Читать книгу: «Возьми мое проклятие», страница 4

Верхний этаж оказался поделённым на три комнаты. Провожатый привёл их в среднюю – судя по обстановке, кабинет или библиотеку, подошёл к шкафу, полному очень старых книг, и принялся что-то искать. Со стороны это выглядело необычно – объёмные тома сами собой выпрыгивали с полки и складывались стопкой на столе. Когда ряд опустел, в нише обнаружилась замаскированная под стенку дверца, из которой выскочила объёмистая тетрадь в кожаном переплёте и, ненадолго зависнув в воздухе, подлетела к Андрею, опустившись на торопливо протянутые ладони.

…Большую часть обратного пути Андрей и Филиппыч провели в молчании, то и дело косясь друг на друга, покряхтывая и вздыхая, но не решаясь обсудить увиденное. Произошедшее стало для них настоящим откровением. Андрей безостановочно крутил в голове слова, сказанные утром Борисовым: «…в разуме я своём уверен и не собираюсь убеждать себя, что мне всё показалось» – и думал, думал… О том, что Толян, похоже, прав – столкновение с необъяснимым лучшая проверка на адекватность мировосприятия. Потому что скептицизм хорош в умеренных дозах, в больших мало чем отличается от религиозного фанатизма. Да, «религия» у скептиков другого порядка: не вера – недоверие. Но как и фанаты разных богов, скептики часто стоят на своём вопреки доводам разума и логики. Потому-то сомнение, как и убеждённость, в руках одержимых легко превращается в оружие. Потому-то важно соблюдать баланс: слушать, смотреть и оценивать, стараясь быть отстранённым, не прогоняя случившееся через призму привычного или невероятного для себя или других людей. Ведь некоторые кажущиеся чудесными вещи, часто лишь выглядят таковыми из-за плохой образованности или узкого мировоззрения.

Сложно, похоже, будет с этим делом.

Раздалось хлопанье крыльев – прямо над их головами пролетела какая-то птица. Андрей встрепенулся, сбрасывая задумчивость, Филиппыч откашлялся и проговорил сипловатым голосом:

– Может, винца по полстаканчика? Не пьянки ради – для успокоения нервов? Иначе не засну. У меня домашнее, старый товарищ из Крыма передал.

Они как раз подошли к задней калитке, выходящей в огород. Андрей положил руку на низенький забор и повернулся, собираясь ответить, но сбоку снова донеслось хлопанье крыльев, громкое карканье и рядом с его ладонью опустился ворон.

– Кар! – важно сообщил он, по очереди посмотрев на Андрея и на Филиппыча.

Он произнёс этот звук так членораздельно и чётко, будто повторял за человеком, а не каркал, как обычная птица. Огромный, размером побольше курицы, глянцево-чернильный ворон бесстрашно уставился Андрею в лицо, чуть задрав голову, и, словно бы от любопытства, слегка приоткрыв клюв.

– Кар!

– Ты кто такой? – спросил у него Андрей, поражаясь птичьей смелости. – Что тебе надо?

Стоящий позади Филиппыч шумно выдохнул и ответил вместо пернатого:

– Бабкин он. Я его видел, когда на стройку в том году ходил смотреть. А вот что надо… Чёрт знает, что в птичьих мозгах творится?

Словно реагируя на едкое замечание старика, ворон встрепенулся, недовольно потряс головой, охорашиваясь, коснулся клювом перьев, расправил крылья, взмахнул ими и очень внятно произнёс, выставляя вперёд четырёхпалую лапу:

– Мрак. Приятно.

Опешившему Андрею ничего не оставалось, как только пожать костистую конечность. Ворон тут же воспользовался моментом – перехватил пальцами его ладонь, уцепился клювом за рукав и полез вверх. Забравшись на плечо, ещё раз взмахнул крыльями и выдал:

– Домой!

– Ты прав, Филиппыч. Винцо не помешает.

Но домой Андрей попал глубоко за полночь. Сначала они, как и договорились, выпили по полстакана вина, потом, слегка придя в себя, решились всё-таки обсудить случившееся и сравнить впечатления. А для того чтобы исключить возможность самообмана, записали обе версии на листах, вырванных Филиппычем из школьной тетради в клетку. И обменялись.

