Читать книгу: «О СССР – без ностальгии. 30–80-е годы»

Начало

Модное выражение «Книга памяти». И таких книг издано множество: о войне, об индустриализации и коллективизации в стране, о космических полётах, «о доблестях, о подвигах и славе», как выразился Александр Блок, но не только. Ещё о голодоморе, о Большом терроре, о зверствах, о ГУЛАГе… Да мало ли о чём можно вспоминать. Главное: помнить, не забывать прошлое, извлекать из него уроки. Как гласит китайская поговорка:

«Самые бледные чернила лучше, чем наилучшая память».

А кроме общественно-политической жизни, у каждого индивида есть своя, личная, частная, приватная, со своими поражениями и победами, драматическими коллизиями и поворотами, тупиками и надеждами. И тут лучше классика не скажешь. Пушкин, «Воспоминания», 1828 год:

 
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
Но строк печальных не смываю.
 

Будем равняться в откровенности на Александра Сергеевича, не скрывая отвращения и горьких слёз. Что было, то было. Позади длинный путь от неизвестности и заурядности к популярности в узких кругах. Ошибки, заблуждения и промахи. От упоения жизнью к разочарованию и скепсису. Обо всём этом и хочу поделиться с молодым поколением, а вдруг кому-то поможет.

О себе могу сказать: я – странный человек с бурлящей памятью. Систематик по натуре, любитель всё записывать и фиксировать на бумаге (такой же манией страдал Стендаль). Отдельные попытки написать автобиографию были не раз, ну и в течение 70 лет с маленькими перерывами вёл дневник, который и лёг в основу данной книги «О СССР – без ностальгии». Книга получилась своеобразная и трудно определимая по жанру: то ли хроника, то ли жизнеописание, то ли воспоминания, то ли какой-то мемуаразм, некое шоу по типу салата оливье. Впрочем, судить не мне. Как гласит латинское изречение: Littera scripta manet (Написанное остаётся). И кто-нибудь обязательно натолкнётся на книгу на одной из пыльных полок библиотеки.

* * *

С чего начинается книга? Каждая по-своему. Лев Толстой свой роман «Анна Каренина» начал так: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

А Томас Манн свой знаменитый роман «Волшебная гора» начал так: «В самый разгар лета один ничем не примечательный человек отправился из Гамбурга, своего родного города, в Давос…»

Я долго думал, как после краткого предисловия начать свою книгу. И решил без всяких литературных изысков, топорно, почти по-канцелярски со стандартного представления героя, то бишь автора, как говорится, в лоб. Анкета героя. Всё честно: если понравится – будут читать, нет – отодвинут книгу. Итак:

Листок по учёту кадров

ФИО – Безелянский Юрий Николаевич (Копелевич).

Рождение – 2 марта 1932 года в Москве, в престижном роддоме им. Грауэрмана на Старом Арбате. Москвич в третьем поколении.

Национальность – по паспорту русский. Но русский с примесью еврейской, украинской, польской и французской кровей.

Родители – мать Безелянская Ольга Алексеевна (урождённая Кузнецова), годы жизни 1909–1952. Отец – Николай (Копель) Ефимович Безелянский, родился в Витебске, 1906–1966. Пострадал в годы сталинских репрессий, «враг народа», но впоследствии полностью реабилитированный.

Образование – высшее экономическое (Институт народного хозяйства им. Плеханова) и политическое (Институт марксизма-ленинизма).

Партийность – в пионерах не был замечен, хотя с удовольствием распевал песню: «Взвейтесь кострами, синие ночи, / Мы пионеры – дети рабочих!..» В ряды ВЛКСМ вступил поздно, неоднократно занимал должности комсомольского секретаря. Член КПСС с 1963 года, вышел из партии после распада СССР.

Общественная работа – кем только не был – комсомольским и партийным секретарём, председателем профкома, председателем комиссии народного контроля, пионервожатым в пионерских лагерях и т. д. Последний партийный пост – секретарь партбюро Главной редакции радиовещания на страны Латинской Америки на Иновещании в Госкомитете по радиовещанию и телевидению СССР. Маленькая «шишка».

Награды и поощрения – медаль «В память 850-летия Москвы» (1998), медаль «Ветеран труда» (1989), значок «Отличник потребительской кооперации СССР» (1982).

Членство в творческих организациях – член Союза журналистов СССР (1964), билет № 2465, член Клуба писателей ЦДЛ, член Союза писателей Москвы – билет вручала Римма Казакова.

Диплом Союза журналистов по итогам 2001 года – лауреат премии в номинации «За профессиональное мастерство» (24 января 2002 г.).

И всё! Разные отдельные почётные грамоты. Но ни Нобеля, ни Шнобеля, никакого Кюхельбекера не получал (и как писал Пушкин: «и было мне и кюхельбекерно и тошно…»). Всё дело в литературном одиночестве, вне групп, вне стаи. Одинокий волк…

Мнения, отзывы, оценки в СМИ – более 100 интервью в различных газетах и журналах:

«Человек-архив», «Библиоман и коллекционер», «Хранитель времени», «Ловец информационного жемчуга», «Рыцарь Серебряного века и летописец Огненного», «Субъективный календарист», «Человек-энциклопедия», «Человек без Интернета», «Автор книг с загадочным очарованием» и т. д. А сколько восторгов в читательских письмах, ну и хулы, разумеется. Я только усмехаюсь и смеюсь в душе…

Кажется, я удалился далеко от жанра «Листка по учёту кадров».

Выговоры, наказания – был выговор в Мосхлебторге за прогул и вынужденный уход из Радиокомитета в результате конфликта с главным редактором – фрондировал.

Воинское звание – старший лейтенант запаса. В армии не служил, но военную подготовку получил при институте. По натуре пацифист, человек мира и противник любой войны. В барабаны не бью и в фанфары не трублю…

Главное хобби – футбол.

Главное увлечение – книги.

Любимый город – Париж…

На этом придуманный кадровик заткнулся и стал чесать за ухом: что это за фрукт Ю.Б.?..

23 декабря 2018 г.

1932–1938 годы

Золотое и горькое детство

Я родился 2 марта 1932 года в 2 часа дня в Москве, на Старом Арбате, в образцовом родильном доме им. Грауэрмана. Переболел многими болезнями и даже полежал в Морозовской больнице. В итоге выжил и превратился в упитанного малыша, по крайней мере, так выглядел на детских фотографиях, на руках у няни и верхом на деревянной лошадке. Рос шустрым ребёнком, и за шустрость прозвали «юлою».

Из раннего детства ничего не помню, так, эпизоды и обрывки. И всегда удивляюсь, как некоторые вспоминатели уверенно рассказывают о своих детских годах.

Моё детство почти безоблачное. Я был единственным сыном. Отец до моего рождения послужил моряком на Балтфлоте (тельняшка, бескозырка), потом служба в органах: старший лейтенант госбезопасности. Получил в Москве квартиру в престижном доме на Мытной улице, в доме, где находился знаменитый магазин в округе «Три поросёнка» (кстати, одна из любимых книг детства). На служебной машине меня возили в детсад НКВД в Большом Комсомольском переулке, а когда забирали обратно, то неизменный заезд в Армянский переулок в кондитерский магазин за шоколадными бомбами, внутри которых находилась малюсенькая деревянная игрушка. Это помню точно. Летом семья выезжала в Крым. А потом вся эта благодать рухнула. И 8 лет были вычеркнуты из жизни отца, если не считать последующую ссылку в Сибирь. Итак, 8 лет безотцовщины – с 7 по 15 лет. И мама осталась без мужа, в дальнейшем семья уже не склеилась. Можно благодарить Бога, что обошлось без расстрела…

Клуб 1932

Вернёмся к 1932 году, о своих ровесниках с 32-го года я написал в 2000 году книгу «Клуб 1932», мне было интересно сопоставить свою судьбу с судьбою своих звёздных ровесников. И какие имена! Президент Франции Жак Ширак, звезда Голливуда Элизабет Тейлор, россыпь российских писателей и поэтов: Василий Аксёнов, Владимир Войнович, Василий Белов, Фридрих Горенштейн, Роберт Рождественский, Римма Казакова, драматург Михаил Шатров, кинорежиссёры Андрей Тарковский, Милош Форман, Франсуа Трюффо, композиторы Франсис Лей, Мишель Легран, Родион Щедрин, артисты Евгений Урбанский, Омар Шариф, Энтони Перкинс (фильм «Психо»), Александр Белявский, Зиновий Высоковский (пан Зюзя), художник, мастер пышных женских форм Фернандо Ботеро, первые леди Раиса Горбачёва и Наина Ельцина и ещё несколько десятков известнейших персон…

1932 год – сколько важнейших событий и сенсационных фактов произошло! Бушевал мировой кризис. Русский эмигрант Павел Гор-гулов застрелил президента Франции Поля Думера. Лётчица Амелия Эрхарт, первая из женщин, пересекла на самолёте Атлантику. Весь мир ужаснулся злодеяниям «сладкой парочки» Бонни и Клайда, прославившейся убийствами и грабежами. Лучшим фильмом года стал «Вампир».

Ну, а в СССР был выдвинут лозунг ДиП – догнать и перегнать передовой Запад (с тех пор только и занимаемся этими догонялками и всё больше и больше отстаём). Страна гудела и звенела от индустриального размаха.

 
Не спи, вставай, кудрявая,
В цехах звеня,
Страна встаёт со славою
Навстречу дня!..
 

Автора текста этой песни Шостаковича Бориса Корнилова вскоре расстреляли как «врага народа». ГУЛАГ набирал обороты. Руками заключённых строился Беломорканал. Господи, как много всего было!..

Не отставал и культурный фронт. В Художественном театре состоялась премьера «Мёртвых душ». Раскритикованный в пух и прах Михаил Булгаков вынужден был перелопачивать чужой текст. «Я смотрю на полки, – признавался писатель, – и ужасаюсь: кого мне ещё придётся инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Брокгауза-Эфрона?..»

«Белая гвардия» Булгакова была встречена в штыки, а расписывать какую-то «Улицу радости» (она с успехом шла в Театре революции) Михаил Афанасьевич не хотел да и не смог бы…

15 мая 1932 года была объявлена «антирелигиозная пятилетка». Предполагалось к 1 мая 1932 года ликвидировать все церкви, все молитвенные дома и изгнать «само понятие Бога». Появилось движение «Юные безбожники».

Ретиво принялись исправлять мозги и писателям с помощью выдуманного «социалистического реализма». Быстренько определили, кто правильный социалистический писатель, а кто «писатель буржуазного лагеря». Эмигрировавшие писатели Куприн, Осоргин, Набоков и другие создавали пронзительно ностальгические произведения об ушедшей старой России… Не вынесли жизни новой России Максимилиан Волошин и куртуазный поэт Николай Агнивцев: оба ушли в том же 1932 году.

 
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка!..
 

Да, всё это было в 1932 году. А мы с вами, дорогой читатель, будем двигаться по хронике 30-х годов и далее, узнавая, что там происходило с данным товарищем (а ныне постаревшим господином Ю.Б.). Путь длинный, впереди более 80 лет.

6 января 2019 г., серое утро, белый снег

1939 год

Арест отца и пакт Молотова – Риббентропа

1939-й – это третий год Большого террора. По стране катится каток репрессий, попал под него и отец. Воображаемых врагов народа срезали слоями – интеллигенцию, крестьян, рабочих, служащих, военных, чекистов. 24 января пришли за отцом, мне было ещё 6 лет. Сначала следствие и тюрьма (Лубянка, Бутырка), следствие, и 29 ноября 1939 года вынесено решение Особого совещания при НКВД СССР. На основании статей 58-10 и 58-11 отец, как «враг народа», был приговорён к 8 годам лишения свободы. Отбывал в лагере где-то под Свердловском. Потом отца освободили, он вернулся в Москву, но мне, ещё маленькому, ничего не рассказывал. А потом вторая волна посадок, и его отправили в ссылку в Красноярский край. Через 15 лет постановлением Прокуратуры СССР, МВД СССР и КГБ при Совете Министров СССР от 7 июля 1954 года отец был полностью реабилитирован. Оказалось: не виновен! И таких невиновных насчитывалось несколько миллионов. До сегодняшнего дня цифры не уточнены и оспариваются…

Вернусь к себе. Мне 7 лет. Отец в тюрьме, мать одна с сыном. Обычная судьба сталинского счастливого времени. Но вот парадокс: до 7 лет лично для меня время действительно было счастливое – рос в любви, в достатке. Но вот золотое детство померкло. Закатилось, как солнце. Пришли другие времена, а времена, как сказал поэт, не выбирают…

Отца взяли, и мы с мамой лишились многих удобств и привилегий, в частности престижной квартиры в доме на Мытной, и переехали (или нас переселили? – об этом я никогда не слышал от мамы) в коммунальную квартиру, в маленькую комнату на 1-м этаже в 1-м корпусе гостиничного типа в Арсентьевском переулке, рядом с Мытной. А потом переехали в отдельную однокомнатную квартиру – 14,7 кв. м с малюсенькой прихожей-кухней, газовая плита, раковина, туалет. Ванная комната одна на все 10 квартир в коридоре. В этой комнате и умерла мама 14 июня 1952 года. Дом № 28, квартира № 98.

1939 год помню смутно, а точнее, почти ничего не помню, кроме ребяческих забав. Резвился с соседскими мальчишками. Летом меня вывез в Анапу младший брат отца дядя Яша. Отец был чекистом, а дядя Яша – парикмахером, совсем иная судьба, и каток проехал мимо него. Осталась от Анапы фотография: я на камне в море недалеко от берега. Несмышлёный мальчик среди морских волн с неизвестной собственной судьбой. Хотя тогда и для всех взрослых судьба была неизвестна: сегодня тебя ценят и уважают, а завтра арест, тюрьма, лагерная пыль.

В 1939 году арестовали великого режиссёра, реформатора театра Всеволода Мейерхольда, бросили в тюрьму Исаака Бабеля. О нём я написал в книге «Опасная профессия: писатель» (2013). Он предчувствовал свою судьбу. В одном из рассказов он написал пророческую фразу: «А тем временем несчастье шаталось под окнами, как нищий на заре». Только время суток не угадал: за Бабелем пришли на рассвете 16 мая 1939-го на дачу, где он отдыхал с семьёй. Исаака Эммануиловича ликвидировали в 1940 году, писателю было 46 лет.

Шли аресты, на экраны страны вышел фильм «Щорс» о Гражданской войне, где красные доблестно побеждали белых. Но Гражданская давно закончилась, а на горизонте вспыхивала Вторая мировая война. Два диктатора, Гитлер и Сталин, играли в геополитические игры, пытаясь обхитрить и обмануть друг друга.

23 августа в Москве был подписан советско-германский пакт о ненападении между СССР и Германией, пакт Молотова – Риббентропа. А ещё секретные протоколы о разделе сфер влияния в Восточной Европе: кому какие территории можно оттяпать. Народ недоумевал, какой пакт, какая дружба, и ходила шутка (опять-таки потихоньку), что фашистская Германия и Советский Союз – «заклятые друзья». И началась между друзьями делёжка: Красная армия оккупировала Западную Украину и Западную Белоруссию, заключили договоры с прибалтийскими странами, что потом дало возможность аннексировать и их. 30 ноября началась советско-финская война, которую историки назвали «неизвестной войной». Ну и другие исторические «художества», за которые 15 декабря последовало исключение СССР из Лиги Наций.

Подумаешь, исключили, разве это главное. Главное:

 
Спасибо Яше Риббентропу,
Что он открыл окно в Европу.
 

Эта шутка приведена в книге «Самиздат века» (1997). И ещё одна шуточка: о необходимости переименовать Химки в Иоахимки в честь всё того же Иоахима Риббентропа.

Что было ещё в 1939-м? 1 августа открылась Выставка достижений народного хозяйства (ВДНХ). В Большом театре возобновили оперу «Жизнь за царя» под новым названием «Иван Сусанин». И Сусанин оказался нужным, и царь необходим.

В обстановке всеобщего ликования 21 декабря отмечался 60-летний юбилей Сталина.

 
Сталин – наша слава боевая,
Сталин – нашей юности полёт!
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт…
 

Текст песни Алексея Суркова. Не отстал и другой поэт, Михаил Исаковский:

 
О самом родном и любимом –
О Сталине песню споём!
 

И пели. И верили. Правда, не все. Кто-то всё-таки разбирался во всей этой Сталиниаде и потихоньку отводил душу, рассказывая анекдоты. Потихоньку, потому что боялись загреметь в лагерь, и отнюдь не пионерский. Всего лишь два анекдота из того прошлого.

1. – Вы не скажете, где здесь Госстрах?

– Госстрах не знаю, но Госужас рядом.

2. Два еврея проходят мимо Лубянки. Один тяжело вздыхает.

– Ха! – откликается второй. – Он мне будет рассказывать!..

Ностальгия по СССР

А автор книги воображает себя стоящим у кромки моря под названием Память, и тут набегает одна волна, за ней другая, третья. Короче, ностальгия, которая в народе приобрела причудливые очертания в виде шинели Дзержинского, усов Сталина, бровей Брежнева и т. д. Но ещё задолго до сегодняшних воспоминателей и вздыхателей о советском прошлом Осип Мандельштам написал злые строки об Иосифе Сталине:

 
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
 

Живописный ряд прошлого можно продолжать бесконечно долго: тут и конница Будённого, и Чапаев с Анкой-пулемётчицей, и Алексей Стаханов с шахтёрскими рекордами, и отважный лётчик Валерий Чкалов, и раздавленный в тюремной камере учёный Николай Вавилов, ну и индустриализация с коллективизацией, голодомор, ГУЛАГ, заводы и каналы, поблёскивающее пенсне Лаврентия Берии, и Большой театр, и Большой террор, и ещё много чего большого и грандиозного в СССР по популярной песне «Я другой страны такой не знаю, где так вольно дышит человек…».

Ностальгия вмещает всё, но очень избирательно: выталкивая позорное и плохое, выпячивая хорошее и энтузиазное. Гордость и эйфорию вместо слёз и страданий. Особенно тогда, когда будущее покрыто «непроницаемым туманом», как выразился историк Карамзин. А воспоминания словно сладкая карамель.

И кто выдумал эту ностальгию? Этот термин ввёл швейцарский медик Иоганн Хофер в XVII веке, и означал он болезненное состояние пациента. Вот и сегодня многие больны ностальгией: самоутешением и самооправданием, видя прошлое как исключительно успешное. Не надо было принимать мучительные решения о будущем, государство всё определяло, социально по минимуму защищало и вселяло уверенность в завтрашнем дне: и на пенсию проводят, и чайный сервиз подарят. Все проблемы и тревоги прошлого времени забыты, но зато высветлены отдельные островки страховки и заботы, чего ныне нет и в помине: «Денег нет, а вы держитесь!»

Ах, ностальгия – сладкий сон. А теперь вернёмся к очередному году.

1940 год – Первый класс. Стихи для детей

В конце 30-х детей принимали в школу с 8 лет, поэтому в первый класс я пошёл 1 сентября 1940-го в 8 с половиной лет. Школа рядом с домом на Мытной. Учился с удовольствием, но никаких подробностей не помню, а какие сохранились, то стёрлись войной. Осталась одна фотография класса – полна коробочка – под 40 детей. Наверняка в школе учили и читали стихи, возможно, про Родину и Сталина, но я приведу другие, которые действительно нравились дошколятам и первоклашкам. Их писали Корней Чуковский, Вера Инбер, Агния Барто, Сергей Михалков и другие.

И герои стихов были удивительные: Мойдодыр, Крокодил, который «наше солнце проглотил», Человек Рассеянный с улицы Бассейной, и Бычок, который боится: «Ой, доска качается. Сейчас я упаду!..» И Мишка, у которого оторвали лапу, «но всё равно его не брошу, потому что он хороший». Ну и конечно,

 
Знают взрослые и дети,
Весь читающий народ…
 

И кого знали? Дядю Стёпу.

 
Он идёт из отделенья,
И какой-то пионер
Рот раскрыл от удивленья:
«Вот так ми-ли-ци-о-нер!»
 

А кругом дяди Стёпы шумящая детвора.

 
У Танюши дел немало,
У Танюши много дел:
Утром брату помогала,
Он с утра конфеты ел.
 

Ну а это? «Тра-та-та / Мы везём с собой кота…» Или –

 
Собачье сердце устроено так:
Полюбило – значит, навек.
 

Или опять про девочку Танюшу:

 
Перед сном сказала маме:
– Вы меня разденьте сами,
Я устала, не могу.
Я вам завтра помогу.
 

Классика!.. Я рос с этими стихами, детскими, которые сочиняли взрослые дяди и тёти. О них я тогда ничего не знал. А когда сам стал взрослым, то узнал и о многих написал: о Корнее Чуковском в книге «99 имён Серебряного века», об Инбер и Барто – в «Золотых перьях». А когда я познакомился с дневником Корнея Ивановича, то он стал моим любимым писателем из-за своей трудной судьбы и неистощимого юмора.

Как травили Корнея Чуковского! Надежда Крупская писала в «Правде» (1 февраля 1928 г.): «Я думаю „Крокодила“ нашим ребятам давать не надо, не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть».

Многие упрекали Чуковского, что он не затронул «ни одной советской темы, ни одна его книга не будит в ребёнке социальных чувств, коллективных устремлений… а восхваляет мещанство и кулацкое накопление…». Это про то, как муха шла по полю, «и муха денежку нашла»? Не годится детям знать про деньги: пережиток капитализма! Ещё досталось Тараканищу, из него критика вырезала целые куски, к примеру, такой:

 
И сказал ягуар:
Я теперь комиссар,
Комиссар, комиссар, комиссарище.
И прошу подчиняться, товарищи.
Становитесь, товарищи, в очередь…
 

О комиссарах так непочтительно, так и до вождей доберутся, – нет, так дело не пойдёт, Корней Иванович, уберите, или мы, цензоры, сами вырубим текст!.. И под корень пошли ещё «кузнечики-газетчики», которые «что с утра и до утра / Голосят они „ура“».

Что сказать? Кретины! Власть всегда нагружала литературу идеологией и пропагандой и рассматривала ребёнка как будущий винтик в государственной машине.

По своему малолетству многого тогда я не знал. И что Агния Бар-то – это в книгах, а на самом деле она – Гетель Лейбовна Волова, и что у неё была непростая судьба, и что её сын, 18-летний Эдгар, был сбит машиной в Лаврушинском переулке, около писательского дома, в 45-м за несколько дней до окончания войны… А Вера Инбер – страшное дело! – была племянницей Льва Троцкого, и тоже много хлебнула эта «хрупкая попутчица социализма». Она пыталась идти в ногу с комсомольскими поэтами, но у неё это плохо получалось. А ещё антисемитизм… Обо всём этом я узнал уже взрослым дядей…

За детскими стихами в школе пришла русская классика: Пушкин, Лермонтов, Некрасов… А потом мне подвернулся сборник «Чётки» Анны Ахматовой, и я целиком переключился на Серебряный век. Упивался строками с серебристым отливом тоски и печали: Блок, Бальмонт, Брюсов и т. д. (смотрите книгу «99 имён Серебряного века»). А в какой-то момент пришёл черёд обэриутам – Даниилу Хармсу и его компании. Один из этой компании – «Кондуктор чисел» Николай Олейников (1898–1942) погиб в 1937 году как «враг народа», а в документах указали: в 1942-м от тифа. Мало убили, так ещё и врали! И остались в живых только стихи:

 
Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?..
 

На этом обрываю неполный рассказик о детской поэзии и перехожу к внешним делам, к международному положению, сложившемуся в 1940 году. (30 декабря 2018 г.)

Два диктатора, Гитлер и Сталин, кроили Европу на свой лад. 10 мая, узнав о нападении Гитлера на Голландию, Бельгию и Люксембург, Вячеслав Молотов выразил уверенность в успехе Германии. А в начале августа СССР аннексировал Литву, Латвию и Эстонию, превратив их в советские социалистические республики. В ноябре Молотов ведёт переговоры в Берлине с Гитлером. С 1939-го по 1940-й общий объём советского экспорта в Германский рейх возрос с 61,6 до 738,5 млн рублей. Укрепляли мощь врага?.. А 18 декабря была принята директива № 216 об операции «Барбаросса» (о внезапном нападении на СССР). А если верить книге Суворова, то Сталин активно готовился к нападению на фашистскую Германию, только степень готовности оказалась разной…

Удалось Сталину наконец-то ликвидировать давнего главного соперника за ленинское наследие Льва Троцкого. Его убил наймит Меркадер ударом ледоруба по голове. 21 августа Льва Давидовича не стало. Следует вспомнить и расправу в июле 1937 года с верхушкой Красной армии, обвинённой якобы в заговоре против Сталина. Были расстреляны 3 маршала, 8 адмиралов, 14 командармов и тысячи офицеров. Я помню учебник истории с портретами Тухачевского, Якира, Уборевича и других высших чинов с выколотыми глазами (выкалывали глаза учителя или кто?..). Но это уже совсем иная тема.

Лично для меня 1940 год ещё знаковый из-за рождения двух близких мне людей.

24 мая родился Иосиф Бродский в Ленинграде. 1 августа в Москве – Анна Харашвили. Щекастик, команданте Ще. Закончила филологический факультет МГУ. 3 ноября 1967 года вступила в брак с Юрием Безелянским. Жена, хозяйка, помощница, муза, журналистка, соавтор и автор своих нескольких книг. Все остальные подробности – по дневникам Ю.Б.

Ну а Бродский! Первый купленный сборничек в мягкой обложке «Назидание» (1990) сразу очаровал и сделал меня поклонником этого поэта.

 
Равенство, брат, исключает братство.
В этом следует разобраться…
 

Из «Письма римскому другу»:

 
Посылаю тебе, Постус, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жёстко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Всё интриги?
Всё интриги, вероятно, да обжорство…
 

Очень трудно ограничиться одной цитатой из Бродского, хочется ещё и ещё. Вот поздний сборник прекрасного Иосифа «Пейзаж с наводнением» (изд. «Ардис»). Начало «Ответа на анкету»:

 
По возрасту я мог бы быть уже
в правительстве. Но мне не по душе
а) столбики их цифр, б) их интриги,
в) габардиновые их вериги…
 

И раннее стихотворение: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку… / Запрись и забаррикадируйся / шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса».

Запрись. Сочиняй или читай Хронику жизни.

1941 год – Война, эвакуация

В сентябре я должен был пойти во 2-й класс, но война нарушила естественный ход событий. 22 июня 1941 года грянула, вспыхнула, развернулась, ошеломила война: гитлеровские полчища напали на Советский Союз.

Войну я встретил в 9 лет в подмосковной Фирсановке на даче у маминых знакомых. Меня срочно привезли домой, и первое впечатление от военной Москвы: ночное небо во время налётов вражеской авиации. Мятущиеся прожектора, гул самолётов, свист бомб, грохот разрывов. Было захватывающе интересно наблюдать за воздушными боями. Я залезал на крышу дома и наблюдал, но, правда, до тушения зажигалок дело не доходило.

Первое время мы с мамой провели в Арсентьевском переулке, в Замоскворечье, а потом перебрались на Волхонку, к родственникам – к Кузнецовым, и все вместе, как только объявляли воздушную тревогу, устремлялись в метро на станцию «Библиотека им. Ленина», в туннель и располагались на рельсах в ожидании окончания налёта. Сотни людей лежали, сидели и вздрагивали от страха. Кто-то пытался задремать, кто-то вёл тревожный разговор о том, что будет дальше. Многие верили в пропаганду о том, что «любимый город может спать спокойно, / И видеть сны, и зеленеть среди весны…».

Однако довоенная удаль и защищённость быстро испарились, и никто уже не распевал предвоенные звенящие песни:

 
На земле, в небесах и на море
Наш напев и могуч, и суров:
Если завтра война,
Если завтра в поход, –
Будь сегодня к походу готов!..
 

Оказалось, что не готовы к походу на врага, и под напором фашистских армий сдавали город за городом. И вот уже враг у ворот Москвы…

А кто писал эти фальшивые бодряческие песни и марши с игрою мускулов и выпячиванием груди? О том, что «С нами Сталин родной, и железной рукой / Нас к победе ведёт Ворошилов!..»

Ни Ворошилов, ни прославленная конница Будённого не привели нас к победе. Победу ковал народ и совсем другие полководцы. Победа пришла через 4 года через тяжёлые поражения и миллионные потери людей.

Для меня, мальчишки, будущее скрывалось в сплошном тумане, и я в силу малого возраста не мог разобраться во всех причинах и следствиях разыгравшейся трагедии. И только потом, будучи взрослым и прочитав многие военные книги, я уяснил эти ужасные вопросы – что, как и почему?.. Но при этом меня особенно интересовали поэты и писатели, фанфаристы и барабанщики, трубадуры победоносной войны. Об одном таком мажоре, Василии Лебедеве-Кумаче, я написал в книге «Опасная профессия: писатель» (2013). Вот отрывок из книги:

В середине октября 1941 года Лебедеву-Кумачу позвонил Александр Фадеев и сказал: «Вы назначены начальником последнего эвакуационного эшелона писателей в Казань». По свидетельству родных, Василий Иванович закричал: «Я никуда из Москвы не поеду! Я мужчина, я могут держать в руках оружие!» Ещё один звонок из ЦК: объявлена всеобщая эвакуация. Значит, Москву сдают?! Лебедев-Кумач метался по квартире и говорил жене, не говорил, а почти кричал: «Как же так? Я же писал: „Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим“… Значит, я всё врал?! Ну как же я мог так врать? Как же?..» Лебедев-Кумач был буквально ошеломлён.

В воспоминаниях Юрия Нагибина написано, что на перроне Киевского вокзала он услышал, что Лебедев-Кумач сошёл с ума, срывал с груди ордена и клеймил позором вождей как предателей…

Жена поэта-песенника вспоминала, как он при отъезде увидел в газетном киоске портрет Сталина, глаза у него сделались белыми, и он заорал каким-то диким голосом: «Что же ты, сволочь усатая, Москву сдаёшь?!» К счастью, Лебедева-Кумача не арестовали, а направили на лечение в психиатрическую больницу. Там Лебедев-Кумач оклемался и вновь запел свои привычные патриотические песни:

 
Мы – храбрые люди,
Мы родину любим.
И жизнь мы готовы отдать за неё…
 

Вот такая была история с мажорным Кумачом… Ну, а возвращаясь к нашей семье: мама решила не эвакуироваться, а остаться в Москве, а меня отправить с дядей Шурой, который вместе со своим радиозаводом отправлялся на восток. С собою он взял младшую сестру Машу, двоих её маленьких детей и в придачу ещё одного племянника – меня. В таком составе мы отправились в эвакуацию.

Нас приютили где-то за Чистополем, рядом с Елабугой, где трагически рассчиталась с жизнью Марина Цветаева. Жили мы в каком-то небольшом поселении. Жили тяжело. Голод не голод, а было трудно. Пришлось мне коллекцию марок, которые я собирал перед войной, а там были редкие экземпляры Тасмании и Мадагаскара, обменять на картошку. Пришлось и поработать в колхозе за какие-то трудодни. А ещё выучился ездить на лошади и ругаться по-татарски. Ну и что-то ещё.

Главное, что запомнилось длинными и тёмными вечерами, как Маша развлекала свой детский сад. Пела она не народные русские песни, типа «Во поле берёзонька стояла…», а песни с лагерно-тюремным уклоном: «Таганка, все ночи, полные огня, / Таганка, зачем сгубила ты меня…»

Или вот такое душераздирающее:

 
По тундре, по железной дороге,
Где мчится курьерский
«Воркута – Ленинград»…
 

Ну и конечно, про неведомую Мурку: «Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая. / Здравствуй, моя Мурка, и прощай!..»

И я с жгучим интересом узнавал, что же такое натворила эта неведомая Мурка? Она «зашухарила всю нашу малину». Мне было жалко эту убитую Мурку, и даже больше, чем маршала Клима Ворошилова, который как-то бездарно сник в годы войны.

Когда я вернулся в Москву (отдельная песня), то во дворах звучали не военные песни, а все те же уголовные и блатные, а ещё разухабистые одесские, они всех тонизировали и бодрили: «На Дерибасовской открылася пивная, / Там собиралася компания блатная…»

Нет, снова гоп-стоп! Оставим в покое Васю-шмаровоза, маркера Моню и прочих колоритных персонажей. Я не виноват, это лукавое перо само увело меня в сторону от тяжёлого военного бытия. В Москве меня ждал новый песенный кумир – Александр Вертинский, с иным репертуаром: изысканными богемными ариетками. (2 января 2019 г.)

1942–1944-е. Военные годы

Осенью 1942 года мама вызволила меня из эвакуации. В Москву просто так возвратиться было нельзя, поэтому меня привезли нелегально, в поезде зайцем. Вдвоём с мамой мне было хорошо. Мама любила меня и заботилась обо мне, но при этом совершенно не стесняла моей свободы. Она выполняла какие-то заказы для фронта, что-то шила, строчила на машинке, а потом я помогал ей отвозить выполненные заказы на какой-то пункт на улице Кирова (ныне Мясницкая). В целом было нелегко, но вполне терпимо. А потом появились американские поставки по ленд-лизу: какие-то консервы, шоколад и прочие вкусности.

Осенью 1942 года пошёл во 2-й класс, это был последний год совместного обучения с девочками. Первые коллизии: я симпатизировал некой Аде, «цыпочке», а она на меня не обращала внимания, зато другая девочка, Роза, ко мне питала симпатию (сегодня сказали бы: клеилась) и норовила всё время читать неприличные стишки. Но мне была ближе мальчишеская компания: Гера Левитас и Юрка Фураев (как сложились их судьбы, не знаю).

В третий класс уже перешёл в другую мужскую школу № 554 в Стремянном переулке, наискосок на другой стороне расположился Институт им. Плеханова, и я, конечно, не знал, что в дальнейшем мне придётся стать плехановцем.

3-й и 4-й классы закончил с похвальной грамотой, ну, а с 5-го класса (1945–1946) начался шалтай-болтай. И в табеле появилось определение «ленивый мальчик».

А война тем временем шла и полыхала. Советская армия перешла в контрнаступление и стала освобождать город за городом, и после освобождения каждого производился салют, что приводило всех мальчишек в экстаз. По радио ликовал Леонид Утёсов: «С боем взяли город Брянск…» А дальше перечисление городов и улиц: «…Значит, нам туда дорога, / Киевская улица на запад нас ведёт…» Позднее в учебниках по истории с восхищением напишут о «Десяти сталинских ударах».

1945 год. Победа

День Победы 9 мая 1945 года я встретил в возрасте 13 лет и отправился на Манежную площадь участвовать в народном ликовании. Ура! Мы победили! Были забыты отступления и поражения, громадные людские потери и разрушения. На первом плане красовались подвиги и геройство. Слагались мифы и легенды. Конечно, главным героем войны был генералиссимус Сталин, ну и исполнители его воли – маршалы. Я помню одну растиражированную фотографию: сидят маршалы Мерецков, Конев, Василевский, Жуков, Рокоссовский. А за ними стоят Толбухин, Малиновский, Говоров, Ерёменко, Баграмян. Интересно, знают ли эти имена современные мальчишки?..

Сияние Победы. Фанфары и литавры. А какова была цена Победы? Подлинные цифры погибших и раненых долго скрывались, да и сегодня цифра в 28 миллионов наверняка не окончательная. Да и не все погибшие бойцы похоронены. Поиск жертв Отечественной войны продолжается по сей день. Поэты и писатели долгие годы обходили жестокую правду о войне стороной. Одним из первых был Иосиф Бродский, написавший стихотворение «На смерть Жукова»:

 
Сколько он пролил крови солдатской
В землю чужую! Что ж, горевал?..
 

Гибель людей, ошибки командования, просчёты Верховного – всё было табуировано. Правдивых свидетельств и воспоминаний было мало. Лишь отдельные строки, к примеру, Александра Твардовского отражали реальные события:

 
Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый!
Снег шершавый, кромка льда…
Кому память, кому слава,
Кому тёмная вода –
Ни приметы, ни следа…
 

Несколько слов о личном военном счёте. Отец из лагеря рвался на фронт, но получил отказ: политических на войну не посылали… Мама во время бомбёжки получила травму головы (ударная волна разбила оконную раму), что в дальнейшем привело к ранней смерти. Дядя Вася (Василий Кузнецов), любимый брат мамы, погиб в котле под Смоленском. Дядя Лёша (Алексей Кузнецов) и двоюродный брат отца Алексей (Элий Безелянский) вернулись в войны ранеными, но живыми.

Ну, а я, мальчишка, без вклада в Победу. Вот только выступал однажды перед ранеными бойцами в Институте Вишневского (рядом со школой) в постановке Гайдара «Тимур и его команда». Исполнял роль не положительного Тимура и не хулигана Квакина, а какого-то Коли Колокольчикова. Выздоравливающие солдаты и офицеры дружно хлопали. Вот и весь вклад… Короче, в танке не горел, в плену не был, под бомбы не попадал. А попал в книгу «Мое опалённое войною детство» (фонд Ельцина, 2015). Там на страничке коротко рассказал о себе и привёл свои единственные строки о войне:

 
Шли поезда на восток.
Где-то там, под Казанью,
Жизнь давала урок
Трудностей в назиданье.
Ел из мякины хлеб,
Собирал на растопку щепки
И впервые понял, что человек
Сработан довольно крепко…
 

Это, пожалуй, всё, что я писал о войне (не моя это тема), лишь однажды прикоснулся к мифологии, когда работал в журнале «СПК» и Георгий Фролов (знакомый по многотиражке «Советский студент») принёс свою статью о Вере Волошиной ко Дню Победы. Статью бездарную и плохо написанную, пришлось её исправлять и дописывать (вот так создаются мифы!). Потом мой исправленный вариант Фролов вставил в свою патриотическую книжку. В дальнейшем Фролов сделал на Вере Волошиной свою карьеру, и, как говорится, Бог ему судья…

Ну, а я к 70-летию Победы, в 2015 году, опубликовал в «Московской правде» большую публикацию «Поэты и писатели на войне и о войне». И повторил её в журнале «Наука и религия». В моём тексте всё серьёзно, драматично и искренне.

Ну, а в народной памяти прошедшая ужасная война с каждым годом предстаёт всё более лучистой и сиятельной. И враг был какой-то игрушечный и нестрашный, и как говорил актёр Кадочников в «Подвиге разведчика», обращаясь к фашистскому генералу: «Вы болван, Штюбинг!» И до сих пор звучит утёсовская уничижительная песенка о том, что

 
Барон фон дер Пшик
Покушать русский шпиг
Давно собирался и мечтал.
Любил он очень шик,
Стесняться не привык,
Заранее о подвигах кричал…
…Мундир без хлястика,
Разбита свастика.
А ну-ка, влазьте-ка
На русский штык!
Барон фон дер Пшик,
Ну где твой прежний шик?
Остался от барона только пшик!
Капут!
 

Над немецким бароном издеваются до сих пор. И современные русские патриоты, не знающие, что такое война, про кровь и страдания, пишут на стекле своих автомобилей: «Мы можем повторить!» Подразумевая дорогу на Берлин. Милитаристский угар. Откуда это взялось? После войны, в 50–60-е, люди пели иное: «Хотят ли русские войны?..» Что-то изменилось в обществе, в стране. Поменялись вектор и тренд. Россия как осаждённый лагерь. Кругом одни враги… Нет, я не политолог и не буду комментировать сегодняшнюю ситуацию (тем более что она может качнуться в любой момент). А приведу несколько трезвых и мудрых высказываний:

«Война – это всего лишь трусливое бегство от проблем мирного времени» (Томас Манн).

«Война – это по большей части каталог грубых ошибок» (Уинстон Черчилль).

«По-настоящему война никому не нужна, но многим нужна ненависть» (Макс Фриш).

На этом и поставим точку.

Футбол в моей жизни

 
Ликует форвард на бегу.
Теперь ему какое дело!
Недаром согнуто в дугу
Его стремительное тело…
 

Николай Заболоцкий. «Футбол». 1926 г.

 
А ударчик – самый сок,
Прямо в верхний уголок!
 

Андрей Вознесенский.

Из сборника «Треугольная груша». 1962 г.

Футбол – не проходящее увлечение, даже не увлечение, а какая-то особая болезнь – боление за выбранный футбольный клуб. И поменять его нельзя, он один на всю жизнь. Любимую женщину можно поменять, а клуб-команду нельзя, это на всю жизнь. Будь то «Динамо», «Спартак», «Барселона» или «Бавария» (далее по числу команд в мире).

После турне московского «Динамо» осенью 1945 года в Англию и страстных репортажей Вадима Синявского из Туманного Альбиона я стал профессиональным поклонником (слово «фанат» мне не нравится) динамовцев и вот уже более 70 лет неизменно болею за бело-голубых. Вместе с ними и в радости, и в печали…

А в футбол играл мальчишкой даже до 1945 года. Учился во вторую смену, и после школы при фонарях гоняли тряпичный мяч (о кожаном даже и не мечталось). Тряпичный мяч мастерил Сергей Голубничий, будущий секретарь советского посольства в Вашингтоне. И в этот тряпичный мяч мы самозабвенно играли, моими партнёрами и соперниками были Саша Большаков по кличке Конь, Толя Фомичёв, Борис Ширяев, Коля Алексеев и другие одноклассники (позднее подключился Боря Давидовский, переехавший из Киева в Москву). Играли по схеме, кто пришёл: 2 на 2, 3 на 3, 4 на 4 и т. д. Число не имело значения. Не было и ворот. Брошенные портфели означали штанги ворот. А какой был азарт! Какая бушевала страсть обязательно победить.

Сегодня я смотрю на спортивную площадку во дворе нашего дома с настоящими маленькими воротами, сеткой и… никого нет, никто не играет. У нынешних ребят другие интересы. А я печалюсь: нам бы такую площадку да ещё с кожаным мячом! Нашему военному поколению не повезло…

Я играл в футбол с 11–12 лет и до ветеранских 40 и более лет, потеряв совсем скорость и так и не научившись ловко владеть мячом, «С ног срезаются мячи» (Вознесенский).

Ветераном играл на разных стадионах, где было свободное поле, и на лесных полянах. «Юрок, что ты делаешь?!» – только удивлялся Давидовский. А я если не успевал, то сразу «косил» соперника. «Да, были схватки боевые!..»

Это всё любительский футбол, а на официальном уровне выступил всего лишь один раз на первенстве Москвы среди вузов. Без всякой тренировки вышел играть за сборную Плехановского института и против кого? Против крепких ребят из Института физкультуры. И… А что «и»? И провалился. И пасовал плохо, и мяч не мог отнять. Полное фиаско. Получил вдобавок травму и позорно покинул поле. Стыдно вспоминать…

Итак, никчёмный практик, но отличный теоретик. Изучал книги по технике и тактике футбола. Вёл футбольную статистику: кто сколько сыграл матчей и сколько забил мячей. По двум командам: по «Динамо» (Москва) и сборной команде СССР. Приятельствовал с лучшим статистиком страны Константином Есениным (в нём больше от матери Зинаиды Райх, чем от отца, поэта Есенина).

