Читать книгу: «Девушка в башне»

Пролог. 1855 год

Скрипучие половицы под ногами камердинера Григория были единственным звуком, нарушавшим ночную тишину в поместье барона Каменева. Чуткий слух старого слуги ловил малейший шорох, а глаза внимательно осматривали каждый уголок, где еще могли мерцать забытые свечи. Каждая неосторожно оставленная без присмотра свеча, по мнению Григория, была недопустимой роскошью, расточительством барского добра, которое он должен был беречь.

Вдруг из глубины коридора, окутанного полумраком, вынырнула фигура. Это была Полина, служанка баронессы Каменевой, ее обычно оживленное лицо было омрачено тревогой. Она спешила навстречу Григорию.

- Григорий Прохорович! – выдохнула она, едва переводя дух. – Что делать, не знаю!

Камердинер остановился, его взгляд был спокоен, но внимателен.

- Что случилось, Полина? Чего вы, девки, опять натворили?

- Барыня Марья Генриховна, – зашептала Полина, – просили принести отвару, заснуть никак не могли. Я отнесла, постучала в дверь… и теперь они не отвечают. Дверь не открывают!

Смятение отразилось в ее глазах. Открывать дверь в господские комнаты без разрешения было равносильно смертному приговору, если барин узнает.

Полина, сжимая в руках кувшин с остывающим отваром, нерешительно повернулась к Григорию.

- Открывать мне дверь к барыне, али нет? Они ведь сами просили принести отвару-то. А он уже скоро совсем остынет, а они все не отвечают. Ведь ругаться будут.

Ее голос дрожал от волнения.

Григорий, чье лицо оставалось непроницаемой маской, ответил:

- Если не открывают, Полина, значит, на то есть причина. Может быть, Николай Иванович сейчас там. Уединились, всяко бывает, – его слова прозвучали с едва уловимой горечью. - Мы же не хотим попасть под барскую руку, верно?

Полина испуганно замотала головой, а потом фыркнула, наклонилась ближе к камердинеру, ее глаза сверкнули.

- Барин Николай Иваныч уединяются, то верно. Но только не с барыней. Если он и уединяется где-то, так это с той… которая наверху, у себя в комнатке. Небось, ее там ублажает, пока наша барыня страдают.

При упоминании Аглаи, женщины, чье присутствие в доме всегда вызывало у Григория неприятные ощущения, он поморщился. Его сжатые губы выразили скрытое раздражение. Отношения барина с этой женщиной были предметом частых пересудов среди слуг, а сам Григорий старался держаться от этого подальше, насколько было возможно.

Полина беспокойно заерзала, переступая с ноги на ногу, держа на подносе почти остывший отвар.

- Но там… тишина, Григорий Прохорович. Совсем ничего не слышно. Словно никого и нет. Может… может… барин что-то сделал…?

Эти слова заставили сердце камердинера сжаться. Хотя он и старался сохранять хладнокровие, мысль о возможном несчастье с барыней теперь не давала покоя.

- Чтоб у тебя язык отсох, Полина. Я сейчас отправлюсь к кабинету барина. Проверю, не задерживается ли он там, может, и спрошу у него.

Григорий направился по коридору, шаги его казались неестественно громкими в вечерней тишине. Он подошел к массивной двери кабинета, где барин проводил столь много времени за бумагами и делами. Глубоко вдохнув, Григорий постучал. Ответа не последовало. Помедлив мгновение, осторожно толкнул дверь и вошел в полумрак кабинета. Его голос, обычно ровный и уверенный, прозвучал тихо, с ноткой опаски:

- Барин? Простите великодушно, Николай Иванович. Я только свечи хотел проверить во избежание пожара.

В этом доме каждый слуга дрожал при одном лишь упоминании имени Каменева. Его гнев был страшен, а деспотичная натура не оставляла места для жалости. Но в ответ – лишь звенящая тишина.

