, тоже знаете?

Бонч-Бруевич выдержал небольшую паузу, успев за эти секунды рассмотреть каждого из присутствующих.

— Так вот, господа, я представляю как раз это новое правительство и уполномочен предложить вам принять сторону рабочих и крестьян.

Слова разрубили витавшее ощущение грозы, гроза изверглась и обрушилась непомерным грузом непонимания на головы офицеров.

— Вы видите, что солдаты с народными массами встали на защиту своей власти, и её, эту лавину, теперь остановить, практически, не возможно. Выступления подчеркивают, что население страны созрело до своих органов управления, ему не нужны хозяева фабриканты, помещики... А мы, офицеры, армия, стране нужны. Были, есть и будем. Вы, Константин Иванович, насколько я осведомлён, имеете репутацию человека гуманного и считаете, что монархия отжила свой век. Вы же не допустите боестолкновений солдат вашего полка с такими же солдатами из Первого? Подумайте, господа. Как вы сказали — колонны движутся к Стрельне и в скором времени они будут здесь. В их рядах наши товарищи, и я с ними, конечно же, не допущу вашего убийства, но предполагаю, что парламентёры от них к вам придут и станут убеждать. Если вы не внемлете моим словам, вам придётся так или иначе вести переговоры с представителями Ораниенбаумского полка.

В комнате воцарилась напряжённая тишина. Из кресла встал офицер с выделяющимся на всём лице носом, одёрнул мундир:

— Я, командир четвёртого батальона Павлов, принимаю Ваше предложение, Ваше Превосходительство.

— Благодарю, Николай Александрович, — радушно кивнул Павлову Михаил Дмитриевич.

Павлов удивлённо вскинул бровь. Было чертовски приятно, что генерал знает его по имени-отчеству.

— Ну а что же такую нерешительность нам демонстрирует господин прапорщик Червяков? Александр Григорьевич, судя по возрасту, вероятно, это Вы? — повернулся к нему вполоборота генерал.

Прапорщик вскочил.

— Так точно, Ваше Превосходительство! Прапорщик Червяков. Я тоже присоединяюсь.

Ещё четверо офицеров приняли решение влиться в ряды защитников новой власти. Шереметьев задумчиво мял пальцами подбородок. При каждом выступлении его офицеров он вздрагивал, а затем вновь терзал скулы.

— Михаил Дмитриевич, я согласен. Основным аргументом для меня послужило Ваше личное присутствие среди поддерживающих новую власть.

Поезда с солдатами Первого пулемётного полка прибыли в Петроград без происшествий. Растянувшаяся на двадцать вёрст объединённая колонна, в которую вливались по пути и рабочие в штатской одежде, готовая в любой момент вступить в бой с приверженцами старой власти, миновала Лигово и подошла к столице.

-------------------------------------

Глава 8. Год 1916.

Шилов понимал, что Петропавловская крепость, располагавшая собственным гарнизоном богатым вооружением, имевшая выгодное расположение и развитые укрепления, могла стать крепким орешком для отрядов. Но он помнил по истории своей предыдущей жизни, что командование крепости не предпринимало активных действий и занимало нейтральные позиции. Однако после прорыва на её территорию генерала Хабалова история могла получить иное развитие, и этого Василий, откровенно говоря, опасался.

Миновав брошенную савинковцами баррикаду на Троицком мосту, Шилов с казачьими сотнями пробрались до Троицкой площади, со стороны которой крепость была блокирована.

— Кто руководит осадой? — спросил Василий у мужчины, привалившегося спиной к ящикам от снарядов.

— Член Петербургского Комитета Толмачёв, — энергично оттолкнувшись, протягивая руку, представился мужчина.

— Уполномоченный СНК Чепаев. Вот что, брат, Толмачёв, просьба у меня к тебе будет. Поводи-ка ты для острастки стволами пушек, когда я пойду к крепости.

— Какой чёрт тебя туда гонит? — удивился Толмачёв, который считал, что хождения бессмысленны. Это противник должен к ним ходить. А наше слово — товарищ «Маузер».

— Поверь, так надо. Ни к чему лишняя кровь. Крепость — это не десяток мешков с песком, а цитадель, которую в лоб не возьмёшь так просто. Ну, мы с тобой договорились?

— Об чём речь? Конечно, пужанём. Давай грузовики к мосту подгоню, если что, рванём на них к воротам.

— А вот этого не надо. У них пушки тоже есть. Гарантии нет никакой, какие там сейчас настроения. Разнесут на раз твои бибики.

Правительственная застава расположилась в двух шагах от стен крепости. Осмотрев Петропавловку, Шилов обнаружил, что на стенах крепости установлены орудия и пулемёты, наведённые на мост и площадь. Проанализировав трезво факт того, что в момент преодоления моста сотнями Филатова, Кузюбердина и Генералова огонь открыт не был, Василий пришёл к заключению, что это может быть явным свидетельством того, что солдаты не горят желанием стрелять по осаждающим.

— Марков, — позвал он унтера.

Михаил подбежал, держа в руках снайперку Шилова. Они вместе прошли к навалу из мешков с песком и прилегли на них.

— Отмечай, Михаил, — показав Маркову рукой в сторону крепости, произнёс Василий.

Солдат отложил винтовку рядом с собой и впился взглядом в крепостные стены.

— Видишь по обе стороны от ворот находятся глиняные или гипсовые, не суть важно, вазоны-клумбы из-под цветов? Такие серые, широкие чаши?

Михаил вгляделся получше и увидел то, о чём говорил командир. Широкие уличные наземные вазы-цветники из гипса имели чётко продуманную форму, которая придавала им изящный вид. Плавные линии и чёткие контуры привлекали взгляд.

«У них там что, ещё и садоводов держат? Не служба, а курорт», — подумал Марков.

— Отметил, Василий Иванович.

— Теперь бери винтовку и проверь, сможешь ли увидеть в телескоп на боках этих цветников небольшие дыры? Я не знаю, каких они размеров, но они должны отличаться более тёмным цветом.

Михаил, взяв снайперку, стал внимательно, сантиметр за сантиметром изучать первую вазу. Практически посредине цветника рваными краями выделялась какая-то заплатка размером примерно десять на десять. Такая же «заплатка» имелась и на второй вазе, только немного в другом месте, но была расположена так, словно знала, что при подобном размещении Маркову её разглядеть будет гораздо удобнее.

— Нашёл, Василий Иванович. На обоих.

— Вот и чудненько, — задумчиво протянул Шилов. — Попасть сможешь?

— Я и без телескопа пулю туда положу, — с гордостью ответил унтер.

— В общем так, брат, Михаил, теперь слушай внимательно и мотай на ус. Мне предстоит прогуляться к крепости и поговорить кое с кем там..., — и посмотрел в сторону Петропавловки, — Если соизволят со мной разговаривать, конечно. Так вот, как бы там ни было, выйдет ли кто ко мне для разговора или нет, следи неотрывно за моей рукой. Как только сдвину фуражку на лоб — стреляешь в тот цветник, что от нас по правую руку и получается самым дальним... Без промедления переносишь огонь на вторую, которая поближе. Я упаду на землю, а потом уже включатся в атаку наши братцы-акрабатцы, лихие конники — донцы.

— А что там, в этих вазонах-то, Василий Иванович? — не отрывая взгляд от цветников поинтересовался Марков.

— Рванёт — узнаешь, — усмехнулся Шилов и похлопал Михаила по плечу.

По Иоанновскому мосту Василий шёл не спеша, чтобы у крепости имели возможность и время внимательно его рассмотреть, определить, что опасности приближающийся офицер не представляет, и успели доложить по службе кому положено о визите непрошенного гостя. Не доходя метров пяти до первой арки крепостных ворот Шилов остановился, в ожидании гадая, выйдет ли кто к нему или проигнорируют желание прапорщика провести контакт. Ворочая непринуждённо головой из стороны в сторону он рассматривал залёгшую заставу, солдаты которой заметно нервничали, напряжённо разглядывая его. Неизвестно по какой причине, возможно имел такое распоряжение, но офицер с заставы не двинулся к Шилову ни на шаг и даже не проявил малейшие намерения обозначить такое желание.

Наконец заскрипела воротина и вышел среднего роста, худощавого телосложения, невзрачный капитан лет тридцати пяти и, не произнеся ни слова, остановился напротив Василия.

— Говорит Георгиевский кавалер, прапорщик Чепаев, — громко объявил Шилов, чтобы его смогли услышать и за воротами. — Выступаю в качестве парламентёра.

— И что же Вы хотите, господин прапорщик? — выставив вперёд ногу, надменно поинтересовался капитан. — Крепость занимает нейтральную позицию. Мы не впускаем на территорию никого.

— Ну да, ну да! Я информирован об этом. Именно, соблюдая нейтралитет, вы и запустили командующего Петроградского военного округа с остатками преданных ему солдат, не правда ли? Так сказать — сделали исключение. Ну да, Бог с этим. Мне, как раз, и необходимо переговорить с генерал-лейтенантом Хабаловым лично. Будьте любезны, известите его о моём прибытии. Питаю надежды, что он не успел забыть о моём награждении и согласится встретиться со мной.

Капитан окинул Василия неприязненным взглядом.

— Ожидайте. Доложу, — и, развернувшись лихо на каблуке, ушёл за ворота.

Шилов облокотился на мостовое ограждение, делая вид, что с интересом всматривается в лёд у моста. Прошло десять минут, когда воротина вновь заскрипела и появился генерал. Василий спокойным шагом подошёл к нему и вскинул руку к фуражке.

— Здравия желаю, Сергей Семёнович, — начал Шилов и сразу отметил вспышку возмущения в глазах Хабалова.

— Я понимаю Ваше недовольство. Обратился я к Вам по имени-отчеству по той простой причине, что принят Декрет об отмене сословий и титулование офицеров отменено и, следовательно, обращение « Ваше Высокопревосходительство» я применить не могу. Господ у нас нет, а обращение «товарищ генерал», я так полагаю, не примете Вы. Поэтому и выбрал самое разумное и, думаю, вполне уважительное, как Вы считаете, Сергей Семёнович?

— Я помню Вас, Чепаев. Георгиевский кавалер, крестьянский сын. Стало быть, Вы теперь на стороне большевиков?

— Я, Сергей Семёнович, на стороне народа, потому как и сам из этого народа, чья власть, как раз, и пришла в Россию.

— Вы что-то имеете мне сообщить, прапорщик? — резко произнёс Хабалов.

— Могли бы Вы уделить мне минут десять, может быть, пятнадцать? Полагаю, что разговор предстоит не простой, поэтому на скорую руку не получится.

Генерал задумался.

— И где же Вы желаете разговаривать? Могу я предложить пройти в крепость? Вас это не напрягает?

— Пройдёмте, Сергей Семёнович. Я знаю, что Вы не поступитесь честью и не падёте так низко, чтобы причинить вред парламентёру. Хотя, конечно, Вы можете меня таковым и не признать, а объявить бунтовщиком.

За воротами толпились возбуждённые солдаты. Шилов знал, что революционный напор осаждавших Петропавловку выведет из пассивного состояния солдат крепости, и они взбунтуются. Но так было в его прошлой жизни. Сейчас же ничто пока не указывало на то, что гарнизон готов силой преодолевать сопротивление офицеров.

Хабалов провёл Василия в здание, где попросил коменданта крепости генерала Никитина оставить его наедине с прапорщиком.

— Итак, я слушаю Вас, — предложив жестом руки прапорщику расположиться в кресле, отрывисто бросил Сергей Семёнович.

Шилов прекрасно осознавал, что убедить приверженца монархизма в пользе социалистического строя является сложной задачей, требующей глубокого понимания его взглядов и ценностей. Каждый человек уникален, и подход к убеждению различается. Главное, что определил для себя Василий, — диалог должен быть уважительным, при этом открытым и с готовностью к компромиссам. Он опасался, вступая в дискуссию с генералом, хватит ли ему знаний, почерпнутых когда-то из различных источников в его прошлой жизни. Определив для себя, что необходимо будет подчеркнуть, что социалистический строй стремится к устранению социального неравенства и обеспечению более справедливого распределения богатства и что это может привести к более гармоничному и стабильному обществу.

Главное сейчас — это чтобы Хабалов видел, с каким уважением готов вести с ним диалог Василий, его готовность слушать и понимать, насколько в целом он открыт для диалога.

Самое сложное, как всегда, — это начать разговор, найти первые слова и дать ему направление.

— Монархия пала, Сергей Семёнович, и с этим, нравится Вам или нет, но придётся смириться. Это — свершившийся факт, и это событие стало переломным моментом в жизни нашей страны. Теперь важно дать понять всем гражданам, не разделяя на сословия, независимо от их происхождения, что, несмотря на все изменения, мы обязательно сохраним свою Родину. Не позволим её разорвать никому — ни внешнему врагу, ни внутренним противленцам.

Постарайтесь, пожалуйста, меня понять. Хотя бы попытайтесь понять то, что я хочу до Вас донести с открытым сердцем и чистыми помыслами. Сейчас я буду осыпать Вас различными эпитетами, но они, поверьте, опять-таки от чистого сердца. Мне Вы известны как высокообразованный, высококультурный, авторитетный человек с широкой эрудицией. Я знаю, что Вы проявляете огромный интерес к научной и педагогической деятельности, выказывая своё профессиональное мастерство при создании учебников и методических пособий, которые высоко ценятся учащимися. Ваш опыт и знания помогают Вам образцово готовить офицерские кадры. Вы исключительно честный и справедливый человек. Кроме всех этих достоинств Вы обладаете изумительным даром кабинетного работника в хорошем смысле слова. Вы — прекрасный администратор. И перечислил Ваши качества я, конечно, не спроста. Но об этом, если позволите, несколько позже. Сейчас же мне, действительно, хотелось бы, чтобы Вы поняли, приняли и прониклись теми мыслями, которые я Вам озвучу.

Падение монархии не означает потерю того, что ценно каждому из нас: нашей культуры, традиций, истории. Мы остались на той же земле, с теми же людьми, с теми же ценностями. Вы ведь не станете возражать против того, что страна и народ остаются теми же, меняется лишь форма управления. Свобода, равенство, справедливость и любовь к Родине не зависят от формы государственного устройства. Наша Родина продолжает жить, и мы должны беречь её и передавать будущим поколениям. Судьба страны зависит от её граждан, а не от монарха.

Важно понимать, что изменения в политической системе не всегда означают разрушение всего, что нам дорого. Мы должны уважать историю своей страны, но при этом стремиться к лучшему будущему. Наша Родина — это не только прошлое, но и настоящее, и будущее, которое мы строим сегодня.

Давайте вместе беречь наше Отечество, его историю и культуру. Пусть наша любовь к нему будет сильнее любых испытаний и перемен.

Генерал не спеша протёр пенсне и, достав сигарету из лежавшей на столе пачки, прикурил. Дым на мгновение окутал его лицо, он махнул рукой, разгоняя клубящиеся шлейфы.

— Мне приятно, что человек из противоположного лагеря так лестно отзывается о моих возможностях. Сгораю от нетерпения услышать, с какой целью Вы их озвучили. Но, как было сказано, об этом мне суждено узнать несколько позже. Давайте обсудим Ваши мысли, которые, по Вашему желанию, я должен принять и понять. Вы утверждаете, что утрата монархии не равносильна утрате Отечества. Однако разве не монархия и династия являлись символами стабильности и единства нашего государства на протяжении долгого времени? Как после таких значительных изменений в политической системе мы можем быть уверены, что наша Родина останется неизменной? Не возникает ли у Вас мысли, что такие радикальные перемены неизбежно заставляют переосмыслить идентичность и ценности нации? Не кажется ли Вам, что такие резкие перемены неизбежно заставляют нас задуматься о том, кто мы такие и что для нас важно?

