Читать книгу: «Дом самоубийц леди Мэри»
Кукла – вместилище детских страданий.
В играх дети переносят в куклу всё,
что гнетёт их души.
«В чёрном-чёрном городе, на чёрной-чёрной улице стоит чёрный-чёрный дом…». На самом деле город был вовсе не чёрный, да и улица – само очарование. Просто дети любят придумывать нелепые страшилки. И так начиналась страшилка про дом… Её дом.
Сама она не считала, что в нём есть что-то страшное. Хотя он действительно выделялся среди остальных – увитых розами и виноградом, своей самобытностью. Но всё самобытное считают странным, не правда ли? Она думала точно так же.
По совести сказать, весь её вид – и нежно розовое кружевное платьице, и тряпочные башмачки, и румянец – всё подходило тем, обычным домам, с их множественными оттенками светлого. И уж никак не её нынешней обители. Где было темно, пыльно, пахло плесенью и засохшей кровью. Сейчас, она, конечно, не могла ощущать этот запах – у неё не было ноздрей, но помнила его. Он буквально витал в воздухе сухими кровавыми частичками.
Она сидела на подоконнике, держа спину и вытянув прямые ноги. Разбитое окно второго этажа было единственным, с которого давно упала тяжёлая штора, и оно открывало вид на улицу.
Её братики и сестрички по крысиному копошились у неё за спиной. Чавкающие звуки, хруст костей и хлюпанье эхом оседали на стенах.
«Должно быть, убирают остатки тела новой сестрёнки» – подумала она рассеянно. Назойливость этих звуков раздражала, ей хотелось, чтобы они поскорее её догрызли и унесли в сад.
Для неё это было обычным делом. Она была фарфоровой, шарнирной куклой в старом, страшном доме.
Вдоль стены скользнула тень. Зашуршали отголоски когда-то парчовой юбки. Она не спутала бы этот звук ни с чем на свете, и всё-таки не торопилась оборачиваться. Мамочка вернулась из подвала.
– Энни, детка, – голос давно мёртвой женщины шершавый и колючий, – Знакомься с новой сестрёнкой. Её зовут Сара.
Рассохшиеся белесые руки подхватили её за талию. Мамочка развернула Энни на подоконнике, и осенняя улица скрылась от её стеклянного взгляда. Рядом, широко расставив негнущиеся ноги, сидела новая сестра.
Оставив девочек знакомиться, Мамочка уселась в своё кресло. Иссохшее дерево надсадно, противно скрипело в такт покачиваниям.
Верно, Энни знала лишь живую Сару, не мёртвую. У новой сестрички было правильное, благообразное лицо. Она была наполнена добротой, и взгляд её светился смиренной, всепоглощающей любовью. Любовью к своей семье. Сара при жизни очень боялась её потерять.
– Привет, – раздалось из недр фарфоровой головы Энни.
Она улыбалась навечно застывшими губами. Даже если не хотела этого.
Сара молчала.
На новой сестрёнке была белая ночная сорочка с подолом в крови. На кукольных руках тоже была кровь, она обрамляла ножом вырезанные на запястьях слова: «Папочка», «мамочка», «братик». Энни подумала, что вырезать эти надписи на себе было очень больно.
***
«Дом самоубийц! Кровавая бойня!» – пестрил газетный заголовок.
«Многим печально известный дом кукольницы Мэри Доллс поведал новую ужасную историю. Продолжается череда леденящих кровь преступлений, захлестнувших наш город.
Вчера ночью жители соседнего с проклятым домом участка видели, как из окна второго этажа выпала девочка, и позвонили в полицию. Полицейские направились на место, предполагая, что пострадавшая может быть ещё жива, но, как и в прошлые разы, тела не обнаружили. Был найден окровавленный нож и некоторые вещи, как оказалось, принадлежавшие Саре Бишеп – дочке Эдварда Бишепа, помощника настоятеля храма.
Полиция направилась в дом Бишепов и обнаружила трупы всех членов семьи. Эдвард, его жена Жаклин и сын Ник были жестоко изрезаны и заботливо уложены на кровать. Убийца разложил тела так, будто Бишепы просто заснули вместе, обнимая спящего посередине Ника. Поражает не столько кровавая расправа, сколько дьявольский контраст между жестокостью и заботой убийцы по отношению к своим жертвам.
Полиция пока не даёт никаких подтверждений, но по предварительным данным, нож, найденный в Доме самоубийц – и есть орудие убийства семьи Бишеп.
Напомним читателям, что эта история далеко не первая. Соседи или случайные прохожие видят выпадающих из окна проклятого дома или повесившихся на ветке дерева людей, но прибывающая на место полиция трупов не обнаруживает. Лишь личные вещи со следами крови.
События развиваются стремительно. Следите за новостями в последующих выпусках».
– Пфф, писаки, блять. Им бы из всего раздуть трагедию, – мужчина с остервенением бросил газету на стол, – Ручаюсь, процентов семьдесят из этого – ёбанная брехня.
– Ральф, завязывай бубнить, бесишь! – Генри что-то напряжённо искал в интернете, уткнувшись носом в экран ноутбука.
Ральф промолчал. Он взял с пола полупустую бутылку пива, и с остервенением раздавил жирного таракана, зазевавшегося на горлышке. Он ненавидел тараканов. Ненавидел эту квартиру, где численность паразитов превышала количество жильцов раз так в тысячу. Он ненавидел… Свою жизнь.
По экрану малюсенького телевизора тоже полз таракан. Поменьше. Он приделал ведущей новостей противные усы, и Ральф усмехнулся. Звук был убавлен на нет, и сексуальная усатая дикторша шептала томным голоском что-то про политику.
– Какого черта ты там ищешь, Генри?
– Хлебало завали, сказал! – огрызнулся напарник.
Он почти касался носом тусклого монитора.
Они не были друзьями. Да даже напарниками их можно было назвать с трудом. Скорее товарищи по несчастью, или два тупых лузера, бессмысленно гробящих свою жизнь. Бесит. Как же это бесит!
– Прибавь-ка, – сказал Генри, не оборачиваясь.
– Чего? – отвлёкшись, Ральф не сразу его услышал.
– Прибавь звук, блять!