В 1946 году несколько раз выполнял роль мальчика, подающего мячи на стадионе «Динамо». И подавал мячи в руки прославленных корифеев футбола: Бориса Пайчадзе, Григория Федотова, неповторимого «циркача» Пеки (Петра Дементьева). Ну и всех любимых динамовцев, включая Чепчика (Василия Трофимова) с его молниеносными рывками по краю поля…

В период 1948–1951 годов ходил почти на все московские матчи «Динамо» да ещё и на некоторые игры дублёров. И именно в дубле впервые увидел долговязого Льва Яшина. Болельщиком начинал с безбилетника, с толпою бросавшегося на прорыв мимо контролёров, потом солидно покупал билет на Восточную трибуну. Был период знакомства с динамовским полузащитником Александром Малявкиным, который снабжал меня билетами на престижную Северную трибуну. Ну, а когда я вошёл в состав пресс-центра «Динамо», то получил пропуск и с гордым видом проходил на трибуну мимо толпы фанатов, не сумевших купить билет. А ещё писал программы футбольных матчей на «Динамо» и для Лужников. Чуть было не стал спортивным журналистом и ходил устраиваться на работу в еженедельник «Футбол» к главному редактору Льву Филатову.

Господи, чего только не было: и интервью с игроками «Динамо» и сборной СССР, и футбольные репортажи вёл на радио на Бразилию, и газетные заметки, кажется, последняя в «Вечерней Москве» называлась так: «Конец эры Романцева».

В 90-е годы перестал ходить на стадион и переключился на боление по телевизору по двум причинам: журналистика и писательство съедали всё время, и тратить на футбол с дорогой 3–4 часа было излишней роскошью. А второе: глаза. Плохо стал видеть да ещё свой театральный бинокль обменял на лиры в Италии. Так что исключительно диванный болельщик…

Увы, некогда великий футбольный клуб «Динамо» ныне среди средненьких команд и борется за выживание. Увы и ах. А в 1945 году советские футболисты с литерой «Д» на груди заставили ахнуть весь футбольный мир: 19:9, две победы, две ничьих в Великобритании. Первая игра в Лондоне с «Челси» (Абрамович ещё не родился, нынешний владелец «Челси»). 13 ноября, стадион «Стэмфорд Бридж», 70 тыс. зрителей. Состав динамовцев: Хомич, Радикорский, Семичастный (капитан), Станкевич, Блинков, Леонид Соловьёв, Архангельский («Динамо», Ленинград), Карцев, Бесков, Бобров (ЦДКА), Сергей Соловьёв. Англичане повели 2:0. На 65-й минуте Василий Карцев забил первый ответный гол. Итог: 3:3.

И в честь триумфального турне в Московском театре оперетты был показан спектакль «Одиннадцать неизвестных», где высмеяли звезду английского футбола с условным именем Стенли Мак-Плют! Грубо говоря, побили, как барона фон дер Пшика. Наши – это о-го-го! Все гиганты, как один. Каждый Илья Муромец. Знай наших! Гипертрофированная гордость и зазнайство – это тоже русский менталитет.

Эх, поскромнее надо, товарищи. Поскромнее…

Шахматы

Футбол и шахматы – прекрасное сочетание. Ноги и голова…

В шахматы научился играть, кажется, с 12 лет, с 1944 года, а подогрел интерес к ним широко разрекламированный шахматный радиоматч СССР – США, состоявшийся 1–4 сентября 1945 года. Стране, уставшей от войны, хотелось чего-то мирного и спокойного, а тут ещё дружба с великим союзником – с американцами. Встреча на Эльбе породила столько радужных надежд! И вот заочная встреча шахматистов: ходы в партии передавались по радио (телевизионные мосты пришли значительно позднее).

Наши шахматисты сидели за столиками с часами в ЦДРИ, американские коллеги – в отеле «Генри Хадсон» в Нью-Йорке. По десять игроков с обеих сторон, по две партии: белыми и чёрными. И советские шахматисты сокрушили американцев со счётом 15,5:4,5. На первой доске Михаил Ботвинник обыграл дважды американского чемпиона Арнольда Денкера. За наших выступали Смыслов, Болеславский, Флор, Котов, Лилиенталь и др. На последней доске – Давид Бронштейн.

Америку защищали два сильных гроссмейстера: поляк Самюэль Решевский и Роберт Файн.

Выиграли! Ура! А в ноябре шахматистов поддержали футболисты: триумфальная поездка «Динамо» в Англию, 19:9. Кругом победы!..

Увлечён шахматами был и я. Даже несколько раз ходил в Центральный клуб железнодорожников и смотрел игры на первенство Москвы. Почему-то из всех шахматистов меня привлекал Соло (Соломон) Флор, родившийся в Западной Украине, а потом выступавший за Чехословакию.

Чудом сохранилась таблица на первенство 6-го класса «Б» (1946– 1947). Первое место занял Володя Половнев, второе – Ю.Б. при 12 участниках. Потом записался в шахматную секцию общества «Трудовые резервы» и играл там в турнирах (руководитель Леонид Щербаков). Получил 3-ю шахматную категорию, не набрал нужных баллов для получения 2-й категории и как-то остыл к шахматам, опять же было некогда и не с кем играть. Но время от времени изучал шахматную литературу и особенно дебюты партий: испанская партия, сицилианская защита, королевский гамбит… Лёгкое знание дебютов впоследствии помогло в игре блиц по 10 и 5 минут на партию. Этой быстрой игрой я увлекался в редакции «СПК» и в Радиокомитете. «Интересно девки пляшут», – приговаривал Лёва Левченко, двигая ту или иную пешку в схватках на радио. Давно это было, и вторя Ноздрёву: «Давненько я не брал в руки шашек…»

В дальнейшем шахматы оставались редким занятием, только тогда, когда появлялся партнёр. Но тем не менее я следил за шахматными событиями и переживал, когда страну покидали выдающиеся шахматисты: Виктор Корчной, 10-й чемпион мира Борис Спасский, 13-й – Гарри Каспаров. Весь был захвачен сражением за шахматную корону между нашим Спасским и американцем Робертом Фишером. Надрывался в песне и Владимир Высоцкий с наигранным возмущением по поводу «этого Шифера»:

 
Вижу, он нацеливает вилку –
Хочет есть, – и я бы съел ферзя…
Под такой бы закусь да бутылку!
Но во время матча пить нельзя…
 

Но моё главное достижение – сеанс одновременной игры на 10 досках в пионерском лагере. И если уж не Бобби Фишер, то Остап Бендер точно!..

Ныне шахматы в далёком прошлом, но до сих пор помню имена великих шахматистов прошлого: Цукерторта, Морфи, Стейница, Ласкера, Капабланку, Чигорина, Алёхина… И часто вспоминаю афоризм Савелия Тартаковера: «Самая опасная позиция – выигрышная».

Кино моей юности

 
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной,
Ах, механик, ради Бога, что ты делаешь со мной.
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
Заставляет меня плакать и смеяться два часа.
Быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, чёрно-белое кино!..
 

Юрий Левитанский. «Кинематограф»

Сегодня кино не играет такой роли, какую играло в судьбе людей в первые десятилетия изобретения братьев Люмьер. Кино тогда не только развлекало, оно учило, воспитывало, формировало вкусы и характеры. Открывало горизонты и давало ориентиры. Кино было мощным «агитатором и пропагандистом». Но в то же время кино утешало, вселяло надежду на то, что всё образуется: трудности будут преодолены, проблемы решены и всё кончится хеппи-эндом – счастливым голливудским концом. Бедные разбогатеют, влюблённые обретут счастье. А порок и зло будут непременно наказаны. Наивное, чистое время! Время великих иллюзий!..

И меня в 40–50-е годы кино учило, воспитывало, развлекало и утешало. Многие картины я смотрел по многу раз: «Весёлые ребята», «Цирк», «Волга-Волга», «Трактористы», «Сердца четырёх», «Небесный тихоход», «Мечта» с неподражаемой Фаиной Раневской: «Так не говорят, но так думают…» Картины можно долго перечислять. И многие актёры были в те годы моими кумирами: Любовь Орлова, Людмила Целиковская, Фаина Раневская, Лидия Смирнова, Михаил Жаров, Пётр Алейников, Астангов и т. д. Много было прекрасных комических артистов: Игорь Ильинский, Эраст Гарин, Плятт, Мартинсон, Сорокин. Перечисляй – не перечислишь. Не любил фильмы про Гражданскую войну, исторические картины, «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна даже пугал. Игнорировал сказочные сюжеты, типа «Садко». То есть не был всеядным, а почти привередливым потребителем кинопродуктов.

Основными кинотеатрами моей юности были «Авангард» (в бывшей церкви) на Калужской (ныне Октябрьской) площади и «Ударник». Это – базовые кинотеатры, а потом уже «Центральный» на Арбате, «Форум», «Уран», «Повторный» и т. д.

Но кроме советских фильмов в послевоенные годы показывали и трофейное кино, ленты, привезённые из Германии, и это было настоящей экзотикой, мало похожей на отечественные поделки. Захватывающая «Индийская гробница», «Багдадский вор» с магическим Конрадом Фейдтом, ленты с Франческой Гааль – «Петер» и «Маленькая мама». Блистательные «Три мушкетёра», полные комического блеска, и многие другие. И, конечно, Дина Дурбин с картиной «Сестра его дворецкого» (и как она очаровательно пела «Очи чёрные»!). Но всё же выделю другой фильм – «Девушка моей мечты» в советском прокате, а на Западе – «Женщина моих грёз». Это Марика Рокк (или другая транскрипция – Рёкк). Она начинала свою карьеру в различных шоу и варьете Франции, Англии, Германии и США. По национальности – венгерка. Любимая актриса Гитлера и Геббельса. По сравнению с Марикой Рокк наша Любовь Орлова сразу побледнела. Второй сорт. Увы… Если говорить об этом, то надо признать второсортность и всего советского кино, за малым исключением. И все наши популярные актрисы-звёзды на фоне Мэрилин Монро, Софи Лорен, Катрин Денёв и далее по списку всего лишь маленькие звёздочки (играть по большому счёту было нечего, да и операторское искусство хромало).

В 60-е годы распевали частушки Юрия Ханютина:

 
Ах вы кины, мои кины,
Кины новые, хреновые,
Нерентабельные…
 
 
С каждым днём работать хуже,
Плана нет – душа горит.
Нет, не нужен «Голый остров» –
Дайте голую Брижит.
 

То есть голую Брижит Бардо. Но не скоро появилась на экране «Маленькая Вера». А потом наше кино отбросило запреты и приличия и ударилось во все тяжкие. Правда, отдавая предпочтение не сексу (стоп: духовные скрепы!), а мордобою, тут душа гуляет!..

Конечно, были отдельные прорывы в настоящее мировое кино (Андрей Тарковский, «Комиссар» Аскольдова, Сокуров и т. д.), но в целом всё тонет в серятине, в сериальщине, так что в кинотеатры я ходить перестал давно, но и ТВ смотрю редко. И извините меня, «Улицы разбитых фонарей» – мне некомфортно. Кому интересно, можно почитать мою книгу «Кинозвёзды. Плата за успех» (2009). А я тем временем обрываю разговор о кино и перехожу к дальнейшей хронике по годам.

13 января 2019 г.

1946 год – Дети двора

После скудного существования в эвакуации московская жизнь была в сладость, с её масштабом и возможностями. Ещё шла война, окна были заклеены бумажными полосками, чтобы стекло не трескалось от взрывной волны. Питались по продовольственным карточкам. И однажды – о ужас! – я их потерял или их украли. Я был в отчаянии, но мама утешила: «Ничего, как-нибудь обойдёмся!» Но ужас потери продкарточек остался в моей памяти…

Итак, мальчишество, 10–14 лет. Учёба и школьная буза. Сначала отличник, потом позиции сдал. Как-то неинтересно было готовить уроки, тем более мама никогда меня не контролировала. Затягивал двор. Хотелось играть, соревноваться. Вот уж точно: тихоней не был. Напротив, сгусток энергии. Целый набор каких-то дворовых игр: прыжки в «козла» и «отмерялы», втыкание ножичков в землю и что-то ещё, что уже совсем не помню. И ещё одно увлечение по весне, когда около тротуаров неслись потоки воды, – пускать кораблики. Кораблики выдалбливал из коры, сооружал на них подобие мачты с парусом. И было жгуче интересно, как несло кораблик по мутному потоку воды. И ещё, начитавшись Жюля Верна, дома любил рисовать свой «Наутилус» с внешней стороны и в разрезе и насыщать его корабельное пространство различными предметами.

Ба! А коллекционирование марок, особенно из экзотических стран. Мама выдавала деньги, и я ездил в магазин филателии на Кузнецкий мост и покупал кусочек чего-то, что никогда не мог бы увидеть воочию…

В те годы я как-то совмещал двор и домашние увлечения. Дома рисование и чтение, во дворе физическое раздолье. Постоянный крик, шум, ор, ссоры, лёгкие тычки в грудь. Весело и привольно. И никакого надзора родителей. Как правило, семьи были неполные: отцы воевали на фронте или сидели по лагерям и тюрьмам. А матери вкалывали, чтобы заработать на хлеб, и им было некогда заниматься и воспитывать своих чад. А чада резвились. Почти махновское гуляйполе.

Сегодня всё иное, по крайней мере в Москве. Вот передо мной номер газеты «МК» от 8 декабря 2018 года, публикация «Боевые мамаши против чайлд-фри», и диву даюсь. Новое явление: гиперопека так называемых «интернет-мам». Для этих новых мам забота о детях – нечто вроде соревнований в соцсетях. Как выглядит ребёнок, как одет-подстрижен, во скольких кружках занимается. Эти мамы выкладывают в соцсетях по 20 фоток в день: вот мы поели, вот мы гуляем, вот наши обновы и т. д. Ребёнок для них вроде куклы или любимой собачки.

Ну, а мы в те 40–50-е годы были другими под прессом социальной уравниловки. В основном неблагополучные, бедненькие. Дети неухоженные, вольно играющие во дворах. И только крики вечером: «Петя, хватит играть! Иди домой!.. Маша, сколько тебя можно звать? Мигом домой! Хватит!..»

И никаких оплаченных секций: по танцам, балету, хоккею, фигурному катанию, биатлону, хорошим манерам и этикету и т. д. Были, конечно, кружки в Домах пионеров, но это было сплошное любительство. Это сегодня родители вкладывают деньги в детей, в надежде, что вложенное окупится и «дитя» засветится высокооплаченной звездой…

В моих сверстников Андреев – Тарковского и Вознесенского – никто не вкладывал, они сами ставили себе цель и добивались её и карабкались наверх. Я тоже карабкался, но явно запоздал. Моя дорога была извилистой и с явными отклонениями в сторону. В итоге известность получил, но ни Нобеля, ни Шнобеля. Но это я забежал вперёд…

Возвращаясь к теме двора… Вначале он был основной территорией обитания, и всё же я часто выбирался в центр Москвы. Из Арсентьевского переулка на Большую Серпуховскую, к скверу завода Ильича, а там на трамвай и в центр. Или в отчий дом на Волхонке, в гости к дяде Шуре, Александру Алексеевичу Кузнецову, умельцу с радиозавода, смастерившему самолично телевизор с малюсеньким экраном и очень неохотно демонстрирующему телекадры своим племянникам и племянницам. В основном наслаждался экраном сам со своей тётей Симой.

А мой удел – радиопередачи дома, и одна из любимых «Театр у микрофона» и разные литературные композиции: «Тартарен из Тараскона», «Звёздный мальчик» и др. И завораживающий голос актёра Николая Литвинова: «Слушай, дружок!» И дружок слушал. Потрясал монолог Нехлюдова в исполнении Василия Ивановича Качалова про соблазнённую Катюшу Маслову: «Все так… Всегда так…»

В театр ходил, но мало. Но «Синюю птицу» в Художественном видел. Ещё – «Пиквикский клуб», «Мёртвые души», в Театре революции – «Таню» с бесподобной Марией Бабановой… Я регулярно ездил к Большому театру и в киоске покупал репертуарный театральный сборник. Изучал его и знал наперечёт все спектакли и всех исполнителей различных театров.

Мама дала деньги, и я купил в букинистическом магазине два больших альбома, один про Художественный театр, а другой – про театр «Летучая мышь» Балиева. Внимательно читал, имена Москвина, Книппер-Чеховой, Андровской, Ершова, Яншина и других корифеев МХАТа мне были близки. Знал и тех, кто эмигрировал в первые годы после революции во время зарубежных гастролей, – Михаил Чехов, любимец Станиславского Ричард Болеславский, который в январе 1920 года перебрался в Польшу, там играл и ставил спектакли.

О театре можно написать много, но в специальной главе. А пока заглянем в «ТАБЕЛЬ ОЦЕНКИ ЗНАНИЙ, ПОВЕДЕНИЯ И ПРИЛЕЖАНИЯ УЧЕНИКА». 6-й класс «Б», 1946–1947 годы.

Забавная маленькая тетрадочка: полный набор всех оценок, от пятёрок до двоек. Высшие оценки по истории, географии, литературе и иностранному языку, низкие – по алгебре, физике… и мелким бисером (места мало) записи учителей для сведения родителей: не сняв шапку, прошёл в класс… неоправданно пропустил учебный день… прогул учебного дня… отказался на предложение учителя выйти из класса… никогда не бывает на своём месте… (Когда я прочитал об этом Ще, она отреагировала точно: «Летучий голландец!»)

Табель тянет за собой шлейф воспоминаний, и почему-то вспоминается, как в каком-то классе появился новенький: рослый парубок, приехавший из Киева, – Борис Давидовский, и на каком-то уроке или на внеклассном чтении разбирали пушкинских «Цыган», и Борис мямлил строки:

 
Земфиры нет как нет: и стынет
Убогий ужин старика.
 

Все попадали с парт. Борис никак не тянул на романтического Алеко, а тем более на решительную Земфиру. Но с тех пор имя Земфиры накрепко приклеилось к новичку.

Ну, а меня в школе многие звали Демоном. За немного романтический и загадочный облик и за эмоциональное чтение лермонтовской поэмы:

 
Печальный демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землёй,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой…
 

И надо отметить, что в те молодые годы по духу мне больше соответствовал Михаил Юрьевич, чем Александр Сергеевич. Мне импонировали дух мятежа и неприятия того, что окружало поэта.

В январе 1946 года произошла литературная катастрофа: вышло постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград». И начались мракобесные танцы. О том, как убивали Зощенко и травили Ахматову, я написал спустя долгие десятилетия в книге «69 этюдов о русских писателях» (2008). Кто любопытный, может достать книгу и прочитать. Мне в 1946-м было 14 лет, и я, конечно, не мог понять глубину произошедшего. Я не читал Михаила Зощенко, но слушал, как его читают артисты по радио. Например, знаменитый рассказ для детей «Ёлка» о Лёле и Миньке, как они снимали подарочные украшения в виде сластей и фруктов.

«…Лёля говорит:

– Если ты второй раз откусишь яблоко, то я не буду больше церемониться и сейчас съем третью пастилку и вдобавок возьму себе на память хлопушку и орех.

Тогда я чуть не заревел. Потому что она могла до всего дотянуться, а я не мог».

Этот прелестный рассказ для детей, а ещё я с удовольствием слушал по радио рассказ для взрослых «Аристократка», в исполнении, кажется, блистательного артиста Театра сатиры Владимира Хенкина. Герой рассказа Григорий Иванович признаётся друзьям: «Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках». И рассказывает, как сводил одну такую в шляпке в театр, а там, в театре – буфет, а в буфете блюдо с пирожными. А далее:

А далее в рассказе такой сюжет: дамочка «кушает второе пирожное», третье «и берёт четвертое».

«Тут ударила мне кровь в голову.

– Ложь, говорю, взад!..»

А потом герою пришлось за всё заплатить, и он обратился к дамочке: «докушайте», а она сконфузилась. Тут появился какой-то дядя:

«– Давай, – говорит, – я докушаю.

И докушал, сволочь. За мои-то деньги…

Так мы с ней и разошлись. Не нравятся мне аристократки» (1923).

А вот мне лично очень понравился богемно-аристократический Александр Вертинский, мне повезло: я был на одном его полузакрытом концерте. И был покорён его исполнением песен и ариеток. Тут же многое выучил и часто напевал: «Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?..» Мне это было как-то ближе, чем широко популярное: «Броня крепка, и танки наши быстры…»

Что делать: по натуре я нон милитар, а индивидуал, тяготеющий к локальности и интимности.

3 января 2019 г.

1947 год – 14/15 лет. Гуляйполе

Второй послевоенный год. Страна залечивала раны. 14 декабря отменили карточки на продовольственные и промышленные товары. Нехватки ощущались всего. Жизнь далеко не сытая, скудная, все одеты кое-как, многие донашивали военные шинели. Мама старалась что-то перешить и перелицевать из старого, и поэтому я был одет ещё более или менее, в отличие от многих одноклассников. Заказов у мамы было много, и машинка «Зингер» не переставала стучать. «Строчит пулемётчик…»

Ну, а мне 2 марта исполнилось 15 лет, вполне рабочий возраст, но я о работе и о своём будущем даже не помышлял, да никто и не подталкивал.

Хорошо помню, как в класс не входила, а буквально врывалась учительница английского языка Марина Георгиевна Маркарьянц с криком: «Ну, лодыри, ну, бездельники, ну, оболтусы, опять не выучили уроки?!.» И класс одобрительно гудел. Среди лодырей и оболтусов ходил и я со своим приятелем Андреем Тарковским (никто не мог догадаться, что Андрей – будущая звезда кинематографа). Но были в классе и несколько отличников, среди них – Игорь Шмыглевский, опять же будущий знаменитый физик. Класс был неровный: отличники; способные, но ленивые и третья категория: серые троечники… Все были шумные, крикливые, драчливые. Однажды мы повздорили с Борисом Ширяевым и дрались в течение всего учебного дня во время переменок. Помахали кулаками, сели за парты, звонок – и опять драка…

Но чего не было тогда у нас в классе, в школе и во всей стране, так это социального неравенства, деления на бедных и богатых, была, конечно, разница в достатке, но несущественная. Но не было ни просторных квартир, ни коттеджей, ни автомобилей, ни драгоценностей. И соответственно, не было презрения богатых к бедным, взглядов сверху вниз, унижения. Это сегодня читаю про миллиардеров Арашуковых – отце и сыне – из Карачаево-Черкесии, и только развожу руками, как такое можно? Теперь можно, и наследный принц империи Арашуковых, когда учился в школе, платил по 500 рублей одноклассникам, чтобы те завязывали ему шнурки на ботинках… Это то, к чему мы сегодня пришли: к вопиющему неравенству и цинизму отдельных представителей элит. А в 1947 году и слово такого «элита» не знали… (7 марта 2019 г.)

Но вернёмся назад, в прошлое.

Открываю ещё один сохранившийся табель оценки знаний, где вторым пунктом правил для учащихся значилось: «Прилежно учиться, аккуратно посещать уроки, не опаздывать к началу занятий в школе». И 20-й пункт: «Дорожить честью своей школы и своего класса, как своей собственной». Увы, я не дорожил и учился спустя рукава. Не было старших, чтобы кто-то за мной следил, наставлял, убеждал, что школа – это необходимый фундамент для жизни. Маме было некогда. Она, что называется, вкалывала за машинкой, чтобы прокормить свою маленькую семью да ещё помогать младшей сестре Маше с её двумя маленькими детьми. С мамы никакого спроса. Я показывал ей свой табель, а она только укоризненно качала головой. И никакой брани в мой адрес.

Смотрю на сентябрьский табель: алгебра – три тройки и одна двойка, Конституция – двойка, химия – двойка. Декабрь – даже по любимой литературе – двойка, хотя в апреле – неожиданно по физике – пять. Годовые оценки: 5 – по литературе и истории, а ещё по физкультуре. И единственная двойка по черчению… Это 7-й класс.

В книге «Самиздат века» приведено несколько популярных самодеятельных школьных песен, только непонятно, в какие годы они были созданы, но это не важно, важна суть. Вот на мотив «Раскинулось море широко»:

 
Товарищ, не в силах я химии сдать,
И алгебра мне надоела,
В глазах теоремы столбами стоят,
Черчение душу отъело.
Он вышел из класса – сознания нет,
В глазах у него помутилось…
Упал он на чистый школьный паркет,
Упал, сердце больше не билось…
 

Но главное: перешёл из 7-го в 8-й класс. Нет, главное было другое: гуляние и встречи с девочками. Очередная Клава Леонова, младшая сестра, а мой напарник по встречам Витя Крючков – со старшей. Как раз на тот год выпал праздник 800-летия Москвы, и я умудрился в компании вдрызг напиться. Больно вспоминать… А ещё в том году мы со Славкой Саввой, можно сказать, не вылезали из парка Горького, и перед глазами проплывали вереницы девочек. Все они не являлись личностями, а по существу представляли лишь функции особей в юбках. Ледяное сердце юноши даже не вздрагивало. Вздрагивание пришло позднее…

1948 год – 15/16 лет. Стиляга

Собственно, дневник я начал вести 9 ноября 1948 года, в 16 лет, с такой примечательной фразы: «Снова дома вместо школы». То есть прогульщик. Что сказать с позиции лет? Конечно, был глупый. Конечно, был наивный. И конечно, не задумывался о своём будущем.

Первые тетради дневников по соображениям семейной цензуры я уничтожил, о чём сегодня очень сожалею. Но последующие дневники, начиная с 1950 года, сохранил. Уничтожил 1948 год, жалко провала в хронике лет, и поэтому попытаюсь что-то восстановить по памяти.

Энциклопедический справочник Larousse выделил в политической жизни СССР несколько событий: восстание заключённых Печорских лагерей, убийство в январе спецслужбами выдающегося актёра Соломона Михоэлса и смерть в августе 52-летнего Андрея Жданова, отвечающего в Политбюро партии за культуру в стране и ставшего инициатором зловещего постановления ЦК о литературных журналах.

Итак, Жданов умер, и, казалось бы, мне, ученику, закончившему 7-й класс и перешедшему в 8-й, дела нет до сталинского сатрапа (конечно, таких слов я тогда не произносил и не знал их, до разоблачения культа личности тогда было ещё далеко), и тем не менее дату 31 августа я запомнил. Мы с дружком Славой пошли в парк Горького на танцверанду «шестигранника» потанцевать, – и облом: «в связи со смертью товарища Жданова все культурные мероприятия отменяются». Мы не скорбели, мы, мягко говоря, огорчились: при чём тут Жданов, когда всем молодым хочется потанцевать, постилять…

И тут, разумеется, есть повод поговорить о танцах и джазе. Соседка по дому Лида Николаева начала меня учить танцам лет в 14 – танго, фокстрот, вальс почему-то не давался. А потом в моду вошёл американский джаз, разные там буги-вуги, и молодёжь с ума сходила по музыке, исполняемой оркестром Гленна Миллера, Дюка Эллингтона и других джазистов. «Александер регтайм», «Караван» и прочие музыкальные шлягеры. Не буду сейчас напрягать мозги, а лучше процитирую свою публикацию «Сан-Луи – город нашей юности», напечатанную в январском номере 1997 года газеты «Мир печати» (и такая была). Вот этот текст:

Сегодня никого ничем не удивишь. Ни войной, ни модой, ни сексом, ни некрофилией, ни киллерством – ничем. Привыкли. С экрана и с эстрады можно увидеть и услышать такое!.. Хорошо ли, плохо ли, но можно… А вот были времена совсем другие. Светлые, советские. О них некоторые седовласые граждане льют слёзы. СССР как оплот мира и социализма, ни преступности, ни проституции, – порядок, как в казарме. И тишина! Только по праздникам литавры, пафос и ликование под портретами вождей. Золотые гулаговские времена!

Когда это было? Конец 40-х – начало 50-х годов. Нам по 16–18 лет, и мы бросаем вызов обществу. Нет, не политический и не экономический (об этом не могло быть и речи!), а примитивно бытовой. Мы против серых неказистых одежд. Мы против бодряческих и маршевых песен. Мы – это так называемые «стиляги», – за новые отношения между молодыми, где есть место не только подвигу, а простым человеческим «вещам» – любить, петь, танцевать, веселиться. Мы как бы инстинктивно чувствовали, что с возрастом ЭТО пройдёт, и старались своё получить сполна.

 
О, Сан-Луи, город стильных дам,
Крашеные губы он целует там.
Девушка хохочет,
Полная любви огня,
С ней мой любимый хочет
Позабыть меня…
 

«Сан-Луи» – одна из любимых песенок стиляг, хотя по тексту и немудрящая, и глупенькая.

В те годы было много популярных песен. И про артиллеристов, которым «Сталин дал приказ», и про весёлый, вольный ветер, который «обшарил всё на свете», и про паровоз, который летит вперёд, а там впереди – «в коммуне остановка» и т. д. Но почему-то подобное петь не хотелось, тем более открыто призывное: «Вперёд, в поход, герои-патриоты, / Родной страны – родные сыновья, / Стрелки, танкисты, снайперы, пилоты…» А если я, к примеру, не танкист, а артист балета, то что тогда? Ты родине не нужен?..

Нет, нам, молодым, не хотелось всего этого официального и насквозь пропагандистского, душа требовала иного – камерного, личного, интимного, чего-то иностранного, вроде «Бесаме мучо» – что-то тягуче завлекательное…

Стиляги – обычные парни, которые жаждали новизны и поэтому с упоением пели: «Падн ми, бойз, из дет Чаттануга-чуча!..»

Всё это прорывалось сквозь железный занавес и запреты на всё чужое, инакое. А как известно, всё запретное всегда сладкое, и мы с придыханием смотрели и «Серенаду солнечной долины», и «Девушку моей мечты», и прочие западные фильмы.

 
Расскажи, о чём тоскует саксофон,
Голосом своим терзает душу он…
 

Или вот ещё была иностранная песенка с русскими дурацкими словами: «Мы идём по Уругваю, / Ночь – хоть выколи глаза. / Слышны крики попугаев / И гориллы голоса…»

Охочих до «Уругвая» и «Сан-Луи» хватала милиция, их прорабатывали на комсомольских собраниях, о них печатали хлёсткие фельетоны, короче, боролись в «нездоровыми явлениями в молодёжной среде». Сага о стилягах неизменно попадала в рубрику сатирического журнала «Крокодил» – «Вилы в бок». Печатались язвительные басни, типа:

 
Ты его, подруга, не ругай!
Может, он залётный попугай,
Может, когда маленький он был,
Кто-то его на пол уронил…
 

Но били по стилягам и похлеще, с политическим прицелом:

 
Сегодня он играет джаз,
А завтра родину продаст…
 

…Сегодня умудрённый опытом, седой и уже старый, я с завистью смотрю на молодых, но при этом мало что понимаю в их новой молодёжной субкультуре: у каждого поколения свои песни, своя «Чуча». И Бог им в помощь!.. (Перепечатано с сокращениями 17 декабря 2018 г.)

Ещё немного добавлю в тему. 25 января 1996 года писатель и драматург Виктор Славкин, с которым мы вместе снимались в ТВ-сериале «Старая квартира», подарил мне свою книгу «Памятник неизвестному стиляге» с дарственной надписью: «Юрию Николаевичу мой посильный вклад в библиотеку». В книге Славкина представлена снискавшая большую популярность пьеса «Взрослая дочь молодого человека», посвящённая воспоминаниям компании повзрослевших стиляг.

«Наш Бэмсик – первый стиляга факультета, король джаза. А как ходил, как ходил!.. небрежно! На голове кок. Галстук с драконами болтается по полу… пиджак, плечи на вате – во! „А мой пиджак, а канареечного цвета, тот не чувак, кто не носит узких брюк…“»

Славкин привёл в своей книге много всяких перлов: и как восхищались стилягами, и как ими возмущались, девушки-патриотки решительно говорили: «Я не лягу / Под стилягу…»

Но вернусь к себе. Я танцевал на многих верандах и площадках: парк Горького, Сокольники, Мытищи, ресторан «Москва», дворец ЗИС (потом сменили на Лихачёва), «Спорт», клуб «Каучук» и т. д. В кинотеатре «Ударник» с упоением слушали выступление джаз-оркестра под управлением Лацци Олаха перед сеансом кино.

В 1952 году умерла мама, я женился, и музыка ушла от меня в сторону. Но когда где-нибудь я слышу джазовые импровизации, я вздрагиваю, как конь, вспоминающий бега на ипподроме. И я готов запеть: «Были когда-то и мы рысаками…» Ну, и стилягами тоже. Как сказал поэт:

 
Это было давно, я не помню, когда это было.
Может быть, никогда…
 

И последняя фраза: было. Было! Однако увлечение джазом и танцами очень мешало учёбе в школе. Увы…

Надо заканчивать тему о том, как я был стилягой. Недолго: года три (1948–1950). Это было время увлечения так называемым «стилем». К ботинкам прибивались металлические маленькие подковки, что создавало эффект пристукивания, что-то вроде степа. Не случайно в театре «Летучая мышь» у Гурвича спустя годы шла ностальгическая постановка «Я степую по Москве». Танцы «стилем», демонстрационные прогулки по улице Горького, по «Бродвею», где был тогда притягательный первый в Москве «Коктейль-холл». И всегда была очередь, чтобы попасть туда, на второй этаж, заказать какой-то коктейль и медленно тянуть его через соломинку. И воображать, что мы не в Москве, а где-то «в притонах Сан-Франциско», и не хватало одного: лилового негра, который подаёт даме манто… О господи, сколько во всём этом было глупости.

В 1952 году все эти танцы-шманцы закончились, уже было не до них: передо мною встали реальные проблемы жизни. И танцплощадки были забыты, именно тогда, когда «стиль» уступил место новому увлечению – рок-н-роллу с элементами акробатики. А затем массы увлёк твист, и все безумно стали твистовать, изображая в танцевальных движениях профессию полотёра. Позднее появилось что-то ещё и т. д. Но это уже, как выразился безвременно ушедший поэт Борис Рыжий и по другому поводу: «Но только без меня…»

Ну, в заключение: покаяние. Каюсь. Я совершил маленький акт предательства к своему прошлому, к своему стиляжеству, и в пору студенчества в плехановской многотиражке «Советский студент» тиснул стишок на злобу дня, бичующий московских стиляг, под названием «Очнись, одиночка!». Вот начало этого позорного стихотворения:

 
Подчас и так у нас бывает:
В занятиях избрав особый стиль,
Он лекции почти не посещает,
Но всё ж пустить в глаза умеет пыль…
 

Ну и ударная концовка (чёрт дернул меня написать такое, а может, нависшая надо мною тень Сергея Михалкова?):

 
…Его забота – только быть красивым
И на груди чтоб галстук был не крив…
А ну, очнись, красавец-одиночка!
Взгляни на жизнь своей родной страны,
Не танцевальные шажочки,
А трудовые нам нужны шаги!
 

Оп-па! Деканат, ректорат и администрация Плехановского института были довольны: какие у нас есть ПРАВИЛЬНЫЕ студенты!.. А свой стыд за содеянное я тихо спрятал в тряпочку… (4 января 2019 г.)

Пока пишешь книгу, появляются всё время какие-то дополняющие публикации. И вот рецензия в «МК» о премьере мюзикла «Стиляги» в Театре наций – «Два мира – два Шапиро». Повторение киномюзикла Валерия Тодоровского в театральном варианте. Как написано в рецензии: «Сюжет построен на гиперболизированном конфликте между двумя образами жизни: советским – замкнутость, уныние, сплошные запреты и маршевый коллективизм, доведённый до тупости, и как бы американским – свобода, раскованность, многоцветность, рок-н-ролл, доведённый до идиотизма. В общем, „два мира – два Шапиро…“»

Такая вот трактовка спустя десятилетия. Ладно, не зацикливаемся и читаем-бежим дальше. Счётчик жизни стучит остервенело… (7 марта 2019 г.)

1949 год – 16/17 лет. «Я хочу одной отравы – пить и пить стихи!»

Закончил далеко не блестяще 8-й класс и перешёл в 9-й. 2 марта исполнилось 17 лет. Будучи абсолютно свободным от домашней опеки и контроля со стороны мамы, я вёл вольную и беспорядочную жизнь: развлечения, танцы, книги, стихи, поиски собственного «я» и т. д. Никакой системы, всё в хаосе и в сумбуре. Домашний беспризорник.

В школе в комсомол не приняли (успеваемость, поведение), но об этом нисколько не жалел, мне даже нравилось быть белой вороной. В своём классе пытался верховодить и водил дружбу с двумя старшеклассниками – Димулей Тюремновым (его отец был артистом в Музыкальном театре Станиславского. Фамилия Тюремнов – явно для оперетты) и Женькой Рубцовым. Нас сблизил общий язык и тяга к юмору. Мы в основном говорили на языке Остапа Бендера и других героев «12 стульев» и «Золотого телёнка»:

– Дышите глубже: вы взволнованы!

– А может быть, вы хотите, чтобы я дал вам ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Ну, что, лёд тронулся?

– Крепитесь… Запад нам поможет.

И так далее. Позднее я с восторгом читал «Записные книжки» Ильи Ильфа. Вот несколько записей:

«– Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком.

– Никто не будет идти рядом с вами, смотреть только на вас и думать только о себе.

– Он посмотрел на него, как царь на еврея. Вы представляете себе, как русский царь может посмотреть на еврея?»

Ильф умер рано, в апреле 1937 года, когда мне исполнилось 5 лет. О своём любимом писателе я написал эссе «Великий комбинатор сатиры и юмора» и поместил в книгу «Золотые перья» (2008). Илья Арнольдович умирал тяжело. И физически, и морально: «Тяжело и нудно жить в краю непуганых идиотов». И, предчувствуя террор, говорил: «Кирпич летит».

В 1949 году «Стулья» и «Золотого телёнка» переиздало издательство «Советский писатель» и попало под раздачу. Критики изгалялись: «Это книжка для досуга, для лёгкого послеобеденного отдыха» (А. Зорич). «Пустой юмор ради юмора» (Борис Горбатов, автор патриотического романа «Непокорённые»).

Но вернёмся в 1949 год.

В январе 1949-го развернулась разнузданная кампания против «безродных космополитов и низкопоклонства перед Западом». 16 марта в «Литературной газете» появилась статья под заголовком «Убрать с дороги космополитов». Мишенью нападок стали деятели науки и культуры…

21 декабря широко и торжественно отмечалось 70-летие вождя. «Правда» вышла с обращением к «товарищу Сталину – великому вождю и учителю, продолжателю бессмертного дела Ленина». Воздух был наполнен славословием, а в небе прожектора высвечивали портрет гениального Иосифа Виссарионовича…

Я жил в это время. В 1949 году мне было 17 лет. Мой космос располагался в основном в Замоскворечье, между Серпуховской улицей и Даниловским рынком. То, что происходило в мире и в Советском Союзе, пролетало мимо меня по касательной. Я был растворён в своих увлечениях: девочки, джаз, танцы, поэзия, футбол и немного шахмат. О литературных процессах ничего не ведал, лишь доносились какие-то обрывки новостей. Настоящая историческая память о прошедших годах пришла с опытом и возрастом.

 
Эпоха книг и авторов изъятых,
Эпоха выдвижения прохвостов… –
 

как написал неведомый мне студент-фронтовик М. Качкурин.

Полного дневника за 1949 год уже нет, но сохранились какие-то отдельные даты и описания. Основной танцевальной площадкой был клуб «Спорт» в начале Ленинградского шоссе. Моей лучшей партнёршей была Зоя Петрова, но, увы, положившая глаз на моего взрослого друга, студента Архитектурного института Виктора Шерешевского. Мне оставалось найти замену, и нашёл в двух татарочках, сёстрах Ахметовых – Зое и Розе. Бурный юношеский роман. Но были и другие «кандидатки в фаворитки», как выразился Игорь Северянин (поэма «Валентина»). Так вот, этих Валентин были десятки, хотя никаким Дон Жуаном и Казановой я не был, так, какой-то жалкий ученик, всего лишь подмастерье любовных дел, да ещё с литературными претензиями. Вот строки, написанные 7 октября 1950 года:

 
Я долго слонялся по свету,
Искал бесконечно красивых,
Искал беспредельно влюблённых
И верных любви и завету.
Но мне попадались другие,
С мечтой для меня непонятной,
С душой для меня незнакомой, –
Друг другу мы были чужими.
 

Лето 1949-го я провёл на даче в Тайнинке, у маминой тётки – бабы Лёли. Она сдала комнатку на втором этаже моей знакомой студентке Ляле (Брониславе Шнейдер), а потом уже её друзья, студенты, появились в соседних дачах, и образовалась весёлая студенческая компания, мне, школьнику, всё это было в отраду и в опыт. Играли в волейбол и домино, ходили в лес, ездили в кино в Мытищи, а главное, о чём-то пылко говорили, спорили, обсуждали. Потом Ляля познакомила меня со своей подругой, студенткой исторического факультета МГУ Светланой Растопчиной, и 7 ноября, на праздник Октября, мы с Игорем Горанским были приглашены в правительственный дом на Берсеневской набережной, в Дом на набережной (по книге Юрия Трифонова).

Мне было 17, Светлане – 22 года, но она не ощущала возрастной разницы и «купилась» на мой более взрослый внешний вид. В её квартире собралась шумная компания, пили-пели-говорили, а потом в ванной я и Светлана упоённо слились в поцелуе. И ничего другого эротического и сексуального. А было смешное: узнав о новом романе, Ляля спросила меня: «Теперь ты на Светлане женишься?» Такие вот были инфантильные студентки советской поры.

Любовь была бурной и краткой, и я подарил Светлане свой школьный доклад о Байроне (единственный экземпляр!). А может, не любовь, а всего лишь любовное тяготение друг к другу. Несколько встреч в 1950 году, – и всё. Финита ля амор!..

 
Кончились страсти, кончились муки.
В спокойствии дни так тихо идут.
Уже не хочу целовать твои руки:
Новые дали меня влекут.
 