«Ну вот и настал момент истины», — подумал Василий. — «Где вы, знания мои, помогайте хоть как-нибудь, чтобы уж совсем не пасть лицом в парашу»

— Вы поднимаете важный вопрос о роли монархии как символа стабильности. Действительно, для многих монархия ассоциируется с традициями и постоянством. Однако потеря монархии не обязательно означает потерю идентичности или стабильности. Мы введём в стране демократические институты и ценности, которые обеспечат единство, надёжность и стабильность страны. Важно учитывать исторические реалии и то, что многие страны успешно приспособились к изменениям в политической системе.Кроме того, стабильность и единство зависят не только от формы правления, но и от экономических, социальных и культурных факторов. Мы можем быть уверены, что наша страна останется прежней, если будем учитывать эти факторы и работать над сохранением того, что важно для нашего общества. Резкие перемены могут не только разрушить, но и стать толчком для прогресса, переосмысления и развития. Они могут открыть новые пути для укрепления национальной идентичности и ценностей, основанных на правах человека, гуманизме и социальной справедливости. В монархической системе существуют элементы эксплуатации и неравенства. Социалистический строй устранит эти явления и создаст более справедливое общество.

Генерал отрывисто, в несколько затяжек, докурил сигарету и, нервно раздавил окурок в пепельнице.

— То есть, вы планируете построить социалистическое государство? Я правильно понял?

«Ну, лиха беда начало», — выдохнул Василий, — «Понужай теперь, без остановок».

— Правильно. Государство всеобщего благоденствия, которое обеспечит своим гражданам реальную возможность использовать право на труд, жилище, на бесплатное образование и медицинскую помощь, пенсионное обеспечение по старости и инвалидности.

Казалось, что Хабалов проявил заинтересованность к словам Шилова и даже подался телом вперёд, навалившись на столешницу.

— И какую же идеологию вы намерены проповедовать, интересно?

— Идеологию? По моему разумению, идеология — это организация жизненного пространства для человека: для каждого по отдельности и для всех вместе. Сейчас идеология разрушена. Отсутствуют реальные приоритеты, на которых должна базироваться наша нация: справедливость, сострадание, взаимопомощь, взаимовыручка. Люди разобщены. Мы ведь все чужие друг другу. Это — трагедия! Мы же видим, что идеология государства была нацелена на разобщение каждого с каждым — по имущественному, национальному, по другим признакам. И мы не могли допустить, чтобы масштаб трагедии усугублялся. Вот мы и поставили блокаду этой трагедии. Мы закрепим принцип: «Забота всех о благе каждого и забота каждого о благе всех». И, поверьте, это не популизм, он станет нормой жизни для всех советских граждан!

Генерал молчал. Он понимал, что Василий закончил свою часть ответа, но не предпринимал действий к продолжению разговора. Наконец он зашевелился в кресле и принял другое положение, видимо, устроившись поудобнее.

— Эксплуатация... Неравенство... Капитализм... Социализм... Я несколько иной имею взгляд на капиталистический строй. Смотрю с другого бока. Я считаю — это основа прогресса и развития общества. Конкуренция стимулирует прогресс, а вольный рынок, который свободен от любого постороннего вмешательства, включая государственное регулирование экономики, обеспечивает эффективность и разнообразие товаров и услуг. Государство должно минимизировать своё вмешательство в экономику, чтобы не ограничивать купеческую инициативу.

«Ёкарный бабай! И что прикажите делать? Тут я плавать буду, как говёшка в водяной воронке унитаза. Только заученными лозунгами отбиваться и остаётся. Да и хрен с ним! Буду как попка лозунги талдычить».

— Позвольте не согласиться, Сергей Семёнович. Я убеждён, поскольку капиталистический строй ведёт к неравенству и эксплуатации, когда богатые становятся богаче, а бедные — беднее, государство должно играть активную роль в перераспределении ресурсов и обеспечении социальной справедливости. Социалистическая модель, основанная на плановой экономике и равном распределении благ, позволит создать более справедливое общество.

— Но плановая экономика неэффективна и не способна приспособиться к меняющимся условиям торговли. Государственные предприятия будут страдать от бюрократии и отсутствия мотивации у работников. Это приведёт к снижению качества товаров и услуг.

— Возможно, в начале переходного периода могут возникнуть трудности, но в долгосрочной перспективе социалистическая система обеспечит более устойчивое и справедливое общественное устройство. Государство должно контролировать ключевые отрасли экономики, чтобы предотвратить эксплуатацию и обеспечить равные возможности для всех граждан.

Генерал непроизвольно поморщился.

— Как видите, продвижения у нас с Вами не наблюдается. Мы ходим по кругу. Мы всё одно и то же уже сколько толчём и остаёмся каждый при своём. Я не согласен. Свобода выбора и конкуренция — это основа для достижения успеха и процветания. Государство не должно ограничивать права купцов, заводчиков, промышленников и людей, которые пользуются их товарами. Это приведёт к застою, остановится развитие в экономике.

«Как же я тебя понимаю, Сергей Семёнович, как же понимаю», — усмехнулся в душе Шилов, — «Однобокость меня и самого уже нервирует. Остаётся надежда, что количество повторений перерастёт в качество».

— Мы с Вами озвучиваем различные аргументы, каждый отстаивая свою позицию. В этом нет ничего противоестественного. Возможно, каждый почерпнёт что-то новое для себя. Так и должно быть. Почему Вы так упорно делаете акцент на купцах, заводчиках? Ведь директор государственного завода тоже заводчик, а артельщик, производящий нужную стране продукцию и торгующий ею, тот же купец. Но ответьте мне, разве не важнее обеспечить достойные условия жизни для всех граждан, независимо от их экономического положения? Социалистическая модель направлена на сокращение разрыва между богатыми и бедными, обеспечение доступного образования и здравоохранения для всех.

Хабалов возвёл глаза в потолок, но быстро собрался и закурил новую сигарету.

— О разрыве между богатыми и бедными Вы упомянули уже не единожды, и я услышал Вашу боль. Можете больше не возвращаться к этому аргументу. Соглашусь, что образование и здравоохранение должны быть доступны для всех, но государство не должно полностью контролировать эти сферы. Частные вложения и конкуренция могут обеспечить более высокое качество услуг.

«Бляха муха, как бы съехать с этой темы? Устал я чего-то», — стряхнул скопившиеся в душе капли трудового пота Василий, поражаясь, что внешне напряжённость не проявлялась ни единой каплей влаги.

— Вы хотите сказать, что частник будет обучать и лечить бесплатно? Соглашусь, что качество может отличаться, но не всяк из граждан будет иметь возможность подступиться к этому качеству в силу отсутствия необходимых доходов. Мы же приложим максимум усилий, чтобы качество социальных услуг в стране с развитой социалистической системой и уровень жизни были на порядок выше, чем в странах с капиталистической системой. Конкуренция? Конкуренция должна быть и в государственных медицинских учреждениях, куда, при качественном обучении, придут настоящие профессионалы. И в государственных школах, институтах. Государство должно играть ключевую роль в обеспечении социальной справедливости и защите прав граждан. Если мы говорим, что образование и медицина должны быть бесплатными, значит, так оно и будет.

— Я верю, что вольная торговля сделает больше для улучшения жизни людей, чем любое государственное планирование. Конкуренция, конкуренция и конкуренция — это движущая сила прогресса.

— Конкуренция вполне может присутствовать и на государственных предприятиях. К выпуску допускать исключительно необходимые и лучшие товары, прошедшие испытания народным мнением. Всё можно отрегулировать, имея здравый ум. Для меня же сейчас основным является достижение высокого уровня жизни каждого человека, максимальной социальной защиты наших граждан. И я уверен, что мы к этому придём.

Генерал встал и прошёлся по кабинету, разминая затёкшие ноги.

— Давайте прекратим на этом нашу дискуссию. Зерно для размышлений брошено. Позиции друг друга мы услышали. Перейдём к тому Вашему намёку об отложенном разговоре.

«Аве мне!» — возликовал Шилов и моментально перенастроился на другую тональность разговора.

— Мне очень жаль, Сергей Семёнович, что не удалось убедить в преимуществах социалистического строя. Плохой из меня агитатор. Но я всё же насмелюсь предпринять ещё одну попытку и предложу Вам послужить новому государству. Да, — с другим уклоном, да — с другим управлением, но с теми же людьми, проживающими на его территории. Ваши знания, Ваши способности как администратора, они обязательно будут востребованы. Безопасность Вам и Вашей жене Вере Васильевне я гарантирую. Ответьте мне на вопрос, вернее даже, ответьте себе, как давно Вы получали сведения из контрразведки от начальника отделения в штабе округа капитана Соколова и от начальника контрразведки Петроградского военного округа полковника Якубова Владимира Михайловича? Можете себя не утруждать, я Вам отвечу сам — если что-то и получали, то очень скудные записочки. А почему, как Вы думаете? Потому что контрразведка вся на нашей стороне. И многие генералы...

Хабалов молчал. Василий видел, насколько напряглись у него скулы, насколько он сам весь подобрался. Что творилось в его душе оставалось загадкой, но не надо быть великим физиономистом, чтобы понять, как тяжело воспринимались слова прапорщика о том, что под боком у него, командующего, окопались предатели и творили свои дела. Шилов по своему расценил молчание генерала.

— Просьба у меня к Вам, Сергей Семёнович. Не допустите кровопролития. Откройте крепость.

Хабалов налил из графина немного в стакан воды и выпил.

— Я Вас услышал,... товарищ Чепаев. Вас проводят за ворота крепости. Ответ будет дан не более как через полчаса.

Полчаса минуло.

Движения у крепостных ворот не наблюдалось. Лишь переминались с ноги на ногу дежурившие на заставе офицеры, которые отправили солдат на территорию, от недоверия ли к ним или по какой иной причине. Василий стоял на мосту метрах в сорока от входа. Посмотрев ещё раз на часы он тяжело вздохнул и сдвинул фуражку на лоб.

Выстрел он ожидал и потому, услышав его за спиной, моментально рухнул на мостовую. У ворот прогремел оглушительный взрыв динамита. Через пару секунд за ним грохнул ещё один с другой стороны. Офицеры повалились прошитые осколками самодельных бомб, заложенных группами диверсантов полковника Потапова в цветочные вазоны. Каким образом офицерам ночью удалось не замеченными пробраться к воротам крепости, проделать в цветниках отверстия и поместить в них взрывчатку, для Василия осталось загадкой. Но, собственно, они этому и обучались. Температура воздуха была минусовая [1] и потому динамит отреагировал на пулевое попадание моментально. Шилов не знал и о том, сколько было задействовано групп. Возможно одна устанавливала на Троицком мосту бочки, наполненные песком, по просьбе Василия, чтобы была хоть слабая, но возможность укрыться в случае стрельбы со стороны баррикады, а другая, в это время занималась цветниками. Но вполне возможно, что действовала одна группа спецов. Хотя... Доставить бочки, разместить их, это уж точно не заметно никак не сделаешь, найти обоснование их установки и объяснить любопытствующим, если потребуется, это занимает не мало времени. Потому работали разные диверсанты.

Ворота медленно открылись. Василий встал и отряхнулся. Впереди группы офицеров, выделяясь густой бородой лопатой, шёл комендант крепости генерал от артиллерии Никитин. Он остановился не доходя до Шилова и поднял руку, задержав движение остальных. Шилов подошёл к генералу. На него смотрели глаза уставшего человека возрастом под семьдесят лет, который только и ждёт, когда можно забыться от всех этих передряг у камина в своём доме. Василий вглядывался в группу офицеров, но не видел среди них Хабалова.

— Сергей Семёнович? — обратился он к Никитину, и тот печально повёл головой из стороны в сторону.

Шилов, не обращая внимания на появлявшихся из ворот всё новых офицеров, кинулся мимо них в крепость и там увидел...

Он сидел, навалившись спиной на стену. Ноги вытянуты, руки брошены вдоль тела, и сантиметрах в тридцати от правой руки лежал револьвер, отлетевший, вероятно, когда выпал из руки Хабалова. Лицо его было спокойным и даже где-то умиротворённым. Василий тяжело опустился рядом, вытянул ноги и прислонился также спиной к стене и уставился взглядом туда, куда были направлены мёртвые глаза генерала.

— Зачем так?... — прохрипел он, повернулся к Сергею Семёновичу и прикрыл ему глаза. — Зачем?

На территорию лихо залетали казаки Филатова. Подхорунжий соскочил с коня и резво подбежал к Шилову.

— Ранен? — взволнованно спросил он.

Василий отрицательно мотнул головой. Макар Герасимович перевёл взгляд на Хабалова и, поняв причину печали Шилова, обнажил голову.

— Ты вот что, Макар Герасимович, — тяжело поднялся Василий, — выдвигайся к Кронверкскому арсеналу. Думаю, что после падения крепости сложностей там не будет. Отправь кого-нибудь к Толмачёву, он на Троицкой площади командует, пусть подгоняет грузовики к арсеналу, чтобы оружие грузить. Там порядка ста тысяч винтовок.

---------------------------------------------------

[1] При температурах ниже +8 град. динамит замерзает с повышением чувствительности к взрыву до опасных величин.

---------------------------------------------------

Глава 9. Год 1916.

Уже около получаса Шилов сидел за столом коменданта крепости и безжизненным взглядом смотрел на телефонный аппарат. Он никак не мог прийти в себя от смерти Хабалова. Она, откровенно говоря, до глубины души потрясла его. Ведь по сути в ней есть и его, Василия, вина. Зачем надо было затевать столь пространные дебаты? Рассуждать, доказывать. Устроил, бля, дискуссию. Поставил бы просто перед фактом, так мол и так, царь-батюшка и тэдэ и тэпэ, предложил бы продолжить генералу службу государству трудящихся. Получил бы на предложение отказ? Ну что же, это осознанный выбор генерала. Хотя и смерть, это ведь тоже его выбор. Ни Никитин, ни барон стреляться не стали. Они сделали для себя другой выбор. А ты, Сергей Семёнович, ой как не прав.

Василий поднял трубку и набрал номер Альтфатера. С флаг-капитаном Шилов не общался уже, наверное, с неделю. Василий Михайлович ответил практически сразу, не успели пройти четыре-пять вызовов.

— Альтфатер, слушаю, — бодрый голос пробил эфирные помехи.

— Василий Михайлович, приветствую. Чепаев, — постарался, как можно энергичнее, наполненным жизненной радостью, голосом поздороваться Шилов.

— Василий Иванович, здравствуй, — откликнулся Василий Михайлович. — Рад тебя слышать, товарищ Чепаев.

— Кстати, товарищ Альтфатер, теперь у меня появился ещё и партийный псевдоним — Шилов. И им, я полагаю, буду пользоваться гораздо чаще, чем фамилией Чепаев. Так что, привыкай. Но звоню я тебе не по этому поводу. Хотел поинтересоваться, как у нас дела с флотом?

Пауза, которая возникла перед ответом флаг-капитана, могла говорить лишь о том, что Василий Михайлович у себя в голове выстраивает информацию в нужной последовательности.

— Дела с флотом? Дела с флотом замечательные. Даже сам несказанно удивлён. Практически все высшие офицеры морского министерства и Балтийского флота на нашей стороне. И они на нашей стороне не на словах, а подтверждают свои позиции конкретными делами. По их распоряжению в акваторию Невы введены двенадцать кораблей, в том числе миноносец «Самсон» для прикрытия «Авроры». С экипажами несколько посложнее. Просто одна часть матросов однозначно за большевиков, а есть и такие, которые вообще не понимают, что происходит. Вот эта часть находится в томительном ожидании: кто же одержит верх и кому тогда клясться в любви. И ещё есть опасные тенденции к распространению анархических взглядов. Наша морская братва такая, знаешь ли, свободолюбивая.