Взгляд Григория скользнул по комнате, останавливаясь на подоконнике, где одинокая свеча отбрасывала дрожащий свет. Рядом, в глубоком кресле, повернутом к окну, виднелся темный силуэт. Старый слуга, не оставляя попыток, продолжал окликать своего хозяина, подходя ближе.

- Барин? Это я, Григорий. Я свечечки пришел проверить, – приближаясь, шептал он.

Сердце его билось быстрее, предчувствуя неладное. Когда он наконец оказался рядом и заглянул в лицо сидящего, из его груди вырвался крик. Свеча выпала из ослабевшей руки, погасла, погрузив комнату в густую тьму, а сам Григорий, судорожно крестясь, бросился прочь. Лицо, которое он увидел, навсегда отпечаталось в его памяти, став кошмаром, от которого он уже никогда не сможет избавиться.

Ослепленный ужасом, он вылетел из кабинета, подобно ветру, разносящему весть о несчастье. Его крики эхом отдавались в пустых коридорах, будя испуганных слуг. Первая, кто появился перед ним, была Полина, ее лицо было полно беспокойства.

- Полина, беги! Ищи ключи от комнаты барыни! – выпалил Григорий, не давая ей опомниться. – Открывай. И скажи ей… скажи, что с барином беда случилась.

Слова давались ему с трудом. Полина, бледная как полотно, кивнула и стремительно бросилась прочь. Вскоре к Григорию подбежали и другие слуги, их глаза наполнялись растерянностью и страхом.

- Танька, беги к детям! – распорядился Григорий, его голос уже обретал прежнюю твердость, несмотря на пережитый ужас. – Проверь, все ли в порядке. И передай мадемуазель, чтобы ни на минуту не оставляла их. А то мало ли что, не сносить нам головы.

Григорий, чье сознание неустанно металось между страхом и необходимостью действовать, не мог позволить себе оставить без внимания и ту самую часть барского дома.

- Машка, – распорядился Григорий, его голос стал тише, но не менее властным. – Ступай в комнаты наверху, где живет Аглая. Проверь, все ли с ней в порядке. Она там одна, в таком отдалении, и коль барина… коль беда случилась с ним, то и с ней что-то могло произойти. Или же она… Беги быстро, чего глаза вылупила, дура!

Его подозрения разрастались. Мысль о том, что убиты могли быть и барин, и его любовница, пронзила Григория ледяной иглой. Ой, барыня, что же вы натворили?

Машка, сглотнув, кивнула и, подняв подол платья, бросилась к узкой винтовой лестнице. Каждый шаг ее был наполнен тревогой. Полина, дрожащими руками, наконец, подала Григорию связку ключей. Камердинер, тяжело дыша, подошел к двери опочивальни баронессы и начал стучать, его удары звучали глухо и настойчиво. Вокруг собрались слуги, испуганно перешептываясь.

- Она совсем не отвечает, – прошептала одна из девушек.

- Неужто с ней и вправду что-то случилось? – вторил другой голос.

Внезапно из толпы донеслось тихое, леденящее душу предположение:

- А вдруг… вдруг она сама… не выдержав его жестокости…

Недосказанная мысль повисла в воздухе, вызывая новую волну страха.

Наконец, один из ключей повернулся в замке. Дверь со скрипом отворилась, пропуская внутрь Григория и Полину. Вошедшие застыли на пороге, объятые немым ужасом. Баронесса Каменева лежала на кровати, ее глаза были широко распахнуты, застыв в вечном выражении немого крика. Лицо ее было искажено маской невыразимого страха, словно она увидела что-то ужасное перед самой смертью.

В этот момент с нижнего этажа со стороны комнат, где жили барские дети, раздался страшный вопль отправленной проверить их Татьяны.