Убедившись, что оба видели одно и то же, вразнобой облегчённо вздохнули – всё-таки шанс коллективного помешательства стремится к нулю – и, успокоившись, принялись изучать принесённую из дома старухи добычу. Это была пожелтевшая от времени тетрадь с выцветшими клетками, что-то вроде гроссбуха, куда аккуратным убористым почерком Кузнецова записывала всех клиентов и посетителей. Начиная с 1949 года, их насчитывалось больше тысячи.

Имена, фамилии, даты рождения, краткие описания болезней или проблем – снабжённые саркастическими характеристиками клиентов, явно свидетельствующими об остром языке и язвительной натуре старухи. Так, запись от 1957 года гласила:

«Поддуваева Анна Сергеевна, супруга крупного партийного работника. Обратилась с жалобами на неплодность. Привезла бумаги от врачей, подтверждающие неспособность к чадородию, однако после осмотра оказалась рожавшей и, больше того, изгонявшей плоды. Помогать ей отказалась. Без того много на мне, брать ещё и грехи нераскаявшейся лгуньи и убийцы собственных детей… не хочу. Посоветовала взять ребёнка в детдоме, глядишь и смилостивится Бог, даст ещё своих. Уезжала, понося меня грязными словами. Да я и сама в долгу не осталась».

 На этом месте Филиппыч отодвинул тетрадь, широким жестом снял очки и воскликнул:

– А ведь я помню эту… даму! Красивая такая – беленькая вся, гладенькая, глаза, как синька! Останавливалась в Великой Талке, у Проскуриной бабы Мани. Вся такая фифа – ни дунь, ни плюнь! Двух суток не продержалась, на второй день вернулась от Кузнецовой злющая, точно на ежа села. Облаяла бабу Маню, собрала шмотки и тю-тю! Позвонила с телеграфа в город, уже к вечеру за ней машину выслали.

– Вот что, Филиппыч, – широко зевнув, заговорил Андрей. – Ты же, наверное, многих из этой тетрадки знаешь? Давай, я её тебе на завтра… то есть, на сегодня уже… оставлю, а сам пойду спать. Я-то хотел ещё на свадьбу сходить, мало ли, вдруг получится там что-то узнать. А в понедельник ты мне отдашь тетрадь, когда я за Артёмом поеду. Почитаю, пока сын будет собираться. Вернусь, поделимся…выводами. Идёт?

– Идёт, – согласился Филиппыч, послушно захлопывая тетрадь. – Ты прав, поздно уже. Ступай, мать, наверное, переживает.

– Думаешь, не спит?

– Мало ли. Кто знает?

Андрей вздохнул и поднялся, протянул ладонь ворону, который весь разговор расхаживал взад-вперёд по подоконнику и время от времени спускался на стол, брал из вазочки крекер, чтобы, вернувшись на место, положить перед собой и отклёвывать по крохотному кусочку. Теперь вся поверхность подоконника была усыпанной крошками – увидев это, Филиппыч покачал головой, встал из-за стола и пошёл за тряпкой. Наводить порядок. Проходя мимо окна, Андрей ещё раз на прощание отсалютовал товарищу, Мрак на его плече солидарно каркнул, и тот с усмешкой махнул им рукой.

Филиппыч угадал. Когда Андрей зашёл во двор, в одном из окон всё ещё теплился свет. Пришлось спешно засовывать ворона за пазуху – не хватало ещё, чтобы родители устроили скандал. Если они так отреагировали на одно лишь имя Кузнецовой, страшно представить, что будет, когда они увидят её питомца. Поругаться можно и утром, на свежую голову, а сейчас надо бы отдохнуть. Хорошо, Мрак не стал протестовать, только пробурчал из-под куртки какую-то нецензурщину, вогнав его в ступор своим лексиконом.

Ай да бабка, ай да сучья дочь!

Мать встретила его поджатыми губами – она ждала, сидя на кухне и читая книгу у включённой настольной лампы. Слава богу, подходить не стала: увидев Андрея, резко встала, буркнула «спокойной ночи» и ушла к себе в комнату. И то хлеб.