— Знаю я про братушек-анархистов. Придёт час и им мозг вправим, - грустно вздохнул Шилов, понимая, что приверженцев принципов безвластия перековывать придётся осторожно, хирургическими методами.

Собственно, в их системе взглядов многое перекликается с большевиками. И где-то, в некоторых моментах по некоторым вопросам, позиция анархизма Шилову даже ближе по его натуре.

— Ну, у вас головы большие, вы и думайте. Ты мне ответь на один вопрос: до меня дошли слухи, что наша милая «Аврора» является резервным штабом. Это так?

Василий чертыхнулся. В принципе, что-то скрывать от Альтфатера он не собирался. Василий Михайлович уже не единожды доказал свою преданность, выполняя поручения Шилова, и сама история его прошлой жизни говорила о чёткой позиции флаг-капитана. Несколько напрягло Василия то, что информация о размещении резервного штаба на "Авроре" начала гулять без контроля. Изначально многие понимали, к сожалению, не все, но многие, что штаб должен быть неприметным, чтобы его не могли ликвидировать и обладать специальными средствами военной спецсвязи. По своей прошлой истории Шилов помнил, как он смеялся над недалёкостью некоторых людей, вроде Троцкого и великого Верховного Главнокомандующего подпоручика Антонова-Овсиенко, вообразивших, что военно-государственным переворотом можно руководить по городскому телефону. Просчитав возможность быстрой эвакуации на резервный командный пункт, пришли к выводу, что дом должен располагаться на набережной, желательно — на берегу Невы, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств руководители могли мгновенно сесть на моторную лодку и уплыть на крейсер. Здание должно было иметь проходные дворы к соседним улицам, чтобы агенты могли приходить и уходить незамеченными. Единственным возможным и пригодным местом определили дом на Воскресенской набережной, в котором размещалась контрразведка Петроградского военного округа. Отсюда проходные дворы вели на Шпалерную. Конспирация соблюдалась строжайшая. Лично все моменты отслеживал начальник контрразведывательного отделения полковник Якубов.

— Так, Василий Михайлович. Кстати, спасибо за «Аврору». Передай это, пожалуйста, тем, кто дал распоряжение закончить срочно, раньше срока, ремонт, загрузить углём, нефтью, боеприпасами и пришвартовать недалеко от Зимнего. Ладно, Василий Михайлович, по большому счёту, порадовал ты меня. За исключением одного момента, связанного с анархистами. Ну да пусть этим вопросом занимаются другие люди.

— Чепаев и Шилов? — пошутил Альтфатер.

— Не знаю, сложно сказать. Может быть, партия поручит именно этим товарищам, — поддержал шутку Шилов. — Вот ещё что, Василий Михайлович, ты Нагурского держи в тонусе. Скоро он мне понадобится. Пусть свою «Ласточку» подготовит.

— Как вопрос по бензину решать? Вернее сказать, кто его решать будет? Мне подключаться?

— Не могу сказать так сразу. Прикинь свои возможности. Лететь надо будет в Москву. Если у тебя не найдётся вариантов, значит, озадачу товарищей партийцев.

В последнее время Василий стал замечать за собой, что он практически разучился мыслить, как молодой человек. В начале он не придавал этому значения, но постепенно это понимание стало напрягать. Он перестал говорить, как мужчина двадцати четырёх, двадцати пяти лет. Он стал забывать простые, человеческие слова. Лозунгист, хренов. Он даже во сне думал, как закоренелый партиец лет пятидесяти. У него не возникали желания расслабиться в компании молодых людей, его ровесников. Он превращался в ... А в кого? Какие могут быть развлечения, когда на кону судьба страны? Угомонись, юный старик. Важнее сейчас, чтобы у тебя хватило багажа твоих знаний ещё какое-то время находиться в стадии развитого мыслителя-вершителя. Доведёшь до логического завершения начатое и тогда можешь превращаться в куколку.

Шилов положил трубку и бессмысленным взором смотрел куда-то в центр столешницы. Зумер телефона прозвучал неожиданно, Василий не просто вздрогнул, а натурально даже подпрыгнул в кресле. Звонивший был до безобразия настойчив. Кто мог названивать?

— Крепость, — бесцветным голосом буркнул Шилов, чтобы не возможно было сразу идентифицировать отвечавшего.

— Крепость? — обрадованно закричала трубка. — Скажи, мил человек, Чепаев, случаем никуда ещё из Петропавловки не уехал?

— А кто спрашивает? — уже своим голосом продолжил Василий.

— Южин интересуется, — протрещал эфир, старательно пытаясь побороть помехи.

Впрочем безуспешно. Треск стоял неимоверный.

— Да ладно. Ты что ли? Богатым будешь, не узнал. — подначил товарища Шилов.

— Не мудрено с такой аппаратурой и связью. Василий, это ты? Я тебя тоже не узнал. Значит, богатеть будем на пару. — засмеялся Южин.

С чего у него такое игривое настроение, интересно?

— Ну, говори, чего хотел? Я собирался отсюда уже выдвигаться. — устраиваясь поудобнее в кресле продолжил Василий, предполагая, что одной минутой разговор с Михаилом Ивановичем не ограничится.

— Мы нашли замечательное здание с большим актовым залом. Есть, где перед товарищами выступать. В общем, мы перебрались в Смольный институт. Так что, найдёшь нас здесь. — радостно вещал Южин.

— Погоди, что значит "нашли"? Шли-шли, гуляя так просто, любуясь природой и прелестями серого, смурного Петрограда, глядь, откуда ни возьмись, зданьице красивое стоит. Всё такое из себя зазывающее. И к тому же ну совершенно бесхозное. Брошенное подлыми буржуями. А давай-ка мы его себе возьмём! Заботиться о нём будем. Так что ли? Постой, так вы что же, без охраны? Вы совсем там ебанулись? Вас же перекрошат, как цуциков. — вскочил на ноги Шилов, не задумываясь о том, какими словами обращается к соратнику.

В присутствии партийцев он старался себя контролировать и не допускать откровенной матерщины в разговорах. Но не сейчас. У него всё клокотало внутри. Столько мер приложено для организации безопасности руководителей, а они сами рушат всё, как маленькие дети.

— Фу-у, Василий! Как грубо. Генерал Черемисов прислал для охраны сводный полк латышских стрелков из двенадцатой армии. Представляешь? Десять тысяч отменных бойцов, которые по-русски не бельмеса и готовы стрелять в любого, на кого укажут их офицеры-латыши. Так что, подумай ещё хорошенько, как прорвёшься сам к нам. А то ведь и тебя не пропустят, похабник. — веселился Михаил Иванович. — Мне выделили отдельный кабинет. С телефоном. Тебе, кстати, тоже. Радуйся. Рядом с моим, а с другой стороны у тебя будет Фрунзе.

— Да погоди ты с Фрунзе и кабинетами, пацан. Черемисов? Владимир Андреевич? Ну, Потапов, ну молодец!

— За пацана ответишь, — с нарочитой обидой произнёс Южин. — Я, между прочим, старше тебя, мальчишка.

— Понял я тебя, Михаил Иванович, понял. Каюсь, был не прав. Отбой. Нет, постой, - поспешно крикнул в трубку Шилов, опасаясь, что на том конце провода уже дали этот "Отбой".

— Я здесь, — отозвался Михаил Иванович.

— В Смольном должны находиться воспитанницы института благородных девиц.

— Я никого не видел. Не до того.

— А я говорю, что они там есть. Ленину, небось, кабинет классной дамы под номером шестьдесят семь определили? Так вот, я настоятельно рекомендую немедленно коменданту, кого вы назначили, Пашу Мальцова, пройти на третий этаж и повстречаться с княгиней Верой Васильевной Голицыной. Ещё более настоятельно рекомендую, да нет, я требую, чтобы воспитанницам не усложняли жизнь ни каким образом. Не выселять, не уплотнять, имущество не забирать. Более того, с этой минуты обеспечить им надлежащие условия проживания. Питание, прогулки. Взять их на содержание.

— Ты в своём уме? Чуждым элементам оказывать подобные почести?

— Это не чуждый элемент. Это — девочки от шести до пятнадцати лет. В тех спартанских условиях, в которых они воспитываются, ты бы уж точно не выдержал. А они, возможно, станут фундаментом строительства института образованных жён советских мужчин.

Южин молчал, переваривая информацию. Он мог бы поспорить, но хорошо помнил, что Шилову доступны знания, в которых, вероятно, и про этих воспитанниц всё подробно изложено. Конечно, изложено. Мы ни слухом ни духом про этих девиц, а Василий о них заботу проявляет.

— Хорошо, я донесу до сведения товарищей твои рекомендации и пожелания.

Закончив разговор с Южиным Василий сразу набрал Потапова. К сожалению, некоторые вопросы приходилось решать по городскому телефону. Лишь особо секретные моменты проходили по спецсвязи. Но у Шилова доступа к ней не было. Хотя Василий предполагал, что сегодня, скорее всего, уже можно открыто вести разговоры и по городскому.

— Николай Михайлович, тысячу слов благодарности Вам и Вашим... соратникам. Во-первых, за мост, хочу низко поклониться, во-вторых, за Петропавловку. Это я про те места, где сам непосредственно принимал участие и могу лично засвидетельствовать высочайшую профессиональную подготовку ваших диверсионных групп. Отдельно благодарю за действия Владимира Андреевича Черемисова. Спасибо, Вам.

По тому, как засопела трубка, можно было предположить насколько был доволен Потапов. Впрочем, всё заслужено.

— Василий Иванович, слова благодарности приняты. Владимиру Андреевичу передам. Думаю, что ему будет приятно. Ну это всегда приятно, когда ценят твои дела и поступки. Между прочим, Василий Иванович, должен Вам сообщить, что на мосту и у крепости резвились ваши товарищи рабочие. Ну, под руководством наших офицеров, конечно, но надо отдать должное, к подготовке они подошли с полной самоотдачей. Толковые ребята и с прекрасными задатками. Быстро учатся. Можете присылать ещё новых.

— Я уже поручил, чтобы подобрали партию парней из состава казачьих пластунов, из полков прислали лучших солдат. Как у Вас по остальным объектам, Николай Михайлович? Без срывов или есть трудности? Я подзабыл, упустил или мы обговаривали о складах?

— Всё по плану. Знаете, даже не интересно как-то. Настраивались на серьёзные проблемы, а всё идёт как по накатанной. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, — довольный успехами своих питомцев промурлыкал полковник.

— Ну и я постучу по дереву, — заканчивая разговор произнёс Василий и на том распрощались до следующего звонка, который, как понимали они оба, сегодня непременно ещё состоится.

Шилов вышел из Комендантского дома. Посмотрел на место, где застрелился Хабалов. Ничто не указывало на то, что буквально каких-то полчаса назад здесь произошла трагедия. Суета вокруг на территории уже улеглась. Основная масса народа переместилась к Арсеналу.

— Василий Иванович, — из-за угла вынырнул запыхавшийся Марков, с шиловской снайперкой в руке.

— Ты чего такой взмыленный, Михаил? — удивился Василий.

— Будешь взмыленным! — глубоко хватая ртом воздух, надрывно просипел унтер. — Там, на Нарышкинском бастионе, пушки готовят, чтобы Зимний дворец обстрелять.

— Твою дивизию! — Шилов сорвался с места и побежал к бастиону.

Взлетев по лестнице в крепость, он увидел, что на правой стороне, у вестового орудия [1], копошится прислуга. Надульные чехлы из толстого сурового брезента были сдёрнуты ещё с двух орудий. Приготовления к стрельбе в самом разгаре.

— Отставить! — крикнул Василий, перехватив за рукав шинели пробегавшего мимо солдата. — Кто старший? — гаркнул он на опешившую прислугу, обслуживавшую артиллерийское орудие.

Солдаты недоумённо молчали, перекидываясь вопросительными взглядами друг с другом.

— Я уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. Ещё раз спрашиваю — кто старший?

— Ну, наверное, я, — вышел вперёд солдат, явно из старослужащих. — Постоянный заведующий бомбардир Голубев. Доставил порох с погреба. Готовим вестовое к холостому выстрелу, для подачи сигнала точного времени. Заряжаем порохом.

— А остальные орудия? — мотнув подбородком в сторону расчехлённых шестидюймовок, поинтересовался Шилов.

— А это Вы у них сами и спросите, Вашбродь! — с заметным вызовом ответил Голубев. — Они мне не в подчинении.

Василий решительным шагом подошёл к прислуге второго орудия, которая словно не обратила внимания на крики появившегося у вестовой пушки офицера, продолжала готовиться к выстрелу.

— Гранатой заряжай, — распорядился один из солдат, глядя на заряжающего, который потянул руки к снарядному ящику.

— Отставить! — перекрыв доступ к замку, прорычал Шилов и прожёг солдат гневным взглядом.

— Представьтесь! — скомандовал он, обращаясь к тому, который отдавал команду.

Солдат махнул головой, и расчёт орудия, неуверенно потолкавшись, построился в ряд.

— Канонир-воспламенитель орудия отдельной крепостной артиллерийской роты Смолин. — зычно отрапортовал первый.

— Бомбардир Сколотнев, — спокойно, словно хотел всем своим видом показать, что бояться ему нечего и некого, дальше фронта не пошлют, а его он не страшит, произнёс солдат.

— Заряжающий Вилланен. — с плавной протяжкой букв, свойственной прибалтам и финам, сказал третий.

Василий кинул взгляд на второе орудие, прислуга которого прекратила приготовления к стрельбе и наблюдала за тем, что происходит с соседним расчётом.

— Куда собрались палить, друзья-товарищи?

— Знамо куда, по дворцу, — усмехнулся Сколотнев.

— Чей приказ?

Артиллеристы переглянулись друг с другом и дружно пожали плечами.

— А шут его знает. А действительно, братцы, кто команду-то дал? Где этот мужичок? Прибежал, поорал и сдриснул? — озираясь по сторонам, размышлял Смолин.

— Ох, братцы, чуток беды вы не наделали, — вздохнул Шилов. — Царя там нет, причём нет его там давно. Да и отрёкся он. Вы что, не в курсе? Все царские прихлебатели из Зимнего съехали. Там с октября пятнадцатого года военный госпиталь для солдат, раненных на войне. Причём заметьте, госпиталь только для солдат. Неужели не слышали? Все парадные и церемониальные залы, кроме Большого тронного, превращены в огромные палаты, в которых размещаются по двести человек. Представляете, сколько там нашего брата солдата израненного лежит? А в анфиладе залов, которые выходят окнами на набережную Невы, находятся лежачие больные, которые не могут самостоятельно передвигаться. И именно туда вы направили свои стволы.

— От же сука, — выматерился Сколотнев. — То-то мне его слащавая рожа сразу не понравилась.

К этому моменту прислуга второго орудия уже подошла ближе и прекрасно слышала всё, что сказал Василий. Внезапно один из солдат взрычал, словно лев, почуявший свободу, расправил плечи и ломанулся к лестнице. Схватил там увесистый колун-топор, которым обивали лёд на ступеньках, и во весь свой богатырский размах рубанул по обрезу дула верхней части вестовой пушки.

— Хватит! Хватит! Всё-о! — выдохнул он и, бросив колун под ноги, опустился на станину.

Шилов посмотрел с бастиона на город, попрощался с канонирами и пошёл с Марковым к Иоановскому мосту. У первых ворот крепости, держа под уздцы коня, его ожидал Филатов. Заметив, что с Василием ещё и унтер, он махнул рукой и к ним, с явной неохотой, подвели запасного скакуна.

— Залезай, друзёк! Подрастряси ляжки, — засмеялся незлобливо подхорунжий.

Василий нехотя забрался в седло.