Глава 1. 18 Мая 2025 года

Участок, который приобрел Антон Лавров, лежал в стороне от шумной трассы, связывающей две столицы. Чтобы добраться до него, нужно было свернуть с асфальтированной дороги на грунтовую, петлявшую меж холмов через поселок Лужки, поля, лес, затем миновать брод через неширокую, но быструю речку и, наконец, углубиться в старый смешанный лес. Место было по-настоящему диким и красивым: бесконечная зелень, вспышки озерной глади в просветах между соснами, тишина, нарушаемая лишь криком птиц и шелестом листвы.

Восемнадцать гектаров земли хранили память о нескольких эпохах. В центре большого луга стояла усадьба. Некогда кремового цвета стены теперь были серыми от времени и влаги, штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Высокие окна смотрели в пустоту, словно слепые глаза. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры было видно небо. Со стороны еще угадывались остатки парка: запущенные аллеи, одичавшие кусты сирени, оплывшие террасы беседок. От былого великолепия не осталось ничего, кроме тени.

Во время революции последние хозяева бежали, бросив все. Дом опустел. Потом, в советское время, сюда пришла иная жизнь. Сначала в этих стенах разместили противотуберкулезный диспансер - «лечебницу для чахоточных». Затем, когда диспансер перевели, усадьбу отдали под пионерский лагерь. Тогда здесь снова зазвучали детские голоса, по вечерам горел костер, а по утрам было построение на линейке. Но и эта жизнь ушла. Лагерь закрыли, здание окончательно забросили. Дожди и морозы делали свое дело. Парк зарос крапивой и бурьяном, полы первого этажа завалило мусором и опавшими листьями, а в залах верхнего этажа гулял ветер.

Антон стоял перед этим наследием распада, засунув руки в карманы легкой ветровки. Он только что получил второе высшее - юридическое. Отец, выслушав его сбивчивые, но горячие объяснения, дал деньги на покупку. Не без сомнений, но дал. Возможно, увидел в сыне не просто желание избежать офисной клетки, а нечто большее - потребность создать, доказать.

Планы у Антона были большие, пусть и смутные. Он видел не руины, а объемы и пространства. Вот здесь, в этом крыле, можно сделать гостевые комнаты. Большая зала с высокими потолками могла бы стать рестораном для отдыхающих. Парк нужно расчистить, восстановить пруд, сделать мост через реку. Место было идеальным для того, что он задумал: тихого, эксклюзивного клуба или СПА-отеля для тех, кто устал от города. Он чувствовал потенциал этой земли, ее уединенную силу.

Он подошел ближе, ступил на скрипящие ступени крыльца. Запах сырости, прелой древесины и прошлого ударил в нос. Антон заглянул внутрь, в полумрак, где солнечный луч, пробившийся сквозь дыру в кровле, освещал каменную колонну. Тишина здесь была иной - густой, вязкой, наполненной шепотом забытых лет. Он не испытывал страха или брезгливости, только острое, почти физическое чувство ответственности. Это было его место. Его вызов. Его способ начать не с нуля, а с минус ста, чтобы ценность того, что получится в итоге, была измерена не только деньгами, но и вложенными силами. Он повернулся спиной к темному зеву дверей и оглядел свои владения: лес, луг, слабый отсвет воды небольшого почти пересохшего пруда. Здесь предстояло все изменить.

Дорога из Петербурга была долгой и не слишком живописной, пока они не свернули с трассы. Антон ехал впереди, Кирилл следовал за ним. Это была не просто поездка, это была первая разведка их будущего. Их совместного проекта. Кирилл Тимофеев, лучший друг еще со времен учебы в школе, был тем самым человеком, который мог оживить стены. Он закончил Санкт-Петербургский архитектурно-строительный университет семь лет назад и с тех пор успел поработать с исторической реставрацией только раз. Антон, с его двумя дипломами управленца и юриста, видел структуру, финансы, концепцию. Кирилл видел кирпич, балки, инженерные сети и душу здания. Им нужно было соединить эти видения.