Увы, как он не пытался заснуть, ничего не выходило. В голову лезли мысли об убийстве Кузнецовой и избавиться от них не получалось. И ладно бы что-то дельное, так ведь какой-то бред! Не зря говорят: утро вечера мудренее. Подразумевая, что решать на ночь серьёзные вопросы не стоит – можно наломать дров. Но с другой стороны – это дело вообще ни под какую классификацию не попадает, так стоит ли судить о нём привычными мерками?

Вот интересно, это существо… Домовой? Мог ли он, после убийства, навести порядок в доме Кузнецовой? Мысль идиотская, да. Но ведь она ничем не хуже версии Борисова, что убийца мог остаться и прибрать после себя! Будь преступление спланированным – тот и так не оставил бы существенных улик. В противном случае, вряд ли рассуждал бы трезво. Да и йети этот туманный не позволил бы преступнику свободно расхаживать по дому – если уж менты наложили «кирпичей», то одиночку домовик шуганул бы только так. Да, убийству он мешать не стал – бабка сама хотела смерти. Но смотреть, как по его владениям шарится чужак, вряд ли бы согласился. К тому же Кузнецова наверняка дала ему какие-то указания. Непонятно, правда, чем она руководствовалась, если стерильная чистота и впрямь наведена домовым…

С такими мыслями Андрей проворочался до шести утра и уснул, когда за окном уже начало сереть. Проснулся почти в обед, когда Мила зашла в комнату, со всех сил громыхнув дверью, и проорала над ухом:

– Горяев, подъём! Сколько можно дрыхнуть? Скоро вечер! О! А! Это у нас тут кто?

 Андрей перевернулся с живота на спину, лениво продрал глаза и покосился в окно. Убедившись, что на дворе день, потянулся за лежащими на тумбочке часами и глянул время – будильник, который он завёл перед сном, сработает через пятнадцать минут. Застегнув на запястье ремешок, закинул руки за спину и выдал, глядя в потолок:

– Кофе.

– Гля, ты наглый! – восхитилась Мила, упирая руки в боки. – Ты и с женой ведёшь себя так по-барски? Понятно, почему у неё после переезда в Брянск испортился характер!

– Ты по себе-то не суди, – скривился Андрей, усаживаясь в кровати. – Если бы я так вёл себя с Ириной, она бы на цыпочках ходила и угождала. Характер у неё от безделья испортился. От безделья, да от нехватки впечатлений и эмоций.

– Ха! – усомнилась сестра, но спорить не стала. Вместо этого ткнула пальцем за спину и поинтересовалась: – А про него ты мне ничего не расскажешь?

– Про него-о? – Андрей повернулся к устроившемуся на спинке кровати Мраку, до сих пор сидящему в «спящей» позе – повернув голову назад и спрятав клюв в оперении, с закрытыми глазами. Правда, веко дёргалось, выдавая притворщика. – А что ты хочешь узнать? Познакомься, кстати: это Мрак.

Услышав своё имя, ворон тут же перестал прикидываться спящим – встрепенулся, смачно зевнул, несколько раз взмахнул крыльями и повторил коронный номер – вытянул лапу и произнёс:

– Мрак. Приятно.

– Фигасе, – вылупила глаза Мила, послушно пожимая предложенную конечность. – Я Мила. Взаимно.

Довольный собственной выходкой, Мрак скосил сливовый глаз на Андрея, важно распушился и принялся чистить пёрышки, то и дело поглядывая на зрителей: «Какой я молодец, правда?» Мила ошеломлённо потрясла головой и снова обратилась к Андрею:

– Откуда у тебя ворон Бабы-Яги?

– А почём ты знаешь, что это её? – сощурившись, ответил он вопросом на вопрос.

– Да все сельские знают! – фыркнула сестра и язвительно добавила. – Это же ты один такой… дикарь. Ничего не знаешь, ничего не видел. А местные хоть и бздят, но многие таскались в лес, одним глазком на строительство посмотреть. Даже папка ходил. Только ты маме об этом не проболтайся, я тебе по секрету сказала. Так откуда он у тебя?

– Шёл-шёл и нашёл, – скаламбурил Андрей, отметив про себя, что круг подозреваемых, похоже, включает жителей обеих Талок. И Малой, и Великой. – Серьёзно говорю, не смотри на меня такими глазами. Заходил во двор к Филиппычу, он опустился передо мной на калитку, лапу протянул, представился. Пока я её пожимал, этот хитрец извернулся и залез на плечо.