Читаю сегодня всё это и думаю: прыткий был юноша! В тот год много читал, игнорируя школьные учебники, и много писал стихов. Разных, но с креном в одиночество и тоску, типа «Рыцарь печальный, красивый и нежный…». Вот стихотворение от 15 декабря:

 
Чувствую, что прогнил я весь
В тоске, в одиночестве и печали.
Вот перед вами стою я здесь
И слышу: «Боже, какой вы стали!..
Раньше вы милым таким были,
Смеялись, резвились – ну, как дитя.
Скажите по совести: почему вы взвыли?
Может, от боли, кого полюбя?..»
Что же ответить могу вам на это?
Обрывки слов застревают во рту.
Может, вам скажет то, что стал я поэтом –
Мысли и чувства в кошмарном чаду…
 

3 мая написал стих под Маяковского, нещадно ругал Америку (чем она не угодила? Непонятно):

 
…Человеку в Нью-Йорке нечем дышать.
Даже нельзя спокойно пожрать –
В ресторане рёв соло,
Повсюду реклама «drink Соla».
А если пойдёшь в кино, то там
убийства и яд.
 

Да. Что можно сказать сегодня (а сегодня – 19 декабря 2018 года) об этих строчках? Яд советской пропаганды проникал в каждого из нас, в старых и малых.

Другое дело – под Киплинга. Знаменитое: «Из Ливерпульской гавани всегда по четвергам / Суда уходят в плаванье к далёким берегам…» И вот «наш ответ»:

 
В Бразилии, в Бразилии
Под крики какаду
Одетый в белоснежное
По улицам иду.
Широкополое сомбреро
Одето набекрень.
И небо голубое
На землю струит лень…
 

Фантазийная картинка. Как Киплинг: «И я хочу в Бразилию – к далёким берегам…» И что ты думаешь, мой уважаемый читатель? Через 17 лет, после написания этого «хочу», я начал работать в Радиокомитете, в отделе радиовещания на Бразилию. Кульбит судьбы!..

А вот как я писал в стиле декаданса, начитавшись поэтов Серебряного века:

 
Раздался звон – разбилась страсть.
Горит закат в пурпуре.
Над телом потерял я власть,
Оно трепещет в буре.
 
 
Повергнутый души тюльпан
Разнёсся в огненные блики.
Исчез уж благовонный фимиам
Под возгласы и крики…
 

30 ноября 1949 г.

И вдогонку, через 4 дня:

 
Призрак явился ко мне,
Одетый в соблазны счастья.
Веером страсти разбил он ненастья, –
И счастлив я был вполне.
 
 
Но призрак есть призрак.
В декабрьский день
Покинул, ушёл он в туманную сень,
Ведь призрак – сквозь призму рок.
 

Для одноклассников 8-го «Б» это был удар под дых: знай наших! И крестьяне писать стихи умеют!..

И когда катил этот вал декадентщины, я предложил Андрею Тарковскому, с которым мы сидели на одной парте, написать совместный стих: строчку он, строчку я. Учителя мы не слушали, он что-то нам объяснял и рассказывал, а мы, два шалопая, принялись строчить. И вышло целое стихотворение в день 30 ноября 1949 года. Привожу только начало:

 
Проходят дни густой лиловой тенью,
Летят на крыльях звонкой тишины.
Пришёл, уснул под гробом чёрной сенью,
Увидел сероскучной жизни сны…
 

И концовка:

 
В печальном шёпоте страданий,
Окутанная синей пеленой,
Судьба мне подарила на прощанье
Эдельвейс, оплаканный тобой.
 

Далее цитата из книги «Избранное из избранного плюс Салат воспоминаний» (2015). В эссе об Андрее Тарковском я писал:

«Удивительно: ровесники бредили Котовским и Чапаевым, считали, что „броня крепка, и танки наши быстры“, а тут – тишина, гроб, эдельвейс и жизнь, проходящая „лиловой тенью“. Да, мы тогда были настроены так: романтизм сочетался с декадансом, нам с Андреем как бы передали эстафетную палочку Серебряного века…»

Прибавим болельщицкие страсти. Да, был страстным болельщиком (слово «фанат» ещё не появилось). Ходил на матчи любимого клуба и отчаянно болел. 1949-й был одним из удачных годов в летописи «Динамо». Уверенная и, можно сказать, блистательная победа в чемпионате СССР. Несколько матчей врезались в память.

2 мая – с ЦДКА, с тогдашним основным соперником. Судья – Латышев, состав динамовцев: Хомич, Петров, Семичастный, Пётр Иванов, Блинков, Леонид Соловьёв (капитан), Бесков, Конов, Сергей Соловьёв (Карцев), Малявкин, Владимир Ильин. А после матча Александр Фомич Малявкин пригласил меня и одного своего старого друга к нему домой на Самотёчную отпраздновать победу. Много пили и за «Динамо», и за Родину, и за Сталина. А потом мне стало плохо и меня приводили в чувство. Как доехал домой на троллейбусе № 10 по Садовому кольцу и дальше по Мытной – не помню.

30-летнему Малявкину, здоровому мужику и спортсмену, было хоть бы хны, а 17-летний почти нежный юноша сломался. Больше таких пьянок с Малявкиным не было. Только пиво. А однажды из Еревана он привёз мне пару вкуснейших груш. По дружбе и симпатии… Ещё знаменательный матч с «Зенитом», 12 июня, который на старте вырвался вперёд, и все волновались, как сыграет «Динамо». Динамовцы выиграли триумфально – 8:0. Три гола забил Александр Малявкин. 5 августа игра с «Шахтёром» (Сталино). С рекордным счётом 10:1. Четыре гола забил Константин Бесков. И, наконец, интереснейшая и драматическая игра со «Спартаком» – 1 октября – 5:4. Стадион кипел от восторга (футбол в 40-х – спорт № 1). В ходе матча дрогнул «тигр» Хомич, и мудрый тренер Михей (Якушин) поменял его на молодого грузинского вратаря Вальтера Саная.

Не удалось «Динамо» сделать дубль: проиграли в финале Кубка СССР московскому «Торпедо», зато с блеском выиграли международную товарищескую игру с будапештским клубом «Вашаш» (венгры были тогда в фаворе. Имена Пушкаша, Кочиша, Грошича звучали, как сегодня Месси и Роналду). Динамовцы раскатали венгров – 5:0. А сегодня некогда славному «Динамо» грозит вылет во вторую группу – ФНЛ. Но какие остались воспоминания! Под знаменитый марш Матвея Блантера! «Динамо» – как великая Римская империя Цезарей. А что нынче Италия в глобальном мире? Заурядная европейская страна…

20 декабря 2018 г.

1950 год – 17/18 лет. Школьные проблемы: переход из дневной школы в вечернюю школу рабочей молодёжи

Первый самиздатовский дневник «Наедине со временем, или Дневник интеллигента в очках» (2011) начинается именно с 1950 года, с эмоциональной записи великовозрастного 17-летнего школьника, оказавшегося в бурном житейском море без руля и без ветрил. Без родительского контроля, без советов взрослых наставников, предоставленный самому себе. Отсюда метания, поиски, ошибки, заблуждения, отчаяние, нащупывание собственного «я». Ну, а ещё разыгравшиеся гормоны, зов пола. Поэтому, читатель, будь снисходителен и не критикуй «юношу бледного со взором горящим», по определению Валерия Брюсова.

Вот обложка той первой книги.

Наверное, имеет смысл привести и маленькое предисловие той первой самиздатовской книги с пространным эпиграфом:

«Вместо того чтобы печатать роман, я начал писать дневник. Читатель увлекается мемуарной литературой. Скажу о себе, что и мне гораздо приятней читать мемуары, нежели беллетристику… Зачем выдумывать, „сочинять“. Нужно честно день за днём записывать истинное содержание прожитого без мудрствований, а кому удаётся – с мудрствованиями…»

Юрий Олеша. 5 мая 1930 года

Дневник – жанр древний и весьма распространённый. Кто только не вёл дневники – писатели, учёные и простые люди. Многие из дневников известны и стали знаменитыми: записи царского цензора Александра Никитенко, Льва Толстого, Достоевского, Корнея Чуковского, братьев Гонкур, Жюля Ренара, Анны Франк и т. д. Одно перечисление имён тех, кто фиксировал события своей жизни и свои размышления о ней, заняло бы множество страниц. Все писали о себе и о мире, о том, что заботит и тревожит, но суть, кажется, всех дневниковых исповедей выразил Иван Бунин в короткой записи от 1 января 1943 года: «Господи, спаси и помоги».

У моего ровесника Андрея Тарковского в книге «Мартиролог» – так он назвал свой дневник – есть запись: «Очень плохо себя чувствую. Поджимает сердце и ужасно болит затылок… Вечером был у Юры Безелянского. Он очень милый…» (28 марта 1981 г.)

Далее какой-то обрыв записи. Ну, не важно. Важно, что упомянул. А что коротко, то понятно: для Андрея я не был Хемингуэем и не Феллини, а всего лишь товарищ по школе.

Ну а теперь о своём дневнике. Дневник я начал вести 9 ноября 1948 года, в 16 лет, с такой примечательной фразы: «Сижу дома вместо школы».

Конечно, был глупый. Конечно, был наивный. Но очень хотелось разобраться в себе самом. Хотелось исповедоваться и каяться.

– Кайся, кайся! – сурово ответил монах.

А другой отозвался: – Аминь! – как говорится в народной английской балладе «Королева Элинор» в переводе Самуила Маршака.

Первые тетради дневников я уничтожил, о чём сегодня сожалею, но последующие, немного самоцензурированные, сохранил. И вот на руках бесчисленное множество дневниковых записей, написанных сначала от руки, затем отпечатанных на машинке. Всего 68 тетрадей, и это примерно около 7 тысяч страниц. Левиафан, а не дневник. Около семидесяти лет жизни, начиная с сохранившегося 50-го года XX столетия. Издать всё невозможно да и не нужно, много излишних личных подробностей и мелких деталей. Поэтому я решил сделать нечто избранное из дневников. Отобрать только то, что, на мой взгляд, может представить интерес, особенно для молодых, тем более что в записях отражена фоном жизнь страны. И в ней тоже многим читателям хочется разобраться – в СССР, в советских реалиях.

Это книга о СССР без ностальгии. Никакого фимиама и никакого восторга. Всё как было, без приукрашивания и патриотического флёра. Жизнь при Сталине, Хрущёве, Брежневе и других коммунистических вождях. Вместе со страной я шагал от социалистического строя к капиталистическому. От цензуры к свободе. От тайных записей к изданным книгам.

Итак, некий духовный стриптиз, с мукою и болью… Хотя смех и ирония тоже присутствуют.

Юрий Безелянский 15 августа 2010 г.

1950 год. Отрывки из дневников

29 января

Становлюсь всё злее и злее. Мне хочется стереть с лица земли всех: и «Ундину», и Лялю Ш. И всё потому, что очень страдаю и почти изнемог. И надоело носить фальшивую маску…

30 января

Прочитал вчерашнюю запись. Н-да. Явная мизантропия… Сегодня настроение иное. Даже улыбнулась фортуна: я выиграл все четыре игры в настольный хоккей… За мой доклад в классе о Байроне Марина Георгиевна подарила мне книжку Омара Хайяма, сказав, что я – молодец. Читаю с удовольствием:

 
Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало.
Два важных правила запомни для начала:
Ты лучше голодай, чем что попало есть,
И лучше будь один, чем вместе с кем попало.
 

* * *

 
Живи, безумец! Трать, пока богат,
Ведь ты же сам не драгоценный клад!
И не мечтай, не сговорятся воры
Тебя из гроба вытащить назад.
 

1 февраля

Чувствую, что круг знакомых у меня всё-таки узок. Надо расширять. И главное: нет жизненной подруги, если выражаться высокопарно. Читаю декадентов – Бальмонта и Виктора Гофмана. «Я вольный ветер, я вечно вею…» И Гофмана: «У меня для тебя столько ласковых слов и созвучий, / Их один только я для тебя мог придумать любя…»

3 февраля

Вчера почти весь день с И.Г. шатались по улицам. В повторном кинотеатре посмотрели «Музыкальную историю». Вечером поехали в ресторан «Москва», там открыли зал танцев, билет стоит 12 рублей. Утекли последние свободные деньжульки. Знакомые ребята угостили нас коктейлем, который мы тянули через соломинку. Постилял со стильной девочкой из Планового института. Уходящий стиль с пристукиванием каблучков. Лабухи играли стильные вещи. Было много классных чувих…

6 февраля

В гостях у Лены встретил Веру. Она вышла замуж. Выглядела очень хорошенькой. Ей к лицу зелёное полудлинное платье. Мне стало грустно, вспоминалось лето 1948 года, когда я флиртовал с Верой, её полненькие губки… Вечером с Димой выпили пивка, купили четвертинку водки, положили сахара и прошлогодние вишни, всё это вскипятили, потом заморозили, а затем это подобие ликёра выпили. Получилось вкусно и тягуче…

9 февраля

В школе идут дела без всяких осложнений. Пока. Ближайшая задача не получать двоек. А ещё – подыскать хорошенькую «зеленоглазую мадонну», чтоб не было скучно. Жду письма из Сибири от мамы и деньжулек.

12 февраля

Был в «Москве». Встретил там Мишу Калика (ГИК и ГИТИС), Георгия из ГИКа, Гию из архитектурного и других знакомых чуваков. С Каликом и Шерешевским взяли троих девиц и поехали ко мне на Арсентьевштрассе. Купили водку, вермут и закусывали всё яблоками. Тосты, брудершафты… В мои объятия на этот раз попала Рая… Сегодня болит голова, будто была дикая попойка. На улице тает снег. Дикая грязь… Читаю Генри Фильдинга.

16 февраля

В школу не хожу. Уроками не занимаюсь. Увлекся афоризмами. «Хочу – половина могу» (Суворов). «Счастлив был Адам: ему не приходилось произносить чужих слов» (Марк Твен). «Наружность и манеры более выразительны, чем слова» (Ричардсон).

17 февраля

Я живу один, без мамы. На свободную квартиру слетаются, как на мёд, друзья и знакомые. Разговоры, игры, танцы, выпивка. Приходится иногда не открывать дверь… Вчера «Ундина» – она старше меня на 4 года, – разревелась, как маленькая, из-за ревности…

2 марта

Итак, долгожданный день наступил. Мне – 18 лет… Всё-таки как ещё мало! Всё ещё впереди: институт, работа, любовь, жена… А сегодня преподнёс себе «подарок»: не пошёл в школу (опять прогул!). Новорождённый встал в 10-м часу, попил чай, убрался в комнате, и всё один, без мамы и папы, без единой живой души. Только две игрушки: старый дружок плюшевый Мишка и кукла Танька. Компания!..

3 марта

Как прошёл вчерашний день? Днём поехал в Центральную баню, где отлично вымылся, постригся (причёска теперь далеко не стильная, без длинных волос). Выпил бутылку пива по новым, сниженным ценам и домой. Там Маша приготовила обед. Поел и по друзьям – сначала к Игорю Горанскому, потом к Ляле Шнейдер. Вечером домашнее застолье: Маша, Ляля и 10-летний Бобочка. К 21 часу поехал в «Москву» на танцы, в зал ресторана гостиницы. Танцевал…

Далее в дневнике обрыв, что-то густо зачёркнуто, очевидно, какая-то сексуальная связь, и стихи, написанные на уроке то ли химии, то ли геометрии:

 
Позади 18 прожитых лет…
Я вчера справлял день рожденья.
В старый поношенный фрак был одет,
Нежный, застенчивый, полный смиренья.
Не было шумных и праздных гостей,
Не было блеска, вина и веселья.
Не было пышных газетных статей,
Сплетающих имя моё в ожерелье.
Не блистал в позолоте дворец,
Не плескалось игривое море,
Не было любящих близких сердец.
Только ветер шумел на просторе…
 

В тени Байрона

Что сказать спустя 69 лет? Если о стишках, то они, безусловно, слабые. Но за их слабостью чувствуется одиночество гребца в открытом и бушующем море жизни в поисках сказочного острова больших надежд и желаемых свершений.

Великовозрастный школьник, не придающий значение школьному образованию и занимающийся своим стихийным самообразованием. Некий байроновский Чайльд-Гарольд, находящийся в разладе с обществом, презирающий светскую чернь и разочарованный во всех человеческих идеалах.

Великий Байрон и 18-летний советский школьник, – очень смешно. Но в 1950 году я был увлечён Байроном и в школе даже сделал доклад о нём (по предложению учительницы английского языка). Мне импонировал Байрон – нежный и злой, грустный и весёлый, рассудительный, как Вольтер, и сумасшедший, как ветер, – так я характеризовал мирового классика в дневнике от 31 марта. И в дневнике вписаны строки Байрона:

 
Он сам теперь от света удалился,
Надежды нет, но всё ж не так темно.
Он знает, что он попусту родился,
Что до могилы всё предрешено,
И это знанье горечи даёт улыбку…
 

И это цитировал советский юноша в то время, когда вся страна (так уверяла пропаганда) пела песню «Наш Ленин» на слова Маргариты Алигер:

 
Мы высоко голову несём,
В будущее вера горяча, –
Потому что всюду и во всём
Чувствуем живого Ильича!
 
 
Нам светло и радостно идти
По дороге ленинской вперёд, –
По тому великому пути
Неуклонно Сталин нас ведёт.
 

А я как-то шагал не в ногу и не по той дороге. Никакой веры, пафоса и патриотизма. Юноша-одиночка. Индивидуал. Из серии «лишних людей». Байронист:

 
Пресыщен всем, утратив счастья грёзы,
Он видеться с друзьями перестал:
В его глазах порой сверкали слёзы,
Но гордый Чайльд им волю не давал.
 

А теперь снова вернёмся к дневнику 1950 года.

7 марта

Вчера пробовал питаться чистым воздухом и «святым духом»… Перечитывал чудесную драйзеровскую «Сестру Керри»…

9 марта

Играл в шахматы, в настольный теннис. В школу опять не хожу. В кармане ровно один рубль.

11 марта

Вчера со Славкой ездили узнавать насчёт выгрузки угля, чтобы немного подзаработать. Но ничего не вышло…

13 марта

Вчера были первые в моей жизни выборы. Я голосовал за Михаила Алексеевича Яснова в Верховный Совет СССР и за Николая Александровича Булганина в Совет национальностей, т. е. за нерушимый, сталинский блок коммунистов и беспартийных…

Сегодня днём ко мне приходили Игорь Шмыглевский и Андрей Тарковский… А вечером снова один. По приёмнику слушал джаз, снова один и один. Повеситься, что ли? Ей-богу, тошно.

 
На фоне серого пейзажа
Я тосковал.
Под звуки бешеного джаза
Я зарыдал.
 
 
Зачем живу на свете я?
К чему? К чему?
Зачем гнетёт тоска меня?..
Так почему?
 

18 марта

Читаю «Милого друга» Мопассана, а в школе на уроках «Шагреневую кожу» Бальзака… Эх, надо исправлять двойки по химии и математике. А заниматься не хочется. Разве можно заниматься, когда понемножку пригревает солнышко?..

20 марта

18-го с Андрюшей Тарковским прогулялись по центру…

Почему я плохо учусь? Ведь я способный, а может быть, даже немного больше, так, по крайней мере, говорят многие. Так почему? Странная, непонятная обломовская лень окутывает меня, как саваном… Нет внутренней дисциплины, усидчивости…

23 марта

Выше голову, «Милый друг». Всё проходит, старина. Всё забывается, даже двойки…

25 марта

…А тут ещё «пантера»… Как всё надоело! Ничего не хочу. Никого не хочу…

28 марта

Сейчас на мне плащ разочарования покроя Онегина и Чайльд-Гарольда. Я всё видел, всё познал. Отсюда горькая, пессимистическая улыбка на жизнь… Перечитываю любимого Байрона.

4 апреля

Записываю в дневник стихи Игоря Шмыглевского (не только свои), чтобы они не затерялись, вот только некоторые:

 
Старая, дырявая галоша,
Сколько лет ты шлёпала по лужам,
Сколько раз под непосильной ношей
Ты, как говорят, просила кушать.
Долго я по улицам слонялся,
На тебя отыскивал похожих,
Твой напарник где-то затерялся,
Развалился на ходу, быть может.
С видом кислым и обледенелым,
Снегом занесённые до точки,
Мы плетёмся по дороге белой,
Сочиняя пошленькие строчки…
 

Игорь, Игорь, откуда такой пессимизм? «Шагают сутки вереницей шумной, / Всё в жизни пошло, пошло и смешно. / И ни одной мечты моей безумной / На этом свете сбыться не дано…» И это пишет умный парень и притом комсомолец…

5 апреля

…А вдруг будет война? И прекрасно! Пойду на фронт, защищать родину. Убьют – что ж поделаешь, всё равно когда-нибудь придётся быть на том свете. Рано или поздно – это не играет роли.

Мне надоело вечно носить маску…

Я не ловелас, не балагур, не легкомысленный Хлестаков, не разочарованный Печорин, как некоторые думают обо мне. Нет и ещё раз нет! Но почему я бешусь и задыхаюсь в собственной злобе, в негодовании на других… Моя раздражительность доходит до предела. Какой же выход?!

11 апреля

Мама всё время болеет. Бесконечный круг: головная боль, сердце, ноги, порошки, грелки, аптеки, врачи… И в моей голове сумбур и тупая боль…

14 апреля

Погода испортилась. Идёт мелкий дождик. Довольно прохладно. Вчера был у Светланы Растопчиной (впоследствии Юрий Трифонов напишет роман «Дом на набережной». – 18.03.2010). Блоковская «Прекрасная дама» очень бледная и полупрозрачная. Разговаривали, как давние старые друзья (студентка МГУ и школьник из 9-го класса. – Ю.Б.).

17 апреля

В школе на вечере должен был читать Маяковского, но почему-то испугался и не вышел. Вечером с Розой Гусевой гулял и напевал ей песенки Вертинского и Лещенко…

Реплика. Жаль, что в дневнике не написал, какие именно песенки напевал, а их я знал множество. Мне нравился изысканно-богемный Александр Вертинский и бесшабашный, простецкий, удалой Пётр Лещенко. Из Вертинского, возможно, пел:

 
В бананово-лимонном Сингапуре, в буре,
Когда поёт и плачет океан
И гонит в ослепительной лазури
Птиц дальний караван…
 

А далее о судьбе:

 
Вы плачете, Иветта,
Что ваша песня спета,
А сердце не согрето без любви огня…
 

Может быть, моя спутница по прогулкам вздрагивала (этого я уже не помню), а я нагнетал дальше:

 
Замолчи, замолчи, умоляю,
Я от слов твоих горьких устал.
Никакого я счастья не знаю,
Никакой я любви не встречал…
 

Это слова «Любовницы», написанной Вертинским (слова и музыка) в Париже в 1934 году. Мне было тогда всего 2 года.

19 апреля

Зреет мысль: бросить школу и уехать на юг. Авось, повезёт!.. В Москве с моей подмоченной биографией закрыты двери многих учебных заведений, хотя и говорят, что сын за отца не отвечает…

27 апреля

26-го утром играл в баскетбол в школе, потом в волейбол на площадке 553-й женской школы на Люсиновке. Вечером – офицерский клуб МВД, первомайский вечер Института востоковедения. Приличный концерт. Володин и Савицкая, Казимир Малахов (песенки), волшебник Дик Читашвили, чтец Першин, солист ГАБТ Бурлак и другие. Самый большой успех выпал на долю Мироновой и Менакера. А с 12 часов ночи и до утра танцы под джаз. Солировали сакс, труба и гавайская гитара. Играли и «Караван», и «Вуги-вуги», и «Сан-Луи». Ещё фоксы и блюзы. Я был в восторге и в упоении. Познакомился и всю ночь танцевал с красивой девушкой – Наташей Пушкарёвой…

 
Она! Она!.. Глаза и руки,
И косы толстые, и зубок ровный ряд.
Долой печали, одиночество и муки,
Я вновь оденусь в радостный наряд.
 

29 апреля

Вчера с Наташей гуляли по просекам в Сокольниках. Она – десятиклассница, работает секретарём в деканате в Востоковедении… А днём в школе прыгнул в длину на 5 метров. А хорошо бы на 6 – тогда второй разряд… Ездили со Славкой сдавать книги в букинистический магазин…

4 мая

2-го на «Динамо» смотрел матч «Динамо» – «Торпедо», 0:1. А на следующий день поехал в Химки на водохранилище «Динамо» на игру дублёров. Тут динамовцы выиграли со счётом 4:2. В воротах стоял молодой Лев Яшин.

8 мая

Стать писателем – моя мечта, спрятанная глубоко за футболом и стишками… Хочу быть хорошим стилистом, чтобы каждая фраза была жемчужиной мысли и сверкала отточенностью…

10 мая

«Я ничего не понимаю в этой жизни. Я с покорным тупым страхом вытягиваю свой билет и сам не могу прочесть надписи… Я не знаю, что будет со мною завтра… Я не знаю ни очереди событий, ни времени их прихода, ни их стихийной силы, ни их тёмного значения» (Александр Куприн. «Вечерний гость»).

2 июня

Зачитываюсь Константином Симоновым.

 
Минутами казалось, что и ей
Хотелось быть большой, неосторожной.
Сердитые морщинки у бровей,
И голос вдруг по-женскому тревожный,
И взгляд такой, как будто вдруг она
Заметила посередине фразы
Глаза мужчины, койку у окна
И ключ в двери, повёрнутый два раза.
 
 
Нет, не повёрнутый. Но всё равно,
Пусть три шага ты мне позволишь взглядом:
Шаг к двери – заперта, шаг к лампочке – темно.
И шаг к тебе, чтоб быть с тобою рядом…
 

11 июня

Встретил Борю Ширяева. Когда-то в школе была знаменитая тройка мушкетёров: Ширяй – Портос, Баженов Юрка – Арамис и я – Атос… Вечером с Наташей в Сокольниках. Домой вернулся в час ночи.

14 июня

Стоит отвратительнейшая погода. Пасмурно, холодно, сыро. Как будто не июнь, а какой-нибудь ноябрь и вот-вот выпадет снег. Хожу в свитере, а вчера пришлось надеть пальто.

15 июня

Вчера с двух часов дня до одиннадцати вечера у Станислава крутили патефон с джазовыми пластинками. С Леной Архиповой мощно «рвал», т. е. танцевал…

22 июля

Играл в шахматы, ходил в библиотеку, взял объёмистую книгу – однотомник Александра Блока. Вечером в парке Горького концерт на открытой эстраде. Сатира на Америку, чечётку танцуют Черчилль, де Голль, Франко, дирижирует дядя Сэм. Песенка чёрта: «В бананово-лимонной на Формозе, где плачет и рыдает Гоминдан…» А вечером переписывал понравившиеся стихи Блока: «День был нежно-серый, серый, как тоска…»

 
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву
Я искал бесконечно красивых
И бессмертно влюблённых в молву…
 

Или вот ещё:

 
И, пока пьянеют нарциссы,
Я кривляюсь, крутясь и звеня…
Но в тени последней кулисы
Кто-то плачет, жалея меня…
 

3 августа

Взял в библиотеке две книжки Валерия Брюсова. Нравится… А «фиолетовые руки на эмалевой стене» я давно знал. Концовка стихотворения 1896 года: «Так много думано, исполнено так мало!»

7 августа

В дневник переписал 48-е по счёту стихотворение Брюсова: своей книги-то нет.

 
Как долго о прошлом я плакал,
Как страстно грядущего ждал,
И голос – угрюмый оракул –
«Довольно!» – сегодня сказал…
 

9 августа

Какое ненастное лето! Почти всё время идёт дождь или пасмурно… Вчера провёл весь вечер с «Ундиной». Снова ревность, ласки. Неумелое щебетанье… А я проводил параллели и думал, кто лучше – она или Наташа?..

«У женщины любовь в большинстве случаев развивается от души к чувственности и часто не заходит так далеко; напротив, мужская любовь направляется от чувственности в душу и часто не достигает цели – вот самое мучительное для обоих различие из всех современных различий между мужчиной и женщиной» (Эллен Кей).

26 августа

Итак, я один… Мама снова поездом отправилась к отцу, в Сибирь… Опять один в четырёх немых стенах. Лишь радио кое-как скрадывает моё одиночество. Что остаётся? Лишь песенка Сокольского:

 
Чёрное манто и пара ножек,
Бледное лицо при свете фар.
Полюбить друг друга мы не сможем –
Не зажечь в душе моей пожар!
Уйдёте в ночь и навсегда,
И вас не встречу я больше никогда.
Чёрное манто и пара ножек,
Вас могу любить лишь одну ночь.
 

11 сентября

Решил уходить из школы и забрал свои документы. Вот характеристика 1945 года, подписанная престарелой учительницей Заднепровской: «Способный, развитой мальчик. Много читает и серьёзно относится к прочитанному. Самолюбивый и настойчивый. Переживает неприятности. Хорошо влияет на товарищей. Культурно воспитан, энергичный и гордый».

А вот последняя характеристика (17.06.1950) от Фёдора Фёдоровича Титова: «Безелянский Юрий при ряде положительных черт (известная воспитанность в смысле поведения и манере держаться, интерес к гуманитарным наукам) по-прежнему и даже в этом году больше выделялся недостаточным волевым напряжением, размагниченностью, несмотря на соответствующие советы ему и его попытки выправиться. Результат: пропуск 223 учебных часов (не всегда по болезни) и кризис в математике. Оставлен на второй год в 9-м классе из-за математических предметов. Результатом также явилось и то, что не был принят в ряды ВЛКСМ».

Далее в дневнике приведён диалог Петра Адуева с племянником из «Обыкновенной истории» Гончарова, и в частности слова: «Что вчера велико, сегодня ничтожно».

13 сентября

Успокоение нахожу только в стихах. Как хорошо, что лучшие из них выписаны в моих тетрадках и всегда находятся под рукой. Почитаешь – успокоишься…

15 сентября

Учился играть в пинг-понг (настольный теннис)… Играл в шахматы… Мудрая учительница Фаина Израилевна меня наставляла, что самое лучшее для меня – это пройти через горнило завода. Нет, Фаина Израилевна, это не для меня: я – гнилой интеллигент и предпочитаю станкам и молоткам книги… К вечеру я был оформлен в школу рабочей молодёжи № 553. Директор предупредила, чтоб не было прогулов и опозданий…

18 сентября

Новость! Сенсация! По облигации второго восстановительного займа я выиграл 400 рублей. Везение после долгой полосы невезения. С ходу истратил 200 рублей: купил кожаные перчатки, галстук, остальные деньги ушли на вино, пирожные, яблоки, конфеты – неплохой набор для девятиклассника. Да, ещё отдал долг…

Тут прочитал пародию на псевдоиндустриальную лирику, прямо к школе рабочей молодёжи: «Мне снились котельные клещи, / Заклёпки и грохот зловещий… / Мне снилось, что я ещё мальчик, / Совсем молодой нагревальщик, / Котельщик, клепальщик, держальщик, / Разметчик, и сварщик, и слесарь…»

19 сентября

Вчера первый день в новой школе. Учатся вместе и девушки, и юноши. Никакой изоляции, как в дневных школах. Возраст разный. Есть много служивых, разных лейтенантов…

3 октября

В школу хожу с удовольствием. Всё-таки коллектив – великая вещь, в нём как бы растворяешься…

6 октября

Приехала мама… Читаю Хемингуэя «Пятая колонна» и рассказы.

9 октября

В клубе «Гознак» смотрел американскую картину «Под властью доллара» (примечание: что такое доллар – узнал спустя несколько десятилетий. – 19 марта 2010 г.). В другой день с Г. в Доме учителя на Таганке. Сначала лекция о величайших стройках сталинских пятилеток, затем самодеятельность (плохая) и, наконец, танцы под аккордеон.

13 октября

Закончил «Титана» Драйзера… В «Ударнике» смотрел замечательный фильм «Паяцы» по опере Леонкавалло. Потрясающие голоса, особенно у Тито Гобби (баритон). И потрясающий надрыв: «Смейся, паяц, над разбитой любовью!..»

16 октября

Исполнилась мечта: тёмно-синий костюм. Его сшила мне маман. Двубортный, правда, перелицованный, но материал чудесный: тёмно-синий в зелёную полоску. «Шик-модерн». Европа «А». Дважды встречался с Наташей, и дважды ссорились из-за пустяков. Смотрели фильм «Секрет актрисы» с Диной Дурбин. Мои любимые актрисы: Марика Рокк, Дина Дурбин, Любовь Орлова…

28 октября

Вчера с Борей Давидовским смотрели матч на Кубок «Динамо» (Москва) – «Локомотив» (Москва). Игра была исключительно напряжённая. Болел чрезвычайно бурно.

1 ноября

Читаю том Леси Украинки. Особенно понравилось стихотворение «Contra spem spezo» («Без надежды надеюсь» – латынь):

 
Прочь, осенние думы седые!
Нынче время весны золотой.
Неужели года молодые
Беспросветной пройдут чередой?
 
 
Нет, и в горе я петь не забуду,
Улыбнусь и в ненастную ночь.
Без надежды надеяться буду,
Буду жить! Прочь, осенние, прочь!..
 

3 ноября

Благодаря Александру Фомичу Малявкину я без труда попадаю на матчи Большого футбола. Он или достаёт мне билеты, или проводит сам на стадион через служебный вход… Великий Саша! Полузащитник (или инсайд) московского «Динамо». Мы знакомы уже 3 года. Не раз выпивали вместе…

7 ноября

6-го был финал Кубка ССР, «Динамо» – «Спартак». С утра лил дождь, поле как топкое болото, мяч набух, игроки скользили и падали. Мы с Игорем сидели в ковбойских шляпах, но и они не спасали от воды. Время от времени мы снимали шляпы и стряхивали с них набравшуюся влагу… Победила команда Игоря – «Спартак» 3:0. Я был в унынии… В прошлом году я был на 27 матчах, а в этом – на 37! Новый рекорд. Видел 25 матчей московских динамовцев и ещё 5 с участием их дублёров.

12 ноября

Очередной кризис в отношениях с Наташей… Долой рафинированные чувства, грёзы о счастье, щемящая тоска!.. Только смех, пусть сквозь слёзы, но смех. Каким я был раньше – никогда не унывал. Вот таким постараюсь стать опять…

17 ноября

Если бы я вычертил график моего настроения, то получилась бы сумасшедшая кривая, которая безудержно рвалась бы вверх и безнадёжно падала вниз. Кривая плясала бы в своём непостоянстве, выделывая замысловатые фигуры…

23 ноября

Опять много читаю. Гастон Буассье «Картины римской жизни времён Цезарей», «Метаморфозы» Овидия, сонеты Шекспира и стихи Сергея Есенина – всё в куче. «Я полон дум о юности весёлой, / Но ничего в прошедшем мне не жаль…»

«Жизнь состоит из событий самых разнообразных, самых непредвиденных, самых противоположных, самых разношёрстных; она груба, непоследовательна. Бессвязна, полна необъяснимых, нелогичных и противоречивых катастроф, которым место в отделе происшествий…» (Ги де Мопассан. «О романе»).

27 ноября

Со школьной группой ходили в Третьяковку. Экскурсия «Историческая живопись». Сколько шедевров! Понравилась эффектная картина Флавицкого «Княжна Тараканова», «Портрет Штенгель» Репина, изумительные картины Айвазовского, особенно «Лунная ночь на Чёрном море»… К маме приходил её старый знакомый, фронтовик Борис. Рассказывал о том, как воевал. Какая страшная это штука – война!.. Страшная и мерзкая. Гибнут тысячи хороших людей…

1 декабря

Я очень люблю новые месяцы. Вот новый – декабрь. Всегда кажется, что с новым месяцем должно что-то измениться, что жизнь потечёт по новому руслу, в котором не будет неприятностей, ссор, тоски, печали… Но пролетают 30 дней всё в той же скучной оболочке. И снова новый месяц и новые надежды…

Читаю Надсона: «Муза, погибаю!.. Глупо и безбожно / Гибну от нахальной тучи комаров, / От друзей, любивших слишком осторожно, / От язвивших слишком глубоко врагов…»

15 декабря

Два дня мучился с юмористическим рассказиком «Пустоцветов, Люда и Ким». Не очень получилось. Концовка такая: «…Пустоцветов ворочался в кровати. Ему снились Сковородкина, стоявшая на вершине Эвереста, Ким Юркин, забивающий гол, листки со стихами, Ниагарский водопад, бананы и прочая галиматья».

29 декабря

Какие новости? Плохие. Лежу. Пожелтел, как лимон. Желтуха. В вену колют глюкозу. От больницы отказался…

30 декабря

Вчера с Наташей были на новогоднем вечере. Я с кровати на бал и с бала на кровать. Большой концерт. Конферировал Афанасий Белов. Выступали Санина и Феона, Козловский, Илья Набатов. Сцену из пьесы «Рассвет над Москвой» разыграли Марецкая, Раневская и Годзи, а из «Джон – солдат мира» – Названов и Викланд. Мило пела Ружена Сикора, аккомпанировал ей Богословский… После высокой температуры ещё умудрился танцевать. Около 7 часов утра домой приехал на машине.

Комментарий спустя (даже трудно выговорить) 68 лет.

Сегодня, когда уже не поют, а зажигают шоу-певички, типа Гагариной и Бузовой, уже не помнят старых звёзд, и Ружену Сикору (1918), которая блистала в 50-е годы. Она пела популярные песни: «Московские огни», «Я писать тебе не стану», «Я жду тебя» и прочую лирику. Фанаты млели, и бывали случаи, когда машину с певицей несли на руках, – фанатели и тогда!.. Все артисты прошлого обладали хорошими голосами (фонограмм не было), пели душевно, сердечно, искренно. Никаких цветовых миганий, подсветок, подтанцовок, подпевок. Только личность и то, чем ты можешь зацепить зал…

Ну, а Никита Богословский (1918) – легендарный композитор, сколько хороших песен написал: «Шаланды, полные кефали…», «Три года ты мне снилась…». А простенькая, но симпатичная:

 
Ты ждёшь, Лизавета,
От друга привета.
Ты не спишь до рассвета,
Всё грустишь обо мне…
 

Ну и конечно, бесподобная «Тёмная ночь» (слова В. Агатова, и как проникновенно пел её Марк Бернес):

 
Тёмная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах,
тускло звёзды мерцают…
 

Замечательные мелодии создавал Богословский, а его пресса много раз критиковала и бичевала за «пошлые романсы», за «кабацкую меланхолию» и т. д.

С Никитой Владимировичем Богословским мы не раз встречались в 90-х годах в редакции «Вечернего клуба», в газете для интеллигенции. Он всегда внимательно читал и следил за моими историческими колонками и иногда восклицал: «Опять Безелянский напутал!..» Богословский собирал всяческие нелепости, ошибки и ляпсусы в своей коллекции «Заметки на полях шляпы». (15 января 2019 г.)

1951 год – 18/19 лет. В волнах неопределённости

Уже повзрослел, но никак не определился, кто я и что я. Впрочем, и в стране ничего особенного не происходило. Ну, ввели в строй Лисичанский химкомбинат, обсуждали проект агрогородков, в Новгороде нашли берестяные грамоты XI века.

Но ни химкомбинат, ни агрогорода, ни берестяные грамоты меня, 19-летнего, не трогали и не волновали. У меня билась и трепетала собственная жизнь. Школа рабочей молодёжи в отличие от обычной не досаждала, наконец-то взялся за ум и сразу стал успешным учеником. Прогулов не допускал, и всё дело шло к аттестату зрелости. Хотя сам по себе школьный аттестат – не зрелость. Ещё Сенека в древности утверждал, что «Не для жизни, а для школы учимся». А американский юрист и писатель Роберт Ингерсолл (1833–1899) пребывал в уверенности, что «школа – это место, где шлифуют булыжники и губят алмазы».

От булыжника я отошёл давно и пытался приблизиться как можно ближе к алмазу. Литературные дали манили и завораживали. Но до литературы было ещё ой как далеко. В 50-х годах беспрерывным потоком выливались лишь стихи. Об их качестве умолчу…

Прежде чем привести сохранившиеся разрозненные дневниковые записи, по памяти вспомню отдельные моменты из 51-го года.

Скромный, вежливый, умный мальчик, так считали учителя. Но это внешнее впечатление. Внутри по-прежнему метался и часто испытывал стресс. А внешне подчас играл роль лидера. В тот год образовалась великолепная тройка: студент Востоковедения Игорь Горанский, будущий переводчик АПН Виктор Ус и я, школьник, самый младший, но с навыком верховода. Часто собирались у меня в доме. Болтали, выпивали, играли в карты. Я предложил издавать рукописный журнал «Петушок» и самостоятельно выпустил первый номер, но друзья меня не поддержали. Главная тема, вокруг которой всё вертелось: девочки. Все трое испытывали острое влечение к женскому полу. Гедонисты – хотели получить от жизни одни удовольствия. Грехи молодости…

 
Через горы и поля
Ходят три богатыря, –
 

наряжал я дружбу в фольклорные одежды. С Игорем нас ещё связывали футбол, шахматы и стихи: оба считали себя чуть ли не поэтами. Игорю я посвятил поэму «Вопль» (косил под Маяковского):

 
У нас заведено: или станет проституткой,
Или ни за что не отдастся вовек.
Будет дрожать над своим телом,
Как над золотом старый Гобсек…
 

Поэма длинная и… плохая. А у Игоря были свои вопли:

 
Горько и больно мне: снова не верят,
Снова не понят, считают не тем,
Снова придётся сердечные двери
Разумом трезвым прикрыть насовсем…
 

Обменивались стихами, обсуждали их. Лечились от сердечного непонимания футболом: и сами играли, и ходили на матчи мастеров кожаного мяча. А потом дружба рухнула, когда стали работать вместе, и оба не выдержали испытания отношений начальник – подчинённый.

Теперь о личных делах. С «Ундиной» расстался на какое-то время, но зато запылал любовный платонический роман с Наташей Пушкарёвой. Встречи, долгие прогулки по просекам Сокольников, часто Наташа приезжала ко мне, когда я жил один. Ворковали, ласкались, но чаще ссорились. Наташа была очень обидчивой и готова внезапно плакать. Поссорились – помирились. А ещё писали друг другу письма (о, блаженные доэлектронные времена!). А какие незатейливые, но полные чувства, строки я писал Н.П.:

 
Свет очей моих ясных,
Тебя так люблю!
Милая, нежная,
Тебе лишь пою!
Счастье моё, радость моя,
Я жить не могу без тебя…
 

Читаю сегодня и, как Станиславский: «Не верю!» Но тут же слышу истерический крик Барона из «На дне»: «Было! Было! Всё было!..»

Что ещё? Стихи, стихи и стихи. И любовные к Наташе, и печальные о себе.

Много читал, и в частности почему-то Максима Горького, пьесы «Дачники», «Мещане» и др. В «Дачниках» Варвара Михайловна говорит: «Жизнь – точно какой-то базар. Все хотят обмануть друг друга: дать меньше, взять больше».