Они проехали мимо деревни Лужки – пара десятков деревянных и кирпичных домов, магазин, ларек с напитками, синяя будка телефона для вызова экстренной помощи. Остановились у единственного магазина, который оказался вполне приличным, чтобы купить то, что не взяли с собой: хлеб, молоко, пару шоколадных батончиков для быстрого перекуса по приезде.

Когда они свернули на знакомую Антону дорогу, ведущую к усадьбе, настроение изменилось – оба ощутили невероятное возбуждение и прибавили газу. Машины преодолели брод, вспенивая прохладную воду, и въехали в лесополосу.

Ворота, которые Антон помнил как покосившиеся, но еще целые три месяца назад, теперь лежали на земле. Дорога, бывшая некогда аллеей, полностью слилась с лесом. И когда сквозь стволы деревьев показалась усадьба, оба невольно выдохнули.

Она выглядела более заброшенной, чем когда Антон видел ее в первый раз. Возможно, сыграла роль психология: тогда он смотрел на нее как мечтатель, теперь - как хозяин и реалист. За прошедшие недели, казалось, было выбито еще несколько стекол.

Молодые люди остановили машины на заросшем круглом пятачке перед фасадом. Звук заглохших двигателей сменился абсолютной тишиной, которую через мгновение заполнил шелест листьев и отдаленный стук дятла.

- Ну что, Кирюх, - первым нарушил молчание Антон, вылезая из машины. - Добро пожаловать в наш будущий пятизвездочный СПА-отель.

Кирилл не ответил сразу. Он медленно обошел машину, снял солнцезащитные очки, не сводя глаз с фасада. Его взгляд был профессиональным, сканирующим.

- Она великолепна, - наконец сказал он тихо. - Смотри, основной объем цел. Стены из кирпича толщиной в полметра если не больше, сохранились вполне хорошо, несущую способность не потеряли. А вот перекрытия… Надо будет посмотреть внимательнее. И кровля, конечно, катастрофа.

Антон подошел к нему. Теперь и он смотрел не на руины, а на объект, который уже оценивал его друг.

Усадьба открывалась взгляду постепенно, по мере того как они подходили ближе. Основной господский дом стоял на невысоком каменном цоколе. Два полноценных этажа с высокими окнами венчала надстройка-мезонин. Штукатурка местами осыпалась, обнажая темный кирпич, но общая композиция еще читалась четко и величественно.

От центрального господского дома словно раскрывшиеся объятия, сначала полукругом, а затем прямыми линиями расходились два флигеля, формируя букву П. Северный флигель справа был двухэтажным, его крыша просела в центре. Левый начинался так же в два этажа, но дальше понижался до одного и расходился, образуя два перпендикулярных крыла. Когда-то здесь, вероятно, были покои для гостей или детские.

Прямо вдоль главного фасада тянулась широкая полоса бывшей подъездной дороги, теперь заросшая жесткой травой и подорожником, но сохранившая свои границы. По ней когда-то подкатывали кареты к парадному входу.

Кирилл медленно поворачивался на месте, его архитекторский взгляд автоматически считывал планировку и объемы. Слева, в отдалении, виднелись скромные постройки под темной кровлей - людские избы, где жила прислуга. Правее угадывались более массивные очертания хозяйственного двора: длинное здание конюшен, каретный сарай с огромными воротами, низкие строения, которые могли быть прачечной, ледником или кузницей. Все это было в глубоком запустении, крыши проваливались, но костяк, структура была еще крепка.