Ральф с остервенением схватился за пульт.
– …открытие грандиозной выставки-коллекции, – голос дикторши превратился из томного в бойкий с увеличением громкости, – Известный коллекционер кукол, Ричард Мелдэк, посетивший наш город, приглашает всех насладиться экспонатами, которые он собирал много лет. На выставке представлены куклы разных стран и эпох. От фарфоровых леди девятнадцатого века, до ультрасовременных эльфов и волшебниц. Выставка доступна для посещения до конца недели в Центральной галерее нашего города. И к другим новостям…
Сюжет сменился. Ральф снова убавил звук, вопросительно уставившись на напарника:
– И, блять?
– Ты не чуешь, чем пахнет?
– Твоей наглой задницей?
– Не, ну ты точно дебил, – Генри наконец отлепился от компа, – Ты представляешь, сколько эти чертовы фанатики платят, чтобы добыть свои экспонаты?
– Сколько?
– Дохуя!
– И?
– И один такой денежный мешок приехал к нам, в это захолустье! А у нас под боком дом старой кукольницы.
– Мэри Доллс? – Ральф бросил короткий взгляд на газету, – Ну да.
– Теперь-то дотумкал, дубина? – но, не особо надеясь на сообразительность напарника, Генри продолжил, – Там куча кукол. Куча! И всем им как минимум по сто лет. Ты представляешь, сколько он нам за такое сокровище отвалит? Кукольница когда жила? Ну в начале прошлого века точно. С её смерти этот дом никто не трогал, там все её «творения» так и остались. Представляешь сумму? А это ж не просто куклы, а куклы с историей! Так что накинь ещё пару нулей. Ну? Охрененно же! И дельце-то плёвое. Зайти, натырить тех, что покрасивее, выйти, толкнуть, да зажить припеваючи.
– Не-не, погоди, Генри. Мы же только по покойникам работаем.
– А с них много соберёшь? Особенно тут! Не, ну посмотри вокруг, – он обвёл руками грязные, почерневшие обои, – Мы с тобой похожи на грёбанных миллионеров, чтоб от такого отказываться?
– Ну не знаю. Может, не стоит нам соваться в Дом самоубийц?
– Ты чего, ссышь? Ты, блять, на кладбище мертвяков по ночам выкапываешь, и спишь спокойно. А в пустой дом зассал пойти?
– Завались! – Ральф пихнул друга в плечо, но не сильно, – Просто, ну… Не спокойно там.
– Ой, тот же склеп.
– А трупы?
– Какие трупы?
– Которые не нашли, Генри!
Напарник рассмеялся. Голос у него был высокий, чуть писклявый для мужчины.
– Ну не нашли же. Послушай, даже если там кто-то и лежит, провалившись под пол – пара-тройка мертвяков нам не помешает.
– Главное нам самим не пополнить их коллекцию.
***
С мерным скрипом покачивалось кресло у потухшего камина. Энни прислонилась спиной к разбитому стеклу. Мамочка не разрешала ей долго смотреть на улицу, потому кукла смотрела на Мамочку. Её посеревший, сухой силуэт с призраками налипших на платье комочков каолина единственный, на ком не было крови. Чудовищная ложь. На Мамочке крови было больше, чем на всех обитателях этого дома.
Братики и сестрички разбрелись по комнатам. От скуки без свежего трупа куклы-щелкунчики ловили в стенах крыс. Энни слышала, как пищали бедные животные, когда кукольные челюсти перемалывали их ещё живыми.
Нет, братики и сестрички крыс не ели. Кукла вообще не может питаться в том понимании, в котором привыкли люди. Они поступали с крысами так же, как с трупами – перемалывали их челюстями до состояния каши и закапывали в саду. Каждый год Мамочка говорила, что на их месте вырастут прекрасные, яркие цветы. Но наступало новое лето, а сад оставался таким же мёртвым. Энни это удручало.
– Мамочка… – у кресла возникла кукла мальчика в бакалаврской мантии и шапочке.
Братик протянул ручки. Мамочка подняла его к себе на колени. Потрескавшимися пальцами сняла с него шапочку, стала поглаживать по голове, приговаривая ласково:
– Ты ж мой глупенький… Совсем-совсем тупица, да? Ума в тебе ни на грош, мой хороший.
Кукла-щелкунчик помурлыкивала от радости. С её деревянных челюстей стекала чернеющая кровь, он заляпал мантию и белый воротничок.
Брайан вовсе не был глупым. При жизни он как-то услышал от отца: «Ты полный идиот!», и посвятил себя тому, чтобы доказать папочке обратное. Ему может и доказал, а вот себе нет. Всё это Энни увидела в его глазах, когда Брайан впервые пришел в их дом. Потому Мамочке так легко было оставить его здесь.
– Мамочка! – этот недовольный голос принадлежал Кристи. Она стояла на каминной полке, уперев ручки в бока.
Сестрёнка всегда была ревнива. При жизни она очень любила свою маму, и не хотела делить её с отчимом. Кристи боялась, что мама совсем забудет про неё со своим новым мужем, потому выжгла своё имя у женщины на животе. Пока та ещё была в сознании, она кричала:
– Кристи, детка, зачем ты это делаешь?! Я же тебя люблю!
– Я тоже тебя люблю, мамочка! И не хочу, чтобы ты меня забывала.
Но могут ли помнить мёртвые?
Придерживая Брайана на коленях, Мамочка поднялась и взяла Кристи к себе. Две куклы на ветхом платье недовольно смотрели друг на друга, а Мамочка гладила их, приговаривая:
– Ты ж мой глупенький… Ты ж моя жадненькая…
– Мамочка! Мамочка! Мамочка!
Энни издала едва слышный вздох. Ну вот опять… Началось. Стоило одному пойти к Мамочке, как остальные сразу лезли следом. Каждый хотел урвать себе немного мамочкиного внимания.
Все они когда-то были живыми. У всех были свои мамы и папы. Каждый страдал от чего-то своего, но конец у всех один. Они умирали здесь. Ещё до фактического момента смерти. Они умирали, лишь посмотрев Энни в глаза. Одного взгляда ей хватало, чтобы увидеть страхи, переживания и недостатки. А Мамочка делала всё остальное.