А теперь к дневниковым записям, которые сохранились:

1 января

Встреча Нового года прошла хорошо. Встречали вчетвером у меня: Наташа, Игорь и Тамарчонок… Я даже танцевал… Наташа меня утешала и ласкала.… А ещё я за один день прочитал роман Джека Лондона «Мартин Иден». Произвёл большое впечатление. Разве это не созвучно со мной, что пишет Джек Лондон про своего героя:

«Писание было для него заключительным звеном сложного умственного процесса, последним узлом, которым связывались отдельные разрозненные мысли, подытоживанием накопившихся фактов и положений. Написав статью, он освобождал в своём мозгу место для новых идей и проблем. В конце концов, это было нечто вроде присущей многим привычки периодически „облегчать свою душу словами“ – привычка, которая помогает иногда людям переносить и забывать подлинные или вымышленные страдания».

2 января

Я вчера лежал на диване и думал: а ведь меня давно влечёт к литературе, и я часто вставал на её путь ещё в детстве. В школе, даже в младших классах, я писал всегда различные статьи и заметки для газет, делал доклады, писал юмористические вещи на злобу класса и т. д. Конечно, это не литература, но всё же… дальние подступы к ней. Проба пера…

5 января

В два дня прочитал сборник «Польская новелла» в 650 страниц…

Какое скучное занятие болеть. Лежишь, отданный на растерзание сломанным диванным пружинам, тупо смотришь на когда-то белоснежный потолок и думаешь. А мысли лезут в голову какие-то глупые или противные… А иногда впадёшь просто в бред…

7 января

Выиграл у Славки в шахматы матч со счётом 10:2. Прочитал «Ледяной дом» Лажечникова.

8 января

Сегодня заставил маму рассказывать о себе, об отце, о моём детстве, которое я вспоминаю через какой-то туман.

9 января

…Пришлось отложить жизнеописание «святого Юрия»: пришла медсестра и спилила очередной укол глюкозы. Желтуха постепенно проходит…

Последний мой литературный герой – Остап Бендер, образ смелого, находчивого и предприимчивого ловца счастья. По вкусу пришёлся его язык с сатирическими оттенками и язвительными интонациями. Я много перенял от манеры разговаривать у Бендера и заслужил у друзей и знакомых кличку «язва» и «злюка». Человеческая глупость всегда достойна смеха…

14 января

(Спустя 59 лет, будучи уже седым и старым человеком, писателем, «известным в узких кругах», странно читать «размышлизмы» 18-летнего юноши, его мучения и метания и даже мысли о самоубийстве: «Уйти, уйти скорей от всего, чтоб, наконец, душа и тело обрели долгожданный покой, – и это будет блаженство…» Сегодня трудно определить: была ли это поза, или на самом деле что-то хватало за горло, – не знаю… И всё-таки отдельные пассажи из того старого дневника я всё же приведу. – 25 марта 2010 г.):

…18 лет! Я всё видел, всё испытал, жизнь – это глупая и пошлая шутка (прав был Лермонтов). Зачем жить? Зачем учиться? Лучше пьянствовать и прожигать жизнь. А ещё лучше – отойти в сторону от этого банального фарса, именуемого «жизнь», лечь на диван и ни о чём не думать… Странно, когда-то тихий, скромный, умненький мальчик, которым все любовались, превратился в юношу, который бесцельно бродит по улицам, ссутулившись, низко опустив далеко не победную голову, брюзгливый и нахальный… Метаморфоза прошла за последние 4 года, а был застенчивый, нежный, ласковый…

18 января

Вот уже 30 дней не выхожу на свежий воздух, болею, преодолеваю свою желтизну. Чем занимаюсь? Стихотворчеством.

 
…Она к тебе клонится, как берёзка,
Но не чувствует даже волненье в крови…
…Я устал от такого занятья –
Болтать о любви, повторяясь, как попугай,
Ходить под ручку нежно влюблённым,
Просить: «Любимая, сердце отдай!..»
 

21 января

Уже здоров. Лёгкий морозец, мягкий снежок, свежий воздух – благодать… Из прочитанных книг – Мопассан. «Булавки» и прочие рассказы. Мопассан исключительно плотский: «Лицо женщины – это десерт, всё остальное – жаркое».

2 февраля

Изучаю вузовский учебник проф. Тимофеева «Теория литературы». Литература – это моя специализация, моя стихия…

7 февраля

Эпиграф из Есенина: «Я б навек забыл кабаки / И стихи бы писать забросил, / Только б тонкой касаться руки / И волос твоих, цветом в осень».

 
…Но опять я один, и слёзы
Буйно в сердце моём клокочут.
Смеются надо мною грёзы,
Смеются опять и хохочут.
 
 
Слова застревают в глотке,
Сердце сжимается болью.
Как хорошо бы в водке
Утопиться со своей любовью.
 

Весна (без даты)

 
Открыта книга на столе,
И видит бог, то – Беранже,
Поэт веселья и вина,
Что говорил: ах, пить до дна!
Поэт лукавых женских глаз.
Ну, улыбнитесь вы хоть раз!
 
 
Погода пасмурна. Ну, что ж.
Пусть брызнет сверху светлый дождь,
Пусть капли падают так-так.
Но мы идём. Ведь то – пустяк.
Нам дорог жизни каждый час.
Ну, улыбнитесь вы хоть раз!
 
 
Пусть денег нет, зато есть ум,
Ведь он дороже всяких сумм.
Идеям нет у нас конца.
Так прочь, тоска-печаль, с лица!
Для нас ведь деньги – не указ.
Ну, улыбнитесь вы хоть раз!..
 

23 февраля

Писал стихи на всех пяти уроках в школе:

 
Мне страшно. Я один…
Мой голос тонет в хаосе ненастья,
Среди ветров, метелей и преград.
Мне хочется крупинку счастья…
 

Крупинку, крупицу… а почему так мало? – это уже вопрос из 9 марта 2019 года. Писал свои так называемые стихи и старательно переписывал чужие – настоящие.

«Устал я жить в родном краю, / В тоске по гречневым просторам…» (Есенин). «Ах, люблю я поэтов, забавный народ» (поэма «Чёрный человек»). Далее Пастернак, Пушкин, Тютчев, А.К. Толстой, Некрасов…

 
Стихи мои, бегом, бегом.
Мне в вас нужда, как никогда.
С бульвара за углом есть дом,
Где дней порвалась череда,
Где пуст уют и брошен труд,
И плачут, думают и ждут…
 

Это – Борис Леонидович, 1931, за год до моего рождения.

Немного Байрона

А вот моё стихотворение, можно сказать, программное: о себе и о своей сути:

 
Я – всё одно непостоянство.
Я соткан из противоречий.
Пестро души моей убранство,
Язык мой – перезвон наречий.
 
 
В себя вобрал я нежность лани
И в то же время ярость тигра.
Нет для меня других желаний:
Разнообразить жизни игры.
 
 
Сегодня я в тоске грозовой,
А завтра – смех и безмятежность.
Люблю во взоре бирюзовом
Я пламенеющую дерзость.
 

Стихотворение почти байроническое. У Мандельштама: «Немного красного вина, немного солнечного мая…» А у меня – немного Байрона, мятежного и мрачного. После школьного доклада о Байроне я часто возвращался к судьбе и поэзии поэта, вызвавшего волну «мировой скорби» во всём мире.

Джордж Ноэл Гордон Байрон (22 января 1788 – 19 апреля 1824). Всего 36 лет жизни, но какой! Поэт, романтик, карбонарий, воин. Разочарованный лорд, страдавший от несовершенства мира и от его социального устройства. Его «Паломничество Чайльд-Гарольда» – это вызов всему и всем. Байрон – это пример трагического разлада с миром и с самим собой. По его образцу стал бродить повсюду тип байронического, рефлексирующего героя. Но в отличие от Байрона большинство только переживали и страдали, а Чайльд-Гарольд действовал и боролся. Увы, я принадлежал только к большинству: только чувства и рефлексии.

Невольно вспоминается удивление Михаила Светлова в его «Гренаде»: «Откуда у хлопца испанская грусть?..» А откуда у советского школьника «мировая скорбь» Байрона?..

Байрону было тесно и горько на родине, в Англии:

 
Объят тоской, бродил он одиноко.
И вот решился он свой край родной
Покинуть, направляясь в путь далёкий…
 

Нет, ни как Чайльд, ни как сам Байрон, я, к сожалению, не отправился в Грецию, к повстанцам. А кое-как закончил школу, перейдя из дневной школы в Стремянном в школу рабочей молодёжи на Люсиновской улице. Совершенно не думая о будущем, о месте в жизни, крутясь, как белка в привычном круге: писал стихи, читал книги, много выписывал из них, играл в футбол, ходил на матчи на стадион «Динамо», на веранды и в танцевальные залы, крутил романы и крутил головы многим девочкам, девушкам и молодым женщинам. Красивенький, высокий, начитанный – многим нравился. Ещё шахматы. Боже, каким я был тогда легкомысленным. По байроновскому стихотворению «Хочу я быть ребёнком вольным…» (перевод Брюсова).

Однако в классе я не был белой вороной. Если так можно определить, то упадников и декадентов было несколько: кроме меня, Андрей Тарковский и Игорь Шмыглевский, который тоже писал стихи:

 
Наш удел – безвольной тряпкой волочиться,
Проклиная счастья радужные сны…
 

* * *

2 марта 1951 года исполнилось 19 лет. В дневнике все весенние страницы уничтожены (семейная цензура?). Вспомнить точно невозможно: всё, как в тумане, слилось и перепуталось. Но на первом плане снова поэзия, футбол и любовь. А где тригонометрия с химией?!. Писал стихи сам, много читал разных поэтов и даже вникал в технологию поэтического творчества, в рассуждения специалиста – языковеда Александра Афанасьевича Потебни – о том, что поэтическое творчество есть уяснение поэтом для него самого его сначала ещё смутных, неосознанных ощущений. Истинный поэт «даль свободную романа» всегда сначала различает «неясно», «сквозь магический кристалл» (Пушкин)…

О встречах и любовных приключениях говорить не буду. Вместо этого строки Сумарокова из XVII века:

 
Не трать, красавица, ты времени напрасно,
Любися: без любви всё в свете суеты,
Жалей и не теряй прелестной красоты,
Чтоб больше не тужить, что всё прошло несчастно.
 

Одно из приключений зафиксировали с Игорем Горанским в совместной повести-репортаже «Волшебные дни в Новозагорском лесничестве», стилизованной под стиль «Двенадцати стульев».

«В вагон вошли со словами: „И что бы вы без меня делали?“ И каждый был уверен в собственной незаменимости…»

А ещё в дневнике 1951 года записаны тексты песен и ариеток Александра Вертинского:

 
Но дни бегут,
Как уходит весной вода.
Дни бегут,
Унося за собой года…
 

У Вертинского в конце признание, что «И от всех этих дней / остаётся тоска / одна! / И со мною всегда она…»

Нет, конечно, не тоска, а вихрь юношеских встреч и событий. Но была и тревога за маму, которой делалось всё хуже и хуже – приступы головной боли. Худо стало с деньгами, и я мечтал: «Скорей бы в институт, там хоть маленькая, но всё же стипендия…» (24 ноября).

1952 год – 19/20 лет. Смерть мамы. Аттестат зрелости. Женитьба как спасение утопающего

Дневниковые записи отрывочны, и надо восстанавливать картину того далёкого олимпийского года (крах советских футболистов на Олимпийских играх в Хельсинки). Год оказался роковым и для меня: смерть мамы 14 июня. Жизнь переломилась на «до» и «после».

«До» – жизнь с мамой, ни забот, ни хлопот. Без контроля и опеки. Сплошная мамина любовь. Она так любила выходить со мной на улицу – под ручку с сыном и гордилась, какой он большой и красивый!.. А я, глупый, стеснялся ходить с мамой (ещё подумают: маменькин сын) и вырывал руку. Мама дала мне всё, что могла, а я, к горькому сожалению, дал мало ответной любви и ласки (не я первый и не я последний. Дети, как правило, неблагодарные существа)…

Мама долго болела (но при этом, не уставая, строчила на своей машинке). Последствие контузии в голову во время войны от разбитого окна в доме какой-то знакомой на Чистых прудах. Её преследовали жуткие головные боли. Постоянные вызовы врачей, лекарства, кислородные подушки. И я постоянно бегал по аптекам. И вот роковая развязка. Мама прожила 43 года. Господи, как мало!..

Она предчувствовала свою кончину, и душа её болела за меня, что будет с сыном, школьником, который, так уж сложилось, в 20 лет был просто НИКТО. Книги и стихи не в счёт. А институт, а профессия? О, если бы она прожила подольше, то наверняка гордилась за своего «оболтуса», который в конце концов стал уважаемым человеком: журналистом, писателем, автором многочисленных книг. Но в июне 1952 года ничего этого не было. Не было и намёка на успешное будущее. И тяжесть за судьбу единственного сына придавливала маму…

14 июня я пошёл в школу на экзамен по химии, а к маме приехала племянница Ляля, на руках которой и умерла мама. На экзамене я что-то лепетал, а сердобольная химичка меня даже не слушала (в школе уже знали, что у Ю.Б. в доме произошло несчастье, но никто мне ничего не сказал: побоялись…). Сдав экзамен на четвёрку, мы в привычном трио – я, Курочкин и Чайкин – пошли отметить сданный экзамен и выпили немного вина. Распрощавшись с приятелями, я пошёл домой. Вхожу в коридор 5-го этажа и вижу в конце его, у нашей двери, крышку гроба. Мгновенно понял всё и… потерял сознание. Очнулся, когда надо мною колдовала медсестра…

Тяжёлым было прощание на Ваганьковском кладбище с отпеванием в церкви 18 июня. Родственники – два дяди, два маминых брата, – утешали меня, но никто не предложил конкретной помощи и не дал никаких советов, как жить дальше. И пошёл отсчёт времени «после»: покатилась другая, самостоятельная жизнь, когда пришлось самому думать, вертеться и принимать решения. Как единственному наследнику мне досталась дача в Тайнинке, половину которой я был вынужден продать и на некоторое время защитить себя материально.

Школу я закончил и получил аттестат зрелости, и встал вопрос о поступлении в институт, хотя кто-то из соседей по дому робко посоветовал пойти в техникум при Гознаке (а он был напротив дома) и выучиться на гравёра. Какой гравёр? Только институт, но анкета с записью «сын врага народа» не позволила пойти туда, куда хотел: ВГИК или ГИТИС. Пришлось выбрать вуз попроще: экономический на Зацепе, где, кстати, лаборанткой работала будущая жена. Недобрал один балл (20 из 25). А дальше засветила армия, но идти служить мне не хотелось и даже пугало. Решил проболтаться год и вновь поступать в августе 1953 года, повторяя «только в вуз», как мантру. Наверное, это была ошибочная ставка. Лучше бы поискать какую-нибудь работу, но никто не подсказал, не посоветовал, не помог. Сам я пребывал в некоторой растерянности и громыхал в стихах, подражая Маяковскому, критикуя обывателей, которые «без взлётов фантазий и смелых дерзаний», ходят на премьеры, курят «Казбек» и имеют «жену с шёлковой блузкой» (чем не угодила шёлковая блузка?):

 
По-вашему, это и есть человек?
По-моему, только моллюски…
 

А дальше в стихотворении я сравнивал себя с овцой, которую остригли и «выжгли дотла сердечные тигли». И в конце крик:

 
Сегодня души моей химеры
Предсмертный бросили, как вызов, крик!!!
 

Стихотворение длинное, написано в период декабря 1952 – января 1953 года (а в это время я был уже женат, бросившись головой в омут). Ну, а крик воплотил художник Эдвард Мунк, его вопиющий холст «Крик» я увидел значительно позднее.

Итак, тонущий корабль оказался без помощи. Одни только сигналы SOS. А где девочки, подруги? С Наташей Пушкарёвой как-то не спелось, любовь выкипела до дна, и мы тихо расстались. «Ундина» рядом, но она была явно не ровня мне. Появилась Мила Тимофеева, вроде бы любовь, но это из серии любви ради любви (о ней в главе «Девочки»). Ещё одна «кандидатка в фаворитки» (определение Игоря Северянина) – Алиса Тарасова, студентка иняза и, кажется, дочь генерала из органов. Мы с ней познакомились в конце 1951 года, гуляя по аллее вдоль Морозовской больницы на Мытной улице. Она была начитанна и звала меня коротким именем «Ю». Когда умерла мама, я ей сообщил об этом, она рассказала своей маме, и та пригласила меня на пару дней приехать к ним на дачу. Я поехал и был там обласкан, почувствовал настоящий семейный уют. Это были два дня, как облачко в небе, лёгкое и приятное. Мы с Алей гоняли на велосипедах, целовались и изливали душу друг перед другом.

Спустя какой-то короткий промежуток времени уже в Москве, в Мароновском переулке около парка Горького, мы зачем-то зашли в её дом (родители на даче), и там состоялась гамлетовское «быть или не быть». Я посадил её на стул, стоял около и горячо её целовал, она горячо откликалась, однако мою попытку предпринять нечто решающее она отклонила. Я выпалил: «Выходи за меня замуж!» Она ответила: «Милый Ю, мне ещё рано…» Отказ, отлуп – понимай, как знаешь.

Действительно, а ей это было зачем?! Она – генеральская дочь, ей надо закончить институт, делать карьеру, а создавать молодую семью да ещё с перспективой получить ребёнка, и что, конец всем планам? А кто, собственно, жених, кто он и что? Милый, приятный, обходительный, но ведь этого недостаточно… Короче, по старому романсу: он был титулярный советник, она – генеральская дочь. Социальная несовместимость. «Она прогнала его прочь». А тут не титулярный советник, а молодой человек, не подошедший даже к двери какого-нибудь департамента. Хотя если бы она согласилась, то был бы возможен вариант, когда генерал-отец за уши вытащил меня из воды на благополучный берег. Но вариант не состоялся.

Знаки внимания в школе оказывала мне завуч, она же и историчка, но тут меня пугала возрастная разница. И тогда я обратил уже сам внимание на одну из учениц класса – приведу только инициалы Г.В. Я ей очень нравился и сделал выбор в её пользу. Роковой выбор. Во всех смыслах неудачный. Я не годился в мужья ни по какой статье, но и выбранная женщина, хотя и была старше меня на один год (20 и 21), но тоже оказалась неспособной сопротивляться бушующим волнам жизни. И получалось под романс Вертинского:

 
Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастья нам не дано.
Нас обманули, нас ложью опутали,
Нас заставляли любить…
 

Эти слова Вертинский написал в 1917 году, в Одессе. В год революции. Если говорить о нас, то она любила, а я заставлял себя любить, чтобы сохранить тепло в семье. Счастье отсутствовало. Была только видимость. Имитация.

Официальный брак был зарегистрирован 28 сентября (через три с половиною месяца после смерти мамы). И удивительным образом продержался почти 15 лет, до августа 1967 года. «Каждое супружество – мезальянс», – утверждал австрийский писатель Карл Краус, а уж этот был абсолютным мезальянсом, по всем статьям мы были разными: по темпераменту, по знаниям, по отношению к миру. Совпадение было одно: неумение вести быт и хозяйство. Всё было кое-как. А рождение ребёнка лишь усугубило положение. Но что об этом? Это прошумело и прошло…

А в конце 1952 года в один из дней звонок в дверь. Открываю – на пороге Алиса Тарасова, генеральская дочь, с ярко накрашенными губами. Почему? Зачем? Как вызов или приманка? Сказала, что хочет со мной прояснить отношения. Я с грустью в ответ: поезд ушёл… А мог и сказать, что коней на переправе не меняют. А я как раз был в состоянии переправы в новую жизнь.

На этом точка (январь 2019 г.), и перейдём к сохранившимся листочкам дневника, что я записывал именно тогда.

* * *

1 января

Встреча Нового года и новый любовный сюжет: Мила Тимофеева. «Она отдалась без упрёка, / Она целовала без слов…» (Бальмонт).

«Всякий мыслящий человек знает, что жизнь – неразрешимая загадка; остальные тешатся вздорными выдумками да ещё попусту волнуются и выходят из себя…» (Драйзер, роман «Финансист»).

И вспомню Блока:

 
Или устал ты до времени,
Просишь забвения могил,
Сын утомлённого племени,
Чуждый воинственных сил?..
 

Комментарий. Воинственных сил как раз и не было. Была сплошная рефлексия. Хотя поставил себе целью совет Джона Голсуорси: «Чувства – это змеи, которых надо держать в банках с притёртыми пробками», – совету этому так и не последовал. И писал какие-то женские жалостливые стихи:

 
Ах, вот судьба! Ужель ты мне
Готовишь только слёзы и мученья,
Чтоб, к подушке прижимаясь в тишине,
Не мог найти себе я утешенья?..
 

И что я один такой, который терзался мыслями и чувствами? Бельтов из книги Герцена «Кто виноват?» признавался:

«Ну, как тяжело всё это, право, если б вперёд говорили условия, мало нашлось бы дураков, которые решились бы жить».

Снова рассуждения, воспоминания, причитания, а где конкретные записи из дневника?

29 февраля

Новости такие: получил два письма от Милы и Чонка. Милино: «Здравствуй… Я очень тоскую по тебе и поэтому не могу заниматься даже. Решила написать, может, станет легче. А о чём писать, не знаю… Хочется посмотреть в твои глаза, прочесть в них „люблю“ и положить голову тебе на грудь…»

(А далее в дневнике выписки из Максима Горького):

«…Вспоминая о евреях, чувствуешь себя опозоренным. Хотя лично я, за всю жизнь мою, вероятно, не сделал ничего плохого людям этой изумительно стойкой расы, а всё-таки при встрече с евреем тотчас вспоминаешь о племенном родстве своём с изуверской сектой антисемитов и о своей ответственности за идиотизм соплеменников… Не больше ли „человека“ в семите, чем в антисемите?..»

Ремарка. Моя голова была забита не только любовью, волновало и многое другое… (21 января 2019 г.)

Начало марта (даты нет – листы уничтожены)

Захожу к «Нехаевой», она – неистощимый поставщик книг. Читаю «Визу времени» Эренбурга и прочитал «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» (1921). Сколько ума, остроумия, блеска, скептицизма и меткости…

«Когда весь сад давно обследован, – он говорил, – тщетно ходить по дорожкам с глубокомысленным видом и ботаническим атласом. Только резвясь, прыгая без толку по клумбам, думая о недополученном поцелуе или о сливочном креме, можно случайно натолкнуться на ещё неизвестный цветок…»

«Как ни была возвышенна и заманчива любовь в произведениях всех лучших писателей, как ни были сладки пухлые губки Нюры, многое заставило его призадуматься. Нюра не Стеша и не Маруня, у неё отец и прочее, значит – жениться. Но Нюра не Беатриче, у неё нет жажды божественного и священного бунта. Значит – служба, пелёнки. Главное дети – разве можно читать Ницше или Шопенгауэра, когда младенец пищит рядом?..» (Илья Эренбург. «Хулио Хуренито»).

Март (без даты)

Люблю статистику. С марта прошлого года по март нынешнего года в кино просмотрел 33 кинофильма, причём три картины – «Яника», «Артисты цирка» и «Моё сокровище» – по два раза. Среди картин понравились: «Маленькая мама», «Мечта», «Девушка моей мечты», «Вратарь», «Первый бал», «Под небом Сицилии», «Боксёры», «Котовский», «Петер».

За три месяца 1952 года сыграл 79 шахматных партий: 44 победы, 8 ничьих и 27 поражений. А в 1951 году была сыграна аж 631 партия!

За два месяца 1952 года прочитал 24 книги: несколько томов Горького, Козьму Пруткова, по одному тому Байрона, Брюсова и Маяковского, избранное Мицкевича, ещё Хафиз, Петефи, Саади, сборники Ахматовой и Цветаевой, «Виргинцы» Теккерея, ещё Эренбург и даже сборник «Маркс и Энгельс об искусстве».

18 марта

Снова выпал снег и кругом всё бело. Видно, весна-то ещё будет не скоро. Настроение так себе…

(И опять уничтоженные листы. После женитьбы пришлось ликвидировать многие страницы, ибо в них было много описаний встреч с разными девушками и пришлось «подчищать» жизнь. Пропали страницы, связанные со смертью мамы…)

19 марта

Круглая дата – 20 лет – 2 марта пролетела как-то кувырком, а поэтому, встретив Андрея Захарова, толстяка с аккордеоном, затащил к себе, благо был один, и тут же появились Горанский с Усом и с девочками. И мы, конечно, оторвались. Захаров угостил нас популярными западными мелодиями: «Конанногеф, конанногеф… Александер бэнц регтайм», «Венгерским танго» и прочими музыкальными яствами. И я лихо оттанцевал.

24 марта

Уже совсем иное: провёл несколько часов в доме-музее Маяковского, обложился книгами, читал и выписывал: «Пепел» Андрея Белого, стихи Брюсова, Асеева, «Жизнь с Маяковским» Василия Каменского и др. Почти пиршество.

Вставка в дневник

Который я не вёл, а выделенная под дневник общая тетрадь № 20 заполнена перечнем прочитанных книг и записью сыгранных шахматных партий с собственными комментариями. Разброс книг поражает, чего только не читал и каких авторов: тут и «Обрыв» Гончарова, и «Жизнь во мгле» Митчелла Уилсона, и Тургенев с «Асей» и «Первой любовью», и Батюшков, Денис Давыдов, Дельвиг, Языков, Бодлер, Верхарн и даже Аветик Исаакян:

 
Душа – перелётная бедная птица
Со сломанным бурей крылом.
А дождь без конца, и в пути ни крупицы,
И тьма впереди и в былом…
 

Перевод Пастернака… Ну, и всякие цитаты, чтобы намотать себе на ус: «Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берёт своё…» (Тургенев).

В мае-июне выпускные экзамены и, очевидно, было не до дневника, да и те, страницы что были, оказались вырванные (любовные подробности?). А 14 июня страшный день: смерть мамы. И молчание на страницах…

17 июля

После 34-дневного перерыва (с 12 июня) я вновь возвращаюсь к своей излюбленной писанине, как любила выражаться моя мама… В сердце сосущая и томящая боль. В голове какая-то идиотская пустота, такая же в карманах. При ощутительных зовах голодного желудка начинается новая жизнь. Я крепко стискиваю зубы и становлюсь на это вертящееся колесо жизни…

 
У двери Богатства я долго стучал:
К ногам моим грош из окошка упал…
 

Фридрих Рюккерт, немецкий поэт

Без даты

Продолжаю ходить в кино, смотреть футбольные матчи и читать книги. Среди прочитанного: «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Успех» Фейхтвангера, «Король Лир» и «Укрощение строптивой» Шекспира, «Люди с чистой совестью» Вершигоры и «Судебные речи» Вышинского…

28 сентября

Брак с Г.В. И в этот же день две футбольные сенсации: московские клубы «Динамо» и «Спартак» дружно проиграли на своём поле киевлянам и железнодорожникам с одинаковым счётом 0:3. Разгром. Катастрофа. Уж не знак ли небес?..

30 ноября

Ободряющий стих:

 
Что нам деньги?!
В них ли счастье?
Мы без денег проживём –
Лишь бы только вдруг несчастье
Не повадилось к нам в дом…
 
 
…Что нам деньги?
В них ли счастье?
Деньги только лишь багаж.
Покупать на них бы сласти –
Вот моя была бы блажь.
 
 
Нет, шучу я, но, конечно,
В деньгах есть, пожалуй, толк:
Можно быстро и успешно
Возвратить соседке долг.
 

2 декабря

Ещё одно стихотворение. Вот начало: «Милый город потонул в сугробах. / На деревьях сказочный наряд. / Щёки у прохожих словно сдобы / Нарумянены и горят…»

И концовка:

 
Ново то, что я хожу по снегу,
Всё ищу и всё хочу найти.
Но напрасно. Нет нигде ночлега.
Так же одиноко на пути.
 

Реплика. И это написал молодой муж при молодой жене? А где счастье? Где покой и умиротворённость в душе?.. (21 января 2019 г.)

7 декабря

Попытка перевода. Киплинг – «Six serving men»:

 
Шесть честных слуг есть у меня,
Они всё знают, как никто,
Их имена: «что», «где», «когда»
И «почему», и «как» и «кто»…
 

И концовка про девушку, у которой не шесть слуг, а:

 
Миллион «как», два миллиона «где»
И «почему» миллионов семь.
 

Но это всего лишь попытка: переводчика из меня не вышло. 1952 год – это сплошные терзания («миллион терзаний»), раздумья и думы. Как там у Тараса Шевченко:

 
Думы мои, думы мои,
Лихо мэни с вами!..
 

Далее в дневнике записаны прочитанные стихи: Лермонтов, Михаил Михайлов, Фридрих Рюккерт, Вероника Тушнова и др.

Не о работе и о заработке думал «мальчик», а всё продолжал бродить по поэтическим садам и чащам. Плюс футбол, кино. «Судьбу солдата в Америке» смотрел 3 раза.

Такое впечатление, что 20-летний Ю.Б. не только читал книги, писал стихи, играл в шахматы, ходил на футбол, встречался с девушками, но и как-то справлялся с бытовыми проблемами. Десятый класс позади. Аттестат зрелости в кармане. И что дальше? Пожалуй, логично перебить ход хроники вставной главой «Девочки», как некую черту под молодыми годами, под безбашенной юностью.

Вставная глава: Девочки, как вишенки на торте «Воспоминаний»

 
Мы жили, любили, искали, встречали,
Чтоб верить и плакать, чтоб славить и клясть…
Но радостных встреч нам досталась – едва ли
Десятая часть!..
 

Валерий Брюсов

 
Мария, хочешь такого?
Пусти, Мария!..
…Мария – дай!..
 

Владимир Маяковский.

«Облако в штанах». 1915 г.

 
Луч луны упал на ваш портрет.
Милый друг давно забытых лет…
 

Из репертуара Леонида Утёсова

 
Блондинки, брюнетки, шатенки,
Я с грустью на вас погляжу…
 

Из песни Аркадия Северного

Времена меняются, и книги отражают эти изменения. Целомудренная классическая русская литература и патриотическая советская игнорировали плотскую сторону любви. Только вот Бунин смутил всех своими «Тёмными аллеями». В советские времена на первом месте стояли Любовь к Родине и самоотверженный труд во имя строительства коммунизма. Даже в фильмах, когда показывали постель, то в ней герой под одеялом лежал в наглухо застёгнутых брюках и был рядом с любимой женщиной бесполым и бесстрастным. Да и пели о том, что «Первым делом, первым делом – самолёты. Ну, а девушки? А девушки – потом…» И помните рявк одной советской женщины на телемосте СССР – США: «В Советском Союзе секса нет!»

Был-был, отважная ударница труда и глупая жертва пропаганды. Но как бы подпольно, и детей находили аисты отнюдь не в кустах. И помните первые кинопрорывы в этой запретной теме? «Маленькая Вера», «Интердевочка»… Но рухнул Советский Союз, а с ним рухнули цензура и все запреты. И выяснилось, как объявил шукшинский герой: «Народ к разврату готов!..» Телевидение последних десятилетий довершило дело и растоптало последние остатки общественной морали. Бесконечные откровенные до безобразия шоу: кто, с кем, когда, за какие деньги, а кто отец? И необходимо делать анализы на ДНК. Жуть как захватывает!..

Лично у меня свой опыт по этой части, и попробую кое-что вспомнить, без физиологических подробностей, прикрывшись романтическим флёром, да и поэты помогут (как же без них?). Желание Маяковского «Дай!» Константин Симонов облёк в театральную мизансцену:

 
Пусть три шага ты мне позволишь взглядом:
Шаг к двери – заперта,
Шаг к лампочке – темно,
И шаг к тебе, чтоб быть с тобою рядом…
 

А одна поэтесса послесимоновской поры добавила важную деталь:

 
Что в имени тебе моём?
Ты оцени груди объём…
 

Нина Краснова: «Неважно нам, какой в стране режим, / А важно то, что мы с тобой лежим». Сталинское время – не сталинское, хрен с ним! Мы молоды, и нам хорошо!..

Но это всё маленькая прелюдия. Пора приступить к воспоминаниям и персонам. К девочкам. И сразу вспоминается старший Аркадий Вайнер, который, когда снимался сериал «Академия любви» на «Дарьял-ТВ», всегда меня спрашивал: «А какие сегодня будут девочки?»

Прости меня, Господи, в мои молодые годы их было так много, что всех и не упомнишь. Пожалуй, первая была Софочка в детском саду НКВД, дочка какого-то офицера госбезопасности. Она мне нравилась, и я её поцеловал. В 6 лет – неплохое начало. Потом в первом и втором классе, когда было ещё совместное обучение, я питал интерес не к маленьким одноклассницам, а к более развитым пионервожатым и с ними водил «дружбу». На первых порах я всегда выбирал девочек старше себя. Сначала это были старшеклассницы, затем и студентки, которые не подозревали, что имеют дело всего лишь со школьником, правда, с высоким (относительно, 175 см), и симпатичным, а может даже, и красивеньким.

Параллельно встречам я подковывал себя теоретически, читая не только Мопассана и Стефана Цвейга, но и запрещённый «Половой вопрос» Августа Фореля.

Резанули строки Сергея Есенина из поэмы «Чёрный человек»:

 
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую, –
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою…
 

Рассуждать о любви, теоретизировать – увлекательное дело, можно продолжать и дальше, но по Александру Галичу: «А из зала кричат: „Давай подробности!“» Придётся уважить любопытных.

Знакомых девочек было много и по парку Горького – любимое место для гуляния, – и по разным танцверандам и площадкам. Из девочек первой «плеяды», пожалуй, можно выделить двух: в Тайнинке сельскую учительницу младших классов Веру. Представьте: мне 15 лет, и мы с юной девой, стоя у дачного забора, под льющимся светом луны, нежно целуемся. Какая сладость! Одна платоника и ничего более. Или уже в Москве, в Георгиевском переулке, за улицей Горького, вечером допоздна сидели с пухленькой Леной, тесно прижавшись друг к другу. Я разглагольствовал о любви Ромео и Джульетты, а она покорно слушала все эти любовные небылицы и, наверное, думала: «А мальчик какой-то странный». Эти два эпизода среди прочих других почему-то особенно запомнились.

Первые крепости не очень охранялись, но для их штурма у меня не находилось решительности и отваги.

Первая крепость – Римма С. держала свои ворота открытыми; пожалуйста, воин, входи!.. Мне было 16, ей 20 лет, она работала на парфюмерной фабрике «Новая заря» напротив наших корпусов в Арсентьевском переулке. Я встречал её у ворот после вечерней смены, пахнущую духами и пудрой, и провожал до дома в конце Тульской улицы, за железнодорожными линиями. Подъездная любовь без всякой романтики. Миниатюрная фигурка, сияющие голубые глаза, блондинка, была покорена мной сразу: таких интеллигентных мальчиков до меня у неё ещё не было, и это ей, кажется, льстило.

То было не любовью, а всего лишь любовная связь в чистом виде и длилась несколько лет: встречались и у меня дома, и у неё, когда не было посторонних свидетелей, и в чужих квартирах. Сначала «Ундина» – так я её звал в своём дневнике, – ни на что не претендовала, кроме внимания и ласки, а потом ей захотелось большего. Я категорически возражал, тогда она стала меня шантажировать и грозила отравиться, – я выбил из её рук однажды стакан с непонятной жидкостью. Как тут не вспомнить Маяковского и его стих «Маруся отравилась»:

 
Марусе разнесчастной
сказал, как джентльмен:
«Ужасное мещанство –
семейный этот плен»…
 

Параллельно с «Ундиной» я встречался с другими девочками и далеко не девочками, но время от времени возвращался к Римме: она была удобна и всегда «под рукой». Разошлись окончательно, кажется, в 1951 году. Спустя чуть ли не 30 лет, когда я стал уже писателем, она вдруг позвонила по телефону и попросила меня. «Кто вы?» – спросила Ще. «Я его тайна», – ответила она. Я взял трубку и услышал её голос: хорошо бы встретиться, я одна, пережила и похоронила двух мужей… Я ответил твёрдо: «Нет! Встречаться не следует ни в коем случае, лучше остаться в памяти друг друга молодыми. Сериал давно закончен!..»

В конце 40-х – начале 60-х годов было несколько историй из «нашего двора». Соседка с 4-го этажа Ира Ю., прозванная мною «Пантерой». Темпераментная особа, впоследствии ставшая эстрадной певицей. В истории с ней никаких сантиментов, один физиологический интерес. Нас застукала любопытная соседка из её квартиры, которая была коммунальной. Я ждал скандала, но его не последовало. Мать Иры и моя мама находились в приятельских отношениях и, очевидно, порешили: ну, случилось, но это лучше между своими, чем между чужими. Без скандала всё покатилось и дальше…

В соседнем корпусе жила некая Наташа по прозвищу или по фамилии Перчик, из писательского клана, чуть ли не Самуила Маршака. Раскованная евреечка, без тормозов. Всё началось с того, что она пришла ко мне в гости и попросила поставить чайник, я вышел на нашу кухню-прихожую, а когда вернулся, застал женщину с перцем уже полностью раздетой и раскинувшейся на диване в соблазнительной позе. Белизна тела и груди по Северянину: «здесь не груди, а дюшес» (сорт южных плодов).

Завихрились отношения, она часто приглашала к себе и предлагала брать почитать книги на выбор из своей большой библиотеки. У меня библиотеки не было, и книги становились приманкой охотницы за наслаждениями. Я звал Наташу «Нехаевой» по имени одной из героинь «Жизни Клима Самгина». С ней был связан один разгульный эпизод. Наташа попросила меня как компаньона отметить её день рождения в одном из лучших ресторанов Москвы и вручила для этого большую сумму денег. Мы поехали и загуляли, как дореволюционные московские купчики. Крепко выпили и понаслаждались разными блюдами и деликатесами. А уходя, я затребовал от официанта принести любимые конфеты «Мишка косолапый». Принесли целую вазу конфет (не меньше килограмма). Я рассовал все конфеты по карманам, и мы, довольные, навеселе отчалили в сторону Замоскворечья. Потом этот эпизод послужил поводом для заголовка в «АиФ» – «Два кило „Мишек“ из ресторана „Савой“», так в еженедельнике было представлено одно из первых описаний жизни Ю.Б.

С «Нехаевой» был связан ещё один момент из жизни, когда она пригласила меня и Игоря Горанского в одно из подмосковных лесничеств, где она снимала дом, и там мы лихо провели время. А затем наши пути с ней резко разошлись: я женился, завёл семью, поступил в институт, а Наташа что-то стала болеть и как-то опускаться, платя по счетам за свою явно беспутную жизнь.

Однажды она меня укорила, что я не так, как надо, поступил с её подругой Леной (Лена широкая). Я оправдывался: «Но она сказала мне „нет“». На что Наташа ответила: «Её „нет“ означало „да“, глупый ты человек!..» Потом с этой Леной я исправил свою ошибку и записал на свой счёт ещё одну победу, хотя до Казановы мне было ещё далеко…

Так как мама несколько раз уезжала к отцу в Сибирь в безуспешных попытках наладить свою семейную жизнь, я вовсю пользовался свободной квартирой. На жаргоне тех лет у меня была своя «хата», в которой побывала не одна «юбка». Одни только сидели на коленях и пили нектар губ, другие чётко понимали свою функцию.

В 1950-м студент Архитектурного института Виктор Шерешевский приходил на мою «хату» со своей любовницей и с какой-то подругой для хозяина. Что скрывать: было и такое. Но ту старую свою «испорченность» я оставил глубоко в прошлом. Какой-то поэт сравнил женщин с поездами: «а бабы – это электрички». Промчались, просвистели. «Одна ушла – дождись другой». Я не ждал, они сами как-то являлись, возникали из воздуха…

Возможно, промчавшаяся электричка – это образ интересный. Но у читателя может возникнуть вопрос: а была ли любовь? Была и только в юные годы одна: Наташа Пушкарёва, моя ровесница, зелёные с синевой глаза, плотная шатенка с косами. Лаборантка, а потом студентка Института востоковедения. Мы сразу понравились друг другу, как познакомились на майском вечере её института 26 апреля 1950 года (нам по 18). Джаз играл весь вечер, всю ночь и до утра. Мы танцевали и гуляли по началу сквера (тогда он был) сразу за Белорусским вокзалом на Ленинградке. Наутро пришёл домой, немного поспал и написал восторженные строки:

 
Она! Она!.. Глаза и руки,
И косы толстые, и зубок ровный ряд,
Долой печали, одиночество и муки,
Я вновь оденусь в радостный наряд!..
 

Строки беспомощные, но чувства были настоящие, переполнившие душу. Мы стали встречаться и провели вместе три праздника: май и ноябрь 1950 года и встретили новый, 1951-й. Основное место встреч – бесконечные Лучевые просеки парка Сокольники.

Влюблённость и встречи потянули за собой цикл стихов, который я так и озаглавил «Любовь». Чувства переполняли меня: «Вновь стала жизнь чудесной и прекрасной…» И далее много чего. «О, этот миг, не уходи!..» Цитировать дальше не имеет смысла: то была настоящая юная любовь или затяжная болезнь влюблённости? Но это было нечто другое в отличие от отношений с другими «девочками». Но, увы, не всё было гладко: столкнулись разные характеры, и мы то и дело сталкивались по любым поводам. Ссорились, обижались, дулись друг на друга. Словом, любовь с препятствиями, как бег с барьерами. Я хотел полного слияния с любимой девушкой, она ограничивалась объятиями и поцелуями. И возник конфликт, даже есть точная дата из оставшихся записей.

24 сентября 1951 года у меня дома осталась на ночь «Ундина», а на следующий день приехала Наташа. Дозированные ласки, и вдруг звонок в дверь: я подумал, что вернулась «Ундина», и стал судорожно думать, что делать. Дверь не открыл, выпил для храбрости водки и рассказал Наташе, что у меня есть другая для sex appeal («зов пола»). Грандиозная, почти мхатовская сцена, и Наташа уходит. Полный разрыв? Нет, она неожиданно пришла 13 октября и позволила себе некую вольность, расстегнула пуговички на блузке и обнажила грудь. По строчкам Пастернака, цитирую по памяти: «Грудь под поцелуи, как под рукомойник…» Но только грудь…

Однако что-то надломилось, и наши отношения, напряжение и накал пошли на убыль. А смерть мамы совсем перевернула мою жизнь. А вскоре и женился – ни о какой Наташе не могло быть и речи. Мы встретились с Пушкарёвой, когда работал уже на радио, встречу организовал Горанский. Она служила в бюро обслуживания гостиницы «Националь» и на полчаса вышла со мною на Манежную площадь. И оказалось, что говорить нам не о чем. Камин потух, и лица наши не освещались огнём. «Всё прошло, как всё проходит. / И простились мы неловко…» – это уже Северянин. А через несколько лет я узнал, что Наташу сгубила смертельная болезнь. Мне её очень жалко до сих пор. По-человечески…

А тем временем в 1951 году на футбольном поле (или на любовном?) появилась замена: десятиклассница из москворецкой окрестности Мила Т. Симпатичная, плотная, синеглазая. Она, как говорится, запала на меня, я – на неё. А у неё к тому же был козырь: в её карманах постоянно находились дорогие шоколадные конфеты, что для меня, как сластёны, было сплошное удовольствие. И снова вихрь, самум, тайфун, цунами и прочие катаклизмы любовного увлечения. И встречи, да ещё обмен любовными посланиями (кто сегодня пишет любовные письма? Только короткие SMS).