— Вот, гляди, как надо. Ты в стременах привставай, — и казак преподал Шилову первый урок верховой езды, а Маркову не понадобились никакие подсказки. Он ловко вскочил на коня, наклонившись к ушам, что-то прошептал и ласково потрепал его по морде. Конь тряхнув головой фыркнул, ударил копытом о мостовую. Филатов с уважением посмотрел на Михаила и, развернув своего скакуна, направил его за Василием в сторону Большой Морской. За ним пристроились сопровождающими десяток казаков с Марковым.

---------------------------------------

[1] Вестовая пушка — каждый день из этой пушки производили полуденный выстрел, который оповещал жителей города о наступлении полудня.

------------------------------------

Глава 10. Год 1916.

Никто не обратил внимания на молодого, стройного офицера, появившегося в дверях аппаратной. За сортировочным столиком, боком к входу, целиком погрузившись в рутину бумажных дел, надсадно сопел начальник. Он на мгновения отрывался то от одного, то от другого листа, откладывал их в сторону и начинал рыться в кипе документов, явно что-то выискивая, очень ему необходимое.

Перекликались звонки, сигнализирующие о начале передачи сообщений или же о приёме таковых. Периодически раздавались призывы операторов: «Ленту!», требующих поднести новую ленту на аппарат. Стучали по клавишам телеграфисты. Самым востребованным был букво-печатающий телеграфный аппарат профессора Юза, который обслуживал линию Петроград-Москва. Оператор едва успевал раскладывать новые сообщения на приставленном к его рабочему месту столе.

Офицер внимательным взглядом изучил всех сотрудников, удовлетворённо кивнул своим мыслям и так же, стараясь не привлекать резкими движениями кого-либо в зале, вышел. Через пять минут он вернулся в сопровождении ещё пятерых военных. Более возрастной и представительный мужчина, в шинели без знаков отличия, прошёл в центр зала и громко обратился к поглощённым работой операторам, телеграфистам.

— Дамы и господа! Минуточку внимания! Прошу вас, прервитесь. Возьмите паузу.

Начальник, ещё туго соображая, полностью находясь внутри проблем, предвещавших бумагами, которые лежали на его сортировочном столе, поднял безумные глаза на офицера.

— Что здесь собственно происходит? Вы кто? — он, поднимаясь со стула, повысил тональность своего отнюдь не столь начальственного голоса.

— Всё просто, господа! Это захват. Почтово-телеграфная контора переходит под контроль новой власти. Можете не беспокоиться и продолжать работать, как работали до услышанного только что сообщения. Единственным нововведением будет то, что сейчас вы оставите действующими пять телефонных коммутаторов. Остальные барышни спокойно отдыхают. Каждые двадцать минут будете меняться. Все телефонные разговоры будут прослушиваться нашими контролёрами. Все ненужные переговоры будут моментально разъединены. Телеграфные сообщения принимаем в обычном режиме. Контролёр осуществляет цензуру и решает, каким образом поступить с телеграммой. [1] Кому-то что-то не понятно? Вопросы?

Телеграфист за аппаратом Юза, словно гимназист, неуверенно потянул руку вверх.

— Что у Вас? — разрешая задать вопрос, кивнул офицер.

— Извините, господин... не знаю, к сожалению, Вашего звания, но телеграмм очень много поступает. Ваш человек просто не в состоянии будет успевать с ними ознакамливаться и тут же принимать решения.

— Не переживайте, этот, — мужчина сделал акцент на слове «этот», — справится.

* * *

Офицер был очень убедителен, но диспетчер путей попытался было показать свой нрав, отказываясь подчиниться требованиям людей в офицерских шинелях без знаков различия. Конечно, он отметил, что требования были высказаны в необычной форме и походили, скорее, на предложение. Вежливое и мягкое.

— Вы не производите впечатление неумного человека. Поймите, так или иначе, но наши установки будут работать. С Вами или без Вас. Нет, не пугайтесь. Никто Вас убивать не собирается. Просто на Ваше место мы посадим своего подготовленного человека, и он сделает всё в лучшем виде. Мы могли бы и сразу использовать данный вариант, но... Во-первых, Ваш голос на линии знает каждый стрелочник, каждый служащий. К Вам у людей больше доверия, чем к незнакомому человеку, который заявляет, что Вы срочно вынуждены были отлучиться по неотложным делам, связанным с проблемами по здоровью, и временно Вас будет подменять он. Во-вторых, мы даём Вам совершенно нетрудный шанс внести свою лепту в победу государства рабочих и крестьян. Ну так как, на каком остановимся? Во-первых или?

Диспетчер уже сумел сориентироваться во время монолога офицера и ответил твёрдо:

— Во-первых. Я сделаю всё, как положено.

И с этой минуты по советам специального человека, пристроившегося на стуле рядом, нужные поезда и эшелоны пропускались, а которые были «ненужными» - тормозились, загонялись в отстойники, на запасные пути.

Таким образом, всеми вокзалами, почтамтами, телеграфом, телефонными станциями без шума овладели специальные группы контрразведки, в которых участвовали и прошедшие подготовку присланные Шиловым рабочие. В течение полутора месяцев, под руководством офицеров Потапова, на глухих пустошах и в лесах под Петроградом обучались и тренировались отряды собственных боевиков по программе профессиональных диверсантов. Именно они малыми группами совместно со спецами разведки взяли под контроль все узловые точки города, включая все разводные мосты, банки, полицейские участки, архивы. Командующий Петроградским военным округом Полковников, участвующий в заговоре генералов, готовился доложить о данных событиях главкому Духонину только на следующий день. [2]

* * *

Дворец, тёмный и мрачный, словно пропитанный кровью, высился своими свекольного цвета стенами [3], без единого огонька в окнах. Первая группа, проникшая через подвал, добралась незамеченной до дворцовой электростанции и вырубила её. Зачистка оказалась задачей не из простых. В полной темноте предстояло проверить тысячи помещений. Приказ был получен: никого не убивать и не увечить. Времени на захват отведено мало. Каждый из диверсантов прекрасно понимал, что отсутствие электроэнергии может сказаться на возможности проведения срочных и запланированных хирургических операций раненых солдат-фронтовиков. Юнкера и офицеры избавлялись от оружия без применения к ним насилия. Когда включили свет, в вестибюле было собрано около семисот человек с ужасно перепуганным видом. Дворец был зачищен без единого выстрела.

— Господа, — вышел перед волнующейся толпой юнкеров человек с растрёпанной бородой в шинели с погонами полковника. — Господа, власть Советов не преследует цели бездумного, ничем не оправданного уничтожения офицеров, юнкеров и солдат, которые стоят по другую сторону баррикад. Слишком мало прошло времени, чтобы всё осознать, разобраться и принять единственно верное решение. Вы можете быть свободны, господа. Хотелось бы мне, чтобы нам не пришлось вновь встретиться, целясь друг в друга. Пусть уж лучше мы будем в одном строю истреблять внешнего врага. Для вашего сведения, офицеры Генерального штаба считают, что принявшая на себя бремя спасения страны партия большевиков, в лице их правительства, имеет все возможности и основания победить в непростой борьбе. Даже если просто учесть факт того, что на их стороне народ России. Именно поэтому генералы и полковники поддерживают Совет Народных Комиссаров и призывают моими устами вас принять аналогичное решение. А сейчас, честь имею, господа. Как я уже сказал, вы свободны. Всех. Кто определится о своей дальнейшей судьбе и согласится служить Советской России, прошу прибыть во дворец завтра к полудню.

Загрохатали по полу сапоги сотен выбегающих из вестибюля людей. Полковник снял фуражку и протёр взмокший лоб платком. Всё же напускные спокойствие и уверенность, которые он демонстрировал перед юнкерами, дались нелегко. Когда на тебя смотрят семьсот вполне подготовленных унтер-обер-офицеров, от которых не знаешь чего ожидать, невольно становится некомфортно. Тем более, когда знаешь, что под твоим управлением всего-то двадцать человек, хоть и «ах каких мастеров убийства».

— Господин полковник, — подошёл к нему офицер лет тридцати, с чистым лицом, ясными голубыми глазами и короткой стрижкой. — У входа во дворец топчется небольшой отряд. И рабочие есть, и солдаты.

— Сейчас выйду. Вы вот что, господин капитан, предупредите наших. Определите места для пулемётов, которые забрали у юнкеров. На всякий случай.

У входа, всматриваясь в окна, чтобы разобраться с происходящим внутри дворца, волнуясь, семенил Чудновский. Заметив открывающуюся дверь, его малочисленный отряд ломанулся туда, но им проход перекрыл полковник.

— Я направлен на охрану дворца уполномоченным Совета Народных Комиссаров Василием Ивановичем Чепаевым, — сразу в лоб объявил полковник.

Чудновский резко осадил свой наступательный порыв, едва услышав фамилию того, кто не моргнув глазом убил его патрона, покровителя Льва Давидовича. Проскользнула подленькая мыслишка нагадить Чепаеву, но здравый рассудок обуздал мимолётный порыв.

— Может быть, вам требуется усиление? — поинтересовался Григорий.

— Мы располагаем вполне достаточным составом, чтобы не допустить мародёрства и разграбления дворца.

Великий штурм, так красочно показанный в будущем Эйзенштейном, неожиданным образом отменился. Всё обошлось тихим, бескровным захватом.

* * *

Едва свернув с Невского и добравшись до Большой Морской, шестнадцать, Шилов с казаками увидел впереди толпу возбуждённых мужиков, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. Эта бурлящая масса заполонила собой всё пространство от перекрёстка с Гороховой и до, скорее всего, дома по адресу Большая Морская, двадцать четыре. Это разгорячённое и без того до предела сборище и тем не менее кем-то подстрекаемое, и дальше волнами накатывало на вход и пыталось подобраться к витражным окнам, чтобы расколошматив их, прорваться внутрь. Но всякий раз волна разбивалась обо что-то невидимое и откатывалась назад, всё больше приходя в ярость от неудач. Изредка звучали выстрелы. Стреляли из здания, но ни одного пострадавшего не наблюдалось. Вероятно выстрелы были предупредительными поверх голов или в воздух.

Орава на некоторое время прекратила безрезультатные наскоки и клубилась плотным кольцом вокруг кого-то, объяснявшего новую тактику прорыва.

— Идишь ты, подишь ты, — почесал затылок Василий, прокручивая в голове возможные варианты действий его малочисленного отряда.

— Стало быть, поступаем следующим образом, Макар Герасимович, — принял решение Шилов, — Ты отправь-ка скоренько кого-нибудь за своими, пусть хоть полсотни приведёт. А мы в это время... А мы в это время... А ты в это время ждёшь меня наготове здесь. Смотри сам, либо - «шашки наголо», либо с винтарями. Пойду, схожу к этим воинствующим мужчинам. Попробую накал снять. Когда тебе наскакивать, думаю, разберёшься. Без жалости.

—Ты опять в герои рвёшься? Может, остепенишься уже? Ну не закрыть тебе все дыры собою.

— Все не закрыть, а эту попробую, — усмехнулся Василий. — Они же на империю Фаберже пасть раззявили. А нам надо того не допустить. Я же к этому почтенному старичку и ехал.

Филатов понимал, что уговаривать Шилова оставить свою затею бесполезно. Только нервы и время тратить. Он молча перекрестил Василия.

— Удачи, друзёк!

В беснующейся толпе приближающегося всадника заметили сразу. Круг разомкнулся, образовав полукольцо. В середине его стоял высокий мужчина лет тридцати пяти, в офицерской шинели без погон и с красной повязкой на рукаве. Он решительно двинулся навстречу Шилову и требовательно поднял руку, преграждая дорогу.

— Кто таков? — недружелюбно разглядывая Василия, направил на него револьвер воинственный и храбрый «офицер».

— Уполномоченный Совнаркома Чепаев. С кем имею честь? — как можно благодушнее, помягче ответил Шилов, несмотря на то, что внутри замурлыкали недобрые волки раздражения на быдлячие манеры стоявшего перед ним мужчины.

— Чего хотел, уполномоченный? — не обращая внимания на вопрос Василия, процедил «красноповязочник».

— Кому отвечать? — с нервом в голосе произнёс Шилов.

Мужик словно поперхнулся его словами. Захлопал глазами.

— Что значит «кому»? Мне, конечно!

— А ты, собственно, кто? — с ехидной улыбкой поинтересовался Василий.

— Я — начальник отряда Красной Гвардии Бравицкий. Это — мои люди.

— Из каких будешь, брат Бравицкий? Эсеры?

— Ты меня с этими в одну чашку не мешай. Я — анархист.

Шилов окинул взглядом толпившихся «красногвардейцев».

— Как вы, анархисты, прибрали к рукам охранные отряды «Рабочей гвардии» и перекрестили их в «Красную гвардию», мне известно. Два цвета анархии — красный и чёрный. Значит, вы — отряд рабочей «Красной гвардии»?

— Само собой, именно так.

Василий выцепил взглядом стоявшего напротив мужичка лет под сорок, с маленькими ушами, пышными ресницами, маленьким носом и большими губами.

— Скажи, мил человек, ты на каком заводе работаешь?

«Большегубого» словно током шарахнуло. Он стал оглядываться на своих товарищей и тыкать в сторону Шилова пальцем, мол, смотрите, братцы, не соображает человек, кому такие вопросы задаёт обидные.

— Не, вы только послухайте! Я чо, больной? Пусть ишаки пашут, а я — честный «Иван» [4]

— Извини, уважаемый, не доглядел, — смиренно приподнял перед собой ладони, словно отгораживался ими от гнева мужика, обиженного подобными вопросами, Василий.

— А ты, браток, — посмотрел он на другого, длинного и худого «красногвардейца», который стоял рядом с первым, засунув руки в карманы куртки и с вызовом глядел на Шилова, — на фабрике или где-то ещё работаешь?

«Фитиль» тоже заозирался, словно искал поддержки.

—Ну ты даёшь... Я с Стырей на соседней шконке баланду хлебал...

— Всё! Вопросов не имею, уважаемый.

Василий привстал в стременах и крикнул так, чтобы слышали все стоявшие в полукольце.

— Ну что, гвардейцы, а поднимите-ка руку те, кто из вас тоже познал прелести тюремные по статьям уголовным. У кого за спиной хоть раз в жизни с лязгом и щелчком захлопывалась дверь камеры?

Тех, кого миновала сия участь, оказалось не более пятнадцати процентов, большинство из которых составляли юнцы в фуражках гимназистов.

— И что же привело вас к этому дому, отряд рабочей «Красной гвардии»? — с иронией в голосе спросил Шилов у Бравицкого.

— Здесь шикарный «карась» проживает. Вот, думаем эксприровать у него чего стоящего. Золотишко там, или бриллианты, — гордо объявил начальник отряда. — Их здесь вообще три еврейчика промышляют, и из каждого есть чего стрясти.

— Ты же сам еврей, — усмехнулся Василий.

— Ты не ровняй, — возмущённо вскинулся Бравицкий, — Я еврей из народа, а то евреи... Не наши евреи...

— Ну понятно... Ишь, как ты про них всё знаешь, — вроде как выказывая в голосе уважение, протянул Шилов.

— Хэх! — важно задрав подбородок, выдохнул начальник отряда. — Я за этой лавочкой давно-о-о наблюдаю. Всё не знал, как потрясти. А тут такой случай. Зайдём — на всех хватит. Только вот, зараза, офицерики какие-то не пускают. Пока что в нас не пуляли, но боязно под пулю лезть. Как думаешь, чего изобразить можно?

— Изобразить, говоришь? — Василий обернулся назад, высматривая казаков.

Филатов, напряжённо вытянувшись в струнку, стоял в стременах, положив обнажённую шашку на плечо.