Он замолчал, глядя на задумчивую Милу, рассматривающую разошедшегося от её внимания Мрака, с фанатичным педантизмом наводящего глянец на чернильное оперение и бросающего на постель и прилегающий к ней пол, снятую с молоденьких пёрышек кожицу. Потом добавил, состроив просительную мину:

– Милаш, хорош выпендриваться. Сделай кофе. Пожалуйста.

– Да сделала уж! – фыркнула эта вредина и, наконец-то оторвавшись от Мрака, двинулась к двери. – Сейчас принесу.

Сходила на кухню, доставила кофе, отдала чашку Андрею, уселась на стоящем у стола табурете и принялась подманивать Мрака, похлопывая себя по коленям и протягивая к нему руки. Ворон оказался сообразительным – склонив голову набок, понаблюдал за этими манипуляциями секунд двадцать, перепрыгнул на стол, косолапя, приблизился к сестре и подставил голову под руку. Та взвизгнула от восторга и, осторожно погрузив кончики пальцев в перья, принялась ерошить его затылок. Мрак сидел, балдея от удовольствия – распластав крылья, касаясь пузом столешницы и слегка приоткрыв клюв. Дождавшись, пока Андрей выпьет кофе, Мила забрала чашку, попрощалась с вороном и напомнила:

– Ты ведь не забыл о Самойловых? Родители вчера не ходили, тебя ждали. Поэтому сегодня ушли пораньше, чтобы те не обижались. Я тоже сейчас пойду. И ты обещал, помнишь?

– Обещал, значит, схожу. Всё, марш отсюда! Одеваться буду.

– Давай-давай… Дорогу сам найдёшь?

Глава 7

Дом Самойловых, расположенный по левую руку от горяевского, был одним из самых больших в селе. Особенной красотой он не отличался – трёхэтажный, правильной квадратной формы, с пирамидальной усечённой крышей и флюгером-петухом. Строили его в середине девяностых годов, когда застройщики не очень-то фонтанировали изысканными идеями. Случись это на десять лет позже, Ольга Ивановна не упустила бы шанс отгрохать что-нибудь безумно дорогое и пафосное: с башенками, балконами, высокими окнами и террасой. До сих пор она никак не могла успокоиться, что дом у неё не самый красивый в округе и пыталась наверстать это упущение строительством бассейна, многочисленными беседками и сложными многоярусными клумбами. Даже выкупила соседний участок – благо, от стоящего на нём дома давно остались только стены, потому обошёлся он ей в сущие копейки.

Андрей Самойловых не любил и без острой нужды старался с ними не общаться. Ещё когда он заканчивал школу, а Мила встречалась с Юркой, Ольга Ивановна поливала их семью презрением, внушая сыну, что тот портит себе жизнь, тратя время на «беспородную» девицу без связей. Мол, откуда бы им взяться: мать учительница, отец токарь… Выше Староберезанского техникума не прыгнет.

Но, окончив техникум, сестра поступила в Брянский университет, уехала на Север, вернулась, купила квартиру и устроилась на работу в единственный на весь район мебельный цех, проектировщиком. И… внезапно стала полезным человеком.

Он тоже – отслужил в армии, отработал год постовым, отличился и получил направление на учёбу в Рязанский филиал Московского университета МВД, из которого и вышел следователем. Теперь вовсе – адвокат, ведёт частную практику.

Знаться с Горяевыми стало выгодно.

Только мама всё ещё принимала лицемерную вежливость Ольги Ивановны за чистую монету, и всерьёз верила, что та может обидеться на невнимание. Андрей на этот счёт не заблуждался. Самойлова отлично умела считать деньги – и свои, и чужие, потому «простит» что угодно, пока они способны принести ей пользу.

И если бы та самая острая нужда, он ни за что не пошёл бы на эту ярмарку тщеславия, именуемую свадьбой. Одно дело общаться с неприятными людьми по работе, зарабатывая на них деньги, и совсем другое – добровольно портить себе досуг.

Но пришлось идти. Оставив Мраку пару кусков колбасы, печенье и воду, Андрей показал ему открытую форточку, убедился, что ворон понял, для чего она нужна и, попросив сильно не гадить, запер дверь и ушёл к соседям.