Новый, 1952 год мы встречали вчетвером – две пары, – у меня в маленькой комнате – 14,7 кв. м. И… Футбольный тренер Валерий Карпин очень любит в разговорах-диалогах это протяжное «и», мол, а что дальше?.. Дальше понятно. В подтверждение своих чувств и намерений Мила вручила мне свой паспорт: я – твоя!..

Дальнейший разворот был таков: родители Милы, узнав о том, что произошло, срочно приняли меры по спасению единственной дочери, и меня попросили прийти на разговор с отцом. Я пошёл, мне вся эта история казалась какой-то театральной забавой: Мила – жена? Это смешно!..

Отец Милы был при параде: в костюме, в галстуке и на груди золотой знак лауреата Сталинской премии. Говорил он со мной сдержанно, но весомо: любовь – это хорошо, но Мила молода и ей нужно закончить школу и институт, ну, а уж потом совсем другое дело… да и вам не следует спешить…

Всё правильно, я не возражал и спокойно вынул из внутреннего кармана Милин паспорт и вручил отцу. Он пожал мне руку, и я покинул добротную квартиру в отличие от своего убогого пристанища. Вскоре Милу отправили из Москвы в «глушь, в Саратов». И полетели из далёкого далёка письма о разрушенной любви и глубокой тоске. Казалось бы, финал. Но было и эффектное продолжение. Я вынужденно и скоропалительно женился. Мила объявилась в Москве в качестве невесты (новый избранник – молодой офицер), но при этом неугомонная Мила предъявила Г.В. «право» на меня, мол, «отдайте мне своего мужа!». Возникла перебранка между двумя женщинами…

В один непредсказуемый день Мила заявилась ко мне на Арсентьевский и именно в тот момент, когда я был один (Г.В. лечилась в санатории). Явилась, чтобы поставить окончательную точку в наших отношениях: с ходу увлекла меня, если выражаться высокопарно, в бездну любовной страсти. Своим телом она как бы мстила за то, что всё сорвалось, и по этому поводу решила метафорически выпить бокал шампанского, напоследок, на память…

Вот такая была история. Как сложилась судьба Милы, я не знаю. По слухам, в браке родила несколько детей и работала буфетчицей в фойе гостиницы «Россия», где проходили торжественные мероприятия и концерты. И вряд ли об этом мечтал её отец, лауреат Сталинской премии…

Ну, я, женившись, немного остепенился, но до нуля, конечно, дело не дошло. Каюсь: изменял первой жене, увы, женился не по любви, не по влечению, а по расчёту. Ну, а для Г.В. это был подарок: такой красивый и умный «мальчик». И приведу один лишь эпизод неверности: когда я в год болтания без института пребывал дома в меланхолии, раздался звонок. Пришла подруга жены. Зачем? Проверить крепость брака подруги? Проверила: никакой крепости. И она сладострастно рассказала о случившемся Г.В. Та на дыбы – скандал… Не первый случай. Подозрения и ревность поселились в доме, что не укрепляло его, а только расшатывало. И всё это происходило на фоне бытовых и материальных трудностей. К тому же Г.В. постоянно болела (туберкулёз) и лечилась…

Кто-то сказал, что брак – это соревнование двух нервных систем. А можно сказать иначе: брак – это одновременное поражение и крушение всех надежд у двух участников союза.

Пора заканчивать эту вставную главку «Девочки». Я начал с эпиграфов, ну, и закончу чужими изречениями. Вот тот же Брюсов:

 
Чего нам ещё ждать от дамы?
Не довольно ли быть милой на миг?
Ах! Часто суровы, упорны, упрямы
Дамы черв, бубен и пик!
 
 
Не вздыхать же долгие годы
У ног неприступных дев!
И я из целой колоды
Люблю только даму треф!
 

Валерий Брюсов. «Дама треф»

О браке. Как сказано в Талмуде: «Богу счастливый брак создать труднее, чем заставить расступиться Красное море».

И о выборе женщины. У Евгения Блажеевского в сборнике 1984 года есть строки:

 
…что хорошую женщину так же непросто найти,
как арбуз угадать по щелчку и по виду снаружи.
 

1953 год – 20/21 год. Смерть Сталина, путешествие в места ссылки отца, в Сибирь. Плехановский институт, проблески новой жизни

Мне хорошо. Я сирота.

Шолом-Алейхем. «Мальчик Мотл»

Дневник этого года сохранился, но прежде чем приводить из него записи, несколько штрихов из жизни страны. 13 января объявление в прессе о разоблачении «террористической группы» врачей. Я помню, как стоял на улице у стенда с «Правдой» и читал сообщение об «убийцах в белых халатах», и неприятный холодок залезал под кожу. Смерть Сталина спасла страну от возможных депортаций евреев и волны антисемитизма. К власти в стране пришла «старая гвардия», а в июле полыхнуло «дело Берии». Народ тут же откликнулся стишком: «Лаврентий Палыч Берия потерял доверие…» Амнистии осуждённых и прочие изменения. Забрезжила новая жизнь…

Ну, а я, не попав с первой попытки в институт, болтался без дела, а точнее, искал эти дела сам, будучи в неопределённом статусе асоциального человека, некто НИКТО. Был женат, но вёл себя как вольный человек. Читал книги, писал стихи, играл в шахматы, ходил на стадион и оставался ярым болельщиком, ездил даже на станцию Строитель, где тренировались игроки «Динамо», встречался с друзьями. Никому не подчинялся и делал, что хотел. И, может быть, это было счастливое время: петля обязанностей ещё не висела на шее. Никаких начальников, боссов и шефов. Купался в чтении: от Шекспира до Пабло Неруды. Вчитывался в Серебряный век, как бы предчувствуя, что со временем стану сам серебристом. Короче, накапливал культурные и интеллектуальные силы…

Ну, а теперь можно выборочно полистать записи из дневника 1953 года.

* * *

15 февраля

В последние два месяца (с декабря) я увлёкся стихами и шахматами. В библиотеке-музее им. Маяковского и спортивном обществе «Трудовые резервы» я стал частым гостем. Прочитаны тысячи стихотворений и поэм. Изучены поэты разных времён и разного направления. Играл в турнирах – и серьёзные партии, и блиц.

Во время быстрых шахмат идут возгласы: «Как пацан ходит!» – «А мы его шлёпнем так!» – «На, застрелись!» – «Плюсевич!» – «Дышите». – «Опять зевс. Зевок – моя слабость». – «Ходит, как пишет». – «А вот и матильда» (т. е. мат).

3 марта

Вчера приехал из дома отдыха ВЦСПС № 1 «Монино», куда неожиданно попал 22 февраля. Уехал, как говорят, до срока, ибо 2 марта, в день рождения, проснулся и услышал забористый мат. Плюнул, сел на поезд и отправился в Москву. Природа живописная, старые ели, речка, скованная льдом, и живописные коттеджи. Но компания! В возрасте от 24 до 46 лет, и все пьющие. Водка льётся рекой и незамерзающей. Закуска одна: какая-то тюлька, которая называется «хор Пятницкого». Выпили, закусили и песняка: «Пряха, моя пряха, / Вспомни, что твердила / Тебе мать твоя!..» Громко. Душевно. С надрывом… Библиотека есть, но и книг в ней почти нет. Одна художественно-водочная самодеятельность…

6 марта

(Но прежде ремарка из нынешнего времени. Когда отца арестовали во второй раз, и у нас дома был обыск, то пришедшие чекисты рылись и в моих бумагах, и поэтому после этого я ещё долгие годы не писал никаких откровенных строк про «любимую» власть. Отсюда и реакция на смерть Сталина: именно так должен был реагировать и писать рядовой гражданин СССР. В тот день моя будущая жена Анна 12-летней девочкой застыла с поднятой рукой в пионерском прощании. Дети культа личности… – 25 марта 2010 г.)

Несоизмеримое горе обрушилось на нашу страну: не стало самого дорогого, любимого, близкого человека – нашего мудрого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина. Радио разнесло скорбную весть о его смерти, последовавшей вчера. Нет сил выразить, какая гнетущая печаль легла на сердце каждого советского человека. Я чувствую по себе. Я слушал и не верил. Нет! Он не мог умереть. Сталин – это наше солнце! А оно не меркнет…

 
Умер вождь, учитель наш и друг,
Славный продолжатель ленинского дела.
Рвётся из эфира скорбный звук, –
В этот день страна осиротела…
 

Концовка другого стихотворения: «…Перед гробом твоим тебе поклянёмся, / Клятву святую тебе мы дадим, / Что цели конечной мы твёрдо добьёмся, / Мы родину свято свою отстоим…»

(И снова ремарка. Все поэты писали скорбные стихи. И я написал. Тогда я был «в строю» со всеми… – 25 марта 2010 г.)

13 марта

В «Обрыве» Гончарова понравилось размышление: «Но между ними не было мечтательного, поэтического размена чувств, ни оборота тонких, изысканных мыслей, с бесконечными оттенками их, с роскошным узором фантазий – всей этой игрой, этих изящных и неистощимых наслаждений развитых умов».

18 марта

Идёт весна. Снег лежит грязно-серыми остатками лишь во дворах, а так – уже сухо. Чертовски хорошо голубеет небо, как-то особенно легко и хорошо по-весеннему дышится, и лукавое солнышко пригревает затосковавшееся сердце. Температура +7. Хочется бродить бессмысленно по улицам и непременно по лужам, подмигивать прохожим и щуриться от солнечного света. Весна. Всё плохое, всё тяжёлое как-то растворяется в этой весенней радости, и хочется жить и смеяться. Жизнь в эти минуты обольстительно хороша!..

21 марта

От безделья схожу с ума. По ночам мучают вопросы жизни и смерти. Тщетно ищу какую-то философскую истину… Очень хочется написать жизненно-бытовой роман, типа Горького. Тут перечитал «В людях» и «Мои университеты»… Хочу, но боюсь, не получится…

24 марта

Дома налицо признак финансовой деградации. И чем меньше денег, тем сумасброднее мы их тратим. Но что такое деньги? Так, каприз артиста… А тут ещё в мире пахнет порохом. Наглые империалисты хотят новой мировой бойни. Что надо Морганам и Рокфеллерам? Долларов, которые пахнут кровью?..

В одном из рассказов Джека Лондона вычитал:

«Жизнь – страшная вещь. Много я думал, долго размышлял об этом, но она с каждым днём кажется мне всё более непонятной. Почему в нас такая жажда жизни? Ведь жизнь – это игра, из которой никто не выходит победителем. Жизнь – это значит тяжко трудиться и страдать, пока старость не подкрадётся к нам, и тогда мы опускаем руки на холодный пепел остывших костров. Жить трудно. В муках рождается ребёнок, в муках старый человек испускает последний вздох, и все наши дни полны волнений и забот. И всё же человек идёт в открытые объятия смерти неохотно, спотыкаясь, падая, оглядываясь назад. А ведь смерть добрая. Это только жизнь причиняет страдания. Но мы любим жизнь и ненавидим смерть. Это очень странно!»

4 апреля

Стихи не пишу. Не идут…

22 апреля

С женой был в клубе. Заводская молодёжь. Не только низкая культура, а отсутствие всякой культуры. Матерщина. Драки. Красные наглые рожи. И это сознательные строители коммунизма?

28 апреля

Концерт в бывшем Театре сатиры. Выступали Казанцева, Аникеев и Никулина, Скобцев и много разной эстрадной шушеры. Лучшее – выступление Мордвинова, прекрасно прочитал монолог Арбенина… Высокий, красивый, благородный… И ещё Всеволод Аксёнов. Они жрецы настоящего искусства, а не эстрадной балаганщины.

Николай Мордвинов – актёр Театра Моссовета – сыграл Арбенина в постановке «Маскарада» по Лермонтову ещё в 1941-м. И прекрасно вжился в эту роль глубоко влюблённого человека, терзаемого ревностью и подозрениями. Свой монолог он читал густым мужским голосом:

 
Послушай, Нина… я рождён
С душой кипучею, как лава…
…Но если я обманут… если я
Обманут… если на груди моей змея
Так много дней была согрета, – если точно
Я правду отгадал…
…Закона я на месть свою не призову,
Но сам без слёз и сожаленья…
 

Тут Мордвинов сделал паузу и далее громыхнул (а может, и зарычал):

 
Две наши жизни разорву!..
 

Это было так эмоционально и сильно сказано, что зал в театре онемел от ужаса. И у меня ещё долго в ушах звучала эта угроза, хотя ничего подобного к жене и другим Нинам я не испытывал… (14 января 2019 г.)

5 мая

В книге Виктора Финка «Судьба Анри» понравился следующий пассаж:

«– В каком мире? Видите ли, мой дорогой друг, мы живём в гнусном мире. Но дело не в том, что он гнусен и подл, а в том, что другим он быть не может!.. Наш добрый старый Дидро говорит, что зло является основным законом природы. Он даже прибавляет, что всячески старался представить себе мир без зла и никак не мог. Тогда в чём же дело? Не пора ли бросить игру в искание справедливости? Заметьте, что это было смешно уже в семнадцатом веке, как описал Сервантес! А в наше время это достойно, право же, только очень наивных людей!.. А если вы посмотрите вокруг себя, то увидите, что в общественном отборе подлецы выживают, а честные люди гибнут. Должно быть, в этом тоже есть своя мудрость. Она омерзительна, речи нет! Но заметьте, не всё в жизни пахнет фиалкой. Есть вещи, которые издают дурные запахи. Между тем, они тоже созданы природой. Следовательно, они тоже имеют право на существование. Почему же надо непременно становиться на защиту обречённой фиалки? Да ещё погибать в борьбе за неё?!»

Путешествие в Сибирь

Отец прислал деньги, и я отправился к нему в Сибирь. Утром 26 мая я поездом выехал из Москвы, а уже ночью 31 мая оказался в маленьком посёлке Лужки, где жил на поселении отец. Поездом до Канска, затем 150 км до села Тасеева и далее Лужки. Прожил я там 10 дней. 11 июня двинулся в обратный путь и днём 15 июня самолётом (первый раз на самолёте) прибыл домой. И по горячим следам написал «Сентиментальное путешествие в Лужки. Лирико-сатирическое правдивое описание. На поезде, автобусе, лошади и самолёте». Вот только некоторые отрывки из написанного:

Радио в поезде оглушило. «Эй, товарищ, больше жизни!» и «Легко на сердце от песни весёлой…». В вагоне-ресторане неожиданная встреча с Тарковским:

– Андрей, милый!

– Юрка, брат!

И мы долго тискали друг друга в объятиях. Я ехал к отцу, Андрей в какую-то геологическую экспедицию.

– Ну, а ты куда? – спросил я Андрея.

– В Клондайк, за золотом! – отвечал он, верный Джеку Лондону и Фенимору Куперу.

Первые сутки пути отметили в Кирове. Мне не терпится купить что-то местное и в ларьке покупаю маленький мячик, который я и Андрей начинаем пинать ногами… На вторые сутки, рано утром, были в Свердловске. Сделав ладонь козырьком, я всматривался в очертания ещё спящего большого города… Нас с Андреем разделяло 6 вагонов и 28 тяжёлых тамбурных дверей, но нас это не останавливало. Мы ходили друг к другу. Вели разговоры. Много смеялись и играли в шахматы…

Позади остались Новосибирск, Ачинск, Боготол, Красноярск. В городе я выходил на перрон, расхаживал по чужой земле и пил местные напитки. На маленьких станциях поезд осаждали торговки с подносами, на которых лежала рыба.

– Ряд, ряд купите! – кричали они…

На пятые сутки в Канске меня встретил отец. На виляющем автобусе, очень напоминающем механическое корыто, отправились в Тасеево. Автобус всё время дергался и скрежетал… От Тасеева ещё 16 км в кузове машины вместе с какими-то мешками.

И вот Лужки, небольшой посёлочек, разделённый речкой Усолка, впадающей в Ангару. Совсем рядом тайга. Угрюмая, безмолвная. Гигантские сосны и ели. Тайгу бережно охраняют агрессивное полчище комаров и мошки. Без сетки никак… В посёлке есть магазин, столовая, баня, клуб – всё, что нужно для бессмертной души и бренного тела. В магазине много банок джема и штабелями лежит цветастый ситец, пропахший махоркой… В столовой большой спрос на «чекушки». К клубу примыкает мастерская по пошиву, и маленькая девочка бегает туда-сюда с раскалённым утюгом…

Мне, москвичу, в посёлке было скучно. Пытался играть на бильярде, затем в шахматы с парикмахером по имени Роберт, он играл, как сапожник, и победы никак не радовали. Ещё пытался работать перевозчиком на лодке, перевозя людей и мешки с берега на берег…

Через 10 дней конь Амур повёз нас на телеге с отцом в Тасеево. Далее Канск. Зашёл в закусочную – ни бутербродов, ни хлеба.

– А что есть?

– Ванильные палочки.

Вокзал в Канске был перенасыщен людьми и их скарбом. Тяжёлый, омерзительный запах, перегар сивухи. Еле-еле удалось достать билет до Красноярска и примоститься на третьей багажной полке. Внизу, раскорячившись, лежала баба в красном платье, из-под которого нахально зияло голубое трико… В Красноярске с билетами на Москву было плохо: люди стояли в билетную кассу сутками и не могли их достать. Двое суток я промучился в Красноярске, дал отчаянную телеграмму в Москву с просьбой прислать денег. Спал на вокзале, слушая крики и плачи ограбленных сограждан. Наконец получил деньги и взял билет на самолёт (800 рублей и 16 – за багаж).

Самолёт, небольшой Ил-12, летит невысоко, 2400 метров. В Новосибирске пересадка на 14-местный «Дуглас», и три часа летим до Свердловска. Посадка, три часа ожидания и новый самолёт Л-4927, приземлились в Ижевске, снова стоянка и дальше в Горький, а затем уже в Москву на низкой высоте 500 метров – всё прекрасно видно. И вот любимый город. Я повторяю строки Лермонтова:

 
Москва, Москва! Люблю тебя, как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!..
 

А далее дом. Книги. Стихи. «Не осуждай – затем, что все мы люди, / Все слабы, немощны, опутаны грехом…» (Константин Случевский). Посещение футбольных матчей. И написание рассказа «Случай в столовой»… Концовка рассказа: «Как красива и хороша природа! Какие жалкие и ничтожные люди!..»

16 июля

Какой-то канкан событий. Одно потрясает мир за другим. Лаврентий Берия оказался предателем, и его сгинули. Только недавно он был таким светилом, был всем, а теперь… «на заре ты его не буди!»

4 августа

«Вечный абитуриент» сдаёт снова экзамены. Сочинение, выбрал свободную тему: «Всемирной надеждою стала советская наша страна» (строка Лебедева-Кумача). Получил «хорошо». Вчера была литература. Попался билет 25. Первый вопрос: «Как закалялась сталь» Островского, образ Павла Корчагина. Второй: Реализм и народность басен Крылова, тематика, идейное содержание и язык басен «Волк на псарне», «Волк и ягнёнок» и других. И снова «хор».

10 августа

Сдал экзамен по истории. Первый вопрос: Русско-японская война, причины, характер, ход и т. д. Второй: развитие феодальных отношений в Киевском государстве, «Русская правда», культура. Я чеканил слог и получил от Лаптикова пять – «отлично»…

27 августа

Опять 20 баллов из 25. Зачислят – не зачислят. Зачислили. Я – студент Московского института народного хозяйства им. Г.В. Плеханова. Сдавал экзамены на торгово-экономический, а принят на учётно-экономический факультет. Я так соскучился по настоящим занятиям, что буду заниматься с рвением молодого пса… Вечером на футбол. «Динамо» – «Спартак», 1:1. Состав динамовцев: 1 – Яшин, 2 – Родионов, 3 – Крижевский (капитан), 4 – Борис Кузнецов, 5 – Байков, 6 – Савдунин, 7 – Рыжкин, 8 – Бесков, 9 – Сергей Коршунов, 10 – Сальников, 11 – Владимир Ильин. Тренер – Якушин. Голы забили: Сальников у динамовцев, Татушин – «Спартак».

31 августа

Епиходовское «всё не слава богу»: попал под дождик, заболел зуб, пошёл к врачу, зуб выдернули, поднялась температура…

4 сентября

В ночь на 1-е даже бредил, но утром побежал в институт, ведь так мечтал о студенчестве, правда, не о Плехановке, но всё равно. В группе 25 человек, из них 7 ребят. Светильников ума, конечно, нет, так, простые ребята…

(Далее в дневнике переписаны стихи Роберта Бёрнса в переводах Маршака, и среди строк):

 
Влюблённому жизни дороже
Казалось одно существо.
И вот он женился – и что же
Нашёл под тряпьём? Ничего.
 

9 сентября

Семь лет ходил в школу № 554 и не мог угадать, что по тому же Стремянному переулку стану ходить в Плехановский институт. Мечтал о карьере юриста или журналиста, а вот учусь на бухгалтера-экономиста. Непостижимы дороги жизни!..

11 сентября

Подполковник Грицай гонял нас, как борзых собак, на строевой подготовке: «кругом!», «направо шагом марш!» и т. д. И возмущался нестроевому построению: «Вы что, пенимаете, уфотографироваться сюда пришли?!» У него странный коверканный русский язык, и он любил рассуждать: «У прынцыпе…»

20 сентября

К институту привык легко и быстро. Мучает только спецподготовка и хождение с ружьём… Нравится лёгкая атлетика. На стадионе «Красное знамя» с больной ногой пробежал 100 метров за 13,3. Сегодня днём играл в футбол на первенство Москвы за институт против СКИФа. Позорно проиграли 1:9. Они – спортсмены, тренированные ребята, а мы – сброд по сосенке. Ну, и я был плох и получил прозвище «балерина». И потом, игра на большом поле – не моя стихия. Только мини, только маленькая площадка…

23 сентября

Опять упоение стихами: Веневитинов, Бальмонт, Бунин, Скиталец, Щепкина-Куперник, Лохвицкая, Апухтин… С. Сафонов, памяти Шопена:

 
Это было давно… Я не помню, когда это было…
Пронеслись как виденья – и канули в вечность года…
Утомлённое сердце о прошлом теперь позабыло…
Это было давно… Я не помню, когда это было, –
Может быть – никогда…
 

А ещё с удовольствием прочитал «Клопа» и «Баню» Маяковского. Реплика режиссёра: «Капитал, издыхайте эффектно! Дайте красочные судороги! Превосходно!..»

22 ноября

И что изучаем? Высшую математику. В школе с обычной у меня были нелады, а тут с высшей – всё в порядке (надо только немножко позаниматься, и вот уже контрольная написана на пятёрку)… Основы марксизма-ленинизма – предмет лёгкий. Политическая экономия поинтересней. Преподают две географии: зарубежных стран и СССР. Также две истории народного хозяйства СССР и зарубежных стран. Ещё товароведение промышленных товаров, английский язык… Зав. кафедрой физкультуры Александр Постнов специализирует меня на бег и на прыжки в высоту… Проходят в институте и литературные вечера. 19-го был Всеволод Аксёнов. Читал Пушкина, Блока, Маяковского, Есенина. Я послал ему благодарственную записку… начитавшись и наслышавшись Пушкина, начал писать вариант своего «Евгения Онегина».

 
Но крик, что с него возьмёшь:
Что фраза – клевета и ложь.
 

6 декабря

В пятницу – 4-го меня на общем собрании единогласно приняли в комсомол. Великовозрастный комсомолец. Неужели и комсомол нужен? Как там у Агнии Барто?

 
Драмкружок, кружок по фото,
Хоркружок – мне петь охота, –
За кружок по рисованью
Тоже все голосовали…
 

Как-то всё закрутилось – и в кино сходить некогда. Но книги не забываю. Последнее увлечение: Дмитрий Минаев, сатирик, юморист. «Хлеб не растёт от нашей прозы, / Не дешевеет от стихов…» Прочитал Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

20 декабря

Институт интегрировал меня в социум, я не только теперь комсомолец, но ещё и член профсоюза, член ДОСААФа… Институт даёт ещё и знания, хотя кое-кому они идут не впрок, как поётся в одной студенческой песне: «На физфаке живёт, / Интегралы берёт, / Он квантует моменты и спины, / Сто экзаменов сдал, / Сто зачётов толкал, / А остался дубина дубиной… / Эх, дубинушка, ухнем…» и т. д. Ба, забыл: ещё член общества «Наука», клуба «Трудовые резервы» – где я играю в турнире III разряда.

26 декабря

С интересом слежу за дискуссией по поводу нового романа Панфёрова «Волга – матушка река». Меньшинство критиков хвалят, большинство ругает. Действительно, Панфёров подобен ильфовскому Валерьяну Молоковичу, у которого «убогость формы достойно сочетается с узколобым кретинизмом содержания». Он – из громадной армии подмастерьев, работающих «под классиков». Приспособленец с деревянным, тупым языком, с затасканными трафаретными штампами… не грех таким, как Панфёров, поучиться у Горького, Маяковского, Ильфа и Петрова, у Цвейга, у последнего – глубокому психологизму…

30 декабря

Посмотрел итальянскую картину «Неаполь – город миллионеров». Всё кратко, выразительно, ярко… живые колоритные люди, ты живёшь вместе с ними, переживаешь с ними… «Неаполь…», «Их было пятеро», «Судьба солдата в Америке» – картины большого эмоционального воздействия…

31 декабря

К нам на Арсентьевский пришла институтская компания: Артём Аганбегян, Эдик Марченко, Ира Москалёва и мы с Г.В. Выпили, слушали пластинки, танцевали, я читал вслух куски из Ильфа и Петрова. Всё хорошо, но пресно, без соли…

Дополнение к 1953 году

Ещё раз. В тот год много читал, много писал своих стихов, а чужие аккуратненько записывал в толстую тетрадь. Для оживляжа кое-что процитирую выборочно, навскидку.

Николай Агнивцев. «Елисавет»:

 
Ау, века! Ах, где ты, где ты –
Весёлый век Елизаветы,
Одетый в золото и шёлк,
Когда, в ночи, шагая левой,
Шёл на свиданье, как Ромео,
К Императрице целый полк;
Когда на царском фестивале
Сержанты томно танцевали
С Императрицей менуэт…
Любила очень веселиться
Весёлая Императрица
Елисавет…
 

Далее по алфавиту Анненский, Апухтин, Ахматова («Сжала руки под тёмной вуалью. Отчего ты сегодня бледна?..»). Юргис Балтрушайтис:

 
Пока в пути не встанет грань, –
Нам всем томительную ткань
Рукою сирой в мире ткать,
Душою замкнутой алкать…
 

Бальмонт, Андрей Белый, Блок, Бунин, Зинаида Гиппиус, Виктор Гофман, Николай Гумилёв:

 
Я тело в кресло уроню,
Я свет руками заслоню
И буду плакать долго, долго…
 

Василий Каменский, строки из стихотворения «Эмигрант качается изысканно»:

 
Брюнетка снова говорит
Гуд бай. Мне надоело.
Скорей бы ночь на фонари
Чулки свои надела.
 

Мирра Лохвицкая, Мережковский, Надсон («Праздник чувства окончен. Погасли огни…»), Яков Полонский и др. Составлял антологию зря? Нет. Это всё была артподготовка к будущим книгам, и в частности, к книге «99 имён Серебряного века» (ЭКСМО, 2007, 658 стр.).

К серебристам я прибавил свои стихи, более 60, написанных в сентябре 1952-го – январе 1953-го. В основном упаднические, тоскливые, отчаянные, типа:

 
Не хочу я жить на свете:
Слишком тяжек жизни путь,
И холодный, злющий ветер
Проникает в мою грудь…
…Не хочу я жить на свете.
Я хочу лишь умереть,
Чтоб однажды на рассвете
Мне замолкнуть и не петь.
 

Н-да, не без влияния русской поэзии, где достаточно страданий и слёз. Как у Аполлона Григорьева: «Две гитары, зазвенев, жалобно заныли…»

И жалобы к судьбе: «Я в жизни большой неудачник. / Я мог бы и строить, и петь: / Строить дворцы и дачи / Или в песнях громко звенеть…» Читаю эти строки спустя десятилетия и десятилетия, и мне как-то неловко за самого себя. И жалко того молодого человека, трудно входящего в жизнь. Он был неумеха и подругу выбрал такую же, которая редко готовила домашние обеды. Может быть, на голодный желудок и стихи хорошо писались?..

 
Когда звучать мой будет смех
В усладе радостных утех?
Когда-нибудь дождусь ли этих дней?!
Ответа нет, и плачу я сильней…
 

Господи, какие-то девичьи стихи. Сентиментальные. Без мужской жесткости…

 
И вся моя жизнь подобна вулкану,
Который пыхтит и грозит взорваться.
Попробуйте спокойно пожить в капкане
И сладко с любимой в нём целоваться…
 

И снова мысли о смерти, о самоубийстве… Сегодня читаю газеты о частых суицидах школьников, думаю: какие глупые! Пасуют при первых же трудностях и неудачах. Надо уметь держать удар, как говорят боксёры. Советовать легко. А сам каким был нервным и рыдающим?.. В сочинении Козьмы Пруткова есть поучительные строки:

 
Вянет лист, проходит лето.
Иней серебрится…
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.
 
 
Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! Честное слово,
Лето возвратится!
 

Просто и убедительно, в стиле чемпиона! И лето вернётся, и все перемелется. И вот, если опять обращаться к русской литературе: «Богат и славен Кочубей…» Это по-пушкински. А по-безелянски: излишне рефлексирующий «юноша бледный со взором горящим» в конечном счёте стал известным журналистом и писателем, автором 39 книг. Возможно, эта станет 40-й, полной воспоминаний об ушедшем.

16 декабря 2018 г., ясный, слегка морозный день, –7°

1954 год – 21/22 года. Жизнь студенческая

2 января

Новый год начался, наступил, пришёл – выбирай любой синоним… 30 декабря ходили по пропускам в мавзолей, видели В.И. Ленина и И.В. Сталина, вечно спящими, но всегда живыми в сердцах каждого советского патриота… Затем пошли в новый, громадный магазин ГУМ. Эх, если бы ещё и деньги… Получил первый номер выписанного «Советского спорта». Не надо бегать теперь на Серпуховку и жадно протискиваться к газетному стенду сквозь жаждущих прочитать скупые строчки про любимый футбол. Ныне дома со всеми удобствами…

8 января

Сдал зачёт по политэкономии: 1) Рабочая сила как товар. 2) Функция денег как мера обращения… Начал читать «Историю английской литературы»… «В будущем мы склонны верить в человеческий прогресс и надеяться вместе с Шелли, что „A brighter morn awaits the human day“» («Для человечества наступит радостный рассвет» «Norther Star», 1846).

А вот и наша советская литература. Ильф и Петров, «Когда уходят капитаны»:

«Вокруг рукописи начинается возня…

– Ах, – говорит утомлённый редактор, – Исбах далеко не Бальзак, но этот Подпругин такой уж не Бальзак!

– Что ж, забракуем?

– Наоборот, напечатаем. Отображены актуальные темы. Язык суковатый, рабочие схематичны, но настроение бодрое, книга зовёт. Потом вот в конце ясно написано: „Это есть наш последний“.

– „И решительный“ написано?

– „И решительный“.

– Тогда надо печатать. Книжка, конечно, – заунывный бред, но зато не доставит нам никакого беспокойства. Никто не придерётся».

11 января

Перечитываю Ильфа и Петрова… Сдавал английский язык… на улице взялся донимать бедных москвичей мороз, он хватает за нос, щиплет уши, подкрадывается под брюки и юбки и вообще шалит. Хочется сидеть дома, поближе к батареям, читать в «Вечёрке» фенологические поэмы Дмитрия Зуева, удобно усевшись в кресле…

19 января

Сдал экзамен по товароведению промышленных товаров. Вопросы в билете: 1) Производство и ассортимент стеклянной посуды. 2) Хлопковое волокно и ассортимент группы хлопкобумажных тканей. 3) Свойства трикотажа и его отличие от ткани… Отвечал, как всегда, звонко. Сдал. Теперь о гематитовом чугуне и о методе Парко пришивания подошвы можно забыть…

 
Сердцу пленительно хочется мая,
Солнца, цветов, тепла и любви,
Чтобы всё пело, цвело и, играя,
Радость бурлила от счастья в крови…
 

23 января

Позади 7 зачётов и 6 экзаменов (4 – на «хорошо», 2 – на «отлично») и да здравствует стипендия! И – «уймитесь, волненья и страсти…»

2 февраля

Какой грандиозный поэт Маяковский!.. А любовь к Лиле Брик!.. Из записей книжки «Нового Лефа»: «А зачем стихи толсторожей Маньке?..»

4 февраля

Читаю Ксенофонта Афинского. Вот некоторые цитаты для памяти:

«Похоже, Антифонт, что ты видишь счастье в роскошной, дорого стоящей жизни; а по моему мнению, не иметь никаких потребностей есть свойство божества, а иметь потребности минимальные – это быть очень близким к божеству; но божество совершенно, а быть очень близким к божеству – это быть очень близким к совершенству».

«А ты что, Хармид? – спросил он. – Чем ты гордишься? Я, наоборот, отвечал он, бедностью. Клянусь Зевсом, заметил Сократ, это – вещь приятная: ей не завидуют, из-за неё не ссорятся: не стережёшь её, – она цела; относишься к ней без внимания, – она становится сильнее».

Из выписок Дени Дидро:

«Знание того, какими вещи должны быть, характеризует человека умного; знание того, каковы вещи на самом деле, характеризует человека опытного; знание же того, как их изменить к лучшему, характеризует человека гениального».

13 февраля

…Ну, получу диплом и начну работать. Цель достигнута? И буду счастлив? Нет, надо будет восходить на новые ступени, не успокаиваться и идти вперёд. И вечно будут заботы и проблемы, никакой тишины и покоя. Только не надо делать трагедий, впадать в интеллигентские истерики. Надо крепче завязывать нервы в узел и методично добиваться своих целей. И пусть поражения станут залогом последующих побед…

19 февраля

Двадцатиградусные морозы продирают по коже сквозь демисезонные одежды и мелкими иголочками вонзаются в сердце… В турнире 3-го разряда занял 5–6-е место при 13 участниках, первым был Либерман… Читаю «Этику» Спинозы, а для баланса – «Одноэтажную Америку» Ильфа и Петрова.

21 февраля

Каждый день пишу в возбуждённом мозгу пламенные страницы, но не хватает усидчивости и кропотливости, чтобы перевести всё на бумагу. Как Борис Пастернак, «грежу в кафедральном мраке». И боюсь прикоснуться к полной чернильнице. И опять же – писать для печати, значит, что-то патриотическое и цензурное? – не хочется. А другого нельзя. Вот проблема…

С интересом читаю Клода Адриана Гельвеция…

В дневник собираю и коллекцию античных авторов: Цицерон, Гораций, Тибулл, Секст Проперций, Сенека, Марциал… Валерий Катулл:

 
Будем, Лесбия, жить, пока живы,
И любить, пока любит душа…
 

4 марта

На моё 22-летие на Арсентьевском собралось 8 человек, включая двух друзей – Бориса Давидовского и Славу С. Выпили, танцевали, пели во всю мощь «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“…» и «Бродяга к Байкалу подходит…» Да ещё играли в карты…

Сегодня выступал на комсомольском курсовом собрании. Вроде бы энергично, но всё равно Цицерона из меня не получилось… начал читать «Дон Кихота» Сервантеса.

8 марта

Женский день. Да здравствуют героическая Жанна д’Арк и сварливая Ксантиппа, властолюбивая маркиза Помпадур и красавица Клеопатра, мадам Кускова и трактористка Паша Ангелина, – да будет здравствовать весь их многоликий род. Хвала Создателю! Его создания заманчивы, красивы, многообещающие, но подчас и пустые, и глупые…

13 марта

С Г. посмотрели австрийский фильм «Ночь в Венеции». Незамысловато, но весело… Мосты, гондолы, танцующая публика… В группе в институте прошло собрание «Культура советского студента». Бурное обсуждение… Вчера дебютировал в баскетбольном матче. Играл плохо, но успел вывести из игры лучшего игрока товароведного факультета Доньку. Бросил его по-футбольному через бедро…

15 марта

Начали изучать второй том «Капитала»… Понравилась фраза Ауэра, брошенная им во время дебатов Эдуарду Бернштейну в 1898 году: «Милый Эдя, ты – осёл: такие вещи делают, но о них не говорят!»

17 марта

Сегодня прослушал приятную лекцию по товароведению о настойках и ликёрах, а затем поехал искать материал для курсовой в библиотеку Дворца культуры автозавода им. Сталина, где долго листал журналы «Природа», заскучал и бросился развлекаться к «Записным книжкам» Ильи Ильфа.

«В каждом журнале ругают Жарова. Раньше 10 лет хвалили, теперь 10 лет будут ругать. Ругать будут за то, за что раньше хвалили. Тяжело и нудно среди непуганых идиотов».

20 марта

Как поётся в одной шуточной песенке:

 
Так будьте здоровы!
Живите богато!
Насколько позволит
Вам ваша зарплата.
А если зарплата
Вам жить не позволит,
То что ж – не живите –
Никто не неволит…
 

Читаю Байрона – это уже не шуточное, а очень монументальное. «Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей! / Вот арфа золотая…» (Из еврейских мелодий, перевод Лермонтова).

15 апреля

Выступаю на семинарах по марксизму, выступал по теме «Еврейская организация Бунд»… По странному совпадению прочитал первый том Шолом-Алейхема, роман «Блуждающие звёзды», запоем…

18 апреля

Родилась дочка. Домашних хлопот явно прибавилось, но всё-таки я умудрялся ещё читать «Сад Эпикура» Анатоля Франса. Ну, а глядя на малышку, я не мог и предполагать, какие трудные взаимоотношения нас ждут через десятилетия…

20 апреля

Такое состояние, как будто меня подняли с земли, крепко тряхнули и кинули обратно, ошеломлённого событием. Я стал отцом…

1 мая

…И что за крошка? У неё тёмно-серые глаза, широкий вырез ротика и курносый нос с большими ноздрями, нос вылитый моей мамы, в честь которой она названа Ольгой…

Читаю Анатоля Франса – «Сад Эпикура», «Ивовый манекен» и прочие повести и сказки. Нравится своим изяществом стиля и философской глубиной. «Неведение – неизбежное условие, я не скажу счастия, но самого существования. Если бы мы знали всё, мы не могли бы перенести и час жизни. Ощущения, которые делают нам её приятной или, по меньшей мере, выносимой, рождаются из обмана и питаются иллюзиями».

«…Ирония и сострадание – хорошие советчицы; одна, улыбаясь, делает нам жизнь приятной. Другая, плача, освящает её…»

«Тоска поэтов – золочёная тоска. Не жалейте их слишком: те, кто умеет петь, умеют скрашивать своё отчаяние; нет ещё такого волшебства, как волшебство слова. Поэты, подобно детям, утешают себя образами».

22 мая

Тёплый майский вечер. Уже стемнело. Воздух напоен ароматом молодой листвы. Во дворе при свете одинокого фонаря сосредоточенно и ожесточённо режутся в домино. Где-то рядом играют на баяне, и нестройный, но звонкий хор громко объявляет: «Я на свадьбу тебя позову, а на большее ты не рассчитывай!..» Домашние хозяйки с помятыми вёдрами спешат к помойке. Весна на исходе…

Завтра праздник 300-летняя воссоединения с Украиной. Слишком много шума по этому поводу и излишней помпы…

30 мая

Тут как-то встретил «шумного индейца» Андрея Тарковского. Он так же шумен, порывист и эксцентричен, как и 5 лет назад в школе…

8 июня

Экзамены экзаменами, но и радио успеваю послушать. Наверное, в 10-й раз превосходную оперетту Шарля Лекока «Жирофле-Жирофля». Замечательные артисты – Ярон, Глизер, Ценин, Канделаки, Осип Абдулов… Блестящие шутки, бездна остроумия. «Какие ещё бантики? – Это так, для романтики!»

13 июня

Сдал экзамены и поехал на кладбище. Завтра – два года со дня смерти мамы. На Ваганьково густая буйная трава, тенистые густые деревья, красные и жёлтые цветочки, переливчатые трели птиц – всё это наперекор всем смертям и страданиям как гимн всепобеждающей жизни!..

15 июня

Сегодня с Артёмом и Виктором пошли готовиться к экзаменам в парк Горького, в Нескучный сад. Повсюду гуляют размалёванные и наглые девицы. Молодёжь становится всё похабней, ничего святого. Как там у Маяковского? «Не девицы – а растраты, / Раз взглянув на этих дев, / Каждый должен стать кастратом, / навсегда охолодев».

30 июня

Тут подсчитал, что за последние три года я сдал 39 экзаменов. Получил 14 пятёрок, 20 четвёрок и 5 троек… Вчера был на футболе. «Динамо» (Москва) – «Динамо» (Тбилиси). 2:0. Игра была слабая и малотехничная. На стадионе встретил Игоря Горанского. Он закончил институт и работает каким-то редактором в радиовещании. Эх, мне бы такую работу, прямо для души…

(Увы, именно «увы», мечты подчас сбываются: через 12 лет начал работать в Радиокомитете на Иновещании, и это было радостью и печалью… – 29 марта 2010 г.)

5 июля

В магазинах ни соков, ни пива. Перебои с мясными продуктами. Надо из ничего делать что-то, умело лавировать на ниве обеденного стола, но у супружницы для этого нет ни опыта, ни сноровки. Приходится питаться от случая до столовой и от столовой до случая…

10 июля

Часто повторяют, что человек создан для счастья, как птица для полёта. В действительности человек ведёт титаническую мелочную борьбу за какие-то крохи благ, изнуряясь и старея в этой борьбе, и, наконец, выбившись из сил, кротко покидает этот чудесный мир. А в сущности, так мало надо человеку: немного пищи, немного одежды, немного любви – и он уже Человек, двуногий член цивилизации.

14 июля

Читаю рассказы Чехова. Тихой грустью и жалостью веет от этих рассказов. Вся жизнь в беготне, в заботах, в лишениях, в слезах. И невольно затоскуешь, как чеховский токарь Григорий Петров в рассказе «Горе»: «Жить бы сызнова…»

Да, Горький, Чехов, Маяковский – мои любимцы…

Тут задумал починить газовую плиту, вызвал одного монтёра, другого, они долго кряхтели и напомнили мне ильфовских маляров: «Что ж, купоросить надо. Без купоросу никак нельзя. Купорос, он действие оказывает. Кругом себя оправдывает. Тут, значит, если не прокупоросить, колеру правильного не будет. А можно и не купоросить…» Только газовики в отличие от маляров говорили не о купоросе, а о свинцовых трубах и жёстком креплении. С ума с ними можно сойти!..