— Что я могу тебе предложить, Бравицкий? — изображая раздумье, протяжно произнёс Шилов, — Понимаешь, этот еврейчик, как ты говоришь, выпускает эксклюзивные произведения искусства. Не какие-то безделушки красивые и дорогие, а именно такие вещи, которым место в музеях мира. Поэтому я бы тебе посоветовал отступиться от этого дома. И вообще, не доводи до греха со своей фальшивой «Красной гвардией». Не марайте хорошее название. Ты думаешь, я не знаю, кто ломанулся в эту вашу гвардию и главное — для чего? Основной костяк составляют бандиты и воры. Получили на руки оружие, понавыписывали себе мандаты и теперь ринулись безнаказанно грабить народ, мародёрствовать? Ну уж шиш вам во всё рыло! У тебя и сейчас вон, бОльшая половина — пьяные. Не примешивайте себя к настоящим рабочим красногвардейцам. Из-за вас на всю Красную гвардию помои лить начнут. Обзовитесь как-нибудь, типа «Гвардия анархии» что ли.

Бравицкий вначале дёрнулся, наливаясь пунцовым гневом, глаза метали стрелы бешенства, но потом вдруг успокоился. Словно спустил пар через запасной клапан.

— Вот сейчас обидел, но Бравицкий умеет быть понятливым. Верно, Стыря? Как считаешь, разум ещё не потерял, Бравицкий? Так и быть, уговорил, уполномоченный. Прощай, — он протянул руку.

Василий, без задней мысли, в ответ подал свою, и тут же от резкого рывка вылетел из седла. На него разом навалились Стыря с Фитилём. Вероятно, обращение начальника к Стыре было определённым знаком, и парочка дружно подключилась к операции шефа. Первые три-четыре минуты Шилов ещё воспринимал каждый пинок по телу, каждый удар сапога по голове, а потом сознание начало его покидать, и боли он уже не чувствовал. Уже в далёком тумане уходящей действительности, слух захватил лихой посвист казаков, идущих малой лавой в атаку.

Когда Василий обрёл возможность здраво воспринимать происходящее вокруг, он обнаружил, что наступала финальная стадия побоища. Казаки Филатова, со звериным рыком, с хрипами, вырывающимися в момент опускания шашки на голову очередного подвернувшегося «красногвардейца», гоняли разбегавшихся налётчиков. Рука бойцов колоть устала. Порезвились казачки знатно. Не тронули только гимназистов, которые тряслись, прижавшись спинами к витражным окнам здания.

Подхорунжий «потанцевал» конём рядом с Шиловым и соскочил из седла. Склонившись над Василием, радостно улыбнулся.

— Жив, чертяка. А я уж думал — всё — каюк нашему игроку песен.

— Помяли бока от души, сволочи! — поморщился Шилов, покрутившись телом из стороны в сторону. — Вроде целы косточки. Благодарствую, Макар Герасимович, вновь ты меня от смертушки верной отвёл.

Двери в здание отворились, и из них вышел подтянутый офицер. Под шинелью скрывалось тело человека, которому явно не чужды активные занятия спортом. Он окинул оценивающим взглядом поле сражения, вернее — место уничтожения уголовников, и не спеша подошёл к Шилову, которому Филатов уже помог подняться.

— Здравия желаю! Вы, если я правильно понимаю, Василий Иванович, — обратился он к Василию.

— Так точно. Вы правильно понимаете. Я — и есть Василий Иванович Чепаев-Шилов.

— Капитан Нежинский, — обозначив кивок головой, представился офицер. — Руководитель диверсионной группы. В помещениях всё обеспечено в точности согласно Вашим вводным. Хозяева находятся на месте, сношений с внешним миром не допускалось, здание никто не покидал. Вовремя Вы появились с казаками. Откровенно говоря, мы уже и не знали, чем всё закончится. Нет, конечно, при штурме мы бы им кровь знатно пустили, но, думаю, нас бы они такой оравой, рано или поздно всё равно одолели.

— Спасибо Вам и Вашим товарищам за самоотверженность и стойкость, товарищ Нежинский. Давайте пройдём внутрь. Мне бы привести себя в порядок хотелось.

Капитан развернулся к входу, но взгляд задержался на трясущихся от страха гимназистах.

— А с этими что делать? Пацаны малые ведь, — повернулся он к Шилову.

— Всыпать бы им по самое не балуй, чтоб на жопу неделю сесть не могли. Макар Герасимович, проведи, будь ласка, с ними профилактическую беседу и гони их к едрене-фене.

— Сейчас я с ними погутарю, друзёк, Уж я им растолкую. Уж растолкую, — скорчив угрожающее выражение лица, откликнулся Филатов. — Иди, занимайся своими делами.

Нежинский ухмыльнулся, отворил дверь и жестом пригласил Василия пройти первым. Войдя, Шилов был ошарашен масштабностью торгового зала, изысканностью оформления. Дубовые прилавки впечатляли своей монументальностью. Из группы капитана на видном месте находился лишь один молодой офицер. Остальных Василий не обнаружил.

Напротив входа, встречая Шилова и Нежинского, стояли три мужчины с недвусмысленно говорящей о национальности внешностью. Самого пожилого, седого как лунь и с такой же белёсой головой, Василий определил как хозяина компании Карла Фаберже. Из стоявших рядом с ним, вероятно, один был сыном известного мастера Августа Хольстрёма — Альберт, а второй старшим сыном самого Фаберже - Евгением. Оба мужчины по возрасту выглядели примерно одинаково, около сорока лет.

Шилов намеревался направиться прямиком к главе фирмы, но неожиданно старичок сам, довольно сноровисто, пошёл ему навстречу, протянув для рукопожатия сухонькую ладошку.

— Премного благодарен Вам, молодой человек, за оказанную Вами охрану моего дома.

— Я рад, Карл Густавович, что поспел со своими людьми вовремя. Надеюсь, наши товарищи, которые находились с Вами все эти часы, не сильно Вам докучали?

Фаберже украдкой покосился на Нежинского и подступил ещё ближе к Василию.

— Вы знаете, можно сказать, что не сильно, — зашептал он на ухо Шилову, — но вот тот господин не совсем вежливо оборвал мои намерения позвонить моему заказчику, которому я сегодня обязан поставить выполненный заказ.

— Карл Густавович, он действовал согласно установленным указаниям. Моим. Думаю, ничего с Вашим заказчиком не произойдёт, если Вы доставите ему заказ без предварительного звонка.

Старик абсолютно не соответствовал устоявшемуся стереотипу в отношении евреев. Он разговаривал на грамотном русском языке, разве что с интонациями, так знакомыми Шилову по многим фильмам.

— Карл Густавович, Вы позволите мне привести себя в порядок. А то видите, мне слегка досталось.

— Конечно, конечно. Пройдёмте в мой кабинет. Там Вы и умоетесь, и поговорим там же. Ведь Вы намерены со мной о чём-то поговорить?

Кабинет поразил Василия великолепием стен, обшитых дубовыми панелями и роскошной библиотекой в два этажа высотой.

Ополоснув лицо, смыв с него кровь, промыв основательно многочисленные царапины, Шилов вышел в комнату, в которой уже сервировали стол чайным набором. Фаберже жестом пригласил Василия располагаться, не указывая на каком месте, предоставив возможность выбора. Шилов прошёл к стулу напротив хозяина.

— Карл Густавович, - сразу же приступил к делу уполномоченный. — Мне хотелось бы обсудить с Вами, на каких условиях будет строиться дальнейшее пребывание Вашей семьи, замечательного руководителя ювелирной мастерской Альберта Августовича и других, в России. Вам, вероятно, известно, что самодержавие пало и в стране установилась новая власть? Власть трудящихся.

Шилов прервался, почесал саднящие царапины на щеке.

— Бога ради извините, не в той тональности начал я нашу встречу. Наверное, для пущей важности, нужно немного напустить загадочности, как Вы считаете?

Отметив печать недоумения на лице старика, Василий улыбнулся.

— Не беспокойтесь, просто хочу Вас немного поудивлять. Так сказать, явить пред вами свои неординарные способности. Для начала ответьте, пожалуйста, на совсем не сложный вопрос: много ли сотрудников организации имеют доступ к данным о стоимости ценностей, хранящихся в Вашем, поистине одном из лучших в России блиндированном сейфе-лифте фирмы «Арнхайм»? Полагаю, число доверенных лиц весьма ограниченно.

Степень недопонимания, происходящего здесь, возрастала с каждым словом Шилова и заметно отражалась на озабоченном лице Карла Густавовича.

— А как Вы считаете, мог ли кто-нибудь из этих посвящённых в данную тайну, раскрыть её на сторону? — продолжил Василий, — Вы пока подумайте, а я напишу вот на листочке некоторую информацию.

Не дожидаясь разрешения, он взял из стопки на столе небольшой листик, предназначенный явно для записей, простой карандаш и написал:

«Драгоценностей на семь с половиной миллионов золотых рублей. В бронированных подвалах московского магазина на Кузнецком мосту, дом четыре, двести сорок килограммов серебра и две тысячи четыреста различных предметов - золотая посуда, ювелирные изделия. Опись драгоценностей на сумму один миллион шестьсот три тысячи золотых рублей, в Вашем заветном саквояже занимает двадцать листов.»

— Ну как, подумали? И что скажете? — сложив листок пополам и пока не отдавая его Фаберже, с озорными искорками в глазах, спросил Шилов.

— Господин красный большевик, и что Ви имеете к мине сказать? Не пугайте мине мозг. У него извилины и так путаются в ногах.

Василий открыл от изумления рот.

«И что это сейчас было? Откуда проявился товарищ еврей?»

— Ви не лыбьтесь так, бо порвёте рот.

— Ну что же, давайте полыбимся вместе, — с затаённой неприязнью усмехнулся Шилов, — Полюбопытствуйте моим изложением.

Он двинул к ювелиру по столешнице листок и, в предчувствии пробуждения страха у Фаберже, отвисания челюсти от непонимания, растянул уголки губ в язвительной улыбке.

— Впечатлило? — поинтересовался Василий, удовлетворённый началом паники у старика. — Продолжим? Это есть у нас для Вас! Карл Густавович, признайтесь, что тайной кода к сейфу и местоположением ключа к обесточиванию сейфа владеете только Вы и Ваш старший сын Евгений. Я ничего не путаю? Надеюсь, Евгению Карловичу Вы доверяете, а уж себе и подавно. Итак, факир из Италии, проездом на гастроли в Персию. Всего одно представление. Барабанная дробь! Я вижу, Вы отошли от правил, и сейф поднят между первым и вторым этажами среди белого дня, не дожидаясь ночи? Вероятно, подействовало намерение буйных господ с улицы вломиться в Ваш дом. Пусковой рычаг под током?

Евгений, неожиданно для самого себя, кивнул утвердительно.

— Ну, тогда я пошёл, — уперевшись ладонями в колени, Шилов резко оттолкнулся и встал со стула.

Он уверенно прошёл к заветному тайнику и достал ключ, которым без промедления отключил ток, идущий на рычаг. Двинув механизм, дождался, когда сейф-лифт опустится. Зачарованно, с восхищением Василий стоял и смотрел на бронированную дверь весом почти полторы тонны. Стряхнув с себя очарование, он подошёл к сейфу и решительно набрал комбинацию. Дверь клацнула запорами. Шилов потянул створку за могучую ручку и, дождавшись появления небольшой щели, оставил своё занятие.

Фаберже, даже и не скажешь, что дяденьке семьдесят лет, подлетел к Василию, развернул его к себе лицом, махнул рукой и подскочил к сейфу. Резко развернулся и вновь упёрся взглядом в Шилова.

— Я не верю своим глазам. Сведения из записки я ещё как-то мог оправдать, попытаться объяснить, убедить себя в нечистоплотности одного из нас, но сейф... Этому есть объяснение, молодой человек?

— Всему в жизни есть объяснения, Карл Густавович. Абсолютно любому событию. Они могут быть неверно преподнесены, неверно поняты сами события. Со мной всё намного проще. Меня мои товарищи называют: «Видящий сквозь времена». Я, Карл Густавович, увидел Вашу и Вашей семьи жизнь на пять лет вперёд. Потому и все Ваши тайны для меня являются всего лишь информацией из прошлого, свершившегося. А вот теперь, когда чудеса предъявлены и Вы, надеюсь, более ответственно отнесётесь к сведениям, предложениям, которые я Вам сейчас озвучу. Прошу заметить, что я далеко не к каждому хожу лично для переговоров, но именно к Вам, с огромным уважением, пришёл. Хочу сразу честно Вас предупредить, что как раньше Вам не удастся работать. Вернее сказать, работать Ваша компания, мастерские будут без ущемления со стороны правительства, но вот реализация Вашей продукции будет поставлена на контроль и с этих продаж нужно будет оплачивать определённый процент в бюджет страны. Особо хочу сделать акцент на том, что Вашей компании будет сделано исключение. Мы не приветствуем наёмный труд, но я понимаю, что иным способом так быстро, как хотелось бы, проблему в Ваших мастерских, с Вашими специалистами, нам не решить. Одним из вариантов, как мне кажется, можно было бы рассмотреть образование кооператива имени Фаберже по изготовлению произведений искусства, в состав собственников которого будет включён каждый из работников. Ну и, естественно, с определённой долей у государства. Могу гарантировать, что Вам будет выдано «Охранное свидетельство» о внесении в список лиц, находящихся под покровительством Советского правительства, вследствие чего Вы, Пётр Карл Густавович Фаберже и всё принадлежащее Вам имущество состоят под защитой Совета Народных Комиссаров. Вас не затронет действие Декрета «Об отмене частной собственности на недвижимость в городах». С определёнными оговорками, конечно, и ограничениями, но всё же. Зато Ваша империя продолжит свою жизнь. Вам не придётся покидать Родину и скитаться на чужбине. Вот такое предложение я уполномочен Вам объявить от имени правительства. Как Вы понимаете, товарищи, в обществе которых Вы с утра находились в здании, проведут сегодня опись всех драгоценностей, дабы избежать ненужных эксцессов в дальнейшем. Заказ, который Вами выполнен для кого-то, Вы можете отправить. Поймите меня правильно, нам, нашему молодому государству, нужны мастера-ювелиры. Именно с такой профессиональной подготовкой, как у Вас. Времени на принятие решения даю два дня. На этом, вынужден откланяться.

Шилов обозначил поклон головой и вышел из кабинета. Нежинский ожидал его у входа. Василий вкратце объяснил капитану, что требуется сделать. В витражное окно было видно, что Филатов с явным удовольствием принял на себя роль воспитателя. Он размеренным шагом ходил мимо гимназистов и, помогая себя отмашками руки, что-то им усердно втолковывал. Шилов улыбнулся, распрощался с Нежинским и зашагал к двери. Внезапно раздался негромкий щелчок револьверного выстрела.

Макар Герасимович изумлённо посмотрел на одного из гимназистов и рухнул на мостовую.Шилов молнией вылетел из здания. Заметив, что стрелявший гимназист настроился бежать, он резким взмахом руки скинул себе в ладонь пистолет на резинке и выстрелил в голову юнца. Не обращая на него внимания, Василий бросился к Филатову.

Макар Герасимович был мёртв.

— А-а-а-а, — в бессильной злобе завыл Шилов, закинув голову к небу и обхватив её руками.

«Шилов, ну на хера ты полез менять историю? Жили люди, всё шло своим чередом, так нет, вылез, мудила» - корил себя Василий, сев на землю рядом с подхорунжим.

Казаки, соскочив с коней, собрались вокруг, обнажив головы.

--------------------------------------------

[1] Исторический факт получивший документальные подтверждения работы диверсионных групп контрразведки.

[2] Под руководством офицеров разведки и Дзержинского с мая по октябрь 1917 года в лесах под Петроградом готовились отряды боевиков по программе профессиональных диверсантов. Именно они малыми группами совместно с диверсантами разведки 24 октября овладели всеми узловыми точками Петрограда, а командующий Петроградским военным округом Полковников, участвующий в заговоре, доложил об этом главкому Духонину только утром 25 октября, когда переворот уже был осуществлен.