Самойловы устроили свадьбу на широкую ногу – чего и стоило ожидать, с их-то страстью к позёрству. Соседи владели огромным фермерским хозяйством на Коллективной и считались местной элитой, поэтому, желая произвести впечатление, пригласили не только родственников, друзей и соседей, но даже сотрудников и многих простых односельчан.

Мать упоминала, что сначала они хотели снять ресторан в Староберезани, но передумали, ведь это предполагало гулянку поскромнее. Немногие согласились бы ездить в город два дня подряд, туда и обратно. Потому Ольга Ивановна подошла к обустройству праздника с фантазией: приказала поставить возле арочного тоннеля на заднем дворе ротную палатку длиной больше десяти метров, по-весеннему голые металлические прутья беседки завесить брезентом, поставить обогреватели.

Народу собралась тьма – кто-то уже потихоньку выпивал, но большинство терпеливо дожидались молодожёнов и вели чинные разговоры о работе, урожаях, ценах на молоко и семейной жизни.

Обойдя по кругу присутствующих, Андрей поздоровался со всеми знакомыми и подошёл к хозяевам – Ольге Ивановне и Трофиму Ильичу Самойловым. Колоритная пара: жена высокая, полная, с приятным лицом и громким голосом; муж маленький, худощавый, седой, с мелкими чертами и очень тихий – чтобы услышать его, нужно подходить почти вплотную.

Постояв около минуты с соседями, Андрей отправился искать Вовку и на выходе из арки столкнулся с Милой.

– Ты чего? – спросила сестра, вталкивая его обратно. – Наши вон они!

И махнула рукой в сторону расставленных буквой «П» столов, где на конце одной из «ног» сидели мать, отец и балующийся Санька.

– Потерялся, что ли? Иди к ним, тебе там уже местечко припасли.

– Да погоди ты, – отмахнулся Андрей. – Вовку надо найти, поздороваться.

– А. Ну пойдём, покажу. Он в доме.

Они вышли во двор. Андрею снова бросились в глаза пустые металлические опоры для винограда, завешенные брезентом, голые клумбы и хмурое бесцветное небо над головой. Совсем же непраздничная погода: серость, слякоть, холод. Вчера вечером шёл мелкий дождик, ночью опять ударили заморозки, а сейчас снова всё подтаяло. Фу.

– И чего им вдруг загорелось? – вслух подумал он. – Летом здесь будет красиво, как в сказке. А они в межсезонье решили свадьбу играть. Даже не зимой.

– Так летом у Аньки такое пузо будет – не до гуляний, – фыркнув, сообщила Мила. – У неё уже и сейчас срок немаленький, но с её фигурой почти незаметно. А в июне семь месяцев будет, не меньше. Самойлова и воспротивилась. Не по-людски, значит. Вроде как мы не знаем.

– Вот оно что, – Андрей усмехнулся. – Представляю, как Ольга Ивановна отнеслась к такому «сюрпризу».

– О-о-о, что было! – хихикнула сестра. – Какой скандал она Вовке закатила! Орала, что Анька специально всё подстроила. Грозилась, что наследства лишит. Собирала сплетни по всей округе и пересказывала Вовке – мол, Анька гулящая, ребёнок не его… Великая самойловская война!

– Странно, что при таком раскладе она вообще допустила эту свадьбу.

– Да нет тут ничего странного. Вовка младший сын, любимый. В отличие от Юрки, в рот матери не заглядывает. Так рявкнул, что она до сих пор перед ним лебезит, слово боится лишнее сказать.

– Ясно…

 Андрей испытывающе глянул на сестру, пытаясь понять, что означают её слова: не отголосок ли это несостоявшихся отношений с Юркой? Или мнение непредвзято и не связано с застарелыми обидами? Вообще-то, Мила сама бросила Самойлова – тот, кстати, до сих пор не женился. Так что подозревать её в пристрастности к бывшему парню глупо. Юрка, после расставания, долго ещё прохода ей не давал и при каждом удобном случае устраивал прилюдные разборки.

– А…

 Он собирался спросить ещё кое-что, но дверь дома распахнулась и на пороге появились молодые. Шли они плечом к плечу – новоиспечённая Самойлова так крепко вцепилась в локоть мужа, словно протиснуться в дверной проём одновременно, а не по очереди, было для неё делом принципа. Отметив про себя этот забавный нюанс, Андрей подумал, что дело-то, похоже, совсем не в Вовкиной самодостаточности, а в том, что аргументы жены перевесили материнские.