Мысли уже выстраивались в рабочие гипотезы. Центральный дом - это общественное пространство. На первом этаже - ресепшен, лобби-зона, библиотека и, возможно, небольшой музей истории места. Второй этаж - ресторан. Основной спа-комплекс: процедурные кабинеты, хамам, бассейн нужно вместить в южное крыло. Северный двухэтажный флигель идеален для номеров категории «люкс» и «полулюкс». Высокие потолки, хороший свет. Людские можно попробовать подогнать под номера «стандарт». Провести коммуникации, сделать современную планировку. Хозяйственные постройки можно восстановить под технические помещения, котельную, прачечную для отеля, гараж для гостевого транспорта и проката велосипедов. А еще, в отдалении, получились бы уединенные коттеджи для VIP-гостей, с собственными маленькими садами.

Он открывал план усадьбы всего один раз, две недели назад, когда Антон, сияя, сообщил ему о покупке. Тогда он лишь бегло пробежался глазами по пожелтевшим линиям, поняв общую конфигурацию. Сознательно не стал углубляться в детали. Не хотел, чтобы заранее составленные в голове схемы вступили в схватку с реальностью, оказались навязанными этому месту. Сначала нужно было прочувствовать его. Вдохнуть воздух, услышать тишину, оценить ракурсы, увидеть, как свет падает на стены в разное время суток. План - это абстракция. А здесь, на месте, важно было уловить дух, логику пространств, которую закладывали прежние архитекторы.

Кирилл подошел к главному входу. Дверь, массивная, дубовая, висела на одной петле. За ней зияла темнота, пахнущая сыростью и пылью. Он достал мощный фонарь, щелкнул выключателем. Узкий луч света прорезал мрак, выхватывая из темноты фрагменты былого. Шаг за шагом, медленно, он начал свое первое, ознакомительное погружение в тело усадьбы, готовясь к долгой и сложной работе по возвращению ей жизни.

- Место магическое! - сказал он наконец другу. - Но, Антон, это не проект. Это подвиг. И денег, друг, потребуется… Очень много. И времени. Но сделать можно. И нужно.

Кирилл щупал стены, сбивал куски штукатурки, прыгал на ступеньках лестницы, что-то бормотал себе под нос, делая заметки в планшете. Антон же говорил о маркетинге, целевой аудитории, сезонности.

Вечер постепенно сгущался над усадьбой, окрашивая небо в холодные розоватые тона. Ребята, понимая, что внутри ночевать пока невозможно, принялись разгружать машины. Достали две компактные палатки, спальные мешки, газовые горелки и коробки с надувными матрасами.

- Пока спим как туристы-дикари, - усмехнулся Кирилл, растягивая брезентовый тент. - А позже найдем комнату, где крыша не течет, и обустроим штаб-квартиру.

Они работали слаженно, привычно, как люди, которые не раз вместе ходили в походы. Кирилл собирал каркас палатки, Антон вбивал колышки, натягивая оттяжки. Тишину леса нарушали лишь звонкие удары молотка, скрип ткани и их приглушенные голоса. Кирилл спросил друга, как он вообще нашел это место. И Антон начал рассказ.

- Эта усадьба когда-то принадлежала семье моей матери. Прадедам, если точно. Дворяне достаточно богатые, с историей.

Кирилл перестал возиться с застежкой и посмотрел на друга.

- Серьезно? Ты никогда не говорил.

- Да я и сам толком не знал. Они после семнадцатого года бежали. Осели где-то под Парижем. А назад, в Россию, вернулись только в конце восьмидесятых - моя бабушка с мужем и мама. Саму усадьбу они уже не застали, она давно была в чужих руках и приходила в упадок. Мама говорила, бабушка всегда с болью смотрела на старые фотографии, хотя в живую это место не видела.

Он выпрямился, отер лоб тыльной стороной ладони, оглядывая темный силуэт дома.

- Так что теперь я тут не просто инвестор. Я, получается, наследник. Хочу восстановить родовое гнездо. Но жить здесь, в этой глуши… я не готов. Да и не нужно это. Поэтому и родилась идея с отелем. Чтобы жизнь в этом месте не замерла опять. Чтобы оно снова дышало. И… - Антон сделал небольшую паузу. - И чтобы доказать отцу, что его деньги… что мои собственные планы - это не блажь. Что я могу создать что-то стоящее. Не на бумаге в офисе, а вот так, из руин.