[3] Здание дворца тогда было выкрашено в свекольный цвет.

[4] До революции уголовников называли «иванами». Дело в том, что при задержании преступники не собирались называть настоящие имена, чтобы им не вспомнили прошлые грехи. Поэтому на вопрос об имени отвечали «Иван», а о фамилии – «Не помню». В документах так и записывали: «Иван, не помнящий родства», и в криминалитете прижилось простое – «иваны».

--------------------------------------------

Глава 11. Год 1916.

Солнце плело узоры своими лучами. Толстыми косами оно ласково обнимало деревья, словно пыталось их согреть, как в пуховом одеяле.

«Скоро, скоро совсем тепло станет. Потерпите, мои родимые». — нежно шептало оно ещё дремавшим ветвям.

Приводнились удачно. Шилов опасался, что гулявший на верхах ветер может резвиться и внизу, нагоняя штормовые волны, которые на Ильмене достигают двух метров в высоту. Но, к удаче, уже совершая «пристрелочный» пролёт над поверхностью, и Нагурский, и Василий отметили, что гребни волн не рассыпаются и «барашков» не наблюдается. Прижавшись пониже, Ян поднял большой палец. Даже пены на гребнях волн не было. На озере гуляла небольшая рябь, поднимая воду не более чем на десять сантиметров. Нагурский подкорректировал курс, и лодка поймала носом прямо по ходу темневший стенами домов Великий Новгород. Лёгкий шлепок днища о воду, застучали о корпус разбегающиеся волны, двигатель взвыл и тут же сбросил обороты. Аппарат двигался по инерции в направлении берега, на котором их ожидали, приветливо размахивая шапками.

При подготовке к полёту Альтфатер доложил, что ему не удалось связаться с кем-либо в городе и пришлось подключать местных партийцев, которых озадачили заготовкой и доставкой бензина на берег озера. Маршрут Нагурский разбил на два отрезка. Промежуточным пунктом он определил Великий Новгород около незамерзающего озера Ильмень в ста семидесяти километрах от Петрограда, если лететь по прямой. Дальше, до Москвы, бензина должно было хватить.

Пока Нагурский занимался дозаправкой гидросамолёта, Шилов с Дзержинским побеседовали с председателем партийного комитета Ионовым. Молодой парень двадцати двух лет с кипящей натурой восторженно делился произошедшими событиями на новгородчине. Шилов слушал его краем уха, понимая, что ничего нового для себя он не почерпнёт, всё как и везде стандартно. Он внимательно наблюдал за Феликсом Эдмундовичем. Прибывший только день назад из Москвы, после освобождения из Бутырки, Дзержинский выглядел неважно. Сказывались и его болячки — энфизема лёгких, туберкулёз. Но в полёте, от встречного бодрящего ветра, лицо у Народного комиссара раскраснелось, щёки обрели даже здоровую окраску.

Биплан заправили оперативно, и, распрощавшись с новгородцами, М-9 продолжила свой полёт курсом на Москву.

Приземлились на рысистом ипподроме на Беговой. Рысистый отличался от скакового тем, что на нём шли две незакольцованные прямые параллельные дорожки длиной более полукилометра. Дорожки, естественно, никто не чистил, но это сыграло даже на руку авиаторам. Касание и пробежка оказались мягкими из-за наличия приличного слоя снега. Здесь их, в отличие от Новгорода, никто не ждал. Выбравшись из гидросамолёта, все трое, не сговариваясь, начали приседать, подпрыгивать, размахивая руками.

Разогнав застоявшуюся кровь, Шилов осмотрелся вокруг. Даже внутренний вид здания впечатлял. Каменные трибуны. На первом этаже, вероятно, располагается царская ложа, балкон судей, литерные места. Простым смертным отведены второй и третий этажи.

«Представляю, что там на главном центральном подъезде... А чего тебе представлять? Можно подумать, ты не в курсе, что крышу венчает колесница из четырёх лошадей. Надо пунктик себе пометить — бега приносили хороший доход в казну», — размышлял Василий, скидывая с себя мешковатую одежду.

По городу в такой не пойдёшь. Дзержинский последовал его примеру. Нагурский оставался, чтобы охранять летающую лодку.

До нужного адреса в Малом Гнездниковском переулке было чуть более четырёх километров, поэтому решили прогуляться пешком. Подышать воздухом, а в большей степени с целью посмотреть, какая обстановка складывается в городе. Всей картины, конечно же, составить не удастся, но общее понимание всё равно будет.

А Москва бурлила. Бурлила, это мягко сказано. Как только стало известно об отречении царя, в Москве сразу же сформировали большевистский боевой центр с диктаторскими полномочиями. Ведерников с Аросевым успешно провели агитаторскую работу в казармах пятьдесят шестого запасного пехотного полка, под охраной которого находились очень значимые объекты: Кремль с арсеналом ручного и станкового оружия, Государственный банк, казначейства. Им удалось призвать роты на выполнение задания Боевого центра для занятия городских почтамта и телеграфа своими патрулями. Революционный порыв нарастал, как снежный ком. Присоединились сто девяносто третий полк, самокатный батальон. Начальник Кремлёвского арсенала, полковник Висковский, подчинился требованиям большевиков и выдал им оружие, но в это время в борьбу включились юнкера, настроенные резко антибольшевистски. Они блокировали все выезды из Кремля. В здании Александровского военного училища собрались офицеры, которые были готовы оказать сопротивление частям, принявшим сторону большевиков. Студенты образовали добровольческий отряд, получивший название «Белая гвардия». Начались боевые столкновения. И закрутилось. Рабочие на железнодорожных путях отыскали вагоны с сорока тысячами винтовок и патронами. Вооружались отряды и вступали в перестрелки с юнкерами. Центр города опоясали рваные линии окопов. Юнкера пошли в атаки по всем направлениям. Захватили Кремль, отбили почтамт, взяли под свой контроль вокзалы, улицы и площади. Бои разгорелись нешуточные. Горели дома, число погибших росло.

Шилов, конечно, знал об этих фактах истории, но это ведь было тогда, в его прошлой жизни, в октябре семнадцатого. Неужели всё повторяется с точностью до каждого потраченного патрона?

Василий с Дзержинским, соблюдая осторожность, пробирались по закоулкам города. До трёхэтажного здания Московской сыскной полиции оставалось около двух километров, когда Шилов придержал Феликса Эдмундовича за рукав.

— Погоди! Я вспомнил. Нам надо срочно попасть на телеграф, пока его не заняли юнкера, а они его должны взять, и связаться с Петроградом. Вопрос, по которому мы прилетели, никуда не денется. Час-другой повременит.

Дзержинский возражать не стал, понимая, что Василий просто так не прервал бы их планы. Шилов поозирался вокруг, ориентируясь на местности. Не сказать, что он держал в памяти всю карту улиц Москвы, собственно, он и не изучал её в своё время по той простой причине, что это ему было абсолютно ни к чему. Лишь однажды, пролистывая какую-то книгу с достопримечательностями города, где-то ненавязчиво проскочила и схема столицы. Вот сейчас он и пытался вытянуть это мимолётное видение. Не получалось. Из дома, озираясь по сторонам, вышел усатый мужик в фартуке дворника поверх тулупа, с метлой в руке.

«Нашёл время, чудак, порядок наводить», — усмехнулся Шилов и тут же получил аргумент: — « А почему чудак? Может быть, ответственный человек».

— Уважаемый, — окликнул он дворника.

«И почему все дворники обязательно усатые? У них что, это как атрибут формы»?

Мужик вздрогнул, с опаской посмотрел на двух незнакомцев, но явного испуга не проявлял.

— Извините, пожалуйста, не подскажете, как нам до Центрального телеграфа пройти?

— Не советовал бы я вам туда соваться. Неспокойно нынче. Постреливают, — доставая из кармана тулупа пачку папирос, заявил труженик улиц.

— Не было бы нужды, стороной бы обходили, —улыбнулся Василий, располагая своей улыбкой к доверительному общению.

— Ну глядите, дело ваше. Значит, запоминайте. Пройдёте вон до угла, повернёте направо, — и мужик обстоятельно, очень доходчиво объяснил маршрут.

— Это сколько же до него километров получится? — уже поблагодарив дворника и намереваясь тронуться в путь, поинтересовался Шилов.

— Эт, как подходить... Вроде бы и не далече. Тут и двух километров, наверное, не набежит, ежели дворами путлять, а так-то, ну-у около трёх будет. — послюнявив палец, аккуратно затушил чинарик мужик и запихнул его обратно в пачку, чтобы докурить в следующий раз.

— Толкуй по новой. Дворами путлять будем, — вернулся к дворнику Шилов.

— Могу и покороче обсказать, вапче окажется будто за углом, — почесал затылок мужик, и Василий, поняв не скрытый намёк, достал бон на пятьдесят копеек.

Получив исчерпывающую информацию, соратники поспешили на Мясницкую. Звуки стрельбы доносились всё отчётливее. Вынырнув из-за угла дома по Чистопрудному бульвару, Шилов увидел, что нешуточная перестрелка идёт между наседавшими юнкерами и оборонявшимися солдатами и красногвардейцами. Перед входом в здание несуразно топорщилась на скорую руку построенная баррикада. Флигели Почтамта юнкера уже захватили и теперь упорно штурмовали половину, в которой располагался телеграф. Уличив момент между залповым огнём атакующих, Шилов с Дзержинским, вдоль стенки, юркнули за нагромождения всякой всячины и тут же наткнулись на частокол, направленных на них штыков.

— Свои, братцы, свои, — сразу заорал Василий, демонстрируя пустые ладони, дабы избежать недоразумений и совершенно ненужного ему огня на поражение.

— Уполномоченный из Петрограда.

В рядах образовали проход, и Шилов с Дзержинским прошли за баррикаду. Юнкера стреляли.

— Кто у вас тут руководит? — обратился Василий к мужчине в годах.

— Вон, с забинтованной головой, — указал красногвардеец.

«Забинтованный» прапорщик, морщась, видимо, от болей в голове, перезаряжал винтовку. Шилов подошёл к нему. Мужчина, оказавшийся молодым парнем лет двадцати, поднял глаза на него.

— Уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. Из Петрограда. Мне срочно нужно отправить телефонограмму.

— Беркович, — не представившись, окликнул прапорщик пившего рядом воду солдата. — Проводи в аппаратную.

— Вы, может, представитесь, для начала?

— Для чего? - закончив снаряжать обойму, спросил «забинтованный». — Прапорщик пятьдесят шестого запасного полка, младший офицер роты Саблин.

— Я тебе, Саблин, предложу вариант, а ты подумай, — подсел к парню Василий. — Видишь, мы смогли пройти за твою баррикаду. Это, при необходимости, могут сделать и юнкера. Не дожидайся удара с этой стороны. Отправь по-тихому за угол бульвара людей, пусть они мышками прошмыгнут и внезапно нападут с тыла на офицеров. А ты в это время ударишь во фронт. Глядишь, и удастся одолеть. А так, вам осталось отбиваться от силы полчаса, и вас сомнут. Только дуриками не лезьте в атаку. Бей залпами из укрытия.

На вызов телеграфа никто не ответил. Шилов стоял и в немом отчаянии кусал губы.

— Молодой человек, а у Вашего адресата нет телефона? — осторожно подёргал за край рукава шинели Шилова мужчина-телеграфист.

- Что? - встрепенулся словно ото сна Василий, - Телефон? Телефон есть. Конечно же — телефон. Вот спасибо Вам, уважаемый, - обрадованный Шилов крепко пожал руку мужчине.

Складывалось впечатление, что Потапов ни на минуту не покидал своё рабочее место в кабинете контрразведки. Василий был несказанно обрадован, когда Николай Михайлович бодрым голосом ответил на вызов.

— Слушаю.

— Николай Михайлович, это Чепаев.

— Вон оно как, Вам Петрограда уже мало, Вы за Москву взялись? — явственно слышалось, что полковник улыбается.

— Да, я в Москве. У меня мало времени. Идёт штурм телеграфа. Здесь натуральные бои. Свяжитесь с Черемисовым, пусть он из сорок второго корпуса генерала Вальтера незамедлительно отправит в Москву четыреста двадцать восьмой Лодейнопольский полк с артиллерией полковника Потапова для подавления мятежа юнкеров. Я сейчас свяжусь с правительством, чтобы срочно организовали подачу железнодорожных вагонов и открыли зелёный свет по всей дороге. Литерным пойдёт. Меня хорошо слышно? Вы всё поняли?

— Я всё понял, Василий Иванович. Не волнуйтесь, сделаю надлежащим образом. Держитесь там.

В Смольном, на удивление Шилова, к аппарату подошёл Маяковский. Впрочем, Владимир был не менее удивлён, когда понял, что разговаривает с Василием, который почему-то звонит из Москвы.

— Володя, бегом найди Марка Тимофеевича Елизарова. Без проволочек пусть организует отправку Лодейнопольского полка, как только тот прибудет на вокзал. По всей дороге до Москвы чтобы не было ни единой задержки. Московским товарищам нужна вооружённая поддержка. У нас здесь бои. Сейчас на входе в телеграф идёт сражение. Всё. Побежал.

— Василий, подожди секунду. Я сейчас же сообщу о твоём звонке... Лиля просила передать, что очень была бы рада, если бы ты посетил их встречи.

— Потом поговорим, — резко ответил Шилов и прервал разговор.

Заплатив за два разговора девять рублей, он осторожно выскочил к баррикаде. Окинув взглядом обстановку, пришёл к выводу, что ситуация выправилась и у оборонявшихся положение значительно улучшилось, если не сказать, что они одерживают внушительную победу. Дзержинский, раскрасневшийся, возбуждённый участием в боестолкновении, подбежал к Василию и широко улыбаясь прокричал:

— Отшвырнули мы их. Сработала твоя подсказка, Василий Иванович. Внезапный удар в тыл и с фланга юнкера не выдержали и бежали.

— Это хорошо, но радоваться преждевременно. Они сейчас перегруппируются и опять полезут, только уже учитывая возможность подобных ударов будут намного осторожнее.

Подошёл довольный Саблин, который слышал последние слова Шилова.

— Ничего, теперь пусть лезут. Нам из полка прислали три пулемёта. Живём.

Распрощавшись с прапорщиком и пожелав ему победы и исключительно при малой крови, Василий с Дзержинским отправились по изначально намеченному адресу. Пару раз пришлось прятаться от спешивших куда-то подразделений юнкеров.

У желтоватого трёхэтажного особняка Московской сыскной полиции на удивление было спокойно. Никакой беготни, суеты. Размеренно входили и выходили люди. На этаже встречались сотрудники с бумагами в руках, увлеченно их просматривавшие на ходу. Обычная рабочая обстановка. В приёмной гения русского сыска генерала Кошко было пусто. Отсутствовал и секретарь. Помявшись неловко у двери, Шилов решительно постучал по косяку и, не дожидаясь ответа, потянул ручку на себя.

Аркадий Францевич, словно оправдывая прицепившееся к нему прозвище «Шерлок Холмс», что-то внимательно разглядывал лежащее на столе в лупу. Услышав звук открывающейся двери, он с сожалением оторвался от своего занятия и посмотрел на вошедших. Появление непрошенных посетителей, однако, нисколько не смутило и не напрягло Кошко. Он привстал с кресла и рукой предложил присесть у стола.

— Чем могу быть полезен, господа? — пододвигая пачку папирос и пепельницу на край столешницы, намекая, что при желании можно курить.

Шилов знал, что глава русского сыска, гроза серьёзных воров и побочной шушеры, готов был выслушать любого горожанина в любое время. Ему мог позвонить на домашний телефон среди ночи нуждающийся в помощи. Он никогда и никому не отказывал.

— Аркадий Францевич, мы представляем новое правительство. Товарищ Народный комиссар внутренних дел Феликс Эдмундович Дзержинский и я — уполномоченный Совета Народных Комиссаров Василий Иванович Чепаев.