Он цепко взглянул на девушку, привычно фиксируя в памяти малейшие детали облика: роскошную гриву русых волос, уложенных в серебристую сетку, яркий румянец во всю щеку, пухлые губы, васильковые глаза. «Аргументы», кстати, и впрямь были хороши – Анна не стеснялась их подчёркивать глубоким вырезом изумрудного бархатистого платья и броскими зеленовато-чёрными бусами с перламутровым отливом, заманчиво устроившимися в ложбинке между пышными грудями.

Вовка, в отличие от свежей, но недовольной супруги, выглядел опухшим и измятым, как будто успел поспать совсем недолго, да ещё и не в кровати, а на столе с остатками посуды, завёрнутым в скатерть. Даже идеально отглаженный костюм-тройка и ярко-алый галстук-бабочка не делали его краше. Разве что счастливая улыбка… она, пожалуй, сглаживала отталкивающее впечатление.

– О, Вовчик. Привет, – Андрей запустил руку во внутренний карман пиджака, намереваясь достать конверт с деньгами. – Поздравляю!

– Андрюха! – с искренней радостью воскликнул младший Самойлов, протягивая ладонь для приветствия. И, правильно истолковав его жест, отрицательно замотал головой. – Не надо! Позже, когда будет аукцион! Ты же знаешь маму…

Похоже, резкое движение отозвалось болью – болезненно поморщившись, Вовка повёл глазами по сторонам, словно проверяя, что Ольги Ивановны рядом нет, и, убедившись, что это так, расслабился. Андрей не стал спорить – вытащил руку из кармана и кивнул:

– Ладно. Как скажешь.

Они вчетвером вернулись в палатку и внутри сразу стало шумно. Присутствующие, до того жужжащие как пчёлы, взорвалась криками, приветствуя молодожёнов. Орали кто во что горазд: одни, что понятно – «о, наконец-то», другие почему-то – «давай, давай», третьи – «горько».

Андрей осмотрелся, подыскивая себе тёплую компанию, и за одним из четырёхместных столов увидел Сороку и незнакомого молодого мужчину. Отправив тянущую его за рукав Милу к родителям, он, предвкушая приятное общение, направился к старому знакомцу. Вот уж кто действительно – кладезь информации! Да и просто человек хороший – весёлый, неглупый и без излишнего пафоса.

Вообще-то, звали его Виктором, но из-за фамилии Сорокин и весёлого шумного нрава иначе как Сорокой никто не именовал. Витёк не обижался – человеком он был добродушным и часто, рассказывая о чём-то, действительно тарахтел не хуже пернатых тёзок.

В школьные годы Витькина слава гремела на всю округу: его узнавала каждая собака не только в Малой и Великой Талке, но и отдалённом Красном, Лесном и даже Староберезани. Правда, в городе он засветился только в милицейском участке, куда нередко попадал за свои «художества». Нет, злостным хулиганом Сорокин не был – он нарушал установленные порядки только из-за неуёмного пытливого ума и бьющей через край энергии, а не от любви к злым шуткам или желания показать силу.

Так, в двенадцать лет отыскал где-то неразорвавшуюся немецкую мину, собрал мальчишек из обеих Талок и потащил их подрывать снаряд. Неизвестно, чем бы закончилась эта вылазка, если бы кто-то ни проболтался родителям и толпу не разогнали. На орехи тогда досталось всем, но Сорока получил больше остальных. Отец так отходил его портупеей, что Витёк ещё несколько дней передвигался враскоряку. Много позже, вспоминая этот случай, Сорокин неизменно рассказывал о порке с добродушной насмешкой, искренне иронизируя над собственной глупостью.

– Ну здорово, Сорока! У вас свободно?

– Дроныч! Спрашиваешь! Садись!

 Витёк вскочил, болезненно поморщился и потёр поясницу, но быстро выпрямился, стиснул протянутую руку обеими ладонями и затряс изо всех сил, тараторя, как пулемёт:

– Ты даже не представляешь, как я рад! Ты сейчас в Брянске? Здорово! А где? Как жена? Сын? Почему так редко появляешься? Как сам? Надолго?