15 июля

Мои в Барыбино. Я один. Тоска. Хожу из угла в угол. Курю. Перечитываю «Анну Каренину» и удивляюсь удивительной мощи таланта Толстого. Великий писатель, но всё же мне он не очень нравится… Газовики ушли, оставив после себя дикий развал. Пришлось убираться. Попутно занялся глажкой белья. Работа как-то успокаивает… написал под Маяковского «Вот как я сделался собакой»:

 
И, право, почему я не собака.
Какая-нибудь лохматая, с хвостиком.
Взял бы и полез немедленно в драку,
Знай, как ходить непрошено в гости к нам.
Луну бы обвыл. Пусть спать не мешает.
Ишь, светит! Развязно и нагло, проклятая!
 
 
И такую тоску на меня нагоняет,
Какая бывает только у женатого.
Махнул бы хвостиком непринуждённо и вольно
И бросился скорее бы вон из города,
Где в дыме и грохоте жутко и больно, –
И легче бы стало, и выглядел молодо.
Сбросил с души бы груз тяжеленный.
Забыл бы всякую цивилизацию.
Махал бы хвостиком, свободный, не пленный,
И… сдох бы где-нибудь под акацией.
 

19 июля

В воскресенье поехал к Аркашке Миндлину на Волхонку и с ним провёл весь день. Почитал у него остроумную «Энеиду» Котляревского. Тётя Маруся накормила нас чудесным обедом: лапша с курицей, картошка с мясом и вишнёвый кисель. Перед обедом выпили по рюмашечке спирта. Затем пошли гулять. Аркашка раньше был «сыром», человеком, живущим театром и около театра. Познакомил меня кое с кем. Какие-то нервные девицы, поклонницы Лемешева. Все они «срят», и их целая организация. Ходят по десятки раз на балеты и оперы, знают всякие подробности о своих кумирах. Спекулируют билетами. Спекулянты, проститутки, сутенёры… но и их кумиры хороши: давно переспали друг с другом, разные «французские пируэты» и прочие секс-вольности… А неискушённый обыватель приходит в Большой на «Травиату» и льёт слёзки по поводу чистой любви и совсем не в курсе, что «умирающий лебедь» похотлив, как жеребец…

Вечер знакомства продолжался в ресторане «Арагви». За грузинским вином № 8 и шашлыками я наслушался много чего и про балет, и про кино. В «Арагви» за соседними столиками сидели Виктор Ардов (автор комедии «Мелкие козыри» и киносценария «Светлый путь», выпускник Плехановского института. – Ю.Б.), сценарист Ежов и Михаил Светлов. Автор «Гранады» был абсолютно пьян. К нему подошёл писатель Сергей Борзенко и начал кричать на Светлова, что он-де опускается, ничего не пишет и т. д. А закончил Борзенко свой монолог таким пассажем: «Ты плохой человек, Михаил Аркадьевич, ты плохой человек, но ты замечательный поэт». Когда-то Светлов писал отличные стихи про «Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка – этапы большого пути». А теперь про него говорят иначе: «„Савой“ и „Арагви“ – этапы большого пути». А был боевым комсомольским поэтом… Домой приехал на такси в 2 часа ночи.

28 июля

Доченька растёт чудесная. Лежит, хохочет, напоминает милого поросёночка. Мы её зовём «Крошечкин-картошечкин»… Деньги на исходе. Надо вновь занимать. А кругом ходят люди сытые, холёные, нарядные… И, как выразился кто-то в английском фильме «Записки Пиквикского клуба»: «Все джентльмены немного тронуты»…

11 августа

Хочется читать, а нечего. Чехова прочёл. Перечитал Шолохова и Маяковского. Тут попались рассказики Карбовской – мура, серо и неинтересно… Наши писатели только заседают, произносят горячие речи и кусают друг друга. Нет, ещё жалуются, что платят мало, нет стимулов для творчества. Эту мысль выразил писатель Овечкин, а его пьеса «Настя Колосова» давно нигде не идёт и является первосортной дрянью… Ещё одна напасть: зубы. Выдернул два, и ещё один нужно удалять… Нежданно-негаданная проблема…

27 августа

Вчера говорил по телефону с отцом. Его полностью реабилитировали, и он собирается с новой семьёй приехать в Москву. Реабилитация – это счастье… Прочитал несколько романтических рассказов Паустовского. Но лично мне не до романтики. Пока мне очень тяжело. Возможно, со временем всё исправится и появится свой массивный книжный шкаф и кровать из карельской берёзы, шикарные костюмы и велюровые шляпы, и буду обедать с вином и ездить на курорты… Возможно, всё это и придёт. Только не будет уже молодости, здоровья, задора и желания. Как правило, всё приходит слишком поздно…

Комментарий спустя 56 лет.

А иногда и не приходит. Прошли десятилетия, и что? Массивного книжного шкафа нет, есть шкафчики и полочки. Никакой кровати из карельской берёзы. В Карелии побывал, а кровати не приобрёл. Спим на раскладном диване. Шикарных костюмов не заимел. Есть просто приличные. Шляп не ношу – кепочки. Вино пью редко. Отечественных курортов избегаю. Предпочитаю туризм: Франция, Италия, Германия… А в остальном, прекрасная маркиза, исполнилось почти что всё!.. (29 марта 2010 г.)

12 ноября

6 ноября был на демонстрации на Красной площади. Когда-то отец носил меня туда на руках (или за ручку – ?), а теперь я шёл самостоятельно в институтской колонне и с самого края к мавзолею и хорошо видел лица руководителей партии и правительства Маленкова, Молотова, Ворошилова, Булганина, Кагановича и других. А вечером дежурил в посёлке ЗИС. Дежурство состояло в том, что я стоял у оборудованной на улице деревянной эстрады, смотрел концерт, рядом стоял милиционер, и колыхалось море мальчишек. Вот такое было комсомольское поручение… Посмотрел две серии индийского фильма «Бродяга». Вся молодёжь напевает песенку Раджа Капура «Авараму…» («Бродяга я»). Понравилась и «Шведская спичка», особенно Андрей Попов…

15 ноября

Очень близки строки Котляревского из бурсацкого быта:

 
Харча как три не поденькуешь,
Мутердце так и засердчит;
И враз тоскою закишкуешь,
И в бучете забрюхорчит…
 

Читаю сочинения Плеханова (всё-таки по институту я – плехановец и никакой не ленинец), а ещё Эразма Роттердамского.

17 ноября

Только что пришёл с актива собрания факультета, и в докладе Камышанова полоскали моё имя. Кто-то сбежал с лекции, кто-то не ходит на собрания, и если это касается нашего курса, то докладчик неизменно после фамилии провинившегося добавлял: «секретарь товарищ Безелянский!» Как говорится, в чужом пиру похмелье… Все от общественных обязанностей и комсомольских, как правило, отлынивают: неинтересно и скучно. Задачи коммунистического воспитания молодёжи, сформулированные Мих. Ив. Калининым, не выполняются… Да и мне трудно совмещать общественную работу с учёбой, с домом, с дочкой, с нехваткой денег, и вновь испытываю «кризис жанра»… Тут как-то на семинаре по бухгалтерскому учёту Блинчиков (одна фамилия чего стоит и который утверждает, что первичное – бухгалтерский учёт, а вторичное – человек) подошёл ко мне: «А вы что делаете, Базелевский?» Я, собственно говоря, пишу на семинаре стихи и презираю бухгалтерский учёт. Дебет-кредит и сальдо: безумие!.. Нет-нет, я вполне разумно погружён в сборник статей Луначарского «Классики русской литературы». Читаю с интересом…

«Русская литература с самого начала была робко льстивой, она была под тенью престола…»

«Мы имеем ряд запуганных людей, например, Карамзина…»

«Не уничтожение личности и не стадность несёт с собой социализм, а необыкновенно богатое сочетание личных моментов в общественной связи…»

1 декабря

Вот и декабрь. Пришёл родименький. Холод адский, и я мёрзну, как цуцик… Тяжело поднимая ноги, я плетусь по институту. На мне узенькая синенькая вельветовая курточка, рубашка-ковбойка в сине-чёрную полосу и широкие матросские суконные брюки, и всё это венчают большие и тяжёлые галоши. Если б граф Альмавива был одет подобающим образом, то Розина не прельстилась бы им никогда.

В понедельник проводили курсовую тематическую конференцию «В чём заключается красота человека». Докладчица – девушка из комитета суровым голосом оповестила всех, что красота человека заключается в его отношении к труду и к товарищам. Пришлось выступить в прениях (увы, долг секретаря) и громить стиляг, джаз и красиво звучащие стихи. Сам я страдал и внутри весь содрогался от собственного двоедушия, ведь мои любимые поэты Серебряного века совсем иное имели представление о красоте. Как писал Бальмонт:

 
Пойми, о нежная мечта:
Я жизнь, я солнце, красота,
Я время сказкой зачарую,
Я в страсти звёзды создаю.
Я весь – весна, когда пою,
Я – светлый бог, когда целую!
 

И опять ремарочка, ремарочки без конца. Так нас воспитывали, превращая нас в конформистов и циников. Не всем удалось сбросить с себя эту советскую шкуру. Мне удалось, но на это понадобилось время… (30 марта 2010 г.).

4 декабря

Каждый из нас живёт в своём маленьком внутреннем мирке. А есть ещё мир большой, международный. И в нём нагло ведут себя враги человеческого счастья – поджигатели всемирной бойни. Они сколачивают военные союзы, возрождают германский милитаризм, призывают к борьбе против коммунизма. Сегодня в «Правде» статья маршала Василевского, где он даёт отповедь Монтгомери: «Разве вам не ясно, что толкать человечество навстречу ужасам атомной войны – значит совершать преступление?..» Да, тревожное время. Невольно вспомнишь Маяковского: «Ах, закройте, закройте глаза газет!»

16 декабря

Атмосфера сгущается, пахнет войной. Что ж, пойдём бить ненавистных милитаристов, будем защищать и отстаивать светлое будущее и покой наших маленьких детей, – как у Маяковского? – чтобы «семь тысяч цветов засияло из тысячи разных радуг».

Вчера вечером по радио слушал, как Сергей Образцов делился своими воспоминаниями о Франции и рассказывал о народном певце Иве Монтане, передавались песни Монтана. Я получил громадное удовольствие. Это грустные и порой печальные песни о жизни, о любви, о расставании, о Париже песни-баллады, и как они контрастируют с нашими перлами: «Едет парень на телеге» и «Ой, цветёт калина в поле у ручья…».

31 декабря

Сколько сделано ошибок в жизни. Лучше был бы я пролетарием, получал стабильные деньги и никакие душевные нюансы меня бы не трогали…Утешаюсь, как всегда, стихами. Генрих Гейне:

 
Сердце, сердце, сбрось оковы
И забудь печали гнёт,
Всё прекрасный май вернёт,
Что прогнал декабрь суровый.
 

Добавление к 1954 году

Осенью стал комсомольским лидером учётно-экономического факультета (около тысячи студентов). Молодой отец, молодой комсомольский секретарь, бывший «вольный ветер» (так назвал себя Бальмонт), экс-стиляга. Чудны дела твои, Господи!..

Всё отлично? Нет, из рук вон плохо. Одна из записей в дневнике: «Надоел институт с его мизерными стипендиями. Вновь заколебалась почва под ногами. Снова хочется не жить…»

В декабре писал главы своего «Евгения Онегина». Только один отрывок:

 
Куда ушли все развлеченья:
Пирушки, встречи и футбол?..
Ужо не будет наслаждений,
Угас счастливый ореол.
Теперь Онегин не кичится,
Он только к скромности стремится.
Так изменился наш пижон.
Работа – вот его закон.
Галоши утром он оденет,
Возьмёт с собою старый зонт,
Хотя и чистый горизонт,
В карман положит горстку денег.
Ссутулясь, выйдет из ворот
И на работу побредёт.
 

30 декабря

У кого-то стоит ёлка, готовятся блюда, пекутся пироги, покупаются бутылки. А у нас в доме лишь два рубля, чтобы пойти завтра для дочки купить молоко. И всё. Масла нет. Есть немного хлеба и сахара. Конфеты и прочие сладости отошли в область несбыточных грёз. Словом, по песне: «Прощайте, скалистые горы!..» Съездил на Волхонку, там тоже безрадостно. Дядя Шура в больнице, Маша при двух детях без денег. Няня в детском саду, что за профессия!.. И снова мысли: надо было бы пойти в рабочие, в пролетарии, которые всегда хотят соединяться с другими пролетариями из «мира голодных и рабов» – «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем…».

А я не захотел пойти в пролетарии и зарабатывать какие-то пролетарские деньги. Интеллигенция! Мне подавай институт со стипендией, чтобы в суконных штанах да в библиотеку Ленина читать Фейербаха с Марксом, – это я уже не цитирую 1954 год, а пишу в 2018-м, 29 сентября. Что я тогда мучился, отчаивался и переживал, – понятно. Я сам себя загнал в тупик. Но вот почему отчаивался Игорь Шмыглевский, непонятно. Успешный отличник, хорошо и опрятно одетый, хотя никаких подробностей его жизни не знаю. Только его стихи:

 
Грязному небу над скучной землёю
Не надоест висеть.
Слабым вином и стихами – водою
Сердце не обогреть.
Скучная жизнь пролетит, как бывало,
Тысячу лет назад…
Знаете, сколько людей попадало
Из интереса в ад?!
 

1955 год – Снова неспокойный и переживательный год. Пионерский лагерь с любовным романом

22/23 года, и крутился, как белка в колесе. Прежде чем приводить дневниковые записи, необходимо нарисовать общую панораму года. Учёба в институте сочеталась с тяжёлым бытом. Маленькая дочка из-за постоянного чиха-насморка была не в яслях, а дома, с ней сидели то мама, то тёща, то я, пропуская занятия в институте. Г.В. постоянно раздражалась и недомогала, а осенью у неё признали открытую форму туберкулёза. Ну, и я попал в больницу, правда, с другим диагнозом: воспаление лёгких. Безденежье и плохое питание. Маленькая стипендия, небольшая зарплата Г.В. (всего лишь лаборантка в Экономическом институте). Приходилось всё время что-то продавать из дома. Иногда немного подкидывал отец, но при этом призывал быть самостоятельным, и правда была на его стороне. Короче, кое-как выживали. Невесёлый статус: коекакер. В этом смысле немного спас пионерский лагерь: три смены за денежку.

Но были в 1955 году и маленькие достижения: первая публикация в студенческой многотиражке, первый гонорар в Радиокомитете, объёмистое исследование (громко сказано, но всё же) об истории футбольного клуба «Динамо» под названием «С эмблемой „Д“».

Это общий абрис года. А теперь коротко о подарке судьбы: о пионерском лете.

Пионерлагерь как отдохновение

(текст из фотоальбома – 8 января 1972 г.)

В апреле лежал в больнице с пневмонией, а 5 июня уехал в пионерский лагерь на три смены и весело подпевал:

 
Чайка крыльями машет,
За собой нас зовёт.
Пионеры, друзья, все товарищи наши
Собираются в новый поход.
 

Итак, второй отряд, я – педагог, был любимцем у детей и даже удостоен строк:

 
Юрий Николаевич, наш любимый педагог,
Юрий Николаевич бывает очень строг…
 

Я не был строгим, а был организатором всех пионерских дел. А они были разные: военные и спортивные игры, маскарад, выпуск газеты «Лето», стихотворные экспромты и т. д. Играл с детьми, не счесть забитых мячей в ворота, ударов через волейбольную сетку, сколько выиграл шахматных партий, пролез в шашках в дамки, загнал бильярдных шаров в лузу и т. д. Я сам был пионером, только с усами. Особенно после отбоя, когда тайком лазил в чужой сад и, набрав ягод, раскачивался на качелях. Ну, а как уже взрослый часто гостил в изоляторе, ведя шуры-муры с врачихой и медсестрой Тамарой. Ну, и бесконечные беседы со Стрижевым о поэзии, будущий знаток фенологии торжественно просил: «Приди ко мне, торжественная страсть!..»

К концу пионерского лета стал реже просить добавки у повара Юлии, и весёлое беспроблемное время даже как-то тяготило. А в целом остались приятные воспоминания…

* * *

А теперь сокращённые записи из дневника по дням.

5 января

Сегодня сдал зачёт по политэкономии. Отчесал по вопросу: «Закон неравномерного развития капиталистических стран в период империализма и возможность победы социализма в одной стране».

9 января

Свалил последний зачёт по основам марксизма-ленинизма.

15 января

Очень боялся экзамена по бухучёту, но неожиданно для себя сдал его на «отлично».

А что потом? Кому-то это было лестно, а мне нисколько: делегат XIII районной конференции ВЛКСМ с красным мандатом и правом решающего голоса. На конференции всё было громко, пафосно и занудно. Самое забавное было приветствие пионеров. С пожеланиями и вопросами, к примеру:

 
Есть вопрос у всех ребят:
Где же Газоаппарат?..
 

21 января

Сдал экзамен «Основы советского права», первый вопрос в билете: «СССР – высший тип государства, советский федерализм».

Ремарка из 2018 года. Эх, как бы я сегодня лихо раздраконил этот «высший тип государства», только бы пух и перья летели в разные стороны. Но тогда я был малосведущий в государственных системах, политикой почти не интересовался: не до неё было. И поэтому отвечал правильно, «как надо».

25 января

С отцом шикарно пообедали в ресторане гостиницы «Националь». Угощал отец, но, как говорится, лучше деньгами. А после котлет по-киевски снова скудное питание, по существу один раз в день и помногу всего малосъедобного, и боли в желудке. С отцом отношения суховатые, без близости, многолетний перерыв, как глубокий ров, который не перепрыгнешь. Ещё хожу вместе с ним в Сандуны и Центральные бани, где отец изумляет моющихся людей своими татуировками на груди и на руках: корабли, якоря, русалки. Однажды в бане отец познакомил меня с чемпионом мира тяжелоатлетом Григорием Новаком, а ещё ранее, в 48-м, с игроком «Динамо» Александром Малявкиным. К отцу тянулись люди: уверенный в себе сильный человек. Я не в него…

Много читаю. После рассказов О’Генри – «География голода» Жозуэ де Кастро. Голод, нищета, болезни, адский труд – такова участь миллионов людей во всём мире…

1 февраля

Оторвался от болящих и ноющих и с Игорем побывал в Институте связи на концерте эстрадного оркестра Тбилисского политехнического института. Получил огромное удовольствие. Редкий передых, и снова унылый быт, как у рыжего Мотэле из поэмы Иосифа Уткина:

 
По-разному счастье курится,
По разному – у разных мест:
Мотэле мечтает о курице,
А инспектор курицу ест…
 

9 февраля

Не хожу в институт. Сижу с заболевшей дочкой. Кстати, в яслях, когда я приношу и забираю через неделю Олю, то все мамаши смотрят на меня с восхищением и удивлением: какой молодой папаша!..

В середине февраля ребёнку стало худо и её положили в Морозовскую больницу на две недели, и я прибегал из института, чтобы выгулять её на воздухе во дворе больницы (рекомендация врачей). Выгулял, отдал и бегом в Стремянный на лекции.

15 февраля

Всё мне надоело, опостылело хуже горькой редьки. Я устал, надломился от вечного плача, нехватки денег, от раздражения, болезней, ссор, обид и т. д. Не повезло мне. Добивает жизнь… Кто утешит? Пушкин с его строчками из 1830 года?

 
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
 

2 марта

«Стукнуло» 23 года. Убежал из дома, чтобы с Земфирой, то бишь с Давидовским, отметить день рождения в кафе «Невка» в проезде Художественного театра.

1 апреля

Хорошо, наверное, жилось Афанасию Фету, он был помещиком, сыт и обут, слушал соловьиное пение и радостно провозглашал: «Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…» и т. д. А тут разрываешься от забот, проблем, нехваток и прочего до бесконечности. Как в цирке: жизнь на канате, вот-вот сорвёшься и вниз головой… Дочка в Морозовской больнице, и я бегаю туда из института, чтобы погулять с ней. Нянечки этим не занимаются… Мои учебные занятия запущены, лекции не записываю и т. д. И тем не менее успеваю писать стихи и играть в шахматы.

3 апреля

Вчера в плехановской аудитории был вечер нашего факультета (УЭФ). Тысяча человек. Я вёл вместе с Юлькой Локшиным конферанс. Эстрадный дебют…

Ещё событие: получил повышенную стипендию – 279 рублей. Кошкины слёзы. И неожиданный выигрыш по облигации Госзайма. Благодарю – не ожидал. Да, помимо конферирования, пришлось побывать и на совещании комсомольских секретарей института. Парторг института Дьяков призвал собравшихся быть политическими организаторами, а не обывателями. А кто я? Ни то ни сё. Не организатор, не обыватель, а влюблённый в поэзию и литературу молодой человек. Литературоцентричный человек.

6 апреля

Тут как-то ходили на воскресник на строительство стадиона в Лужниках. Ломали какой-то забор. Было весело… Из последних прочитанных самое большое впечатление произвела «Оттепель» Эренбурга.

«Если в человеке есть благородство, он не собьётся, выбьется на большую дорогу. Но что делать с другими? Просвещать мало, нужно воспитывать чувства» (Эренбург).

12 апреля

Стоит странный апрель. Температура около ноля. Валит крупный снег. На улице лёд, голая земля, снег и лужи. Ужасная слякоть. Мерзкая погода… Простудился и лежу дома. Горю. Очень болят бока. Дочку из больницы выписали.

Больничные заметки

29 апреля

Врач Покровская лечила меня, лечила и… и отправила 16 апреля в больницу, во Вторую градскую им. Вейсброда на Калужской улице. Кололи пенициллином и давали ещё какие-то лекарства, типа норсульфазола. Первое утро пребывания в больнице было пасхальным. На завтрак дали манную кашу, которую я съел с содроганием. На обед гороховый суп, картофельное пюре с бледной котлетой и компот. Затем ужин. Началось регулярное питание, и это было замечательно… Я попал в палату № 28 инфекционного отделения, в палате лежало 6 человек. Болели, лежали и спорили. Науменко кричал, что бог и религия – сплошная чушь, на что дедуся Несмеянов (81 год) говорил: «Не вера, а люди – чепуха». Дед Несмеянов развлекал нас разными байками. Однажды его прихватил живот, и на вопрос медсестры, сколько раз он ходил в туалет, дед ответил: «Чичире». Высокая температура держалась у меня 4 дня, и врачи думали: брюшной тиф. Но потом поставили другой диагноз: очаговая правая пневмония…

В больнице было много интересных моментов. В один день пришла толстая парикмахерша со вздёрнутым носиком и стала меня, заросшего щетиной, брить, и непринуждённо повела разговор:

– На Пасху плохо гуляла, не целовалась даже.

– Почему? – спросил я.

– Не с кем.

– Не жарилась? – вставил вопрос любознательный дед.

– А с кем? Муж в командировке, домашнего друга нет.

И нимфа-парикмахерша в глубокой печали начала скрести меня стальной бритвой.

Развлечений в больнице не было никаких, кроме томительных разговоров-исповедей о жизни. Однажды поздно вечером Ёлкин сказал: «Кто-то сыграл в ящик». Действительно, умер парень 21 года из-за отёка лёгких. Это «сыграл в ящик» произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Наступила тишина, которую нарушил Ёлкин: «Стремился к чему-то». Пасынков добавил: «Копил чего-то». А я грустно произнёс: «Мечтал о чём-то». И вот она, жизнь человеческая: судьба дунула, и – пшик, нет человека.

Новичок в палате – Иван Медников. Воевал. Ныне рубщик мяса. Хвалился, что умеет так рубить мясо, что легко продаёт второй сорт за первый. Любит читать. Мясник-книголюб. Из сестёр выделялись Ксения Ивановна, которая звала меня «забастовщиком», и юная Зазвонкина. Долго не проходил кашель. В груди какофония хрипящих и свистящих звуков… 26-го врач Бронислава Марковна сказала мне: «Вы настаиваете на выписке… выпишу вас завтра, но выписываю с неохотой: у вас ещё хрипы. Организм молодой, а заживает медленно».

27-го я получил справку. Скинул пижаму, оделся в своё и покинул больницу. Ощутил большую радость и большую слабость. Одиннадцать больничных дней пролетели, как тяжёлый сон.

* * *

2 мая

Вчера с утра был дождь. Демонстрацию отменили, и весь день был пасмурный и непраздничный… В институте меня встретили с радостью, одни нашли, что очень похудел, другие, напротив, что потолстел…

5 мая

По радио слушал радиоспектакль по пьесе Розова «В добрый час». Пьеса захватила, хотя некоторые артисты играли не совсем чётко. Хотел сходить написать рецензию на спектакль, но нельзя отвлекаться… «Магистр бухгалтерских проводок» Блинчиков блеснул фразой Суворова: «Сегодня счастье, завтра – счастье. Позвольте, дайте сколько-нибудь ума»… Троицкая на семинаре по политэкономии назвала «специалистом по критике»: я как-то очень азартно громил Карла Каутского…

9 мая

Салют в честь славного Дня Победы. Зелёные и красные гроздья ракет празднично озаряют Москву. Десять лет прошло после окончания войны. А что будет дальше: война или мир? Пока смертоносные атомные и кобальтовые бомбы лишь тускло мерцают на военных складах…

14 мая

В связи с предстоящей работой в пионерлагере досрочно сдаю экзамены. На «отлично» основы марксизма-ленинизма: 1) XV съезд ВКП(б) и его решения. 2) Колхозное строительство во время Великой Отечественной войны. 3) XIX съезд партии. Решения об изменении в уставе…

19 мая

В связи с идеей поработать летом в пионерлагере досрочно сдавал зачёты и экзамены. А контрольные работы по английскому делал в трёх вариантах: за себя, за Артёма Аганбегяна и Виктора Арутюняна, и странно: получал разные оценки. Очевидно, важен был не сам язык, а его носитель. Наши армяне были слабаками в области знаний.

31 мая

Один из последних зачётов по муторному для меня предмету: механизация бухгалтерского учёта. Какие-то машинные системы, типа СДУ-138, о которых я понятия не имею никакого. Королёв спросил на зачёте, что нужно сделать, чтобы получить такие-то данные. Я уверенно ответил: «Нужно нажать соответствующую клавишу»… Глаза преподавателя округлились от краткости ответа, и он, не приходя в сознание, поставил мне зачёт. И такое было…

1 июня

Читал подборку стихов Константина Симонова и натолкнулся на строки:

 
Мы называем женщину женой
За то, что так несчастливо случилось,
За то, что мы тому, что под рукой,
Простясь с мечтой, легко сдались на милость.
 
 
За нехотя прожитые года,
За общий дом, где вместе мы скучали,
Зовём женой за то, что никогда
Её себе в любовницы не взяли…
 

Прочитал и вздрогнул – это о ком написал Симонов? – это уже я спрашиваю в 2018 году. Тогда, в 1955-м, я только помыслил, но вслух ни сказать, ни написать не мог о том, как точно и как верно…

Пионерское лето: 5 июня – 26 августа

15 июня

Писать некогда: мотаюсь между экзаменами в институте и пионерлагерем завода им. Молотова. Станция Белые Столбы, деревня Шебанцево, 57 км. Кормят на убой. Я – педагог во втором отряде (вожатая Зоя Малютина). Дети в основном 1945 года рождения. Работа интересная, живая. Спортивные игры, прогулки в лес и т. д. И надо держать всю эту массу в каком-то порядке с помощью окриков и свистка (выдан и такой)… И приходится читать детские книги – Гайдар, Сотник, Носов… И урывками для себя Блока.

1 июля

Приехал из лагеря – первая смена кончилась, пересменка, 3 июля – обратно. В пионерлагере пришлось читать детям детские книжки, а приехал и набросился на настоящие книги и в дневник переписывал строки Лермонтова из поэмы «Монго».

 
Порою рассуждал он смело,
Но чаще и не рассуждал…
 

И с упоением заносил в дневниковую тетрадь понравившиеся строки Александра Блока:

 
Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта,
И что жизнь безжалостно стегнула
Грубою верёвкою кнута?
 

Блок – это нечто! «А в небе, ко всему приученный, / Бессмысленно кривился диск».

Ну, а в лагере я выпускал газету «Наше лето» и писал в ней всякие шуточные строки. А главное, мы сошлись с Сашей Стрижевым (1934) и в свободные минуты и часы говорили о поэзии. Горячо и задорно, высказывая порой парадоксальные суждения. И читали друг другу стихи. Саша удивил строчками своего приятеля Генриха Овидина:

 
В нашей юности кудлатой
Не проглянет неба синь.
Деньги не гребём лопатой,
Всюду мель – куда ни кинь…
 

И ещё посвящали друг другу стихи. Я – Саше:

 
Дайте руку, Александр Стрижев!
Может, обращенье тривиально.
Наплевать на скудость этих слов,
Было б только чувство не банально…
 

А Стриж в ответ:

 
Юрий Николаевич, мне приснилась радость
В светлом одеяньи нынешнего дня…
 

А даже о будущей жизни с надеждой, что она «не пленит своею пустотою…»:

 
Лишь газетной одури отметая строки,
Мы пройдём через миры вдвоём,
Заглушая ненависть, горе и пороки,
Очищая жизни грязный водоём…
 

Студенческие дружбы, на дистанции ноздря в ноздрю – нет первых и нет последних. Нет зависти и нет ревности. Это всё придёт потом, позднее (это уже «размышлизм» от 1 октября 2018 г.).

30 июля

Пересменок после второго «тайма». Посмотрел в зеркало: подзагорел, встал на весы – 62 кг. Получил вторую зарплату – 289 рублей.

28 августа

По Агнивцеву: «Она поправила причёску и прошептала: „Вот и всё!“» Кончился пионерлагерь, кончилась работа, я в Москве. Кончилось и лето. Дует прохладный ветер, и золотая ржавчина листьев выделяется на общем зелёном фоне… Успел перечитать «Клима Самгина»… Написал несколько стихотворений, в том числе «Импровизацию»:

 
Подступает мглистый, неизвестный вечер,
Вечер Синей дамы и её пажа…
 

Что означает сия импровизация? Смятение духа в какой-то определённый момент… Весь август находился в очаровании строк Вальтера Скотта (в переводе Багрицкого):

 
И смерть есть прах, и жизнь есть прах,
Но мой закон – любить.
И я в лесах, хочу в лесах
Вдвоём с Эдвином жить…
 

1 сентября

С Игорем провели весь день. Обедали в шашлычной с вином, потом были в парке Горького и пили прекрасное пильзенское пиво. Играли даже в шахматы. Но было и дело: Игорь предложил сделать передачу для радио. Что ж, дерзнём!..

3 сентября

Встретил Андрея Тарковского. Учится в Институте кинематографии, на режиссёрском. Счастливец… А я – будущий непонятный экономист-бухгалтер. И упиваюсь «Портретом Дориана Грея» Оскара Уайльда. «Люди не эгоистичные всегда бесцветны. В них не хватает индивидуальности», «Форма – это всё. Это тайна жизни. Найдите выражение для вашей печали, и она станет вам дорога. Найдите выражение для вашей радости, и экстаз её усилится».

5 сентября

Писателем я буду обязательно, в этом смысл моей жизни. Но не сейчас, а когда под ногами будет твёрдая почва… А пока я занимаюсь какими-то философскими упражнениями: читаю, что-то нахожу, выписываю. Теоретически подковываюсь… «Я отыскал сокровище на дне – / Глухое серебро таинственного груза…» (Эдуард Багрицкий).

Ремарка. Первая книга вышла в 1993-м, когда мне был 61 год. А в 1955-м потоком шли стихи, какие-то рассказы, философские рассуждения, – заготовки.

7 сентября

Настроение адское, вновь издёрган и измотан, и как будто не было пионерского отдыха. Раздражает всё: детский плач, невымытая грязная посуда и т. д. по длинному списку. И только 3-й курс института. Крайняя неудовлетворённость и жажда чего-то иного, чего точно, и сам не знаю… Успокаивался, переписывая в дневник стихи Эдуарда Багрицкого:

 
Он будет целовать пугливую креолку,
Когда поют цветы и плачет тишина…
 

Или вот другое признание:

 
Увы, мой друг, мы рано постарели
И счастьем не насытились вполне!..
 

9 сентября

Дебют на радио. Привёз в Радиокомитет на Пятницкую школьницу Наташу Осипенко (соседку по дому), и её записали по тексту, подготовленному мною: «Вновь в школу!» Автор: Безелянский, редактор: Горанский. А 27 сентября – первый гонорар в жизни: выписано 100 рублей, на руки 92 рэ и 50 копеек.

10 сентября

Первый раз со Стрижевым в Ленинскую библиотеку на Моховой. Настоящий дворец, волшебное изобилие книг. Каждый из нас взял свою порцию книг и погрузились в них. Я читал Козьму Пруткова, Хлебникова и Киплинга. «День-ночь – мы идём по Африке…» И ещё мы не раз со Стрижом залетали в Ленинку, как на причастие в храм.

11 сентября

На этот раз с Сашей в день поэзии пошли в книжный магазин на Валовой смотреть и слушать Поэтов. Луговской, Сидоренко, Львов. Но поэты-профессионалы не очаровали, а разочаровали. Особенно Львов, преуспевающий стихоплёт. Пошли в другой книжный, там читал свои стихи Павел Антокольский. Поговорили со старым поэтом Василием Казиным («Спозаранок мой рубанок / Лебедь, лебедь мой ручной…»). Не приглянулся, хотя он заявил, что является поклонником Тютчева. По-моему, не Тютчева, а сберегательной книжки. К Симонову не протолкнулись: его окружили девушки, ведь «Жди меня и очень жди…». В целом осталось какое-то разочарование. Поэты покинули Парнас, а могли бы и не покидать…

Ну, я продолжал писать зашифрованные любовные строки. Почти поэма «Мой милый»:

 
Мы расстались (так надо было),
И покрылось всё чёрной тайной.
Но, как ночь наступает, мой милый,
О тебе я грущу неслучайно…
 

Не дневник, а воспоминание

В дневнике я всё шифровал, как начинающий работник спецслужб или спецлюбви. А вот спустя 57 лет – в 2018-м, когда многих свидетелей уже нет в живых, можно тайну раскрыть.

Итак, Елена (она же Нелли) – взрослая красивая женщина, на 9 лет старше меня (32 и 23), мать двоих детей – маленькой девочки и сына-первоклассника. Медичка по образованию, замужняя. Я видел её мужа – положительный, профессионально состоявшийся человек, спокойный, уравновешенный и улыбчивый. И, наверное, скучноватый. Откуда у Елены вдруг вспыхнул любовный огонь? Она присматривалась ко мне, присматривалась, раздумывала и в одном из поздневечерних разговоров (а болтали мы почти каждый вечер) вдруг призналась мне: «Я люблю вас». Я опешил. Полез целоваться, а она остановила меня: «Не всё сразу». А дальше пошло-поехало. Я тоже присмотрелся к ней: полноватая женщина бальзаковского возраста, с русыми волосами и русалочьими серыми глазам вдруг предстала желанной и милой. Ну, а дальше можно процитировать Бориса Пастернака:

 
Я ошибся, кусты этих чащ
Не плющом перевиты, а хмелем,
Ну, так лучше, давай этот плащ
В ширину под собою расстелем…
 

Мы уходили с территории лагеря в лесок, стоял тёплый август, светили звёзды, в плаще не было никакой необходимости, трава была мягкая и даже тёплая…

Да, грешен. Изменил жене, и не в первый раз. Как отмечал Александр Дюма-сын: «Любопытство – это первый шаг к измене». Ну и конечно, признание Булата Окуджавы:

 
Любовь такая штука – в ней так легко пропасть,
закрыться, закружиться, затеряться…
Нам всем знакома эта губительная страсть,
поэтому не стоит повторяться…
 

Да, так декларировал Булат, а сам Булат Шалвович повторялся неоднократно. И роман-кружение с Натальей Горленко. А у меня… Дальше, как говорят в Одесса: «Ша!..»

И всё же ещё раз вернусь к Елене-Нелли. До неё в моём донжуанском списке были девочки, молодые женщины или девушки. А эта по тому, как она вела себя, была истинной дамой. В один из дней сентября она отважилась прийти на Арсентьевский. Я открыл дверь: по коридору шла уверенно дама в широкополой шляпе из времён Блока и Игоря Северянина, она шла, как блоковская Незнакомка, «дыша духами и туманами». Ну и конечно: «О да, любовь вольна, как птица…» Всё это мерещилось и казалось… «А дева сладострастно прижмётся…» – это уже Северянин. И он же: «Эскизя страсть, в корректном кавалере…»

Хватит литературных реминисценций. Всё было проще и будничнее. Встречи, разговоры, касания. Наступили холода, и, кроме парков, встречаться было негде, и все чувства как бы схлынули. У этой любви не было будущего, и мы расстались, а на прощанье Нелли подарила мне тетрадь своих записей с выписками из поэтов и философов, сказав, что дома её хранить опасно. Я взял, а потом тоже уничтожил, а какой материал для «Тёмных аллей»!..

И возвращаемся снова к добропорядочной хронике.

18 сентября

Погода стоит великолепная. Более 70 лет не было такого жаркого сентября, температура доходит до 28 градусов. Золотая осень!.. В институте скучно и неинтересно… Читаю первый том нового издания Сергея Есенина. Воспоминания Корнея Чуковского. Если говорить о нынешнем, то тут в «Литгазете» привели случай, как один редактор обратился к писателю: взволнуйтесь такой-то темой и отобразите к такому-то числу. Заказная поэзия. Ангажированная литература. О родине, партии и любви.

Я лично пишу исключительно для себя, в стол – ничего не годится для печати. И даже сочиняю афоризмы:

 
Неудовлетворённость – вечный спутник человека.
 

Добиться чего-нибудь довольно трудно, а обвинить во всём судьбу довольно легко.

Сегодня в библиотеке прочитал «Послание: в тюрьме и цепях» Оскара Уайльда, изумительный «Амок» Стефана Цвейга и литературно-критические статьи Горького. Горький приводит уксусную фразу Леонида Андреева: «Высшее и глубочайшее ощущение в жизни, доступное нам, – судорога полового акта».

21 сентября

Денег мало. Мало даже на еду. О необходимых вещах уже не говорю, и от этого угнетающее настроение. Может, я – никчёмник? И ничего не могу… Или прав Герцен: «Забота об одних материальных нуждах подавляет способности»?..

Сегодня с Игорем были в павильонах чешской выставки: одежда, мебель, машины, игрушки и т. д. Всё красиво и элегантно… А у меня всё серенькое, тихое, штопаное…

22 сентября

В библиотеке устроил себе роскошный пир из Цвейга, Бальмонта и Пастернака. Бальмонт:

 
Как странно мечтать и любить,
Без улыбки, без слов,
Средь ночной тишины,
В царстве чистых снегов,
В царстве бледной луны.
 

Цвейг о Клейсте, Ницше, Фрейде, Казанове и Стендале. Весьма интересно. «Стройте жилища у подножия Везувия», – призывал Ницше. Мера опасности – мера величия… Остап Бендер – лишь жалкий отблеск Казановы… Личная жизнь Стендаля (Анри Бейля) – «Сумейте занять женщину, и она будет вашей». Детали жизни писателя… Наши историки и биографы никогда не касаются личных моментов и никогда не приподнимают полога постели. Отчего все образы какие-то ходульные, неживые…

2 октября

Господи! Чего я только не читал в те далёкие годы. В 1955-м даже сборник «Поэзия западных и южных славян». Помимо Мицкевича, Кохановский, Игнатий Красницкий и др. Строки Вацлава Шольца из стихотворения «Беднота»:

 
Смотри, – пирует знать.
Не жизнь у знати – благодать!
А твой удел – сухую кость
Сухих посул всю жизнь глодать…
 

4 октября

Весь растворился в Тютчеве. Тютчевские дни… Фёдор Иванович жил по своей философии:

 
Не рассуждай, не хлопочи!..
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть тому, что будет.
 
 
Живи, умей всё пережить:
Печаль, и радость, и тревогу.
Чего желать, о чём тужить?
День пережит – и слава богу!
 

19 октября

Рискованный вариант: после Тютчева помещать свои стихотворные писания – мрачную фантазию. Но это было пережито и написано: с эпиграфом из Ал. Блока: «…Устал я шататься, / Промозглым туманом дышать, / В чужих зеркалах отражаться / И женщин чужих целовать…»

 
Такой удел мне уготован,
Ни сил, ни воли разорвать.
Вся жизнь как будто адский гомон,
В которой можно лишь рыдать.
Бреду в угаре тошнотворном,
А путь извилист и крутой.
И счастье хочется так вором
Украсть и спрятать под полой.
Но счастья нет…
 

21 октября

Вчера пионерлагерная компания собралась у Нелли Владимировны, ей исполнилось 32 года (а мне 23). Выпили, весело вспоминали лагерь…

25 октября

Упражняюсь в сочинении фантазий: ухарски-шуточной, въедливо-шуточной и наплевательски-шуточной. «Может быть, вам эти строки / Cкучно и читать. / Знаю, это только склоки, / А вообще – плевать!»

27 октября

Настроение аховое. Скорее пролетели бы эти два года, получить диплом, и работать, работать, работать. Стать в жизни кем-то весомым, а не быть расплывчатым и непонятно кем… Под стать строки Эмиля Верхарна. «Вечер» (перевод Шенгели):

 
Я хрипло харкаю собою, –
Кровь по губам течёт рекою;
Самим собою опьянев,
Я изрыгаю липкий гнев.
Душа ж моя давно в отлучке…
 

8 ноября

На праздники выпал первый снег… Но больше всего запомнилось из праздничных будней, как дочка удивлялась и радовалась развешанным на улицах флагам…

Настроение плохое… Прочитал роман о Тристане и Изольде (Жозеф Безье). «Умолкни, нас сторожит смерть. Но что смерть? Ты меня зовёшь, ты меня хочешь, – я иду!»

19 ноября

Две новости: одна плохая, другая хорошая. Плохая: у Гали признали двусторонний очаговый туберкулёз… Хорошая: по тиражу погашения выпало 300 рублей…

21 ноября

Галя считает, что в меня уже никто не влюбится: усталый, небритый, лысеющий, плохо одетый… И уже никто не напишет: «Я не могу жить без тебя»… Неужели пришла старость в 23 с половиною года? Старость – не старость. А с интересом читаю журнал «Русская старина». История России жгуче интересна…

25 ноября

Галя в больнице, дочка в яслях, я дома один.