— Слушаю вас, господа. Уж извините, я по старинке.

— Позвольте в начале нашего разговора я помогу в предотвращении громкого преступления, которое будет совершено в эти дни. Собственно, оно уже на стадии завершения.

Кошко, услышав о преступлении, моментально подобрался, разве что не выполнил стойку готовящегося к броску зверя.

— У Вас не прервана связь с Харьковом?

— С утра была в рабочем состоянии. Сейчас уточню, одну минуту, господа.

Он поднял трубку внутреннего телефона.

— Сергей Андреевич, подскажите, с Харьковом что у нас по связи? — выслушав ответ, Аркадий Францевич удовлетворённо кивнул головой. — Я понял. Спасибо.

Положив трубку на рычаги, посмотрел на Шилова.

— Связь имеется. Что Вы имеете сообщить?

— Готовится ограбление Харьковского кредитного банка. Будет похищена рекордная сумма в два с половиной миллиона. Но не наличных денег, а в процентных бумагах. В комнату с сейфами грабители попадут через подкоп.

— Простите, Василий Иванович, мне не совсем понятно. Вы говорите об ограблении как о свершившемся факте. Констатируете. Называя при этом конкретные суммы и даже в чём они выражаются.

— Ах, да. Это Вы меня простите, Аркадий Францевич, что не предупредил Вас. Видите ли, я обладаю некоторыми способностями, которым у науки нет обоснования. Я вижу во времени. Будущее. Поверьте, это не голословные заявления. Тому есть масса подтверждений. Конечно, Вы можете мне не поверить, но, думаю, Вам не составит труда, ну, просто ради удовлетворения своего любопытства или же ради успокоения, направить людей для проверки моих слов. Можете сразу же задержать служащего банка. Подкоп начинается в непосредственной близости от его дома. Фамилии его, увы, не называлось, поэтому назвать Вам её я не смогу. А вот о грабителях кое-что могу Вам поведать. Это польские воры. Шесть человек. Один из них — Квятковский. С ним в интимных отношениях состоит жена служащего банка. Покупатель на бумаги должен прибыть из Гельсингфорса, и Квятковский готов будет продать их за один миллион двести тысяч. Почему я Вам всё это рассказываю, хотя и сам имею возможность позвонить товарищам в Харьков, чтобы они провели охранные мероприятия? Тем более, что по нашему указанию все банки страны взяты под контроль красногвардейцев. Мне хочется, чтобы у Вас ко мне проснулось чувство доверия. Ведь, как Вы должно быть, понимаете, мы приехали к Вам из Петрограда не ради того, чтобы сообщить о готовящемся ограблении. Вы же понимаете, что преступность не зависит от строя. Ей фиолетово, кто сидит у руля. Царь или народ. А если есть вор, то должен быть тот, кто этого вора прищучит. Нам очень хотелось бы, чтобы Вы остались служить в сыскной полиции. Естественно, называться орган будет иначе, но суть прежняя. Согласитесь, было бы абсурдом и преступной расточительностью разбрасываться такими профессионалами, каковым являетесь Вы. Вам будет предоставлена возможность развивать, усовершенствовать передовые достижения криминалистики, расширять картотеку преступников... Ну хорошо, скажите, Вы уже отправили подготовленный Вами рапорт об итогах проведённой вчера масштабной облавы? Цифры при Вас? Вы не будете возражать, если я их озвучу? Задержан тысяча четыреста восемьдесят один человек. Из них воров-рецидивистов триста восемьдесят. Мелких воров девятьсот двадцать семь.

— Довольно, — остановил Василия Аркадий Францевич. — Вы меня убедили в своих способностях. Что Вы имеете предложить в плане службы?

Шилов повернулся к Дзержинскому. Феликс Эдмундович достал из внутреннего кармана удостоверение.

— Вот, пожалуйста, подтверждение моих полномочий. Как Нарком я могу предложить Вам возглавить Главное управление уголовного розыска страны, с привлечением Вас к преподавательской деятельности в институте подготовки кадров, который мы планируем открыть в кратчайшие сроки. Денежное содержание обговорим отдельно. Сейчас от Вас требуется принципиальное согласие. Могу Вам сообщить, что по нашему распоряжению ни из одной тюрьмы не выпущен ранее привлечённый к ответственности уголовник. Все архивы, полицейские участки с картотеками, в целях предотвращения разграбления и уничтожения, в первые же часы взяты под охрану нашими специальными отрядами.

Василий нетерпеливо поелозил на стуле. Дзержинский и Кошко одновременно изумлённо поглядели на него.

— Простите! Передумал. Хотел озвучить одну идею, но пока воздержусь. До принятия Аркадием Францевичем решения.

— А вас не смущает, что я, так сказать, сотрудник царской системы? И бывало, что в мои капканы попадали и большевики.

— Лично меня не смущает нисколечко, — твёрдо объявил Шилов, — А тебя, Феликс Эдмундович?

— И меня не смущает, — ответил Дзержинский.

Глава 12. Год 1916.

Помощь из Петрограда в Москву прибыла с невероятной скоростью. Распоряжением Елизарова на всех перегонах были подготовлены сменные, заправленные и ожидавшие на парУ курьерские паровозы серии "С" «Русский Прери», которые имели мощность в тысячу двести лошадиных сил и развивали скорость до ста пятнадцати километров в час. Их быстро перецепляли, и поезд продолжал движение, не дожидаясь, как этого требовала бы процедура в обычном порядке, заправки тендера водой под гидравлической колонкой. Солдаты едва успевали сбегать толпой справить нужду, набрать кипяток на станции, как состав, издав свистком пронзительный певучий аккорд, каждый раз звучавший новыми нотами, пыхнув клубами пара, отправлялся в путь. Расстояние в неполные семьсот километров преодолели почти за девять с половиной часов.

Когда паровоз, пыхтя, затянул вагоны на привокзальные пути, Василий, встречавший полк с Дзержинским, был просто поражён и взбудоражен диаметром движущих колёс. Они были выше его роста, если учитывать, что себя Шилов, при росте в метр восемьдесят, считал не маленьким.

Из штабного вагона, не дожидаясь полной остановки, на платформу молодцевато спрыгнул офицер в погонах поручика и, заметив стоявших отдельной кучкой московских большевиков с представителями правительства из Петрограда, подбежал к ним, лихо кинув ладонь к козырьку фуражки.

— Здравия желаю! Поручик Авдеев. Могу видеть, — тут он замешкался, но быстро собрался и продолжил: — товарища Чепаева?

Василий вышел к нему и протянул руку для приветствия. Поручик вновь стушевался, но ладонь пожал.

— Господин полковник предлагает обсудить варианты применения нашего полка в вагоне. Он полагает, что так будет удобнее.

Никто возражать не стал и все молча прошли в салон, предназначенный для проведения совещаний. Витражные двери, узкие окна, панели из красного дерева.

«Они что, вагон-ресторан в штабной переделали?» — подумал Василий.

Такое первое впечатление произвело на него помещение. На месте кухни размещались за отгороженной стойкой адъютанты. В конце зала, за дверью, вероятно, находились купе для проживания. Полковник Потапов ожидал. Подошёл ко всем и с каждым поздоровался.

— Прошу вас, присаживайтесь, — пригласил он за стол, на котором стояли в подстаканниках стаканы с чаем.

— Извините, времени чаи распивать нет, — опередив возможные благодарственные слова со стороны своих соратников, ответил Шилов.

— Конечно. — согласился командир полка. — Давайте приступим. Итак, какие задачи вы отводите для моего полка?

— Распорядитесь, пожалуйста, чтобы срочно приступили к разгрузке артиллерийских орудий.

— Это уже выполняется, — кинув взгляд на поручика Авдеева и получив утвердительный кивок, сообщил полковник. — Выгрузка и построение батальонов также производится. Пулемётная и миномётная команды приступили к разгрузке.

— Замечательно. Вам надлежит отправиться к Кремлю и вывести орудия на прямую наводку. Стараемся избежать массового кровопролития. Поэтому, в качестве предупреждения, бьёте по Никольской башне и по воротам. Надеюсь, что юнкерам будет достаточно для принятия верного решения. Пару орудий ставим напротив Городской думы.

— Можно добавить несколько выстрелов из миномётов внутрь территории, — предложил руководитель большевистского центра Пятницкий, но Василий в категоричной форме запретил это делать.

— Нам не нужны лишние человеческие жертвы. Пусть пока что отдуваются строения. Я пойду после обстрела на переговоры.

— Они там из пулемётов положили практически роту солдат из пятьдесят шестого полка, сложивших оружие, а мы будем миндальничать? — недовольно вскочил с дивана Пятницкий.

— Мы с тобой не можем утверждать однозначно, что стрельбу открыли именно юнкера. Вполне может быть, что расстрел устроили офицеры. — спокойно осадил вспышку соратника Шилов. — Вот и посмотрим после артобстрела, когда пойду к ним, кто же там такой кровожадно-воинственный.

— Если они положили роту, что им мешает пристрелить ещё одного? — не сдавался Пятницкий.

— Осип Аронович, какими бы обозлёнными они ни были на большевиков, но стрелять в парламентёра, думаю, совесть и офицерская честь им не позволят.

Кавказская горячность так и рвалась наружу у Пятницкого.

— Я с тобой пойду.

— Нет. Мне твой темперамент только всё испортит. Не обижайся, но это не обсуждается.

Полковник с нескрываемым интересом следил за пикировкой товарищей большевиков. Ему нравился подход молодого человека к решению вопроса по противоборству двух враждующих сил и его миротворческий настрой.

— Вам действительно не страшно, товарищ Чепаев? — поинтересовался он, прожигая его изучающим взглядом. — Вы настолько храбры или же настолько безрассудны?

— Храбрость — это не отсутствие страха, товарищ полковник, а способность его преодолеть, пересилить себя и сделать то, что от тебя требуется. А на данный момент от меня требуется не допустить необязательного кровопролития.

— Вы знаете, товарищ Чепаев, если вдруг с Вами что-то случится за стенами Кремля нехорошее, то я разнесу его в прах, — сделав упор на слове «товарищ», решительно отчеканил, как отрубил, Потапов и протянул Василию руку.

Четыре выстрела из пушек нанесли незначительные повреждения башне и воротам. Укрываясь стенами музея, грудились солдаты полка. Стояли в ряд приготовленные на случай возможного приступа штурмовые лестницы. Шилов выглянул из-за угла музея, выставил перед собой древко с прикреплённым к нему белым куском простыни и медленно, не торопясь, направился к воротам башни. Ноги предательски не слушались. Василий видел на стене Кремля торчащие стволы пулемётов. Ему казалось, что все они сошлись в одну точку - а его таком маленьком теле на этой огромной площади. Достигнув ворот, Шилов понял, что вся спина мокрая от пота. Стучать не пришлось. Тяжёлая створка медленно открылась, образуя небольшую щель, через которую человек мог пройти только боком. Его без вопросов запускали, и он, словно ртуть, просочился внутрь. Под аркой, у стены, блок-пост из семи человек грелся у костра. Винтовки стояли рядом, прислонённые к стене. К оружию никто даже не потянулся. Один из юнкеров нехотя убрал от огня руки и подошёл к Василию.

— Здравия желаю, Ваше благородие! Вы в качестве парламентёра от большевиков? Вас заставили? Вы можете, несомненно, остаться на территории Кремля, — затараторил юнкер.

— Представьтесь, — приказал ему Шилов.

— Юнкер Арсеньев, — вытянулся парень.

— Арсеньев, говоришь? Юнкер Арсеньев... Что-то крутится в памяти... В Кремле ночевал у своего дяди... Это твой дядя, Юрий Васильевич, состоит старшим хранителем Оружейной палаты?

— Так точно, Ваше благородие! Вы знакомы с моим дядей?

— Лично не представлен, но информацию о нём имею.

Юнкер напрягся и с некоторым испугом в глазах посмотрел на прапорщика.

— Вы из контрразведки?

— Нет, я по другому ведомству, не переживай за дядю. По данным, которые доступны мне, он честно будет служить новой власти и продолжать проживать с семьёй на территории Кремля. Проводи меня к полковнику Рябцеву. [1]

Юнкер хотел было поинтересоваться, что за данные имел в виду господин прапорщик и как это он может знать, что же будет через какое-то время, но передумал. Малые знания — крепче сон. Да и прапорщик явно не был расположен к длительным объяснениям. Командующий объявился сам. Объезжая посты в коляске, запряжённой парой серых, подкатил и к воротам Никольской башни. Конечно же, он не мог знать в лицо всех офицеров, находившихся на территории Кремля, и принял Шилова за одного из них.

— Господин прапорщик, подойдите! — распорядился он, остановив лошадей, не заезжая под арку, но сразу же увидел в руках у Василия древко с белым флагом.

— Что здесь происходит? — изумлённо уставился он на Шилова.

Василий прислонил древко к стене и подошёл к полковнику, прощупав его оценивающим взглядом. Не очень молодой, слегка за тридцать пять, красивое, благородное лицо с аккуратными небольшими, ухоженными усами. Явно нервничает.

— Господин полковник, я уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. Имею необходимость обсудить с Вами некоторые вопросы. Где мы можем пообщаться?

— Большевик? — уже догадываясь о причине появления этого молодого прапорщика, задал бессмысленный вопрос Рябцев. — О чём Вы хотите поговорить?

— Я думаю, что Вы и сами уже поняли. Но нам есть что рассмотреть, поверьте, — твёрдым, уверенным голосом произнёс Василий.

— Присаживайтесь в коляску, проедем в Малый Николаевский дворец, в штаб, там и побеседуем.

Шилов ловко заскочил в повозку, и полковник, поглядывая на него искоса, тронул упряжку. У входа в Арсенал Василий увидел лежавшие тела расстрелянных солдат пятьдесят шестого полка. Их не успели ещё убрать.

— Скажите, Константин Иванович, юнкера всех порешили? — приспросился Шилов и мотнул подбородком в сторону убитых.

Командующий натянул вожжи, останавливая коней.

— Это просто чудовищно. Я Вас понимаю. Мне и самому неприятно. Но произошло недоразумение. Можете убедиться лично. Взбесившийся поручик открыл огонь из пулемёта. Сейчас подъедем к Арсеналу, — и он повернул коляску.

У входа толпились возбуждённые юнкера с винтовками. В громадном своём большинстве кучковались несовершеннолетние гимназисты с белыми повязками на рукавах и с надписью «Белая гвардия». Направив пулемёт к входу, стоял автомобиль. Вдоль стены, изрядно уставшие, вяло переминались с ноги на ногу оставшиеся в живых солдаты пятьдесят шестого полка. Юнкера не проявляли к ним никакой враждебности. Полковник остановил повозку не доезжая метров двадцать. Василий соскочил на землю и подошёл к солдатам. Они опасливо начали прижиматься друг к другу.

— Не волнуйтесь, товарищи, — обратился к ним Шилов, — я уполномоченный Совета Народных Комиссаров. Сейчас направляюсь с командующим округа решить вопрос о сложении гарнизоном Кремля оружия. Так что потерпите немного, скоро всё закончится.

Солдаты, ободрённые, возбуждённо принялись обсуждать слова Василия и уже более спокойными глазами смотрели на юнкеров. Несколько человек устало опустились вдоль стены и присели на корточки. В это время верхами подлетел поручик и, вздыбив коня, заорал:

— Стоять смирно! Не садиться!

Рябцев опешил. Не обращая внимания на его присутствие, офицер позволяет себе подобные выходки.

— Поручик! — резко выкрикнул он, — Немедленно прекратите! Ко мне! Живо!

Всадник развернул коня и посмотрел на полковника. Шилов отметил, что офицер был пьян.