Ей это особенно нравилось… Превращать страхи в реальность. И приводить всех своих будущих «деток» к единственно верному завершению их сделавшейся невыносимой жизни – к самоубийству.
Потом она срезала с тела всё, что могло ей пригодиться. В обычную смесь для фарфора, кроме каолина, полевого шпата и кварца, шли ещё кровь, мясо, фрагменты перемолотых костей. Это было Мамочкиным особым рецептом. Так она и создавала своих кукол. Братиков и сестричек для Энни.
А Энни… Никогда не хотела ни брата, ни сестру.
За окном быстро стемнело. Один тусклый фонарь горел за спиной куклы. Она единственная осталась сидеть на подоконнике, а потому первая услышала, как дверь внизу со скрипом отварилась.
***
Идти решили ночью. Сейчас осень, но темнеет ещё поздно, и много полуночников. Соседи, напуганные позавчерашним, опять же, бдят. Потому стоило перестраховаться.
Генри ждал с нетерпением. Его давила каждая секунда. Подумать только, в его уродской жизни наконец-то появился шанс! И выглядел он как старый, безобразный дом сумасшедшей, но Генри привык, что весь этот мир – одно сплошное уродство.
Больше всего Генри бесил Ральф. Тупой и хамоватый. Но пока тот прилежно выполнял свою работу, раскапывал могилы и обчищал только что похороненных мертвяков, Генри держал эмоции при себе. Да, не так должна была сложиться его жизнь… Не так. Но в этом блядском мире по-другому не бывает!
Они сидели в гниющем «Форде Таурус». Машина пропахла бензином, землёй с их сапог и блевотным запахом ароматизатора. Вдобавок на руле, панели, сиденьях, ручках, везде появился странный жирный налёт, отчего прикасаться к ней было ещё противнее. Но Генри старался этого не замечать. Он смотрел на дом… Тот самый дом.
В детстве друзья рассказывали ему страшилку про него:
«В чёрном-чёрном городе, на чёрной-чёрной улице стоит чёрный-чёрный дом. В том доме живут страшные куклы. Они живые и очень злобные. Заглянет, бывало, туда человек, по глупости. Возьмёт в руки куклу, посмотрит ей в глаза, и… Тут же станут живыми его самые тайные страхи. Боится человек, скажем, собак – так собака его и загрызёт. Не любит себя за большие уши – так эти уши себе и отрежет. А боится любимую потерять… Так сам её и убьёт! Никогда не входите в дом старой кукольницы Мэри Доллс. А если вошли… Не смотрите куклам в глаза!».
На последней фразе рассказчик всегда выпучивал и закатывал глаза так, чтобы было особенно жутко. Генри с детства казалось, что страшилка глупая. Ни сюжета, ничего. Так, бред какой-то. Но сейчас этот бред настойчиво, как на повторе, звучал в его голове.
Какой всё-таки уродливый дом. Кованная ограда меж кирпичных колонн почернела и несла на себе такие же черные плети сорняка. Кирпичи растрескались и замшели, мох тоже почернел. Покосившаяся калитка была навечно распахнута. Весь дом и сад, всё казалось черным. В общем-то, только в этом детская страшилка не обманывала.
Дом был двухэтажный. Слепые окна таращились на улицу пустыми глазницами. Сплющенная, вытянутая к верху крыша неправильной формы, провалилась внутрь одним углом. Так, что казалось, дом надвинул её, как шляпу на глаза. По левой стороне стена заканчивалась мансардой, высокие окна которой тоже застлали черные, безжизненные плети. А может, так казалось лишь в сумраке? Тусклый фонарь через дорогу не добавлял света, а лишь подчеркивал тени.
В соседних, совершенно обычных домах погасли последние окна. Наконец-то. Не могли пораньше утолкаться спать, грёбанные полуночники!
Мародёры подождали ещё полчаса. Стало совсем тихо. Последние минуты Генри не мог выдержать, порывисто хватаясь за ручку двери.
– Всё, пошли!
Ральф покосился на дом, и толкнул дверь с пассажирской стороны.
Идти решили через главные ворота, не скрываясь. Оделись поприличнее, чтобы сойти за копов в штатском.
Уже от калитки дом обдал их сладковатым гнилостным запахом. Так пахли трупы, несколько дней пролежавшие в земле. Но Генри отогнал от себя эту мысль – этого просто не могло быть.
Растрескавшаяся тропинка привела их на скрипучее крыльцо. Дверь была чуть приоткрыта.
Генри взялся за ручку, и пожалел, что не захватил перчаток.
– Слушай, – шепнул Ральф за спиной, – Может, всё-таки не надо?
– Не пизди под руку! – огрызнулся Генри, как можно аккуратнее потянув дверь на себя.
Запах плесени обжог ноздри. Мужчина закрыл нос рукавом куртки, напарник сзади закашлялся. Но кладбищенским мародёрам к запахам не привыкать. По крайней мере это уж точно не могло встать между Генри и деньгами. Большими деньгами.
Непроглядную темень разрезали тусклые лучи фонарей. Мужчины осторожно двинулись внутрь. Когда Ральф закрыл за ними дверь дома, весь остальной мир словно отрезало.
Какое-то время они стояли в полной темноте. Лишь запах плесени – сухой, удушающий драл лёгкие когтями. Наконец, словно «отмерев» в детской игре, фонарики зашарили по стенам, высвечивая обстановку.
На трухлявом полу океан пыли хранил множество следов. Запёкшиеся кровавые пятна глянцево поблёскивали. Просторная прихожая уходила вдалеке лестницей наверх, а внизу разделялась двумя коридорами – в правую и левую часть дома. У самой двери вешалка для верхней одежды заканчивалась разбитым зеркалом. Окровавленным зеркалом.
Генри невольно прикусил внутреннюю сторону щеки. Откуда здесь столько крови? Он обернулся на Ральфа – тот явно нервничал. Тусклый луч его фонаря хаотично бродил по стенам, по потолку. Что он там-то хотел найти, пауков-убийц?
Генри дождался, когда напарник отвернётся, и погасил фонарь. Ральф увидел потухание света, и, резко обернувшись, зашарил по прихожей. Спросил шепотом:
– Генри? Эй, твою мать. Не время для шуток!