От обрушившегося потока вопросов Андрей смеялся и ошеломлённо мотал головой. Когда Витёк смолк, ответил на все сразу:

– В Брянске, адвокатом. Всё хорошо. Думаю до апреля побыть.

– Адвокатом? Ого! Растёшь! Ты, это… Визитку оставь. Если я на какой-нибудь махинации прогорю, обязательно тебя найму.

И Витька заразительно захохотал, запрокидывая голову и лукаво щуря глаза. Сосед его, крупный высокий мужчина с тонкими усиками, многозначительно похлопал ладонью по столу и покашлял, привлекая внимание. Сорокин тут же оборвал смех и кивнул на товарища:

– Знакомься – это Варька, моя сестра… Троюродная. Из Таганрога. Варь, это как ты поняла, Андрюха.

 Варька? Андрей ещё раз, теперь внимательнее, скользнул глазами по лицу новой знакомой – да, не считая этих фраерских усиков, кожа слишком гладкая. В остальном обычный мужчина – полноватый, с приличными бицепсами и без всяких выдающихся частей тела. Хм!

Хорошо, профессия научила владеть собой: он без малейшей заминки сжал протянутую руку, за что удостоился уважительного взгляда и весёлой усмешки. Похоже, Варвара привыкла к иной реакции на себя и относилась к ней философски. Когда Андрей занял одно из свободных мест – с левой стороны, напротив входа в палатку и спиной к молодожёнам – женщина поманила Витьку, и, склонившись к столу, спросила, почему-то шёпотом:

– Сообразим на троих?

– А? – Сорока недоумённо хлопнул ресницами, глянул на Андрея и ударил себя по коленям. – Тю! И точно!

 Андрей состроил испуганную физиономию и поочерёдно покосился на довольно лыбящегося Витьку и на многозначительно играющую густыми бровями Варвару.

– Если что, мне пить нельзя… Я завтра в Брянск еду, за Тёмычем.

– Та это же вообще, то что доктор прописал! – Сорока похлопал его по плечу. – Глянь, кстати, на молодую. Как она тебе?

 Андрей удивился просьбе, но послушно отставил стул в сторону и чуть развернулся, чтобы получше рассмотреть девушку. Та, подбоченясь, что-то бойко доказывала Вовчику. И что он должен увидеть? Красивая девчонка – фигуристая, с пышной шевелюрой, соболиными бровями и чистой кожей. Правда, судя по ужимкам – великая охотница капать на мозги. Но его ведь не об этом спрашивают?

– Нормально, – дотошно изучив новоиспечённую Самойлову, осторожно ответил Андрей. – Красивая.

– Сеструха, – гордо сообщил Витек, сияя как начищенный пятак. – Анька!

– Да ну! – изумился Андрей и снова повернулся к молодожёнам. И правда: как он не углядел фамильного сходства? И овал лица, и крупные черты, и даже мимика – всё сорокинское! – А я и забыл о ней! Неудивительно, она же почти на двадцать лет тебя младше. Сколько ей сейчас?

– Восемнадцать, – с тяжёлым вздохом ответил Сорокин. – из молодых да ранних…

– Не прибедняйся – сам сына в двадцать лет заделал. Он ведь всего на год твоей Аньки младше, так? Где он, кстати?

– Да вон, напротив, – махнул Витек на стоящий через проход столик, за которым обосновалась небольшая компания молодёжи. – Так я к чему веду – мы тут с Варькой решили провернуть одно дельце… Третий нужен, для полной гармонии. Ты как, с нами?

 Андрей снова покосился в сторону новоиспечённых супругов. Судя по мимике и жестам, те о чём-то спорили – Вовка выглядел задиристым и ехидным, Аня слушала его со снисходительной ухмылкой на лице, накручивая на палец крупные зеленоватые бусины.

– Украсть, что ли, хотите?

– Соображаешь! – одобрительно хмыкнул Сорока. – Сразу видно, мент. Хоть и бывший. Мы так-то и сами бы справились, но у Варьки сценарий. Да и Юрка с меня второй день глаз не сводит. То есть, с машины моей. Видал «Победу»? Уж больно приметная она у меня. Значит, так. Предлагаю расклад: Варька Бывалый, я Балбес, ты Трус. Согласен?