Кирилл кивнул, снова углубившись в установку своей палатки.

- Понятная мотивация. И история обязывает. Давление, конечно, добавляет. Но это хорошо. Значит, не сбежишь при первых же проблемах.

- От проблем мы с тобой, кажется, не бегали, - ухмыльнулся Антон.

- Точно! - Кирилл оживился. - Здесь просто масштаб другой. И я, знаешь, чертовски рад. Мне уже до смерти надоело проектировать однотипные особняки для нуворишей типа тебя в пригородах или безликие многоквартирники для «Десяткино». Тысячи квадратных метров тоски. А тут… - Его глаза загорелись энтузиазмом. - Тут есть душа. Есть история. И есть, над чем поломать голову. Это будет самый крупный и самый интересный проект в моей жизни. Пока что. Ну, я надеюсь.

Они закончили с палатками и принялись надувать матрасы. Процесс оказался шумным и смешным - дешевый насос заедал, матрасы пытались вырваться. Они смеялись, как мальчишки, хотя одному было тридцать, другому на год больше, пиная упругий синий нейлон по колкой траве.

- Держи его, держи! Да не так!

- Я держу! Он сейчас лопнет, и мы будем спать на оставшемся валетом!

- Представляю лица гостей нашего будущего люкса, если бы увидели управляющего и главного архитектора в такой битве!

- А я представляю лицо твоего папаши…

Наконец, матрасы были водворены в палатки. Кирилл достал бензиновый генератор. После нескольких рывков шнура двигатель ожил, затарахтел, нарушая лесную тишину, но даря драгоценное электричество. Они протянули удлинитель, зажгли лампочки и поставили разогревать на газовую горелку готовые обеды, купленные в супермаркете еще в Питере. Запах простой горячей еды в прохладном вечернем воздухе казался невероятно приятным.

Сели на раскладные стулья с пластиковыми тарелками на коленях. Генератор трещал где-то сбоку, а перед ними, в наступающих сумерках, усадьба казалась огромным и молчаливым черным кораблем, потерпевшим крушение. В окнах уже нельзя было ничего разглядеть - была только густая тьма.

- За проект, - сказал Кирилл, поднимая свою чашку с горячим чаем.

- За возвращение домой, - добавил Антон.

Их чашки тихо звякнули. Они ели молча, уставшие, но наполненные спокойной решимостью. План на завтра был ясен: начать первую, грубую оценку разрушений внутри главного дома и сверить планы. Определение несущих конструкций и тех, которые при необходимости можно будет снести. А пока что их владения ограничивались кругом света от походной лампы, подвешенной на спинку складного стула, да двумя маленькими палатками у подножия большого прошлого, которое им предстояло изменить.

В ту ночь Кириллу приснился сон. Он проснулся в палатке от непривычного шума, которого не должно быть посреди луга в лесу. Он высунул голову из палатки и замер.

Усадьба стояла целая. Не просто отреставрированная, а новая, сверкающая свежей побелкой и стеклами окон. Было раннее утро, небо на востоке только разгоралось розовым перламутром, но по двору уже сновали люди. Женщина в длинном сарафане и платке на плечах несла стопку постельного белья. Мужчина в холщовой рубахе и сапогах что-то чинил у повозки. Воздух был чист и прохладен, пахло дымком, конским навозом и влажной землей.

Сон был настолько ясным, что Кирилл, не раздумывая, вылез из палатки. Он обернулся к соседней палатке, где спал Антон, и на мгновение подумал его разбудить. Но что-то остановило. Желание показать ему это чудо уступило другому, более сильному и иррациональному чувству – потребности побыть здесь одному, затеряться в этой картине.