Но так хотелось. Мужчина прокрался к нему сзади. Пол, к удивлению, не скрипел. Напарник всё шептал:
– Э-эй… Генри…
Внезапный крик прервал его:
– Отдай свою душу-у-у!
Ральф вскрикнул, отчаянно заматерившись. Генри покатился со смеху.
– У тебя такое тупое лицо, когда ты боишься! – мужчина схватился за живот, согнувшись от хохота.
– Блять, – Ральф отмахивался руками, словно на него упала невидимая паутина, – Это нихрена не смешно!
Ещё как смешно. Ведь пока Ральф – больший неудачник, чем Генри, Генри чувствует себя спокойнее.
– Ты чего перетрухнул? Это просто старый уродский дом.
– Да бл… – Ральф неожиданно остановился на полуслове.
Круг фонарного света застыл на покосившейся лестнице:
– Смотри.
Генри зажёг свой фонарь.
На трухлявой ступеньке сидела кукла. Генри готов был поклясться, что её здесь не было. Он бы заметил.
Шарнирная девочка в коротком розовом платье резко контрастировала с общей темнотой. Её согнутые ножки свешивались со ступеньки, а ручки упирались в дерево так, словно она действительно опиралась на них.
По телу пробежал неприятный холодок. Нет, нельзя бояться. Нельзя. Это просто уродская кукла в старом, уродском доме.
Генри подошёл к ступеням, хватая куклу. Из-за непривычного оформления и в своей нарочитой доброжелательности она выглядела жутковато. Добавлял страха шрам повешенного, тянущийся поперёк тонкой шеи.
– Что за уродство! – фыркнул мужчина.
Зачем делать такие ненормальные игрушки?
– Уродство… – вдруг раздалось из фарфоровой головы.
У Генри расширились глаза. Взгляд куклы приковал к себе, и в сознании эхом отдавалось:
– Уродство… Какое же уродство… Ты уродец, Генри!
– Ты уродец, Генри! – хрустальный кукольный голосок сменился на грубый, женский, и очень… знакомый.
– Ты, мелкий урод, отдай мои деньги!
– Как ты посмел убежать, гадёнышь!
– Ты что, ограбил магазин, поганец?!
– Уродство! Это просто уродство.
На какой-то момент воспоминания застлали глаза. Генри был уже не в этом ужасном доме, он был… В своём ужасном доме. Ему было пять лет. Его мамаша, стопятидесятикилограммовая разведёнка варила отвратный суп на мерзкой, жирной кухне. Этим жиром пропитался, казалось, весь дом.
Генри прибежал сюда из своей комнаты с рисунком: «Мама и я». Он изобразил маму большим коричневым шаром с мелкими желтыми волосами, и был доволен сходством. Ведь он любил её такой, какой она была. Он закричал:
– Мамочка, мамочка! Я нарисовал тебя!
Но вместо того, чтобы похвалить… Мама бросила презрительно:
– Уродство.
Она достала из закопченной кастрюли деревянную ложку, которой размешивала суп, и замахнулась на сына:
– Что за уродство, Генри?! Разве я так выгляжу! А ну-ка порви это немедленно! И больше не рисуй такую дрянь!
Слёзы наворачивались на глаза. Мальчик отказался рвать рисунок, потому мама порвала его сама. С остервенением она бросила обрывки в мусорку, а Генри получил шлепок по заднице. Но ещё какое-то время он продолжал её любить. Пытался даже что-то исправить, но на всё получал один ответ: «Уродство!».
Позже он понял – мать не могла назвать уродливой себя, а потому уродливым для неё был весь мир. Эту же нехитрую истину она передала сыну. Но в отличие от мамаши, Генри пошел в своей ненависти к миру куда дальше. Ещё с десяти лет он воровал, дрался, избивал младших. Потом ограбил магазин в четырнадцать, и отсидел по малолетке. Выйдя, нашел себе место в похоронной нише. И подтянул этого неудачника, Ральфа, которого… Тоже считал уродом.
– Генри, – голос напарника вывел из забытья.
– Фу, блять! – мужчина яростно размахнулся, с силой запуская куклу куда-то в темноту прихожей.
Раздался стук фарфора о дерево.
– Эй, ты чего?!
– Пойдём, – рыкнул тот, – Поищем что-то получше наверху.
***
Настроение Генри Ральфу совсем не нравилось. Напарник весь вечер был в злом возбуждении, а теперь вот срывается на куклах. Хотя её можно было бы неплохо толкнуть. Ральф отогнал от себя эту мысль – наверняка от такого удара кукла разбилась.
Ступени со скрипом пропустили мародёров наверх. От лестничной площадки отходила дверь в широкую комнату и небольшой коридор.
– Я пойду сюда, а ты дуй в ту сторону, – не давая ничего ответить, Генри шмыгнул в комнату.
Разделяться было не лучшей идеей. Но Ральф был рад ненадолго отвязаться от идиота-напарника.
Крадучись следуя по коридору, он думал только об одном – зря они сюда пошли. Очень зря. Хотя и сам не понимал, почему.
Закрытая дверь в конце казалась приглашением войти. Ральф навалился плечом, легко высаживая трухлявую преграду, и оказался в детской. Он сразу это понял по выцветшим жёлтым обоям в цветочек, по книжкам, и детской кроватке рядом с большой кроватью. Одного только здесь не хватало. И переступив порог, мужчина понял – чего. Игрушек. В комнате не было ни одной куклы.
Его взяла досада. Раз уж в детской не было кукол, то, где они тогда должны лежать? Оставалась, конечно, мастерская, но её мародёры пока не нашли.
Вздохнув, Ральф уже собирался уходить, как вдруг… Увидел маленький бугорок под одеялом детской кроватки. Девочки укладывают кукол спать, не так ли?
Мужчина подошёл, откинул тоненькое, волглое одеяльце и… Взгляд куклы пригвоздил его к месту. Он чувствовал себя бабочкой, пришпиленной заживо булавкой к бархатному фону. Это была та самая кукла, которую швырнул Генри.
– Может… – голос сбился и задрожал, – Может их просто две?