– Нет. Не согласен. – Андрей преувеличенно тяжело вздохнул, поджал губы и отрицательно покачал головой. – Балбес – я. Ты – Трус.

 Витька на секунду подвис, недоумённо тараща глаза и переваривая ответ, потом громко расхохотался, привлекая всеобщее внимание:

– Аха-ха-ха-ха! Дроныч, я прусь с твоего английского юмора!

 Тамада, с фальшивым энтузиазмом вещавшая что-то в микрофон, погрозила их компании пальцем и повысила голос, снова перетягивая взгляды на себя:

– Штрафной бокал – избито и неинтересно. Да и после вчерашнего уместнее подавать рюмку рассола, а не водки… Поэтому сегодня опоздавшие будут наказываться танцем. Итак, музыка!

 Штрафницей оказалась школьная подруга Миланы, Марина, та самая не-Жданова. Из-за необычно окрашенной рыжей шевелюры и заметно изменившейся фигуры, Андрей узнал её не сразу. В юности она была настоящим гадким утёнком, точнее, даже кузнечиком – тощая, длинноносая, остролицая, сутулая, с некрасивыми костистыми коленками и бесцветными волосами. Но за двадцать лет, прошедших с окончания школы, очень похорошела: округлились щёки, осанка выправилась, откуда-то, как по волшебству, появилась грудь.

– В общем, так. Слушай сюда, Балбес, – с удовольствием смакуя последнее слово, отвлёк Витёк Андрея от рассматривания Марины. – Через часик-полтора начнутся повальные пляски. Вот тогда мы и выдвигаемся. У тебя какая тачка?

– Субару. Внедорожник.

– О! Лучше и не придумаешь. Как только начинается движуха, ты утекаешь отсюда тихой сапой, подъезжаешь с огородов и набираешь меня. Усёк?

– Усёк.

– Запиши номер… – Сорока торопливо продиктовал цифры. – Всё, теперь сидим, как партизаны на допросе.

 Он резко смолк, по-пионерски вытянулся и смешно вытаращил глаза, нацепив на лицо придурковатую ухмылку лихого подчинённого. Причина такого перевоплощения стала понятна, когда за спиной Андрея послышались шаги и высокий женский голос произнёс:

– Здравствуйте, мальчики. Можно к вам?

Варвара тут же подбоченилась, насмешливо приподняла бровь, оценивающе оглядела недавнюю плясунью с головы до ног и басовито хмыкнула:

– А ты классно крутишь попкой, детка.

Андрей икнул, побагровел и закашлялся, старательно давя смех – уж слишком очаровательно-потешно смутилась Марина, бросившая благодарный кокетливый взгляд на брутальную Варю. Сорокин громко застонал, запрокинул лицо вверх, закрываясь ладонью, и застучал кулаком по столу, притягивая взгляды окружающих.

– Ва-ря! Ты же обещала без этих шуточек!

– Шуточки? – изумилась Варвара, театрально тараща глаза и всплёскивая руками. – Ты что же, хочешь сказать, она танцевала плохо?!

Лицо Марины приобрело концентрированный пунцовый оттенок, почти сливаясь цветом с ярко-вишнёвой помадой. Она дёрнулась, явно собираясь сбежать, но Андрей опередил её – вскочил, схватил за руку и силой усадил на пустующий стул.

– Марин, успокойся. Расслабься. Выдохни. Ну ошиблась, с кем ни бывает? Садись!

 Его перебил резко взвывший микрофон, которому добавили громкости. Тамада заговорила, заглушая все остальные звуки:

– А сейчас я попрошу встать смутьянов, которые постоянно меня перекрикивают. Итак… – она замолкла, склонилась к сидящей поблизости Ольге Ивановне и снова выпрямилась, – Виктор, Андрей и Варвара! Просим!

Пришлось вставать, под бурные аплодисменты толпы выходить в центр палатки и отплясывать незатейливый танец под довольное ржание окружающих. В отличие от Марины, зазывно выписывавшей бёдрами восьмёрки под чувственную арабскую мелодию, их троице достался танец маленьких утят. Успех они имели оглушительный – люди хохотали, притопывали, хлопали в ладоши… Отец, подхватив Саньку, присоединился к пляске. За ним стали подтягиваться другие: Мила, сын Витьки Лёха, ещё какие-то пацаны.