— Да пшёл ты, ВашВысокбродь! — с пренебрежением, с вызовом, откликнулся поручик, — Мы приняли решение не подчиняться. Готовим обращение к генералу Брусилову, чтобы он возглавил силы сопротивления большевикам.

— Огорчу я тебя, поручик, — вступил в стычку Василий, — Алексей Алексеевич принял сторону рабочих и возглавил Генеральный штаб Красной Армии.

— Врёшь! — вновь поднял на дыбки коня офицер. — Этого не может быть!

— Может! И так оно и есть. Кстати, можешь ознакомиться с обращением Алексея Алексеевича к офицерам, генералам и полковникам. — протянул листовку Шилов.

Поручик нехотя принял и быстро прочитал, слегка озадаченный. Конь нетерпеливо «танцевал» под ним.

— Значит, это правда? Кто же тогда ещё верен присяге? На кого надеяться? — потухшим голосом произнёс офицер, ни к кому не адресуя свои вопросы.

— Вы позволите? — обратился к Василию Рябцев, обнаружив, что у того в руке находятся ещё несколько листов с воззванием генерала.

— Да, конечно. Пожалуйста, — протянул все Шилов, а сам внимательно наблюдал за всадником.

Поручик выхватил из кобуры револьвер, но ничего совершить не успел. Внезапно из-за пределов территории Кремля застучал станковый «Максим». Всадника смело первой же очередью. Лошадь дико заржала и умчалась прочь. Стоявшие у входа в Арсенал солдаты полка, не ожидавшие обстрела откуда-то со стороны, получив пули, валились друг на друга. Паника охватила всех находившихся в зоне поражения. Заметались в неразберихе юнкера и «белогвардейцы», но налетали на убийственные очереди и падали замертво, раненные рядом с солдатами пятьдесят шестого. Василий моментально сориентировался и метнулся к застывшему в оцепенении Рябцеву. Не церемонясь, он столкнул его на землю за коляску. Определив траекторию прилетавших пуль, Василий стал осматривать округу и заметил, что обстрел идёт с чердака Городской Думы.

— Ждите! — крикнул он Рябцеву, заскочил в коляску и погнал к Никольской башне.

— Воро-ота-а! — заорал он опешившим юнкерам с блок-поста.

Арсеньев понял его и стал подгонять своих товарищей, чтобы быстрее распахнули створки, но ему аргументированно заявили, что этого делать не станут, так как стрелять могли большевики. Повозка подлетела к воротам и Шилов резко осадил лошадей.

— Вы что, вашу мать, быстрее! — заорал он на юнкеров.

— Вы не шумите, господин прапорщик, — подошёл к нему один из стражей. — Почему у нас должна быть уверенность, что это не ваши открыли огонь?

— Как есть — дурак! Некогда разбираться. Садись любой со мной и живо. Время дорого. Обстрел продолжается. Надо успеть задержать стрелков.

В коляску запрыгнул Арсеньев, остальные ринулись отворять ворота, и Василий, хлестанул вожжами по лошадям. До здания Думы они домчались за три минуты. На ходу Шилов, призывая за собой, махнул рукой Потапову, и полковник, сообразив, отправил за уполномоченным десяток солдат из своего полка. Очереди с чердака прекратились. Василий с Арсеньевым соскочили из коляски и забежали в здание. У дверей внутри, что-то испуганно обсуждая, стояли человек пять.

— Где вход на чердак? — крикнул Шилов.

Все дружно, как по указке, показали направление. Юнкер с уполномоченным рванули туда. Отправленные Потаповым солдаты, грохоча сапогами, забежали в фойе и поспешили вслед за Шиловым. Стрелков на чердаке уже не было. Стоял пулемёт, паря перегретым стволом, дымились ещё не остывшие гильзы и змеёй извивались отстрелянные ленты. Быстро осмотревшись и поняв, что на чердаке стрелявшим укрыться негде, Василий ломанулся вниз, оттолкнув с дороги поднимавшихся солдат.

— За мной, — коротко кинул он.

В фойе так и стояли прежние мужчины. Шилов подошёл к ним.

— Здание кто-нибудь покидал?

Мужчины замотали головами.

— Нет, никого не было после того, как вы прибежали, — ответил один из группы.

— А до меня, кто-нибудь выходил?

— Тоже нет.

— Значит так, братцы, — повернулся Василий к солдатам, — занимаете выход и чтобы ни один человек не прошёл мимо вас. Я господину полковнику сейчас передам, и он пришлёт вам подкрепление. Держать всех в здании до моего возвращения.

Переговорив накоротке с Потаповым и убедившись, что человек двадцать побежали в сторону Городской Думы, Шилов направил коляску к воротам Никольской башни.

— Ну что, юнкер Арсеньев, теперь ты убедился, что кто-то преднамеренно пытается столкнуть нас лбами? Ни по нутру им ни белые, ни красные. Ведь они стреляли и по юнкерам, и по солдатам пятьдесят шестого. Без сортировки — свой-чужой.

Юнкер сидел в задумчивости.

— Какие «белые» — «красные»? О чём Вы? — встрепенулся он, словно вырвался из забытья.

— Ну как же, что на повязках у кадетов и гимназистов написано? Белая гвардия. А у нас — Красная гвардия, Красная Армия. Вот и получается, что юнцы, не отдавая себе отчёта, непроизвольно поделили всех на белых и красных. Белогвардейцы и красноармейцы.

Створки ворот явно даже не закрывали. Их с нетерпением ждали. Не успела коляска заехать под арку, как к ней тут же подбежали юнкера и подошёл Рябцев, который терпеливо дождался возвращения Шилова. Юнкера обступили с расспросами Арсеньева, а полковник забрался в повозку.

— Надеюсь, Вы поделитесь той информацией, которой обладаете? — спросил он у Василия. — Что произошло? Ошибка? Недоразумение? Ненадлежащий контроль командования?

— Константин Иванович, о какой ошибке может идти речь, если расстрел проводился всех, кто находился в секторе обстрела. И по нашим, и по вашим. Кто нажимал гашетку? Пока не знаю. Закончим с Вами разговор и пойду разбираться.

Рябцев понимающе кивнул головой. Видимо, расстрел произвёл на него неизгладимое впечатление и стал основным фактором, повлиявшим на его решимость. Собственно, полковник и до этого события не проявлял особой воли в сопротивлении большевикам. Константин Иванович положил ладонь на руку Шилова, державшего вожжи, словно просил притормозить.

— Не имею чести знать Вашего имени-отчества, товарищ Чепаев, но позвольте озвучить свои мысли?

Василий остановил коляску и вполоборота повернулся на сиденье к полковнику.

— Я полагаю, Вы прибыли с предложением сдаться и сложить оружие, не так ли?

Шилов обозначил кивок.

— Я подпишу соглашение и немедленно издам категорический приказ юнкерам покинуть Кремль, предварительно передав вашим частям оружие.

Шилов спустился на землю и, обойдя повозку, подошёл со стороны Рябцева.

— Константин Иванович, это очень благоразумное решение. Спасибо Вам за него. Мы сохраним сотни жизней молодых ребят, от которых зависит будущее страны. Давайте теперь поступим следующим образом: я вернусь к музею и отправлю для подписания соглашения уполномоченного человека. Надеюсь, что разберётесь и с бумагами, и с оружием, и с погибшими. По завершении всех процедур — гоните этих юнкеров к шутам, чтоб духу их здесь не было. А я пойду выяснять, кто же открыл огонь на поражение с Думы.

Негодующие своим задержанием депутаты думы решительно теснили охранявших выходы из зала заседания солдат. До применения оружия пока что не дошло, но накал страстей грозил вот-вот сорвать предел терпения у военных. Шилов уверенным, широким шагом прошёл к столу заседаний, во главе которого сидел городской голова, уставший мужчина немногим за пятьдесят, с седеющей посредине аккуратной бородкой, довольно зримыми залысинами и в тонких очках. С одной стороны от него расположились сословные старшины, по другую руку - их заместители. Гласные депутаты занимали стоявшие вокруг ряды стульев.

— Михаил Васильевич, разрешите представиться, уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев-Шилов.

Городской голова вежливо привстал из-за стола и обозначил поклон.

— Я обращаюсь ко всем в этом зале, — повысил голос Василий, чтобы его было хорошо слышно. — Произошёл мерзопакостный случай. Предлагаю у строившим стрельбу в добровольном порядке заявить о себе и сдаться, дабы не задерживать остальных почтенных людей.

Шилов сознательно подбирал слова, избегая величать сидевших депутатов господами. Взрыв возмущения выплеснулся из двух сотен глоток.

— Да как Вы смеете? — выпрямился, отодвинул своё кресло, Челноков.

— Смею, Михаил Васильевич, ещё как смею. И я намерен Вам доказать, что, как минимум двое из находящихся в этом зале, лишили жизни порядка трёх десятков человек. Пацанов, ещё не окончивших гимназию, мужиков, у которых дома дожидаются их малые дети, — гневно отрубил Шилов.

— Господа, — в недоумении окинул взглядом крутящихся на сиденьях стульев депутатов Челноков, — неужели подобное возможно и действительно в наши ряды затесались безжалостные убийцы?

— Наберитесь терпения, Михаил Васильевич, — сказал Василий и отошёл к старшему унтер-офицеру, который, по всей вероятности, командовал находящимися в здании солдатами.

— Извините, как могу обращаться? — поинтересовался Шилов.

— Старший унтер-офицер Страхов, Ваше благородие!

— Понятно. Благородие отставим. Навсегда. Вот что, товарищ Страхов, послушай задание. У выхода из здания оставь человек пять, а остальных отправь по этажам с проверкой всех помещений. Даже самой захудалой каморки. На лестничной площадке человека по три ожидают своих товарищей, пока они прочёсывают кабинеты. И так по каждому этажу. Кого найдут — пусть ведут в зал заседаний.

— Сделаем Ваш... простите, а как тогда?

— Обращайся ко мне — товарищ уполномоченный.

Озадачив унтера, Василий вернулся к депутатам.

— Я размещусь вот здесь, — Шилов поставил у дверей стул и сел на него. — Подходим ко мне по одному. Прошу.

Депутаты запереглядывались, не осмеливаясь выходить к этому офицеру первыми. Тогда встал Челноков и направился к Василию.

— Вы, Михаил Васильевич, свободны. Можете выйти из зала, — улыбнулся Шилов.

Увидев, что процедура прохождения проверки не представляет ничего опасного, депутаты дружной вереницей потянулись к двери. Василий некоторых пропускал сразу, а кое-кого просил повернуться спиной и показать руки. Ничего не понимая, депутаты вертелись, сворачивая назад голову, словно пытались увидеть у себя на спине то, что высматривает этот молодой человек. К середине проходящего мимо человеческого потока Шилов напрягся. Нет, он ещё ничего не видел, но нервозное поведение подходившего очередного депутата привлекло к себе внимание.

«Есть. Попался голубчик», — злорадно ухмыльнулся Василий и взмахом руки подозвал одного из солдат.

— Этого под штык.

Молодой человек, едва за тридцать, с сформировавшимися уже глубокими носовыми складками, морщинами в углах глаз и подстриженными усами, возмущённо закричал:

— Что происходит? Почему Вы меня задерживаете?

— Всему своё время... Всему своё время. Узнаете, а пока что — отойдите в сторону.

Второго, вызвавшего подозрение, Шилов отсеял уже практически в числе последних депутатов. Когда все покинули помещение зала заседаний, Василий встал, потянулся и подошёл к мечущим молнии двоим потенциальным стрелкам.

— Скажите, что вам сделали те юнцы и простые солдаты, в которых вы без угрызения совести стреляли? — обратился он, не адресуя вопрос кому-то конкретно из этих двоих.

— С чего Вы взяли, что это я стрелял? — вскочил с места тот, которого Шилов выдернул из потока первым.

— Всё элементарно, Ватсон, — усмехнулся Василий. — Покажите свои руки.

Мужчина вытянул вперёд ладони.

— Вот, обратите внимание, руки у Вас чистые. Их помыть Вы успели. Только манжету на рубашке здесь, в здании Думы, застирать не просто. Не высохнет. А может быть, Вы и не заметили, а на них следы масла. От того масла, которое на ленте патронной. Теперь посмотрите на свои колени. Видите, они испачканы. Почему? Да потому что Вы стояли на них, когда стреляли. На чердаке, знаете ли, пыльно. На локтях пиджака так же следы от пыли. Это Вы упирались, для твёрдости рук, в ящик, на который установили пулемёт. Все эти же признаки и у Вашего подельника.

— Это не я! — завизжал первый. — Это Коварский стрелял. Я ленту держал.

— Коварский? Коварский... Коварский... — протянул Шилов, смутно припоминая, откуда у него была скудная информация о человеке с этой фамилией. — Всё — срослось. Илья Николаевич, верно? Ну что же, Коварский, вынужден Вас огорчить, не получится у Вас найти свой последний приют во Франции. Думаю, что Вас ожидает расстрельная стенка.

Мужчина с достоинством воспринял монолог Василия и криво усмехнулся. Конечно, его немного взбудоражили слова о Франции. Почему именно Франция? И при чём она вообще? И как может этот молодой выскочка что-то знать о его судьбе. Её решать уж точно не ему определено.

— А Вы у нас кто? — повернулся Шилов к первому мужчине.

— Гендельман, Михаил Яковлевич Гендельман, — заглядывая в глаза снизу вверх, услужливо произнёс мужчина.

— Да что же это такое? — с нескрываемой радостью воскликнул Василий. — Одним махом и сразу двух врагов народа поймал. Так за что же вы, открыли огонь по людям у Арсенала?

Коварский пожал плечами.

— Мы ненавидим большевиков и тех, кто их поддерживает, в какой-то степени даже больше, чем офицеров и юнкеров. А тут так удачно всё сложилось. И те и другие скопом. Вот и порезвились.

Шилов покатал желваками на скулах. В дверях появился Страхов. Василий подозвал его.

— Чего тебе?

— Так это, нашли троих. В кабинетах.

— Гони их в зашей, — отмахнулся Шилов не желая разбираться ещё и с этими любителями пряток.

— У одного ревОльвер забрали. Говорит, что он правый эсэр какой-то и оружие ему нужнО для защиты.

— Вспомнил. Спасибо тебе, брат Страхов, — воскликнул Василий, — Гони этого эсэра. Без оружия, — и, потирая руки, повернулся к задержанным, — Вы же у нас правые эсеры. Что же вы, эсэры, по своим-то лупили? -

Гендельман и Коварский недоумевающе посмотрели на Василия.

— Ну как же, ведь полковник Рябцев такой же правый эсэр, как и вы.

Коварский скривился.

— А-а, Вы про этого... Да какой он эсэр. Так, ходячее недоразумение, бесхребетное существо. Большой ошибкой руководства было принятие его в ряды партии. Жаль, не сдох, собака...

… Кровавая бойня в Москве сходила на нет. Ещё дня три проходили в разных местах мелкие стычки, но таких потерь, как были в первые дни недели, уже не было. Полк Потапова, а с ним и Шилов с Дзержинским, прихватившие арестованных Гендельмана и Коварского, отбыл в Петроград. Нагурский, загрузив листовки с информацией о падении монархии и образовании нового государства, вылетел один. По маршруту, снижаясь над отдалёнными поселениями, в которые новости доходят раз в год под расход, Ян высыпал десяток-другой листов. Жители возбуждённо махали ему руками, хватали агитки. Прочтут ли они их или же пустят на самокрутки, это Нагурского не касалось.

----------------------------------

[1] Автору известно, что в описываемые дни командующим войсками Московского военного округа был генерал от артиллерии Иосиф Иванович Мрозовский, а Константин Иванович Рябцев был в чине подполковника и на должность командующего войсками Московского военного округа с производством в полковники назначен в сентябре 1917 года. Но, истории необходимо было повернуться именно так.

---------------------------------