– А может ты помолчишь, пока тебя не спросили? – отдалось звоном в его голове.
– Ральф, детка, лучше молчи, пока тебя не спросили, – так говорила… Его мама.
В сознании роем закружились мысли.
– Дорогой, тебя спрашивают, а ты помалкивай. Так ты сойдёшь за умного.
– Вы уж простите моего Ральфа, он у нас недалёкий.
– Да, да, это его брат сейчас в столице делает бизнес. Да, второй как раз в университете. Ну, не всем же быть гениями.
– Мама… – шептал Ральф, и слёзы наворачивались ему на глаза от обиды и досады, – Мама, зачем ты так говоришь? Разве ты не должна любить меня?
– Так я люблю тебя, солнышко. Потому и забочусь. Я же не ругаю тебя за все твои промахи.
«Недалёкий», «глупыш», «слабенький на голову» – так от большой любви заклеймила его мать. Братья всегда считали, что младшего в семье любят больше, чем их, но самого Ральфа от этой любви тошнило. Сильнее всего на свете ему хотелось, чтобы мама перестала оправдываться и извиняться за него перед другими людьми. Но мама не переставала. Что бы он ни делал.
Сначала он верил, что сможет стать лучше. Потом оставил надежду, и решил стать ещё хуже. Раз матери стыдно за него, пускай для этого будет реальный повод.
Заброшки, войны с бомжами, драки потянулись бесконечной чередой, пока наконец не привели его на кладбище к Генри.
– Бр-р-р, – Ральф по-собачьи помотал головой, сбрасывая оцепенение.
С чего он всё это вспомнил? Сейчас точно не время. Должно быть, проклятый дом навевает дурные воспоминания.
С другой стороны – он нашел целую куклу. Всё плюсы. Мужчина достал её из кроватки, и уже хотел бросить в карман, но тут… Его внимание привлекла фотография.
На старом комоде за отодвинутым стеклом стояло фото в почерневшей рамке. По нему скользнул тусклый свет. Рыжее и выгоревшее от времени, оно всё же сохранило в себе отпечатки лиц двоих – женщины и девочки. Мужчина приблизился, направив фонарик прямо на снимок. Пыльное стекло бликовало.
Девочка на фотографии улыбалась. Что странно, обычно на старых фотокарточках все максимально серьёзны. Но девочка была весела, мила, и наслаждалась моментом. На её гармоничном лице особой изюминкой смотрелись широкие ноздри.
Она сидела на стуле, а за её спиной стояла мать. В красивом платье с белым жабо, и шляпке с цветами. Она не улыбалась. Положив руки на плечи дочери, она будто пыталась вдавить её сильнее в стул.
Так может, это дочка кукольницы? Это её комната, и она жила здесь в прошлом веке? Ральф задумался… А что же здесь всё-таки произошло, раз этот дом стал проклятым? Не просто же так его забросили и стали обходить стороной.
К сожалению, страшилки про это место появились сравнительно позже, и уже не хранили в себе каких-нибудь реальных сведений, кроме глупой мистики.
Ральфу стало не по себе. На месте этой девочки он не хотел бы, чтоб его дом стал проклятым.
Прежде, чем успел сообразить, мужчина посадил куклу на комод рядом с фотографией. Словно отдавая дань уважения почившему ребёнку.
Генри прав. Стоит поискать что-то другое, что можно толкнуть.
***
Энни провожала взглядом широкую спину. За долгие годы жертвы дома делали с ней многое – ломали, разбивали, топили, сжигали, издевались. Но ещё никто не сажал её заботливо на комод.
Голова на шарнирах медленно развернулась. Как и тогда, сейчас ещё стояло на полке её любимое фото. Она часто смотрела на него, когда была жива.
Дальше по коридору раздался парчовый шелест юбки. Мамочка… Она пришла по душу Генри. Кажется, скоро у Энни появится новый братик. В голове этого, казалось бы, взрослого мужчины было столько всего. Но глубже всех сидел озлобленный ребёнок, превращенный в уродца мнением самого любимого человека.
Энни чуть склонила голову. Какая знакомая история. К тому же старая, как мир.
Мамочка любила таких людей. Их легко было доводить до безумия. Если некоторых к суициду приходилось тащить волоком, те упирались и сопротивлялись, то такие как Генри, нет. Они вприпрыжку бежали навстречу ужасной судьбе, помахивая ручкой всем представленным шансам на спасение. Смеясь и ликуя, уходили в ад. И совершенно не представляли, что ждёт их по ту сторону.
По комнате пробежал холодок. Это Мамочка опутывает сознание Генри. Не долго уже осталось… Ему. А ей?
Голубые кукольные глаза отразились в обратной стороне стекла комода. Её взгляд… Действовал и на неё саму. Глядя на своё кукольное личико, она всё чаще видела другую. Ту себя, которой она была. Весёлой девочкой, милой и жизнерадостной, с большими ноздрями.
Ей было семь, когда всё началось. Семь лет, когда она впервые это услышала.
– Мамочка, мамочка, смотри! Мне учительница пятёрку поставила! Я сегодня хорошо ответила на уроке.
Мама оторвалась от своей работы. Руки у неё были шершавыми от незастывшего фарфора, но бесконечно тёплыми.
– Молодец, милая, – женщина улыбалась, и в подвале словно зажигалось солнце.
Энни обожала такие моменты. Ради них стоило жить.
Но вдруг… Солнце погасло с улыбкой. И черная туча застлала её мысленное небо:
– Энни, детка, – мама приподняла её лицо сухими пальцами, с прищуром вглядываясь в него, – Что это с твоим носом?
– А что с ним?
– У тебя же огромные ноздри! Ужас какой, как я раньше не заметила?
Энни даже прикрыла нос ладошкой. Но понимала, что это бессмысленно.
С тех пор ноздри Энни захватили всё внимание матери.
– Мамочка, я хорошо выступила на концерте?
– Хорошо, милая, но не стоило так сильно раздувать ноздри.
– Мамочка, сегодня у нас в школе были знаменитые гости. Мэр города и какая-то художница.
– Славно, дорогая. Надеюсь, ты не показывалась им на глаза? А если они говорили с тобой, ты прикрывала носик, как я учила?