Ему вдруг страшно захотелось искупаться. Мысль была нелепой – утро прохладное, река наверняка студеная, да и происходит что-то непонятное. Но во сне логика отступает перед навязчивым повелением души. Он чувствовал, что должен пойти к реке, и пошел.

Ворота, на месте которых вчера оставались лишь обломки столбов, теперь стояли на своем месте - тяжелые, дубовые, с коваными петлями. Они были распахнуты. Кирилл вышел и ступил на накатанную, утоптанную дорогу. Она шла через небольшой, ухоженный лесок - не чащу с буреломом, а именно светлый лес, где между стройными соснами и березами не росло ни одного куста крапивы или папоротника. Колеи от повозок были четкими и глубокими.

Дорога вывела его на широкий луг, окутанный утренним туманом. Накануне они проезжали этот луг, середину которого пересекала неширокая, но быстрая река. И тут его взгляд упал на камень.

Он стоял ближе к середине луга, там, где вчера ничего не было. Да и луг этот казался немного другим, а вдали не было видно реки. Камень был огромен, выше человеческого роста, и с первого же взгляда было ясно - это не просто валун. Он имел форму. Нерешительную, неясную, но форму. Словно кто-то начал его обтесывать, намечая очертания то ли человеческой фигуры, то ли звериной, а потом бросил работу. Эта незавершенность пугала больше, чем законченное изваяние. Казалось, работа была прервана внезапно и навсегда, а сам камень, ожидавший своего освобождения, навеки застыл в мучительном промежуточном состоянии между природой и замыслом мастера.

Кирилл медленно подошел ближе. Протянул руку, собираясь коснуться шероховатой поверхности, где читались следы грубого инструмента - не резца, а скорее молота и зубила.

В этот момент позади него, в лесу, взметнулся птичий крик. Не один - множество. Сороки, галки, какие-то невидимые лесные птицы закричали разом, отчаянно и пронзительно, словно их вспугнуло что-то. Крик был таким внезапным и громким, что Кирилл вздрогнул всем телом и резко обернулся.

Лес, только что стоявший в отдалении, словно сделал десятки шагов вперед. Темная стена деревьев теперь нависала всего в пяти шагах, густая и непроницаемая. Туман у ее подножия клубился, принимая резкие, рваные очертания. И из этой зыбкой пелены, из самого сердца внезапно приблизившейся чащи, на него ринулось нечто.

Оно было темным, быстрым, бесформенным и от этого невыразимо страшным. Оно не бежало - оно неслось, сливаясь с тенями, будто состояло из самого страха, материализовавшегося в угловатое, стремительное движение. Мелькнуло что-то, отдаленно похожее на скрюченную человеческую фигуру, но искаженную до чудовищности, мелькнул отсвет, похожий на взгляд, но лишенный всякого выражения, кроме чистого, животного напора.

У Кирилла перехватило дыхание. Он отпрянул, споткнулся и… проснулся.

Он лежал в тесном спальнике, в полумраке палатки. Сквозь ткань пробивался холодный, сизый свет реального утра. Сердце колотилось где-то в горле, тело было покрыто липким, холодным потом. Он судорожно глотнул воздух, пытаясь сообразить, где находится.

Камень. Крик птиц. Морда чудовища. Все это мгновенно расплылось, утекло сквозь пальцы памяти, как вода. Он напрягся, пытаясь вытащить из темноты подсознания хоть одну четкую деталь - и не смог. Осталось только чувство: леденящий, всепоглощающий ужас, пришедший из края сна, и смутный, давящий образ незаконченного камня на туманном лугу.

Кирилл лежал неподвижно, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к доносящемуся снаружи уханью филина или неясыти. Реальность возвращалась, но тяжелый осадок от сна, как камень на груди, никуда не девался. Он смотрел в темный потолок палатки, и перед его глазами, вместо ткани, все еще стоял тот нелепый, незавершенный идол, молчаливый и полный неясной угрозы.