30 ноября

Не могу остановиться, меня несёт стихотворный поток.

 
Как мне хочется в прошедшее уйти,
Не смотреть на прошлое сквозь дымчатую сетку, –
По местам знакомым вновь идти,
Раздвигать обрызганные ветки,
И тревожно слушать тишину,
И луною бледной любоваться…
Но уйти назад я не могу,
Но и в настоящем не хочу остаться…
 

4 декабря

На днях был юбилей Блока, пышный и помпезный. Все восхваляли и клялись в слёзной любви… А что Блоку эти празднества? Он умер почти голодной смертью…

15 декабря

Вчера отметился в редакции газеты «Московский комсомолец» на собрании литобъединения. Вёл поэт Марк Максимов, симпатичный дяденька. Слесарь Новиков читал поэму «Паровоз» об Ухтомском. Жуткая муть. Читали стихи и печатающиеся Исаев, Парфентьев, Фирсов, Шаферан, которые готовятся вступить в Союз писателей. Был там и мой старый знакомый Миша Грисман, теперь он, правда, Курганцев. Мои стихи – баловство, и с ними я никуда не собираюсь идти…

25 декабря

Началась экзаменационная сессия. Сдан экзамен по спецподготовке по военной кафедре. Вопрос мне достался «Войсковой тыл». Отвечал, как отметил полковник Михайленко, «толково», и оценка «отлично». Выходит, что специалист по тылу, а я-то думал, что только по Гейне и Багрицкому. Ещё экзамен по стихам: я выбрал 10 своих лучших стихотворений и послал в газеты, ответила пока одна «Комсомольская правда»: «Вы пишете искренне, однако стихи уж очень не новы по темам, а порой и подражательны…» Очевидно, это так, и я нисколько не расстроился. Напротив, с энтузиазмом направил свои стопы в редакцию институтской многотиражки – в «Советский студент». И там принесённую мною юмореску «Ёлки и зачёты» приняли для новогоднего номера газеты.

И отмечу, «Советский студент» стал первым опытом работы в газете: юморески, стихи и прочие писания. (3 октября 2018 г.)

31 декабря

Юмореска «Ёлки и зачёты» напечатана в газете. Первым набрано имя: Юрий Безелянский. Первый журналистско-литературный шажочек.

1956 год – 23/24 года. Ещё один трудный и к тому же високосный год

Сначала краткая общая картинка, а потом уже хроника из жизни «нищего студента» – оперетта австрийского композитора Карла Миллёкера, написанная в 1882 году, за 50 лет до моего рождения, и, соответственно, и тогда находились нищие студенты.

Итак, на фоне чего боролся с материальными невзгодами Ю.Б.? В феврале состоялся XX съезд партии и было принято постановление «О культе личности и его последствиях». Начало десталинизации страны. Кто-то радовался, кто-то пребывал в ужасе от невероятных перемен. Дальше не расшифровываю, ибо не раз писал по этому поводу в книгах и в прессе. 13 мая – самоубийство Александра Фадеева – главного помощника вождя по литературным репрессиям. Расстрелы демонстрации защитников Сталина в Тбилиси. В октябре-ноябре – события в Венгрии, венгерские националисты захотели сбросить навязанный им сталинский режим. Танки в Будапеште… В культуре: дискуссия по поводу вышедшей книги Дудинцева «Не хлебом единым». А на экране милая комедия «Весна на Заречной улице» с песенкой «Когда весна придёт, не знаю…».

Ну, а теперь к частной жизни «нищего студента» из Плехановки. В альбоме находится фотография: я держу на руках двухлетнюю дочку. Худое страдальческое лицо и удивлённый взгляд маленького ребёнка на камеру вызывают ассоциации со знаменитой картиной Рафаэля де Сантиса «Мадонна». В данном случае – Мадонна-папа. Никакой благости, святости и покоя. Сосредоточенность, озабоченность, тревога. С 3-го курса института перешёл на последний, 4-й курс. Впереди работа, решит ли она все материальные и бытовые проблемы? Этот вопрос на лице зафиксировал фотоаппарат.

Пора покатить хронику из дневника.

* * *

 
Не подходите к ней с вопросами,
Вам всё равно, а ей – довольно:
Любовью, грязью иль колёсами
Она раздавлена – всё больно.
 

Александр Блок. «На железной дороге». 1910 г.

3 января

Новый год встречали на Кадашевской набережной у тёщи, она совсем стара. Выпили немного отвратительной водки. Ребёнок уже спал, когда били куранты. Всё тихо, без визгов и радости.

7 января

Получил ответ из журнала «Юность» на посланные туда 3 стихотворения. В ответе признали – и справедливо! – их слабыми и посоветовали искать свои поэтические краски, свои темы, свои литературные приёмы. Ответ воспринял спокойно. И всё равно уверен: писать буду и стану писателем.

13 января

Вовсю идёт экзаменационная сессия. Сдал советское право на «хорошо», среди вопросов: «Трудовой договор и отличие от капиталистического найма рабочего».

19 января

Последний экзамен по организации и технике механизированного учёта. Первый вопрос: роль русских и советских конструкторов в создании счётных машин. Это что: Россия – родина слонов?.. Всё сдано: три четвёрки и одно – «отлично».

20 января

По спецпропуску ходил в Кремль, в Оружейную палату. Алмазный трон, золотая посуда, японский ковёр, шахматы Петра I и т. д. А ещё с Горанским и его приятелями ходили на хоккей. Вся компания кичилась тем, чего добились. Ну а я? Как говорится, мне нечем было крыть. Но ничего, я обязательно добьюсь. Добегу, дойду, доползу до намеченной цели. Непременно. А пока… пока тяжко. И с деньгами туго…

23 января

Я оборвал временно ведение дневника и в каникулы подводил итоги собранной антологии поэзии. Оказывается, собрал 683 стихотворения 200 поэтов. Больше всего из Гейне – 64 стихотворения, Блок – 53, Брюсов – 52, Есенин – 35, Шандор Петёфи – 28 и т. д. А ещё записывал сыгранные партии с комментариями ходов.

Ну, что можно сказать спустя годы. Ленивый мальчик трудолюбиво всё записывал в тетрадях. Не шалопай, а скрупулёзник, систематик… (3 октября 2018 г.)

А теперь пошуршим оставшимися разрозненными листочками из хроники 1956 года.

5 апреля

Дневник не пишу. Действительно, нельзя писать каждый день и превращать дневник в самоцель…

В институте нервная суета с распределением, кого куда пошлют после института, меня это ждёт на следующий год. Всё зависит от ловкости и случайности, как там у Есенина:

 
Счастье есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны…
 

Эта ловкость сильнее суворовской смелости, которая брала города, ибо ловкость берёт деньги, а деньги – это всё… Говорят, что блат (одна из разновидностей есенинской ловкости) есть отрыжка капитализма. Что со временем это пройдёт, наступит-де коммунизм и всё будет хорошо. Всё это так, но сегодня как много людей носят гоголевскую шинель и терпят столько унижений на своём пути маленького человека… А поэтому надо дерзать, нахально лезть за своим куском пирога, чтобы не остаться на этом празднике жизни голодным. Громче бей в бубен жизни. И вспоминается жирненький мальчик Рабинович, сын физкультурницы в пионерлагере, который с малых лет усвоил закон: «Наш закон – пить и жрать!..» Ох этот Рабинович!..

10 апреля

На улице скверно: дождь и грязь. И на душе не лучше. Беспокоит туберкулёз Г.В. Грядущие экзамены. Плохое питание: кое-где и кое-что. Нормальных домашних обедов практически нет. Болит сердце. Хочется встать на четвереньки и тоскливо взвыть… Но хорошо, что не вою…

18 апреля

Через день сдавать экзамен по истории экономических учений. В голове всё перемешалось: Патти, Рикардо, Кери, Кейнс, прибавочная стоимость Маркса, труды Ленина…

31 августа

Г.В. уехала в санаторий «Алкино» (под Уфой) на два месяца. Я остался с двухлетней дочкой на руках при скудных деньгах, старая больная тёща – не помощь. У отца свои проблемы и две маленькие дочки. Поэтому приходится крутиться самому: возиться со своей дочкой, одевать, кормить, купать, относить в ясли, а если заболела, сидеть с ней дома. А при этом институт и, как завещал Ленин: «Учиться, учиться, учиться». А сам, как заметил какой-то остроумец, забросив книги и рукописи, бегал на свидание к Инессе Арманд. Увы. Мне в моём положении не до Арманд.

Добавление к дневниковой записи.

В фотоальбоме приклеена моя фотография того времени: высокий молодой человек в меховой шапке, в демисезонном пальто, в широченных штанах, с усталым лицом, ещё без очков, но с коротко постриженными усами.

9 октября

Уничтожил первые дневниковые тоненькие тетрадочки за 1948– 1949 годы. Незатейливый текст да ещё под звуки модного джаза. Лепет и сюсюканье: девочки, танцы, любовь и крик Маяковского из «Облака в штанах»: «Мария, дай!..» Много разных симпатий и одна любовь к Наташе Пушкарёвой, или почти любовь…

Г.В. снова в санатории, дочка в яслях на пятидневке, я снова один. Угнетают дырявые локти в пиджаке, ботинки, готовые вот-вот развалиться, и т. д. Боже, какая идиотская жизнь: «Не подходите к ней с вопросами…» Если раньше я цитировал Уайльда – «Даже бедность должна быть красивой», – то теперь так не считаю…

Жизнь обогатила меня страданиями, и я верю, что всё пережитое когда-нибудь прольётся бурлящей волной на страницы книг. Я верю в осуществление своей мечты.

Перечитывая эти странички, я обратился к большой книге афоризмов и прочитал:

«Мечты слабых – бегство от действительности, мечты сильных формируют действительность» (Юзеф Бестер, польский афорист).

«Мечты – поэтический способ думать ни о чём» (польский сатирический журнал «Пшекруй»).

«Даже из мечты можно сварить варенье, если добавить фруктов и сахара» (Станислав Ежи Лец).

12 октября

Г.В. в очередном санатории, а я в очередных размышлениях, раздумьях и мечтах: вот закончу институт!.. И утешаюсь тем, что не только мне тяжело и трудно, тяжёлая доля (или участь) выпадала многим, достаточно вспомнить Велимира Хлебникова, Александра Грина, последние годы Блока. А Ахматова, а Цветаева и длиннющий список поэтов и писателей, живших не в ладу с жизнью и попавших в какой-то свой исторический или личный переплёт («В плохой ты, Василий, попал в переплёт…» – Вера Инбер). В одном из писем Гоголь писал: «Знаю, что моё имя после меня будет счастливее меня». Ну, и что?!.

15 декабря

Лучше не детализировать жизнь в её ужасающих подробностях. Но держимся благодаря великой силе надежд!.. Рай в шалаше, который продувается со всех сторон.

25 декабря

Сбылась мечта идиота, как писали Ильф и Петров. Отец дал денег, плюс я немного добавил своих, и вот я облачён в «дивный» полушерстяной коричневый в полосочку костюм. Но при этом нет радости и визгов… Всё время себя подбадриваю: выше голову и твёрже шаг!.. Впереди – «Весна на Заречной улице»: пока в кино, но придёт и в жизни.

Добавлю с удивлением из октября 2018 года: и ни слова о Рождестве. О католическом Рождестве, о красоте рождественских дней в Европе. Оно и понятно: религия была в запрете, о заморских путешествиях и мечтать не приходило в голову. Иосифу Бродскому было всего 16 лет, и он ещё не написал свой «Рождественский романс»:

 
Плывёт в тоске необъяснимой
Среди кирпичного надсада
Ночной кораблик негасимый
Из Александровского сада…
 

Мой кораблик был спущен на воду и поплыл, когда рухнул Советский Союз, исчезла цензура вместе с коммунистической идеологией, когда настали новые времена и зажглись огни свободы, чтобы потом померкнуть. А я тем временем достал свой Календарь мировой истории, написанный в стол, и пришпорил коня… (3 октября 2018 г.)

В заключение года приведу отрывок из «Евгения Онегина», нет, не Александра Сергеевича, а из пародийного романа Юрия Николаевича (1955 год):

 
…А всё везёт таким вот людям,
Которым вовсе наплевать
На слово глупое «страдать».
Им всё равно, кто их осудит.
Но я отвлёкся. Так сюжет
Продолжить дальше или нет?
 

1957 год – Первый самостоятельный рабочий год. Тихий бухгалтер

2 марта

День рождения, 25 лет, четверть века.

После перерыва в дневниковых записях возвращаюсь к ним – тетрадь № 29. Мой вес 61 кг, рост 175 см. Я – студент 4-го курса Плехановки. Люблю деньги и страдаю от их недостатка. Злосчастные деньги, о которых пел Мефистофель:

 
На земле весь род людской
Чтит один кумир священный.
Он царит над всей вселенной,
Тот кумир – телец златой!..
 

Словом, люди «гибнут за металл», и я один и этих гибнущих со стипендией в 275 рублей. Но стараюсь не впадать в пессимизм и отчаянье и подбадриваю себя: «Твёрже шаг! Выше голову! Зорче глаз! Звонче голос!..»

Иногда получается, иногда нет – и даун. И какой подарок небес: по облигации выиграли (точнее: погасили) 100 рублей. Богат, как Крез!..

2 марта прошло по-семейному тихо, один лишь гость – Стриж с томиком О’Генри. Немного выпили, поиграли в карты, и «вся любовь»!..

10 марта

Завтра Г.В. уезжает в очередной санаторий «Брянский бор». И снова я в качестве одинокой няни при маленькой дочке – не привыкать, справляюсь. Хотя отчётливо слышатся строки Веры Инбер:

 
И колёса (вот работа)
Забормочут в такт:
«Что-то, что-то, что-то, что-то,
Что-то тут не так…»
 

16 марта

В связи с 50-летием институту дали орден Трудового Красного Знамени. Распределяли премии. Распределение сопровождалось жуткими воплями: почему ему, а не мне?!. Всё это подтолкнуло меня на поэму «Ещё раз вопль» с эпиграфом из Надсона:

 
Если душно тебе, если нет у тебя
В этом мире борьбы и наживы
Никого, кто бы мог отозваться, любя,
На сомненья твои и порывы;
Если в сердце твоём оскорблён идеал,
Идеал человека и света;
Если честно скорбишь ты и честно устал, –
Отдохни над страницей поэта…
 

Ну, а далее уже мои строки: «В этот день в институте царит кутерьма / В эти дни в институте галдёж и смятенье…» И, пожалуй, стоп, остановка, глупо соревноваться с постоянно рыдающим поэтом Семёном Надсоном. Нет, пожалуй, надо привести ещё несколько строк:

 
Я стоял от рвачей далеко в стороне,
В стороне ото всех демагогов.
И проснулась внезапная ярость во мне
Против тех, кто не верит
ни в Маркса, ни в Бога!..
 

21 марта

Давно у меня не было такого адского настроения. Опять всё плохо, неопределённо, хоть вешайся на первом фонарном столбе. Куда девался оптимизм, надежда на что-то лучшее, – ничего этого нет. Есть горькое раздумье, щемящая боль и сознание, что ничего лучшего не будет. Скоро госэкзамены, диплом и работа. Ещё проблема остаться в Москве, а не отправиться куда-то на периферию. Но если даже в Москве, то это: бухгалтер с окладом в 700 рублей. Ходить в выношенном пальто и вечно занимать деньги в долг – перспектива не из лучезарных.

Мы часто говорим «судьба». А вот Демокрит ещё в древности говорил: «Никакой судьбы нет. Люди сами выдумали судьбу, чтобы оправдать свою беспомощность и нерешительность. Всё имеет свою причину».

31 марта

Опять вожусь с дочкой в одиночку. Одеваю её, кормлю, гуляю с ней, забавляю и т. д. Словом, исполняю все родительские функции. И даже сочинил колыбельную: «Спи, моя хорошая, / Оба мы заброшены. / Оба мы покинуты, / Оставлены с тобой…» Диалог с ребёнком:

– Папа, мама уехала?

– Уехала.

– Папа, мы с тобой два?..

В три года всякие исковерканные словечки: «пупил» вместо «купил», «либка» вместо «рыбка» и т. д.

18 апреля

Подхватил какую-то ангину и еле пришёл в себя, температура была за 39… А болеть нельзя и некогда.

 
Финал института. Но кем же я стану?
Голова от вопросов пухнет:
То ли буду директором ресторана,
То ли работником кухни…
 

Тут подсчитал, что в последние два месяца жил в среднем на 13 рублей 40 копеек, но это не только питание, но и оплата всяких счетов и дочкины «апельсины-витамины». В общем, я очень умелая хозяйка… Вот книгочей – это да! Прочитал «Русский лес» Леонида Леонова, «Голова профессора Доуэля» Беляева и сборник «Вопросы организации производства в США». Одно из условий работы мастера на предприятии: «Может ли он думать чётко и спокойно, не впадая в излишние эмоции?» Я, наверное, нет…

29 апреля

Погода стоит чудесная. Бродить бы сейчас по улицам, вдыхать весенний аромат да шептать какой-нибудь милый вздор в отзывчивое женское ушко… Но всё это давно прошло: и гуляние, и болтание, и танцы, и вино, и поцелуи, и кое-что ещё, о чём писать не принято. Нынче я воспитатель дочки, которая растёт практически без мамы.

5 мая

День печати. В нашей многотиражке «Советский студент» собралась хорошая компания пишущих: Александр Стрижев, Юрий Хачатуров, Александр Жетвин, я… Редакторы газеты преподаватели Самсин, Кедрин, Мирсков, Манохин… Моя публикация началась с производственной заметки «Закрепим успехи» (15 декабря 1954 г.). А всего опубликовано 19 материалов. В том числе: юмореска «Ёлка и зачёты» (30 декабря 1955 г.), стихотворение «Очнись, одиночка!» (14 марта 1956 г.), рассказ «В институте и дома» (11 апреля 1956 г.), фельетон «В цейтноте…» – первая премия первомайского конкурса, «Осенний листопад», фельетон (3 октября 1956 г.), «Частокол ресниц», почти быль (22 ноября 1956 г.), фельетон «Зачем диплом Светлане?» (17 апреля 1957 г.)…

Часть материалов было зарублена, в том числе рассказ «Последний день Гоши Звонарёва». Шесть материалов прошли в радиоэфир, в том числе репортаж из пионерского лагеря, куда я ездил на «тонвагене» 13 июля 1956 года – всё тот же лагерь от завода им. Молотова… И кое-что писал для себя, в стол, в том числе повести «Судьба Лари Бенси» и «Красивая Нонна» – всё проба пера в жанре прозы. Так что День печати – это и мой праздник…

17 июня

Сбылась мечта идиота!.. Сдан последний экзамен по экономике торговли. Получил «хорошо». Утром так волновался, что поставил шишку на лбу, завязал голову и в таком виде отправился в институт. Всё, «золотое» студенчество кончилось. Впереди работа. Сияющий фейерверк надежд!

23 июня

Со Стрижевым ходили в Музей изобразительных искусств им. Пушкина. Бродили по залам несколько часов. Меня завлекала живопись. Ван Дейк, Курбе, Ван Гог, Гоген, Матисс, Пикассо, Ренуар, Сезанн… Как жаль, что я не умею рисовать!..

27 июня

Все дни идёт дождь. Небо покрыто затяжными облаками. Часты грозы, которые вырывают с корнем могучие деревья. Позавчера влажность воздуха достигла влажности тропических зон. Идут разговоры о метеорологической войне. Так это или не так, но в последние 6–7 лет погода резко изменилась: среди зимы неожиданные оттепели, а летом осенние холодные дожди…

В Лужниках смотрел матч СССР – Польша, 3:0… Читаю сборник Дмитрия Кедрина. Понравившиеся стихи переписываю в особую тетрадочку…

1 июля

Снова был на футболе, потом в другой день в Исторической библиотеке, искал материал для студенческого юмора в ветхозаветных журналах: «Будильник», «Осколки», «Сатирикон»… Да, наш «Крокодил» в подмётки не годится журналам прошлого… Ну, и главное: сегодня получил диплом о высшем образовании. Профессия: бухгалтер-экономист. Утешает то, что Илья Ильф тоже некоторое время работал бухгалтером, а потом уже стал писателем.

4 июля

У сатириконца Аркадия Бухова есть двустишие:

 
Мучительно наше сегодня,
Где всё – наболевший вопрос…
 

Несколько дней пришлось побегать по делам трудоустройства: Ленинский райпищеторг, управление продторгами, Мосхлебторг и, наконец, Ленинская контора Мосхлебторга – бухгалтер централизованного учёта с окладом 650 рублей. Курам на смех!.. А сегодня – сенсация в газетах: информационное сообщение о разоблачении антипартийной группы Молотова, Кагановича, Маленкова и «примкнувшего к ним Шепилова». Н-да…

Так как буду работать с 10 до 19 часов, с футболом будет туговато, и 2 июля с Борисом отправились в Лужники, на матч «Динамо» – «Фиорентина» (Флоренция), 1:1. Итальянцы против нашей тактики «бей-беги» противопоставили отточенную технику работы с мячом. Да и фамилии игроков «фиолетовых» звучат, как музыка: Кьяппола, Карпанези, Монтуори, Бидзари… После футбола читал роман Фейхтвангера «Братья Лаутензак».

Плехановка – ступенька в жизнь

(текст из фотоальбома к 50-летию. 8–9 января 1972 г.)

Конечно, я кончил не тот институт. Надо бы в МГУ на журфак или философский. Литературный почему-то в мои планы тогда не входил. Но так получилось: Институт народного хозяйства им. Плеханова.

«Тёмная ночь, темны пути Заратустры» – так сказано у Фридриха Ницше. Но и Плехановке я был рад, как трамвай, который обрёл рельсы, по которым можно катить, не путаясь в бездорожье. 30 августа 1953 года мне выдернули зуб, поднялась температура, но всё же 1 сентября я переступил порог «храма науки». Среди преподавателей запомнился добрый и увлекающийся географ Андреев и неумолимый логик статистик Малый. Но были и антигерои, преподаватели бухучёта Дондуков и Блинчиков. На первом курсе в группе числилось 25 человек, но никто из них звёзд с неба не хватал, так, середнячки и двое откровенно слабых армян. Девочки в основном провинциалки. Выделялась дочь испанского эмигранта Лючия Мансилья.

Неожиданно для самого себя вышел в комсомольские лидеры и общался с комсомольскими и партийными секретарями, которые впоследствии сделали карьеру: Котелевский в ЦК, Шиманский – министр торговли, Дьяков и т. д. Меня общественная карьера абсолютно не привлекала, я сразу определил себя в коллектив многотиражной газеты «Советский студент». Писал статьи, фельетоны, стихи и входил в четвёрку молодых талантов: Хачатуров, Стрижев, Жетвин. Вели напряжённую борьбу с дубоватым руководством многотиражки: Мирсков, Фролов, Манохин…

Проводил много времени в редакции и в «фундаменталке» – в институтской библиотеке, ещё собранной до революции, когда Плехановка была коммерческим училищем. Брал умные книги: «Сократические сочинения» Ксенофонта Афинского, «Этику» Спизоны, книгу Гельвеция «О человеке» и т. д. Мало этого, со Стрижевым повадились ходить в Историческую библиотеку и там читали что-то запредельно интересное, к примеру, Киплинга и Оскара Уайльда:

 
Уже двенадцать дней не видно берегов,
Но ночь идёт за днём, как волк за тихой серной,
И небо кажется бездонною цистерной,
Где башни пушатся туманных городов…
 

Или нашего Эдуарда Багрицкого:

 
Пусть сердце, полно сокровищ, идёт с кораблём ко дну.
Мне довольно продажных женщин, я хочу целовать одну.
Буду пить из родного колодца, другого источника нет,
И со мной юных лет подруга – и, чёрт побери, весь свет!
 

Культурологическая добавка к экономическим знаниям – к истории экономических отношений, к планированию, праву, бухгалтерскому учёту и прочим экономическим премудростям. Знания всегда полезны.

24 июня 1957 года мне вручили диплом об окончании института (который впоследствии превратился в академию) с присвоением квалификации бухгалтера-экономиста.

И чао, институт! Бонжур, трудовая деятельность!..

* * *

И снова хроника.

10 июля

В понедельник, 8 июля, встал рано. Под звуки трубы Тимофея Докшицера по радио стал собираться на свою первую работу… Меня определили в товарную группу, где я должен обрабатывать товарные отчёты из магазинов и вести товарные журналы. Первая цифра, которую я протаксировал (т. е. проверил), оказалась ошибочной, и я чуть дрогнувшей рукой её исправил.

21 июля

С работой быстро освоился… Галя в стационаре… Жара 30 градусов. Дышать нечем… Москва готовится к 6-му Всемирному фестивалю молодёжи и студентов. Строительная лихорадка. Красят фасады домов, чистят, скребут, высаживают веточки, рисуют цветные картинки с изображением голубей и негров. В магазинах появились товары, о которых мы даже забыли. Предстоит грандиозная помпа. Лично я совершенно спокоен. Это барышни нашивают пёстрые юбки, декольтируют груди и мечтают о встречах с африканцами, ну, что ж, это их право…

23 июля

Вживаюсь в работу. Кругом меня одни женщины, и для них представляю магическое понятие: мужчина! Благоговейный шёпот и страстные взгляды. Я отшучиваюсь. Читаю Шолом-Алейхема «Тевье-молочник».

«Знаете что, пане Шолом-Алейхем? Давайте поговорим о более весёлых вещах. Что слышно насчёт холеры в Одессе?»

«Мне хорошо. Я сирота», – это мальчик Мотл.

Был в бане. Вешу 60 кг. Какая худоба…

28 июля

Получил гонорар в Радиокомитете за очерк «Три диплома» – 312 рублей, первую зарплату – 168 и стипендию за июль – 290, итого 770. Но что-то опять затемпературил. Дома – хоть шаром покати. Читаю Бруно Ясенского «Человек меняет кожу». Открылся фестиваль…

4 августа

На работе аврал: баланс… Получил вторую получку – 412-80. Добавили 15% за высшее образование. Итого 747-50. Эх, а когда буду получать заветную тысячу?.. Читаю Уткина:

 
Смейся, милый, умоляю, смейся,
Ни к чему трагическая тишь.
Говорят, что никаким злодейством
Старый мир не удивишь…
 

22 августа

На работе научился быстро считать на счётах. Легко разбираюсь в документах, читаю цифры (именно читаю)… И всё же главное иное: футбол, шахматы, поэзия. Это, наверное, лучше, чем вино, курево, карты. Но только не хвастать. Скромность и скромность. Хотя, как утверждал философ Юм: «Очень трудно долго говорить о себе без тщеславия».

26 сентября

Читаю Вересаева «Пушкин в жизни». Гувернёр лицея Чириков о поэте: «А. Пушкин: легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив; впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии».

5 октября

Нахожусь в смятении. Во-первых, балансовая свистопляска: цифры сходятся и не сходятся. Приходится задерживаться после работы. Считать, ужасаться, снова считать и снова ужасаться. Во-вторых, есть предложение пойти работать в магазин то ли директором, то ли заместителем. Искушение. Но. Огромное «но»: материальная ответственность, а это не шутки, ведь опыта нет, а в торговле каждый норовит что-то схватить и украсть, а кто отвечает? Так что дилемма: журавль в небе или синица в руках?.. Нет, риск слишком велик.

8 ноября

Дочка увидела на улице много народа и спросила: «Эта называется праздник?» По поводу появившегося на празднике торта: «Дай мне торт, у меня есть ещё место в животике». И вопрос ко мне: «Ты сильный? Ты в горячей воде моешься?» А силы-то нет. Пытался устроиться литсотрудником в Академию архитектуры, не вышло. Сказали: не тот диплом! Осталось утешаться романом Галины Николаевой «Битва в пути». То была битва за стипендию, теперь за зарплату. Аника-воин… Как презрительно писал Маяковский: «Потеете и трудитесь, трудитесь и потеете».

12 ноября

Посмотрел «Летят журавли». Мощный фильм. Блестяще снят, хороши артисты Баталов, Самойлова и Меркурьев.

1 декабря

Проводил учёт с инспектором Романовой в большом магазине на Боровском шоссе всю ночь. Товаров было на 160 тысяч. В инвентаризационной описи 332 наименования. А потом отгул. И замечательно, ибо на работе каждый, кто открыл рот, то сразу «глупость хлынула водопадом» (Ильф).

18 декабря

Перемены на работе, в результате каких-то реорганизаций я попал в Центральную контору Мосхлебторга (главный бухгалтер Брянский), в специализированный кондитерский магазин № 51 на Пятницкой, вместе с бухгалтером Кругликовой, как бы набираться опыта для самостоятельной работы. Мой шеф в юбке меня как-то стесняется и часто спрашивает: «А на ваш взгляд?»

29 декабря

По сравнению с конторой на Полянке тут свобода: опаздываю, гуляю днём, глазею в огромное окно или рыскаю по большой карте, висящей на стене, где находится Ямайка? А потом чаи с дорогими конфетами… Всё хорошо, кроме сверлящей боли в голове, а что дальше? И ответа пока нет.

Тихий бухгалтер

Ещё раз обращусь к фотоальбому 1972 года. Вот отрывки из того давнего текста:

Я долгое время стеснялся произносить слово «бухгалтер». Но утешало то, что бухгалтером работал и Илья Файзильберг, что не помешало ему в дальнейшем стать знаменитым писателем Ильёй Ильфом. На первых порах для меня было главным: получить у кассира свои положенные 650 рублей за месяц работы.

Первое рабочее место: Ленинская контора Мосхлебторга на Полянке в доме, который потом снесли, и где-то вблизи в последующие годы возникли многоэтажные дома, и в одном из них – книжный магазин «Молодая гвардия» (в нём я не раз презентовал свои книги, когда стал писателем. – 24 января 2019 г.).

Я ходил на эту Полянку, в затрапезную контору, и вспоминал слова Жан-Жака Руссо: «Для последовательного исполнения маленьких обязанностей нужно не меньше геройства, чем для подвига». Итак, быть героем карандаша, линейки, деревянных счётов и гордиться найденной копейкой в годовом балансе, – конечно, это не геройство, а измельчание и отупение.

Но я не измельчал и не отупел, а довольно скоро овладел всеми навыками профессионального бухгалтера и лихо щёлкал на счётах, иногда на арифмометре. Хотя никакого удовольствия от своей работы не получал и, как лермонтовский Демон:

 
И проклял демон побеждённый
Мечты безумные свои,
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во вселенной,
Без упованья и любви…
 

Первые финансовые удачи: стипендия за июль – 290, зарплата, гонорар за радиоочерк «Три диплома», но всё равно не дотянул до тысячи. При собственном весе в 60 кг. Так я стал любить цифры…

Начал я трудиться среди женщин, вот их фамилии: Разуваева, Молоканова, Шурупова, Ароматова, Гурова, Ионе… Все стучали на счётах, считали, копошились, почти не подымая головы, – и всё это напоминало Салтыкова-Щедрина: «Отделение завязывания узлов и отделение развязывания узлов». Но у каждого бухгалтерского работника при этом роились в голове какие-то мысли, а сердце трепетало от каких-то эмоций. Как писал Иосиф Уткин:

 
Я знаю помыслы твои
И то, насколько сердцу тяжко, –
Хоть прыгают, как воробьи,
По счётам чёрные костяшки.
 

(Написано по случаю гриппа, который прихватил меня и дал возможность окунуться в воспоминания. 7 января 1972 г.)

А тем временем завершился 1957 год, год проведения в Москве VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов, некоторого братания молодых людей со всего мира, явления негров в столице и с появлением через 9 месяцев чёрненьких детишек. Но всё это прошло мимо меня: я работал…

А ещё произошло событие: со всех постов сняли маршала Георгия Жукова, состоялся запуск искусственного спутника (бип-бип!..), открытие в Москве театра «Современник», выход на экраны фильма «Высота», и страна с энтузиазмом запела «Не кочегары мы, не плотники…». Нет, я работал в системе Мосхлебторга. Старая-престарая песенка: «Купите бублички!..»

1958 год – 25/26 лет. Жизнь без кардинальных изменений

В стране всё время что-то происходило. 29 июня был открыт памятник Маяковскому, и молодёжь стала кучковаться вокруг него и читать стихи, пока милиция не прекратила эти «безобразия». В октябре началась вакханалия по поводу присуждения Борису Пастернаку Нобелевской премии: как посмел издать на Западе свой роман «Доктор Живаго». Травля поэта шла и от власти, и от народа. «Я Пастернака не читал, но считаю…»

Борис Леонидович находился в шоке: «Я пропал, как зверь в загоне…» И недоумевал:

 
Что же сделал я за пакость,
Я, убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
 

Спустя ровно 50 лет вышла моя книга «Золотые перья» (литературные судьбы, 2008), и в ней был очерк или эссе о Борисе Пастернаке – «Заложник времени».

Но в 1958 году не переживал за поэта, и если быть честным до конца, то больше переживал за себя, ибо моя первая работа не являлась твёрдой почвой под ногами. Конечно, полуголодные студенческие годы остались позади, зарплата позволяла худо-бедно как-то существовать. Плюс пошли неучтённые торговые денежки, которые можно назвать стихийным перераспределением неофициальных доходов: после каждой инвентаризации в магазинах бухгалтеру, кто сводил концы с концами, полагался небольшой бонус. Так функционировала советская торговля (о других отраслях не в курсе дела). Короче, стало явно полегче.

Легче, но не веселее и не комфортнее. Работа-деньги-семья – всё было серым и будничным и засасывало, как болото. Спасали от быта друзья, футбол, книги. А в их отсутствие «Мендельсон не тот!» – была в ходу такая странная присказка.

Работал уже не на Полянке, а в Хрустальном переулке, рядом с ГУМом и Кремлём. Обедать часто приходилось ходить в ГУМ, там была какая-то столовка…

Но в Хрустальном переулке в скопище Центральной конторы просидел недолго, и меня перевели в кондитерский магазин № 51 на Пятницкой улице, там был свой бухгалтер, а я вёл свой куст магазинов. Мне, как сластёне, страшно повезло: и директор, и почти все продавцы меня любили (молодой мужчина!) и закармливали конфетами, редкими шоколадными, которые не всегда были в продаже. И я собрал большую коллекцию фантиков, подарил дочке, а она её куда-то выбросила, по поводу чего я очень переживал…

Какое-то время на Пятницкой было хорошим периодом жизни: работа спорилась, чай с конфетами (мечта Осипа Мандельштама), никто не дёргал. А рядом был Радиокомитет, в котором мне позднее пришлось поработать.

Дневник не вёл, но продолжал баловаться стихами и попробовал себя в жанре эпиграмм и посвящений. Вот две «штуки»:

 
В мифологии героем
Долго славился Антей.
Ну, а в шахматах не скроем:
Свой герой – Давид Бронштейн.
 

* * *

 
Летописец сказал, что ноне
Большой величиной
На шахматном небосклоне
Является Корчной.
 

А теперь приведу настоящие стихи и некоторые записи из спорадического дневника.

19 февраля

 
День на день похож, как две капли,
Что текут с отсыревшей стены.
Унывать не способен лишь Чаплин,
Ну, а мы этим очень грешны.
 
 
Засосёт где-то там в пояснице,
И так тошно – глаза бы закрыл,
Хоть в потёмках видений укрыться
Ото всех опаскудевших рыл.
 
 
Каждый день лишь топтанье на месте,
Каждый день – суета из сует.
И из сотни не встретишь, кто честен,
А из тыщи – кто был бы поэт.
 
 
Вот и снова брюзжишь спозаранок,
Недовольно наморщив бровь,
Это там, на страницах романов,
Честность, искренность и любовь…
 

6 марта

«Предупреждаю вас: легких трудовых дорог нет и в ближайшее время не предвидится…» – как-то в газете высказался писатель Евгений Пермяк. Увы, каждому. Как я написал одной продавщице нашего кондитерского магазина: «И нужно без остановки / Кружиться, как стрекозе, / Руками своими ловкими / Вязать „Трюфеля“ и „Безе“».

15 марта

Написал стихотворение «Уж март…». Эпиграфом взял строки Афанасия Фета.

 
Но верь весне! Её промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша,
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.
 

Афанасий Фет

 
Уж март с грачами и мимозой
Прельстил весенней теплотой.
Прощай, недобрые морозы
И воздух, гулкий и литой.
 
 
Идёт весна, её походка
Звенит в весёлых ручейках
И в проводах, гудящих чётко,
В взметённых белых облаках.
 
 
И невозможно удержаться,
Чтоб не смеяться и не петь,
Ходить и просто наслаждаться,
И видеть всё, и просто млеть.
 

27 марта

Дневник что-то не идёт. Застопорилась машина…

18 апреля

Оле 4 года. Склонна к анализу: «Сломали лифт быстро, а делают медленько». А у меня новая общественная напасть: избрали заместителем секретаря комитета комсомола Центральной конторы по оргвопросам. «Дышите глубже: вы взволнованы!» Снова жизнь – сплошной Комсомольск-на-Амуре. А здоровье уже не то…

24 апреля

Не могу писать. Ни рассказов, ни стихов, ни вести дневник. Дело дрянь.

* * *

Так и пролетел, прополз, прошмыгнул 1958 год. Ничего особенного, экстраординарного не произошло. Рабочие будни. Домашнее прозябанье. И всё это отражалось в метафорических стихах, вот концовка одного из них «Так ведётся из дальних веков…» (2 января):

 
…Что мне жизни бессмысленный бег –
Состязанье на резкость и скорость,
Когда над головой целый век
Кличет беды Эдгара По – вский ворон.
Нет, я правду напрасно искал,
Поклонялся напрасно святыням.
Только издали мнился кристалл,
А вблизи был лишь призрачный иней.
 
 
Ну, давай же, топор заноси,
Эй, палач, не томи ожиданьем.
Дорогая, меня ты прости
В этот миг рокового свиданья.
 

Брр, как мрачно, как будто шекспировская хроника. А вот другое, отчаянно пессимистическое (написано 31 января):

 
Рукою подать до полночи,
В окнах синяя жуть.
Ложатся в постели сволочи,
Чтобы передохнуть.
 
 
Трудятся денно и нощно,
В грязи купая людей.
Душу возьмут и полощут,
Чтобы заляпать сильней.
 
 
Криком, приказом иль шёпотом
Живое хотят задушить.
Станешь животным подопытным
Тихо на лапках ходить.
 
 
Жирным плевком и утробным
Плюнут в нежный цветок.
Сделают местом Лобным
Жизни любой уголок…
 

В этих строках что-то от раннего Маяковского: «Ну, это совершенно невыносимо! / Весь как есть искусан злобой…»

И про дирижёра: «…труба – изловчившись – в сытую морду / ударила горстью медных слёз…» Вот и я туда же. Писал и под Киплинга – «Баллада о солдате» (22 апреля):

 
Солдатской судьбе не завидуй:
горнист проиграет сбор –
И будешь пылить по пустыне,
и будешь «прочёсывать» бор…
…Солдатской судьбе не завидуй.
горнист собирает в путь,
И если снаряды рвутся,
то надо подставить грудь…
 

Не цитирую «Вопль одиночества» (6 июля): «Вот опять нашло такое, / Что хоть в петлю головой. / Настроенье неземное / Адски-чёртовски плохое – / хочешь – плачь, / а хочешь – вой…»

Тональность ясна, и подробности жизни не нужны. Иногда, правда, подбадривал себя:

 
Бродит ветер бездомный по кочкам,
По оврагам и по холмам.
Успокоился?! То-то же. Точка.
Возвращайся к своим делам.
 

И дата стихов: 21 октября 1958 г. Так жил один молодой человек в советские времена, кандидат в интеллигенты и интеллектуалы. Рассуждал, анализировал, пылал, гневался и… мало что практически делал. Плыл по волнам. «Плыви, мой чёлн…» Доплыл до пенсии, собрал всю волю в кулак и жахнул: более 2 тысяч газетно-журнальных публикаций и 39 изданных книг, да ещё с десяток ненапечатанных. Это солидно. Это достойно уважения… (26 января 2019 г.)

Поставил точку. Но в бумагах обнаружил ещё одно своё стихотворение «Осень», светлое по тональности, и грех его не привести (дата 14 октября 1958 г.):

 
Трава давно уже пожухла,
Чернеют руки тополей.
Не долетит в пруду до слуха
Гортанный возглас лебедей.
 
 
Повсюду только пляски ветра
И песни нудные дождя.
Пройти без грусти даже метра,
Пожалуй, что уже нельзя.
 
 
Но в грусти скрыто обновленье,
Чтоб силы новые набрать
И с майским первым пробужденьем
Цветеньем пышным покорять.
 
 
Вот так же нам, упавшим духом,
Воспрянуть в бодрости своей…
Уже доносится до слуха
Гортанный выкрик лебедей.
 

Никогда не считал себя поэтом, только тайно. Но, читая стихи своих современников, часто возмущался: «Боже, как бездарно, как плохо!» Свои поэтические строки оставлял, как правило, вне зоны критики.

1959 год – 26/27 лет. «Катится, катится / Голубой вагон». Шестидесятники

Была такая песенка Эдуарда Успенского: «Каждому, каждому / В лучшее верится… / Катится, катится / Голубой вагон». Она была написана задолго до 1959 года. Но все люди куда-то катились. В голубом вагоне, в поезде дальнего следования, в товарном составе и т. д. Катились в лучезарное будущее – в коммунизм. «И Ленин всегда молодой…» Какая чушь на постном масле.

И всё же выделю три события года – 16 июня, второе открытие или второе рождение ВДНХ (и сколько воспоминаний, связанных позднее с книжными ярмарками). В сентябре визит Хрущёва в США, и в ноябре – создание Союза журналистов СССР.

В Америке Никита Сергеевич не показывал кузькину мать, а благожелательно заявил американцам: «Живите себе при капитализме, пусть вам, как говорят, Бог поможет… А мы приналяжем, но догоним и вперёд пойдём. Это моё убеждение…»

Показали Хрущёву в Голливуде и канкан – женщины лихо задирали кверху голые ноги, на что советский лидер сказал, как отрезал: «У вас это смотрят, а советские люди от этого зрелища отвернутся. Это порнография…» Не комментирую…

Ну, а по поводу создания Союза журналистов можно в качестве комментария привести из Энциклопедического словаря (1995) определение слова «сервильность»: от латинского servilis – рабский – «рабская психология, раболепие, прислужничество, угодливость». Вот чем занимается официальная, провластная журналистика последние 20 лет. На эти рельсы её поставил ещё Ленин, когда запретил издание буржуазных частных газет. Лишь в начале лихих 90-х пресса вздохнула полной грудью и свободно, раскованно, наотмашь описывала всё как есть. И я был причастен к этой свободе, достаточно вспомнить «Вечерний клуб» – газету для интеллигенции.