С возрастом ноздри значили всё больше, а девочка всё меньше.
– Доктор, неужели ничего нельзя сделать? – слышала Энни сквозь сон, когда как-то раз попала в больницу.
– Миссис Доллс, я Вам ещё раз повторяю. Мы не можем сделать пластику носа абсолютно здоровому ребёнку.
В голосе врача усталость и раздражение.
– Но ей уже двенадцать лет!
– Как минимум до восемнадцати не можем. Да и потом, процедура эта новая, экспериментальная, ещё не изученная. Вы же не хотите изуродовать своего ребёнка?
– Она и так… – мама не договорила.
Или Энни не захотела услышать окончание фразы.
С каждым годом заставлять мамочку замечать себя было всё сложнее. Ни успехи в учёбе, ни личные достижения уже не могли перекрыть большие ноздри. Сначала ноздри просто перевешивали достоинства. Потом стали затмевать их. Пока в итоге не остались только они. Только ноздри. Энни больше не было.
На каждый день рождения мамочка дарила ей шарф, чтобы дочка могла закрывать нижнюю часть лица. Из всех праздников мама больше всего любила Хеллоуин. В этот день под маской не видно ноздрей.
Со временем это начало злить.
– Ты прикрывала носик?
– Нет, мам! – кричала Энни, уже подросток, – Да, у меня большие ноздри, и что?! Они что, портят меня?
– Это не красиво.
– И? Ты из-за них меня меньше любишь?!
Мама замолчала. Энни мысленно умоляла её прокричать: «Ну что ты, детка! Я люблю тебя даже с ноздрями!», но мама… Молчала. Слишком долго, чтобы можно было дождаться ответа.
Энни убежала тогда. Потом мамочка как-то оправдывалась, говорила:
– Я люблю тебя, и хочу, чтобы моя дочка была самой-самой красивой, самой лучшей.
Но даже в этот момент… Она всё смотрела на её ноздри. Она хвалила и смотрела на ноздри. Она ругала и смотрела на ноздри. Ноздри, ноздри, ноздри! Эта мелочь, маленький недостаток сводил с ума.
Энни с детства считала, что у каждого человека есть мысленные весы. На одну чашу складываются все аргументы «за жизнь» – личные успехи, удовольствия, наслаждения. Вкусная еда и сладкий сон опять же. А на вторую чашу все аргументы «за смерть». У каждого они свои… Смертную чашу весов Энни её мамочка скрупулёзно заполняла с самого детства. И настал момент, когда она перевесила.
Все аргументы «за жизнь» резко обесценились. Список смертельных же гордо возглавляли ноздри.
Жизнь потеряла смысл. Энни поняла это с облегчением. Если страдания не стоят радостей, то жить эту жизнь просто нецелесообразно. Таким был рациональный аргумент. Но был и второй, иррациональный, в котором она сама себе не признавалась: «Вот сейчас я умру, может тогда мамочка заметит именно меня?».
Ни в школе, ни дома никто не догадался, что она собиралась сделать. Было ли это безразличием, или люди просто не хотели видеть дальше носа, Энни не знала. Но чаша «за смерть» пополнилась ещё одним аргументом.
Наступил один прекрасный осенний день. Девочка смастерила петлю, надела на шею и бросилась в окно. В то самое окно, которое единственным сохранило вид на улицу. То самое, в которое она так любила смотреть.
Энни не угадала. Именно её мамочка так и не заметила. Даже убиваясь над снятым с петли телом, она всё прикрывала рукой ноздри дочери. Это злило. Ужасно злило!
Быть может, эта злость и не дала душе девочки упокоиться? К тому же мамочка не хотела её отпускать.
Забрав тело из морга к себе в мастерскую, Мэри Доллс сделала свою первую куклу на крови. Она срезала с трупа всё, что могло пойти в смесь для фарфора, а остатки похоронила в закрытом гробу.
Мамочка трудилась долго. Но наконец новая Энни была готова. Кукла получилась очаровательной… И совершенно непохожей на её мёртвую дочь. Они не имели ничего общего. У куклы не было больших ноздрей.
Но с тех пор мамочка любила Энни. Они играли, ходили гулять, и проводили много времени вместе. Всё было так хорошо. Всё было идеально! Энни даже перестала злиться на маму. Пусть хоть так, но она ухватила свой кусок материнской любви.
Однако второй талант матери продолжал всё портить. Когда ты долго делаешь то, что у тебя получается, в какой-то момент уже не можешь остановиться. И речь здесь вовсе не о куклах.
Мэри Доллс мастерски умела указывать на недостатки. Она искренне верила – если долго и упорно говорить человеку о его несовершенстве, рано или поздно он его исправит. И станет совершенным… Мэри была уверена, что совершает благое дело.
А что является недостатком? Страх – это недостаток, эгоизм – это недостаток, жадность – это недостаток. Большие ноздри – это недостаток. И главную цель жизни Мэри находила в том, чтобы помогать другим избавляться от недостатков. Как? Так же, как она поступила со своей дочерью.
Она сделала свою малышку совершенной. На это потребовалось много сил и времени, но теперь кукла-Энни была идеальна. Такой, какой Мэри всегда хотела её видеть. Но нельзя же останавливаться на достигнутом? Нужно помочь другим!
Энни видела, как мама продолжала сводить других людей с ума. И доводить до «очистительного суицида». При жизни у неё не всегда это получалось хорошо. Но когда добрые люди наконец отчаялись настолько, что убили маму, делать мир идеальным ей стало проще.
Тогда она и превратилась из мамы, кукольницы Мэри Доллс, в Мамочку. Тогда и стала собирать свой новый дом, полный идеальных детей.
И всё равно Энни любила маму. Просто не могла не любить. Оттого не знала, действительно мамочка совершает что-то плохое, или Энни просто такой нехороший ребёнок, что не понимает и вредничает?
Энни задумалась. В глазах тех, кто приходил сюда, она видела много мам. Разных… Кто-то любил своих детей, кто-то нет. Но ни одна из них не довела своего ребёнка до самоубийства. Всё это с ними сделала её Мамочка. А как бы у них сложилась жизнь, останься они в живых? Не стань жуткими куклами в её доме? Что бы тогда с ними случилось?
Её взяло любопытство. Именно из любопытства она решилась на неожиданный шаг.
***
Генри плыл как в тумане. Отправив Ральфа в другой конец дома, он вдруг почувствовал, что остался один. Совсем один. Это одиночество сухо шуршало вокруг него длинной старой юбкой.
В комнате, куда он попал, оказалось чуть светлее, чем в остальном доме. По левую сторону у самой двери было разбитое окно, меж оскаленных зубьев которого проникал свет уличного фонаря. Да ветер задувал осенние листья. Но даже с разбитым окном, здесь стоял запах крови и плесени. Он словно въелся в эти стены.
Сбоку кто-то мелькнул. Генри порывисто обернулся. Никого.
– Крыса, – выдохнул он шепотом, – Наверняка крыса.
– Конечно… Не бегает же это кровожадная кукла, желающая тебя убить. Это крыса.
– Это крыса, – вторил мужчина странному голосу то ли в доме, то ли в своей голове.
Луч фонаря беспомощно блуждал по комнате. Он натыкался на старую мебель – деревянное кресло-качалку, ветхий диван, круглый стол с обвалившейся столешницей. Под ним валялись осколки вазы и почерневшая труха, вероятно, от цветов. Потухший камин выглядел жерлом адской печки.
Как-то вдруг темнота обострилась и стала опасной. К всепоглощающему чувству одиночества добавился необъяснимый страх. Словно ему следовало бежать, а он не понимал, от чего.
– Что за глупости?! – воскликнул мужчина вслух, – Чего я так разволновался? Это просто старый…
– …уродский дом.
– Именно. И в нём нет ничего, кроме…
– …уродских кукол.
– Угу.
– …и уродского тебя.
– Я не уродец, – ответил Генри, но как-то неуверенно.
Скорее для проформы, чем всерьёз.
– Ты – уродец, и ты сам это знаешь.
Он наконец понял, откуда раздаётся голос. Он звучит из кресла и заползает прямо ему в уши склизкой, многоногой сколопендрой. Пришлось напрячься, чтобы перевести туда свет фонаря.
Кресло надсадно качнулось. Оно стояло повёрнутым к камину, а потому видеть можно было лишь… Тяжёлую руку на подлокотнике. В тусклом кругу света она казалась зеленоватой.
Сердце с шумом забухало в районе желудка. А руки ощутили жир… Этот мерзкий жир, котором пропиталось всё его детство.
– Ты уродец, Генри, – повторил до ужаса, до скрипа зубов знакомый голос, – И ты живёшь в уродском мире. Здесь нет ничего красивого… И никогда не будет.
Рука напряглась, поднимая огромную тушу с дивана. Тушу… Его матери.
Нет! Это невозможно! Она же… Она же умерла.
Колени подогнулись. Мужчина не удержался, бухнувшись на пол.
– Какой же ты мерзкий уродец, Генри! – она развернулась, заполняя собой, казалось, всё пространство.
Запах плесени сменился тошнотворной вонью супа. В непроизвольных судорогах задёргался кадык, и в горле встал склизкий ком. Будто из разваренной капусты.
– Сынок, как ты можешь быть таким неудачником? – низкий голос переливался нежными тонами, – Этот ужасный мир специально создан для таких уродцев, как ты. И при этом ты умудряешься быть неудачником?
– Я не неудачник, – прошептал он сквозь зубы.
– Я не слышу, что ты там бормочешь.
– Я не неудачник!!!
Ральф услышал голоса в другой комнате, и ему сделалось не по себе. Они здесь одни. Если это Генри, то с кем ему разговаривать?
На полдороги по коридору, мужчина подумал: «А если этот сукин сын опять разыгрывает меня?!». Но в тайне ему хотелось, чтобы это оказалось правдой. Ведь иначе… Что именно «иначе» даже думать не хотелось.
Дверь комнаты была приоткрыта. И тон доносившихся голосов Ральфу совершенно не понравился.
Он подкрался к двери, заглянул. Холодок побежал по коже.
Генри стоял на коленях, крича на… Пустое кресло-качалку.
– Я не неудачник!!! – Генри заорал, что было силы, вскакивая, – Заткнись! Заткнись! Это не я неудачник! Не я!
– А кто же? – спросила мать неожиданно спокойно.
– Все! Все-все-ВСЕ-Е-Е! – крик рвался у него из глотки со слюной и соплями, – И ты! Ты тоже! Ненавижу… Ненавижу вас всех! НЕНАВИЖУ ЭТОТ БЛЯДСКИЙ МИР!
– Тогда зачем в нём жить?
Дикий блуждающий взгляд Генри взлетел в лицо матери. От переполнявших чувств сознание сузилось до одной лишь её улыбки. Мать улыбалась мягко, как никогда. И так обезоруживающе, что руки опускались. Накатывало отчаяние:
– Зачем в нём жить? Если он всегда будет уродским?
Ральф застыл на месте. Он не понимал, что происходит, но ему это не нравилось.
Тени в комнате внезапно зашевелились. Словно кто-то полз из них к тусклому свету заставшего фонарика.
«Что… Это… Блять за чертовщина?!» – мысли метались хаотично. Хотелось бежать, но зрелище пригвоздило к месту. Ральф чувствовал себя ребёнком, наблюдающим исподтишка за сексом мамы и папы. И нельзя, и страшно, и уйти уже не можешь.
– Зачем жить, ты спрашиваешь меня? – Генри дьявольски рассмеялся.
Ральф вцепился в ручку двери. Ещё ничего не происходило, но он сердцем чувствовал, что это нужно остановить.
– Зачем жить? – Генри отбросил фонарик, доставая из кармана складной нож, – Да чтобы разнести здесь всё к чертям!!!
Он бросился с ножом на пустое кресло.
– Ты ему не поможешь, – прозвучал в голове хрустальный голосок прежде, чем Ральф успел двинуться с места.
Кровь и жир… Текли по его рукам, брызгали во все стороны. Он убивал её. Второй раз. Он убивал свою мать, а вместе с ней и её уродский мир. Но женщина умирала, а мир оставался. Каждый раз оставался!