Да ещё осталась прекрасная песня про военных корреспондентов на слова Константина Симонова «С лейкой и блокнотом, / а то и пулемётом…». Ныне пулемётов нет. Но по независимым журналистам стреляют, их убивают и часто сажают. И соответственно вышколена, сформировалась сервильная журналистика: чего изволите, шеф? что угодно, босс? кого надо «мочить в сортире»?.. (26 января 2019 г.)

Вернёмся к Ю.Б. Жизнь заурядного бухгалтера. Вязкая семейная доля. Никаких «девочек». Лишь весною Горанский устроил встречу с Наташей Пушкарёвой. Об этой прощальной встрече я написал длинное стихотворение. Вот концовка:

 
Она распрощалась с поклоном,
Склонивши голову низко,
И разочарованье читалось в её лице.
А я? Отошёл спокойно.
А я? Отошёл, не дрогнув, –
То была последняя точка
нашей любви в конце…
 

Ещё одно запомнившееся событие. В пионерлагере Центральной конторы Мосхлебторга произошло какое-то ЧП, и меня в августе на третью смену направили старшим пионервожатым: я не хотел, но пришлось. Сразу замечу: я трижды был в пионерлагере за свою жизнь и в трёх качествах – рядового пионера, педагога в отряде и старшего пионервожатого, который стоял по утрам на трибуне под флагом (обалдеть можно!..). Более трёх недель. Справился, на этот раз никаких любовных романов, в отличие от 1955 года. А потом возвращение в Москву. По этому поводу начальник лагеря издал приказ. Я его назвал документом эпохи. Вот он:

«Организованный выезд детей в г. Москву и персональную ответственность за сохранение жизни детей в пути следования возложить на моего заместителя по воспитательной части т. Безелянского Ю.Н.». И дата: 23 августа 1959 г.

Все дети в сохранности прибыли в Москву, и мне, кажется, вынесли благодарность, но точно не помню. Дневник не вёл, и все подробности и детали канули в какую-то бездну беспамятства. Все эти комсомольские собрания, сбор взносов, какие-то поручения и т. д., весь этот Комсомольск-на-Амуре 30-х годов. Волновало иное, неожиданно – возраст. И я всё время цитировал Есенина:

 
По-осеннему кычет сова
Над раздольем дорожной рани.
Облетает моя голова,
Куст волос золотистый вянет…
 

По-прежнему много начитывал чужих стихов и писал свои, но при этом совершенно не считал себя поэтом, просто писал, и радовало сознание, что и я могу писать стихи. Вот некоторые стихи и дневниковые записи.

21 сентября

Из трудовой книжки: «Переведён бухгалтером бул. № 5».

Комментарий из будущего. Был тогда такой большой магазин на улице Горького: булочная-кондитерская № 5, около Театра им. Ермоловой. Сегодня этого здания нет: снесено. Я там сидел в подвальном помещении без окон за маленьким столом, со счётами и арифмометром. Первым сдавал балансы, на что главный бухгалтер конторы Брянский качал головой: очень прыток, не надо обходить старожилов бухгалтерского цеха. (7 апреля 2010 г.)

16 ноября

 
Я уже не тот, что был когда-то,
Прежние черты не разглядеть,
Словно я с войны пришёл солдатом,
Где дано всем право умереть.
 
 
Грубые морщинки под глазами,
И глаза, как будто сами жесть.
Жизнь ещё порадует годами,
Но, увы, мне больше не расцвесть…
 
 
Руки, вам не менять цветы весною,
Сердцу уж не биться больше в такт.
Что осталось? Утренней порою
Грязь месить, отсчитывая тракт.
 
 
И идти с котомкой за плечами,
Грусть и хлеб делить напополам…
Стынет солнце где-то за горами.
Ночь идёт тревожно по полям.
 

30 ноября

Настроение шарахается из стороны в сторону, от оптимизма к пессимизму, от радости к печали, от бодрости до уныния и обратно.

Шестидесятники

Добавление или комментарий, как вам угодно, спустя 60 лет. Прочитал верной жене (замечу: с хорошим филологическим вкусом) своё стихотворение «Я уже не тот, что был когда-то…». И увидел гримасу на её лице.

– Драматическое? – спросил.

– Просто трагическое, – последовал ответ.

Да, оглядываясь на то далёкое прошлое, вышеприведённые строки воспринимаются как безысходные и трагические. Впереди ничего не светило. Надо было выбираться из бухгалтерско-торгового круга, но как? Никто не протягивал руку, чтобы вытащить из затягивающего болота. «Из болота тащить бегемота»… И кому охота?.. Вокруг меня была некая культурная пустыня, в основном футболисты, поддавальщики или просто хорошие ребята без связей.

А в это время ровесники, энтузиасты из моего поколения делали первые решительные шаги, чтобы войти в историю под славными знамёнами шестидесятников. Я был тоже шестидесятник, но в эту когорту не входил, ибо предъявить было нечего. Я лишь пытался нащупать свою литературную тропу…

Сделаем навскидку перечень тех, кто ушёл вперёд и уже приобрёл имя. Начну с виртуального «Клуба 1932», моих непосредственных ровесников.

Василий Аксёнов при проблемных родителях в 1959 году начал печататься в журнале «Юность». В 1960-м вышла первая повесть «Коллеги».

Василий Белов начинал как поэт, и ему помогал встать на ноги уже известный поэт Александр Яшин.

Владимир Войнович дважды пытался поступить в Литературный институт и неудачно. Поступил в педагогический и со 2-го курса по «комсомольской путёвке» уехал работать в Казахстан. Известность уже получил, работая в Москве, в Радиокомитете, благодаря песне о космонавтах: «Заправлены в планшеты космические карты…» В 1952 году вышла повесть «Здесь мы живём», и Войнович вступил в Союз писателей.

Роберт Рождественский, выпускник Литинститута, свой первый сборник стихов назвал «Флаги весны» (1953). Его фишками стали борьба с мещанством, память о войне, верность идеалам революции, душевная открытость. И это Роберту Ивановичу принесло популярность…

Римма Казакова выпустила первый сборник «Встретимся на Востоке» в 1958-м. Антагонист лирической Ахмадулиной…

Михаил Шатров (настоящая фамилия Маршак). Его семья была причастна к «врагу народа» Рыкову, отец расстрелян в 1937-м, позднее посадили мать, юноше пришлось нелегко, он в отличие от меня крутился и искал работу. Однажды в 9-м классе упал в голодный обморок. Закончил Горный институт, работал на Алтае и там же начал печататься. Первые пьесы Шатрова посвящены молодёжной тематике: «Чистые руки», «Дождь как из ведра», «Место в жизни» и др.

Андрей Вознесенский (1933) – это уже пошли шестидесятники младше меня. Учился в параллельном классе в 554-й школе. В школе с ним я не общался, позднее почти приятельствовали. Но в отличие от меня Андрей сразу определился, что он – поэт, и пошёл в ученики к Пастернаку. Первая подборка стихов Вознесенского в «Литературной газете» в 1958-м. В 1960 году вышли в свет сборники «Мозаика» и «Парабола». Начинал Андрей звонко и голосисто. Вот концовка «Пожара в Архитектурном институте»:

 
…Всё выгорело начисто.
Вздыхающих полно.
Всё – кончено!
Всё – начато!
Айда в кино!
 

Второй классик с 1933 года – Евгений Евтушенко. Первый сборник вышел в 1952 году. И первые стихи дерзкие, лозунговые, пафосные, бодряческие, по типу «Эх, удивлю!». Но вскоре посерьёзнел. Ярый антисталинист.

 
Мы вынесли из мавзолея его,
Но как из наследников Сталина
Сталина вынести?..
 

Далее идёт группа шестидесятников, родившихся в роковом 1937 году. По алфавиту: Белла Ахмадулина, самая лирическая из всех лирических поэтов. И самая мастеровитая по языковому мастерству. Первая книга «Струна» вышла в 1962-м. Почётный член Американской академии искусства и литературы.

 
Сижу. Смеркается. Дождит.
Я вновь жива и вновь должник
вдали белеющей бумаги…
 

«Влечёт меня старинный слог. / Есть обаянье в древней речи…»

Андрей Битов – выпускник ленинградского Горного института. Писать начал с 1956 года. Из-за альманаха «Метрополь» попал в опалу. Лучший роман «Пушкинский дом» (издан в США в 1978-м).

Александр Вампилов. Окончил Иркутский университет и печатался в иркутской газете «Советская молодёжь». Драматург. Начал с одноактных пьес-шуток, а кончил трагическими пьесами. Его герои – люди с расколотым сознанием, страдающие личности. За два дня до своего 32-летия, 17 августа 1972 года, утонул в Байкале.

Юнна Мориц. Киевлянка, окончившая московский Литинститут. Первая книга стихов «Разговор о счастье» (1957). А потом была исключена из института ввиду «нарастания вредных тенденций в её творчестве». В 1963-м прогремело программное стихотворение Юнны Мориц «На Мцхету падает звезда», посвящённое гибели поэта Тициана Табидзе:

 
Кто это право дал кретину
Совать звезду под гильотину?..
 

Как отмечали критики, Мориц в своих стихах «берёт накалом, и только накалом».

Геннадий Шпаликов, автор широко известной песни «А я иду, шагаю по Москве…». Поэт, сценарист из Карелии. Весёлый человек с печальной судьбой, который верил «в нелепую эту страну», ибо в ней видел «как будто бы автопортрет». Автор многих грустных стихов и роковых предчувствий. «Ах, утону я в Западной Двине / Или погибну как-нибудь иначе…» 2 ноября 1974 года Шпаликов сам оборвал ломаную линию своей жизни в пушкинские 37 лет.

Также печальный финал у Николая Рубцова (1936). Он тоже шестидесятник, но совсем иной: не шумный, не дерзкий, не рвущийся вперёд. «Тихая моя Родина! / Ивы, реки, соловьи…» Рубцов из тех шестидесятников, которым не хватало воздуха.

 
На тёмном разъезде разлуки
И в тесном прощальном авто
Я слышу печальные звуки,
Которых не слышит никто.
 

И ясно: такие рефлексирующие поэты долго не живут. Нелепая смерть 19 января 1971 года. Ему было 35 лет.

 
Всё было весёлым вначале,
Всё стало печальным в конце…
 

Итого 14 шестидесятников. Нет, нужен 15-й. И это Анатолий Кузнецов (1929). Он стоял у истоков новой исповедальной и искренней прозы. И автор «Бабьего Яра», о который было сломано столько копий!.. Не захотел быть первым парнем в советской деревне и 30 июня 1969-го попросил политического убежища в Англии (о нём подробно в книге «Огни эмиграции», 2018). Через 10 лет – 13 июня 1979 года – в Лондоне закончил свой жизненный путь.

Можно, конечно, упомянуть ещё Гладилина, Владимова, Новеллу Матвееву и ещё многих, но не буду. Ну а я сам? В 90-х годах в одной из газет обо мне написали «Неизвестный шестидесятник». А на творческом вечере в ЦДЛ подошёл к микрофону Вознесенский и что-то сказал хвалебное, а главное, определил меня как «позднюю ягоду».

Урожаи давно собраны, всё давно поспело и переспело, а тут на тебе! Ещё какая-то неведомая ягода. Наверняка не наша – заморская… На этой шутливой ноте и закончим очередной год хроники – воспоминаний и дневников. (12–13 марта 2019 г.)

1960 год – 27/28 лет. Последний бухгалтерский год, и снова без дневника

Итак, последний год бухгалтерской стези. Диплом отработан, и я пустился в свободное плавание, сделав резкий поворот: вместо бухгалтерии – журналистика. Оп-па!..

Без дневника год стёрся в памяти, что-то, наверное, было, но ничто не запомнилось. Сидел в своей каморке без окон в булочной-кондитерской № 5 в начале улицы Горького и щёлкал на счётах. В стране что-то происходило, но я как-то не вникал, озабоченный своими делами. Поэтому упомяну лишь одно событие: арест и посадку правозащитника Александра Гинзбурга (1936–2002) за издание самиздатского журнала «Синтаксис».

В 60–70-е годы я был далёк от диссидентской деятельности и мало что о ней знал. Позднее узнал многое и понял, что разделял их идеи, и в первую очередь о свободе слова. Но тем не менее ничего оппозиционного не писал и, соответственно, на Запад не посылал. Жил спокойно в СССР. Лишь работа в Радиокомитете в качестве официального пропагандиста раскрыла мне глаза. И в своём трёхтомнике «Огни эмиграции» (название 3-го тома, 2018) я представил многие фигуры инакомыслящих, в том числе и Гинзбурга. И привёл много обжигающих стихов:

 
Не забыть мне проклятую зону,
Эту мёртвую память твою…
 

Это из стихотворения Юрия Домбровского. А в начале 60-х я был далёк от этой темы. Работа, друзья, семья, книги, футбол и многочисленные хобби. Например, преферанс. Даже написал «Балладу о преферансе», посвятив её своим школьным друзьям:

 
Кто-то выскажет свой осторожный норов
Безразличным голосом: «Я – пас»…
…Позабыты дома «половины»,
В вазах недоедена халва…
 

Всё это не очень интересно, и приведу лишь три сохранившиеся записи несостоявшегося в целом дневника:

28 апреля

Написано стихотворение «О счастье» с эпиграфом из Бунина: «О счастье мы всегда лишь вспоминаем…»

 
Одно и то же слово повторяя
И бредя им во сне и наяву,
Мы счастью наши жизни доверяем,
Как доверяют в море маяку.
 
 
И это счастье лучезарно светит,
Горит вдали неведомой звездой.
А что оно? Никто нам не ответит,
Ни даже тот, кто мудрый и седой.
 
 
Но в час полночный счастье мнится славой,
Наряженной в шелка и позумент.
И чудится: орёл парит трёхглавый
Иль заседает яростно Конвент.
 
 
Но счастье вдруг меняет все одежды
И предстаёт нам кожаным мешком,
В котором связаны все мысли и надежды,
Придавленные слитков серебром.
 
 
А иногда, весною это чаще,
Когда цветеньем очарован мир,
Любовью представляется нам счастье
(Хоть слово и затаскано до дыр).
 
 
И кажется, что отдал за улыбку
Дома, и дол, и стены, и весну,
Что прошлое – громадная ошибка
(И этим делаем ещё одну).
 
 
А то порой ничтожнейшая малость,
Комок сырой и пахнущей земли
И будет тем, что так нам не хватало,
Что счастьем настоящим нарекли.
 

28 декабря

Прощай, Мосхлебторг! «Уволен по собственному желанию». Как молодой специалист отработал почти 3,5 года. Обрёл бухгалтерский опыт. Поплавал в море цифр. А теперь от цифр – к слову.

29 декабря

Зачислен на должность редактора в издательство Центросоюза. Точнее – редактором журнала «Советская потребительская кооперация». Здание на Неглинной рядом с магазином «Охота и рыболовство». Когда-то в этом здании находились номера борделя. Любовная кооперация за деньги… Первые шаги профессиональной журналистики. Экономической журналистики…

Взгляд, обращённый в прошлое

В редакции «СПК» уже работали два выпускника Плехановского института. Я стал третьим. Первые два делали карьеру. Фомин метил на место главного редактора. Хачатуров тоже желал того же, но проиграл борьбу и через некоторое время покинул редакцию в поисках другого карьерного счастья. Ну, а меня на тот момент полностью устраивала смена профессиональной ориентации и зарплата, повышенная вожделенная з/п. В дальнейшем каждый плехановец получил своё. Фомин стал главным редактором, Хача – почти министром, я – писателем. Все трое воплотили свои мечтания, кроме Георгия Валентиновича Плеханова, который начисто проиграл политическую борьбу Ленину… (27 января 2019 г.)

И последний аккорд. Если говорить о своём поколении, появившемся на свет в начале 30-х, то у многих жизнь сложилась не очень радужно. Не смогли вписаться в советскую модель, остро пережили распад СССР и вылетели из колеи в лихие 90-е. Адаптироваться к новым условиям жизни – штука непростая. А лавирование (тема эрдмановской социальной комедии «Мандат») – вообще искусство. Как говорят в народе: грудь в орденах или голова в кустах. И закончим остроумным выводом литературного пародиста Зиновия Паперного:

«Да здравствует то, благодаря чему мы – несмотря ни на что!»

И реакция на этот лозунг-девиз: удивление. Аплодисменты. И немного восторга в глубине души среди тех, кто не выпал на крутых виражах истории.

Однако эмоции в сторону и поскользим по хронике лет дальше. Каждый следующий год почти как взрывпакет. (5 марта 2019 г.)

1961 год – 28/29 лет. Первые шаги по журналистской дороге. Первый советский сборник Цветаевой

Из многочисленных событий года выделю лишь три: 1 января – денежная реформа: 1 новый рубль – 10 старых. 12 апреля – Человек в космосе. Первый полёт Юрия Гагарина. 19 сентября – публикация в «Литературной газете» поэмы Евтушенко «Бабий Яр».

Теперь о себе. С января не бухгалтер-экономист, а редактор экономического журнала. «СПК» – первая ступенька. «Журналистика, – злословил Гилберт Честертон, – это когда сообщают: „Лорд Джон умер“, – людям, которые не знают, что лорд Джон жил». А советская журналистика – это нечто особенное, в основном пропаганда советского образа жизни, успехи и достижения и немного дозированной разрешённой критики.

В который раз сожалею, что не вёл дневник и поэтому приходится напряжённо вспоминать, как ЭТО БЫЛО. Поэтому не дневниковыми, а своими словами. Влился в коллектив журнала быстро, освоился и сразу понял, что не боги горшки обжигают. Навык пера, наработанный дневниками, очень пригодился. И в мартовском номере журнала в рубрике «Передовики семилетки» появилась первая моя публикация «Письма о хороших людях», обзор читательских писем, поступивших в редакцию. Концовка в духе советского пропагандизма:

«В письмах читателей рассказывается о многих хороших людях, которые вдохновенно трудятся на своих, пусть небольших, но важных постах семилетки».

Обзор вышел без моей подписи, но главный редактор (пришедший в «СПК» из «Красной звезды») Михаил Максимович Рамзин похвалил мой редакционный опус. Рамзин был хороший человек, но с особым увлечением любил говорить не о журнале и газетах, а о сборе грибов. Заядлый грибник!.. Ну, а я остался заядлым собирателем поэзии и аккуратнейше записывал понравившиеся стихи в маленькие ученические тетрадочки (выпускались тогда такие).

 
Ты пришла в шоколадной шаплетке,
Подняла золотую вуаль.
И, смотря на паркетные клетки,
Положила боа на рояль…
 

Это – Игорь Северянин, и он же: «Встречаются, чтоб разлучаться… Влюбляются, чтоб разлюбить…» «В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом…» И т. д. и т. п.

Беру себя в руки, обрываю завлекающего не туда Северянина и обращаюсь к основному занятию – к журналу. В первый же год трижды съездил в командировки. Новый жанр жизни. О них я написал в январе 1972 года в фотоальбоме, сделанном к своему 50-летию. Приведу так, как было написано.

Три командировки

Поездка в Иваново за критическим материалом в сфере общепита, как кормят на селе. Таково было задание для старого, прожжённого, матёрого фотокорреспондента Жаркова и почти юного, робкого, застенчивого Безелянского. Уже спевшаяся парочка: Севидов и Рейнгольд, Рудаков и Баринов, Салтыков и Щедрин.

В вагон поезда Москва – Иваново Жарков вошёл пружинистым шагом столичного льва, уверенно расталкивая металлическими локтями бегемотов. Сзади него, пугливо озираясь, притоптывал Безелянский: для него это была первая командировка в жизни.

В кабинет председателя правления Ивановского облпотребсоюза Жарков ворвался, как тайфун, разбрасывая секретарей и стулья. Мгновенно было созвано совещание. Начальники отделов и управлений жадно внимали словам Сергея Михайловича, а когда его рокочущий бас добирался до верхних нот, трепет проходил по их рядам. Им мерещилось увольнение по 47-й статье КЗОТа, пункт «Г», строгие выговоры и материальные взыскания. Становилось жутко. После обильных словоизвержений и страхов был выбран маршрут Иваново – Пестяки. На предмет проверки и… обеда.

Голубело утро, когда «ландо», а точнее, ГАЗ-69, подкатило к гостинице с чугунными львами. Подтянутый начальник общественного питания мсье Петухов ловко открыл дверцу грозным проверяющим из столицы. Весело пропел гудок – и мы тронулись в путь. По дороге Петухов развлекал приезжих важных персон солдатскими анекдотами. Мимо проносились леса и перелески, деревни и посёлки. Вдруг зоркий, почти орлиный взор Жаркова выдернул из унылого пейзажа премиленькое здание чайной посёлка Мыт.

– Цирик зажигает огонёк! – бодро пропел он. – А ну-ка, извозчик, останови колымагу.

Начальник областного сельского общепита побледнел. Чайная в Мыте явно не входила в показ передовых предприятий области.

– Не надо, – драматическим шёпотом пролепетал Петухов. Но его «не надо» журналисты проигнорировали. Сделали «стойку» и вошли в чайную. И мгновенно нашли то, что требовалось для написания критической статьи, – массу недочётов. После появления в июльском номере журнала статьи «Почему в столовой мало посетителей» в Иваново была созвана расширенная конференция по вопросам общественного питания, прошли кустовые семинары, индивидуальные накачки. Короче, пока гром не грянет, общепит не шевельнётся. И действительно, служба общественного питания сельчан сделала шаг вперёд, чтобы затем откатиться на два шага назад.

В дополнение к этому старому тексту следует добавить, что проездом побывали с Жарковым в Шуе, в городке, где родился один из моих любимых поэтов Серебряного века Константин Бальмонт, который: «Я весь – весна, когда пою. / Я – светлый бог, когда целую…»

* * *

Следующая командировка в Могилёв (Белоруссия) состоялась осенью. Туда поездом, обратно самолётом (614 км). На этот раз без Жаркова, но снова критика и зубодробительная публикация «О покупательском спросе и равнодушии», которая вышла в ноябрьском номере с обложкой «Решения XXII съезда КПСС – „Вперёд, к коммунизму!“».

В Могилёве побывал на горпищекомбинате, а потом ездил в райцентр Белыничи на продовольственный склад райпотребсоюза. В итоге выяснился дефицит макаронных изделий: трубчатых, лапши, вермишели и др. Публикация была проиллюстрирована художником из «Крокодила» Юрием Фёдоровым. В ней я с гневом писал о том, что в магазинах не всегда можно купить макароны, рожки и другие необходимые изделия, хотя на складе они имеются, правда, низких сортов и плохого качества.

По публикации в «СПК» в Могилёвском облпотребсоюзе были сделаны выводы (отклик «По следам наших выступлений»), и многие товарищи, в том числе какой-то т. Грибайло, получили выговоры. Советские СМИ успешно боролись с мелкими недочётами и просчётами, ну, а система, режим находились вне критики…

Итак, поклонник Анны Ахматовой и Игоря Северянина боролся за качество макаронных изделий на журнальных страницах. Рыцарь макарон и рожков. А кстати, была в давние времена популярная песенка «Макароны», которую исполнял певец Эмиль Горовец, выпускник Гнесинки. «Люблю я макароны!..» – весело распевал он (увы, далее слов не помню). Ещё Горовец пел такие популярные песни, как «Катарина», «Танго любви» и другие. Но именно «Макароны» стали хитом. Но в 1973 году Эмиль Горовец с первой волной эмиграции (Ростропович, Вишневская, Эдди Рознер, Лариса Мондрус и другие) покинул СССР. Стал эмигрантом…

А макароны неожиданно ворвались в газетную рубрику «МК» «Злоба дня» в конце 2018 года. Некая чиновница на жалобы пенсионеров о маленькой пенсии, на которую трудно прокормиться, ответила жёстко: что вы плачете – прожить можно, макарошки дешёвые…

Чиновники и элита жируют, роскошествуют, а вы жрите макарошки! И да здравствует обнаглевшая и ожиревшая власть!.. (9 января 2019 г.)

* * *

И, наконец, третья командировка года. 20–21 ноября в станице Тбилисская Краснодарского края проходил семинар книготорговых работников потребительской кооперации. Съехались более 80 представителей из различных потребсоюзов страны: начальники отделов книжной торговли, товароведы, заведующие книжными магазинами (предполагаю, что сегодня книжных магазинов на селе нет).

На семинар поехали работники Центросоюза, от редакции – Хачатуров и я. Ехали поездом и всю дорогу дули коньяк. Пили во время движения, на остановках, до семинара и после семинара. В какой-то момент я взвился: «Ша! Больше не пью!..» Тогда перешли на еду.

 
Взвейтесь, соколы, орлами,
А цыплята – табаками…
 

Цыплята на Кубани были восхитительные. Короче, развлекались, но и дело делали: семинар прошёл на ура. В фотоальбоме я записал один из эпизодов поездки. Вот краткое изложение.

Нас с Хачей на ночь разместили в частном секторе у одной 80-летней глухой актрисы, которая курит со дня революции, чтобы как-то успокоиться от происшедших перемен в России. Первую половину ночи мы с Хачей прыгали по кровати, комодам и стульям и останавливали многочисленные часы, ходики и будильники, чтобы прекратить их громобойное тиканье, мешавшее заснуть. Вторую часть ночи мы хохотали, как безумные. Сказалось напряжение журналистской бурной деятельности. А тем временем хозяйка спокойно спала, и во сне ей виделся императорский Мариинский театр.

Уезжали из Краснодара тяжело. Отменили рейс, и мы с Хачей провели ночь в аэропорту, на пороге комнаты матери и ребёнка. Лишь через сутки брюхатый «Ан» отвёз братьев-журналистов в Москву, где они с большим энтузиазмом сотворили несколько статей, очерков и поэм на волнующие книжные темы… (13 сентября 1970 г.)

Пространный материал о семинаре «Большой разговор на Кубани» вышел в февральском номере уже 1962 года, и в тексте крупным шрифтом были выделены слова: «Пусть книга входит в каждый дом».

В другой журнал – «Советская книжная торговля» – мы дали ещё материал о двух работниках книжного магазина «Подруги». Отдублились.

Да, а первый командировочный материал «Почему в столовой мало посетителей» вышел в июльском номере «СПК» (тираж 93 420 экз.).

Первый советский сборник Цветаевой

Среди книжных событий 1961 года, безусловно, главное – выход первой книги после смерти и забвения Марины Цветаевой: «Избранное» (Худлит, 303 стр., тираж 25 тыс. экз., цена 52 коп.). Книга подписана в печать 5 сентября 1961 года. Купил я её то ли в 61-м, то ли в 62-м. И влюбился в Марину Ивановну. В это же время моя жена, Щекастик, тоже познакомилась со стихами Цветаевой и, по её словам, «обомлела».

Первое стихотворение, написанное в мае 1913 года:

 
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт,
Сорвавшимся, как брызги от фонтана,
Как искры из ракет…
 

«Нечитанные стихи» – так написала 20-летняя Цветаева о своём творчестве, о стихах, которые «никто не брал и не берёт». Но она была твёрдо уверена, что этим стихам «настанет свой черёд». И как в воду глядела!..

Необычайные стихи, острые темы. Советские поэты не писали о смерти (только на поле боя), а Цветаева не раз возвращалась к печальной теме.

 
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали…
 

«С большой нежностью – потому, / Что скоро уйду от всех…» Это 1915 год, но уже предчувствие и знание гибели… Удивление к себе, к своим чувствам: «Откуда такая нежность?..» А какое неожиданное признание к Александру Блоку:

 
Имя твоё – ах, нельзя! –
Имя твоё – поцелуй в глаза…
 

И снова удивление, как у ребёнка:

 
Стихи растут, как звёзды и как розы,
Как красота – ненужная в семье…
 

И как точно: красота, поэзия – ненужные в семье, в быту, в обыденной жизни. Лирические гири на ногах… А игривое стихотворение: «Когда я буду бабушкой – / Годов через десяточек…»

Так и хочется добавить: а дедушкой десятков через шесть?..

Но вернёмся к молодости. Вот пять строчек стиха «Любовь» (1924). И первая: «Ятаган? Огонь?..» А как точно цветаевское ощущение к творчеству, к писательскому труду: «Мой письменный верный стол…» А как дерзко подняла Цветаева руку на прессу, на газетчиков и читателей:

 
Глотатели пустот,
Читатели газет…
 

Но в целом первый советский цветаевский сборник отбирался тщательно, чтобы не было острых углов и тёмных провалов, яростных слов и беспощадной критики, лишь в «Поэме конца» (1924) обжигающие строки:

 
Жизнь – это место, где жить нельзя:
Еврейский квартал.
 

Сказала Марина Цветаева, как припечатала. А через 17 лет после этих строк повесилась на крюке в Елабуге… (10 января 2019 г.)

1962 год – 29/30 лет. Год из советского времени

В октябре 1962-го весь мир стал на уши: Карибский кризис! Противостояние двух великих держав! Планета похолодела от ужаса возможной ядерной войны из-за советских ракет, тайком доставленных на Кубу. Но, слава богу, у Хрущёва и Джона Кеннеди хватила разума вовремя остановиться.

Ещё было внутреннее потрясение, но пресса из-за цензурных соображений тогда молчала по поводу волнений и расстрела демонстрантов 1–2 июня в Новочеркасске. Волнения произошли из-за повышения розничных цен на мясо и мясные продукты. Народ живо отреагировал:

 
Ильич, Ильич, проснись
И с Хрущёвым разберись!
Водка стоит 27,
Сала, мяса нет совсем.
К коммунизму подойдём
И капусты не найдём.
 

Народ горько шутил, а кое-кто в Новочеркасске смело протестовал. Бунтовщиков убили и тайно захоронили. О событиях в Новочеркасске страна узнала лишь 32 года спустя, в период гласности.

1 декабря на выставке в Манеже в Москве досталось художникам, рисующим не то, что надо отображать. Никита Хрущёв буквально орал на свободолюбивых творцов, и больше всего досталось Эрнсту Неизвестному.

В декабре в «Новом мире» Твардовского появилась повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Страна вздрогнула от ужаса…

Пожалуй, это было главное в 1962 году. В «СПК» всё относительно спокойно: журнал выходил, материалы печатались, появилась новая комиссия содействия партийно-государственного контроля, и меня избрали председателем комиссии, и тут же появилась карикатура с подписью:

 
Оставь футбольную юдоль
И поведи контрольным оком,
Чтоб, спаси бог, не вышел боком
Тебе недремлющий контроль.
 

Как кандидату в члены КПСС пришлось играть и в эту игру: главное, чтобы была создана комиссия и умело отчиталась о своей работе, а там – хоть трава не расти!..

На меня нарисовали карикатуру, а я написал эпиграмму на художника Генриха Абрамовича Рогинского:

 
Он по характеру задирист,
В словесных драках как зубаст.
Но лишь журнал в подобном стиле,
Увы, оформить не горазд.
 

Но стихов в тот год почти не писал, раздружившись с Музой. Вспомню лишь одно – «Прощание с романтикой»:

 
Заматерел. Стихов уже не надо.
Душа не рвётся ввысь и к облакам.
Жизнь вся разгадана
и больше не шарада,
И удивляться ей уже не нам.
 
 
Как жаль!..
Вот снова мальчуганом
Уйти б в леса, вдыхать снадобья трав
И удивляться незнакомым странам
В зелёной лужице канав.
 
 
Смотреть на небо в перистых оборках
И млеть, завидя стаю журавлей.
А сердце… сердце чтоб открыло створки
И было настежь для людей!..
 

Незнакомых стран в 1962-м не наблюдалось, так, только в мечтаниях: хорошо бы повидать… а далее длинное перечисление чего-то далёкого и несбыточного. А вот по стране пришлось покататься в трёх редакционных командировках.

Весна, Крым

Поездка в Крым в конце марта явилась как манна небесная, очень уж хотелось побыстрее сбросить тяжёлое пальто и хорошенько прогреть на солнце косточки. Однако погода во время моего рейда по кооперативным организациям Крыма не баловала. Почти всё время я просидел в председательской «Волге», с интересом взирая по сторонам, рассматривая южные пейзажи. Побывал в трёх районах – Сакском, Белогорском и Кировском. Обследовал, как работают автолавки по обслуживанию крымчан, как производится откорм свиней, интересовался, есть ли в продаже садовые ножовки. Автолавки бодро бегали по закрученным дорогам, свиньи отчаянно визжали перед забоем, а в магазинах изредка появлялись инструменты для сада и огорода. Словом, рейд был проведён, и я с чистой совестью вернулся в редакцию. (Текст из фотоальбома, 13 сентября 1970 г.)

Да ещё нарисовал самолёт Ту-104Б, на котором улетал из Симферополя в Москву. Материал рейда был опубликован в июньском номере «СПК» под заголовком «На главном направлении». Концовка звучала так: «Грандиозные задачи стоят перед виноградарями Крыма, а следовательно, и перед кооператорами. Но давно известно, чем труднее задача, тем почётнее её выполнять».

Как лихо написано! Боже, что приходилось писать во времена, когда Крым был украинским, а сегодня с печалью вспоминаю ту поезду, когда «Крымнаш»! И русские с украинцами в дикой вражде и в политической конфронтации. И это очень прискорбно… (30 января 2019 г.)

Апрель, Рига

О, Рига – маленький Париж, изящный и уютный, где всё так пронизано духом западной культуры. Как ты памятна мне, Рига, как восторгался я тобою, когда сидел на скамейке бульвара Райниса, с чемоданом и без ночлега. А потом, помнишь, ты одарила меня номером люкс, в котором были роскошные деревянные кровати и пианино. Я тогда подумал, как жаль, что Ю.Б., а не Дебюсси…

Утром бродил по твоим неповторимым улочкам, наслаждаясь видами возвышенной готики. Затем всё перепутал и вместо центрального аэродрома поехал на другой, на «Румбалу». Выручило такси. Я едва успел на лётное поле, где готовился к вылету маленький самолётик Ли-2. Сел, не отдышавшись, и полетел в Даугавпилс. Оттуда добирался до посёлка Суботе на границе Латвии с Литвой. В Суботе я прожил несколько дней, как затворник, в заброшенном костёле, переделанном под контору. Темой редакционного задания были коровы, лошади и парники, о чём я и написал позднее в статье «Кладовая резервов».

Суботе запомнилась превосходным молоком и потрясающим по вкусноте творогом, я только успевал благодарить – «палдиэс», а мне отвечали – «лудза». На прощанье гостеприимные хозяева подарили мне альбом с фотоснимками Риги и сказали, что Юргис, т. е. я, хороший человек, вёл себя скромно, не как обычный корреспондент какого-нибудь московского издания…

Вернулся в Ригу и кое-что обошёл и посмотрел: остатки замка меченосцев, городской канал, Домскую церковь, церковь Юриса, приятные улочки Трокшня и Скарню. Интересна была автомобильная поездка по живописной дороге Рига – Тукумс – Кулдига. Везде чисто, аккуратно, нарядно, все магазинчики вылизаны. Нет, сюда за критическим материалом ездить бесполезно, только за положительным. Здесь гранд-позитив… (Запись 13 сентября 1970 г.)

Командировка-загул на Киевской земле

Третья командировка в году, по итогам которой в августе в СПК была помешена большая подборка материалов по поездке в Тетиевский район Киевской области – «В ногу с тружениками полей», в ней и мой очерк о коллективе работников одного сельского магазина. Частушка: «Гей, продмаг видкрили новый, / Так заходьте вси до нас: / Сортимент у нас чудовий / Вид цигарок до ковбас…».

Принимали нашу бригаду из Москвы дюже гостеприимно и чересчур пьяно. Нас, приехавших, было четверо: Хача, я, художник Глобов и некто внештатный автор Савельев. Мы приехали «отображать все положительное, накопленное во в одном из лучших райпотребсоюзов Киевской области». Отсюда и сверхгостеприимство: «о нас расскажут всей стране!» После всех расспросов, рассказов и интервью состоялся грандиозный банкет на чистом воздухе, на холмистом берегу Днепра, а, может, и не Днепра. Председатель правления то и дело восклицал «Шампанского!» и на столах появлялись бутылки к дополнению к традиционному борщу с пампушками. Ну, и закусок было не счесть. Пили, ели и горланили песни. Особенно усердствовал художник, который не пел, а умолял:

 
Вийди, коханая, працею зморена,
Хоч на хвилиночку в гай…
 

Не дождавшись встречи, Глобов рухнул и заснул мертвецким сном. Не выдержал обильных возлияний и Савельев. Устоял лишь воспитанный на чаче Хача, ну, а я вовремя сумел сказать «Стоп!» Конечно, как говорили древние: «in vino veritas», но не до полной ясности, переходящей в мрак отключки. И я в одиночестве покинул Тетиев и отправился в Киев, в аэропорт Борисполь. В ожидании отлёта сидел в буфете, а когда объявили посадку, схватил свой плащ (было прохладно?), а он, как оказалось, был не мой, но очень похожий на собственный. Через два месяца в Москве объявился какой-то дядя, и мы спокойно обменялись перепутанными плащами. При этом мне пришлось сказать: «Я дико извиняюсь!..»

Вот так: в Риге, в командировке, всё было тихо и благостно, на Киевской земле – буйно и хмельно.

Отдых на Черноморском побережье

И наконец, долгожданный полноценный отпуск. Это не подмосковные Монино и наезды в Барыбино, где жила семья, а полноценный отдых. В 30 лет отправился один к Чёрному морю. Как говорится, вырвался на волю. Да не один – с художницей издательства Центросоюза Наташей К. Никаких отношений до этого с ней не имел, а тут разговорились – у обоих отпуск в одно и то же время – и решили объединиться. У неё был свой адрес на Черноморском побережье, а у меня – свой.

Сначала летели самолётом, а потом пересели на местный поезд, который потащился по берегу моря мимо многочисленных курортных местечек. Наташа, очевидно, рассчитывала, что я сойду на её станции в Лоо и мы будем вместе отдыхать, но у меня был другой адрес – Вардане. А дальше можно вполне вспомнить Маяковского и его стихотворение «Отношение к барышне» (1920):

 
Этот вечер решал –
не в любовники выйти ль нам?
Темно, никто не увидит нас…
 

И далее у Владим Владимыча: «…Страсти крут обрыв – / будьте добры: / отойдите, будьте добры…»

Напрашивается перефразировка:

 
Поезд бежал, и вагоны качались,
И подумалось мне: не качнуться ли нам?
Но потом, образумев, сказал:
«Простите… и желаю успехов вам…»
 

Короче, я сошёл в Вардане, а несостоявшаяся любовница поехала дальше, в Лоо. Это было более престижное поселение, а Вардане – захудалый посёлочек. Снял угол – и на пляж, к плескающемуся морю. Через несколько дней в Вардане приехал отдыхать Борис Давидовский, а потом и Витя Белецкий. И пошла весёлая холостяцкая жизнь: вино, карты, футбол, море. Но без женщины всё же не обошлось. Познакомился с отдыхающей москвичкой Таней Ватсон. Закрутился курортный романчик, его отзвуком стали написанные строки:

 
Никогда я не был в этой стороне,
Видел отпечатки яркие лишь марок,
А теперь брожу и слышу, как во сне:
«Вардаке луна, седаке мара…»
О чём слова, о ком слова
Под перебор гитары?
Но лишь заслышу их едва –
Моя кружится голова:
«Вардаке луна, седаке мара».
 
 
Я знаю, в суматохе дел,
Каких в Москве немало,
Вдруг вспомню: море, Вардане,
«Вардаке луна, седаке мара».
 

В Москву возвратился в слякотную осень загоревший и посвежевший (начало отпуска 9 сентября, а конец?..). С Таней один раз встретились в Москве, и – никакого очарования, на фоне столицы она не смотрелась… А была ли Таня?..

А дальше потянулись рабочие будни. Лаконичная запись в дневнике:

1 ноября

В трудовой книжке сделана отметка: «Переведён на должность ст. реактора – зав. отделом заготовок редакции журнала».

Карьерный рост? А в отделе, помимо меня, один человек – Кронский, в неизменной зелёной гимнастёрке, любитель цветов и литературы. Пишет постоянно рассказы и показывает всем. И отзыв один и тот же: ужасно! Но Кронский не падает духом и продолжает писать…

О каждом работнике журнала можно что-то вспомнить, но меня постоянно сдерживает пугающее слово: объём! Объём книги, который очень распухает (а виновата жизнь: длинная!..). В начале был упомянут художник Генрих Абрамович Рогинский. Он не писал рассказов, но был умён и остроумен. Однажды на какие-то денежные поборы в редакции театрально завопил: «Я не скуп! Я нищ!..» Это запомнилось…

«Треугольная груша» Андрея Вознесенского

Ещё одна дата, казалось бы, чужая: 20 августа 1962-го подписана в печать тонюсенькая книжка в мягком переплёте – Андрея Вознесенского «40 лирических отступлений из поэмы „Треугольная груша“», тираж 50 тыс. экз., цена 12 коп. Чужая дата, но книжечка эта стала одной из моих любимых с дарственной подписью Андрея.

В предисловии Андрей написал: «Я работаю над большой сюжетной вещью. Она – об „открытии Америки“».

Тогда это читалось с восторгом, а ныне – в декабре 2018-го – всё идёт к закрытию Америки, как главного врага России.

«Треугольную грушу» я читал и перечитывал, многие строки знал наизусть и совершенно не завидовал Вознесенскому, а, напротив, гордился, что я его знаю и мы вместе учились в 554-й школе, но в параллельных классах.

В памяти всё время всплывают отдельные строчки из его геометрической груши:

 
Открывайся, Америка!
Эврика!..
Обожаю
Твой пожар этажей…
В ревю танцовщица раздевается, дуря…
Реву?..
 

«Вы Америка?» – спрошу, как идиот…

Из монологов битников:

 
Бегите – в себя, на Гаити, в костёлы, в клозеты,
в Египты –
Бегите!
Нас тёмные, как Батые,
Машины поработили…
 
 
Пыхтя, как будто тягачи,
За мною ходят стукачи –
17 лбов из ФБР,
Бррр!..
 
 
Завораживая, манежа,
Свищет женщина по манежу!..
…Я к ней вламываюсь в антракте.
«Научи, – говорю, – горизонту…»
 

Я восхищался тогда Вознесенским, его умением жонглировать словами, находить неожиданные сравнения и создавать ароматные, пахучие строки. Даже о футболе: «А ударчик – самый сок, / Прямо в верхний уголок!»

Пройдут долгие десятилетия, и Андрей Вознесенский оценит мою первую книгу «От Рюрика до Ельцина» и на моём творческом вечере в ЦДЛ выскажет свою оценку своему школьному знакомцу: «Поздняя ягода».

 
У каждого своя Секвойя
Мы Садим Совесть Словно Сад, –
 

это опять Вознесенский. Да, совесть – ключевое слово в наш холодный циничный век. (Январь 2019 г.)