Даже тогда, когда он похоронил её в саду, а в полиции сказал, что мать пропала. Даже тогда… Она ушла, а всё осталось, как было.
Она оставила этот мир в его голове! Уродский, блядский мир. Но Генри никогда не ненавидел себя за это. Вместо себя он ненавидел мир.
Ральф судорожно глотал ртом воздух. Генри… Его уравновешенный, хоть и бесящий товарищ, сейчас сидел на четвереньках на полу, и вонзал нож в воздух над полом. С таким остервенением, с такой дьявольской злобой.
– Он уже во власти Мамочки, и скоро станет моим братиком.
Ральф обернулся. Кукла, которую он посадил на комод рядом с фотографией, теперь сидела, расставив ножки, у балясины перил. Она склонила голову чуть вперёд, словно ей было грустно.
Его уже не смущало, что кукла разговаривала. Немного напрягало, что она разговаривала с ним. Но если это – его шиза, то может она знает, что происходит?
– Нет! Погоди, – он бросился на колени рядом с куклой, опираясь на трухлявый пол руками, – Какого черта?
– Такова участь всех, кто смотрит мне в глаза.
– Но… Но… Тогда и моя тоже? – на друга резко стало наплевать.
Спасти бы свою шкуру.
– Да, если я скажу Мамочке о том, что в твоей голове, – в кукольном голоске зазвучали хитрые нотки, – Но я ведь могу и не говорить.
– Не говори! Не говори, пожалуйста! Я уйду, и меня словно здесь не было!
– Нет-нет, так не получится, – шарнирная голова медленно поднялась вверх.
Мужчина почувствовал, как волосы на руках встали дыбом.
– Выход отсюда только один.
– Какой?
Кукла молчала.
– Черт бы тебя побрал, како-о-ой?! – нервы ужасно сдавали.
Хотелось, чтобы всё это закончилось, но ещё больше хотелось жить. Жить! Начхать ему на всю эту мистику, он просто хочет остаться в живых!
– Тот, которым вышла я.
Цепким взглядом кукла заставила смотреть на себя.
Ральф увидел… Девочку с фотографии. В той же комнате, где сейчас был Генри. Она завязала петлю, связав вместе куски простыни. Привязала к ручке двери, закрыла её. Накинула петлю на шею и бросилась в окно.
– Я… Так не хочу! – мужчина попытался отогнать от себя морок, – Я не собираюсь!..
Кукла рассмеялась:
– По-другому не получится. Дом не выпустит тебя.
Ральф в ужасе попятился. Он не понимал, хочет девочка-кукла спасти его или убить. Мозги закипали от того, как резко всё поменялось, и в ушах стоял грохот. Грохот? Откуда?
Мужчина почти поднялся с пола, как вдруг… По голове ему прилетело чем-то тяжёлым.
***
Энни сидела на каминной полке. Она переместилась туда, когда Генри побежал в машину за бензином.
Кукла видела, как мужчина притащил в гостиную напарника, мешком свалив его у стены. Как яростно разносил здесь всё, схватив на удивление крепкую ножку стола.
– Мамочка… Всё пошло не по плану?
Мамочка сидела в кресле. Она не была расстроена, скорее немного озадачена.
На полу лежала изрезанная Кристи. Мамочка использовала её, чтобы создать образ матери Генри. И та отлично справлялась. До поры…
– Не понимаю, – Мамочка смотрела на изуродованную дочку, – Я всё делала правильно. Как с другими. Я хотела избавить его от уродского мира в его голове.
Кристи не единственная, кто пострадал. Как только Генри начал всё крушить, братики и сестрички накинулись на него. Они пытались его свалить, грызли, пинали, но… Всё больше и больше летели в разные стороны осколки кукольных голов. В этом мужчине была ужасающая и неожиданная сила. Его ненависть к миру оказалась сильнее всего остального.
Куски крашенного фарфора, порванные платья, выдранные волосы устилали сейчас пол гостиной. Дети-куклы не сумели защитить Мамочку. А Мамочка не успеет их починить, чтобы они попробовали ещё раз.
– Ты всё правильно сделала, мама, – Энни проводила взглядом поднявшегося Генри.
Он с остервенением разливал слитый из машины бензин по полю боя.
– Просто избавить от мира в голове можно по-разному. Можно уничтожить голову, а можно… Уничтожить мир. Генри выбрал второй вариант.
– Он, видимо, не очень умён, – вздохнула Мамочка раздосадовано, – Я переоценила его.
– Ты тоже не всегда бываешь права.
Энни произнесла это скорее в поддержку, но вдруг… Ей открылась эта удивительная истина. Мама не всегда бывает права. Она может ошибаться.
– А теперь Генри сожжёт наш дом. Мы с тобой против него бессильны. Ты умерла, а я слишком маленькая. Ты так и не сделаешь из него нового братика для меня, мы все погибнем, – Энни говорила это совершенно спокойно.
С облегчением даже. И верно, всё в мире имеет свой конец. Их тоже должен был прийти рано или поздно.
– Неужели мы бессильны? – спросила Мамочка, и Энни почувствовала едва заметные отчаянные нотки.
– Совершенно.
– Я же делала всё правильно. Я помогала людям… – вздохнула Мамочка грустно, – Я делала их идеальными.
– Наверное, не все хотят быть совершенством.
Генри на секунду остановился. Он с наслаждением обозрел свои труды, и выудил из кармана зажигалку. В его воспалённом рассудке не было и мысли о том, что он стоит в середине комнаты… В самом центре будущего пожара. Он не собирался бежать, он хотел уничтожать.
Со стоном в углу заворочался Ральф. Он был похож на разбуженного, грузного ребёнка. Но когда он осознал, что происходит, до него стал доходить страх.
– Генри, не-е-е-ет!
Крик оборвала резко чиркнувшая зажигалка.
Ужасные, томительные, ме-е-е-едленные секунды она падала на пол. Бензин вспыхнул. Генри повалился на колени в экстазе от зрелища. Его уродский мир полыхал! Вместе с ним полыхал и Дом самоубийц.
– Знаешь, Мамочка… Я всё хочу сказать тебе, – начала Энни с грустным вздохом.
– Что, милая? – Мамочка попыталась сохранить голос спокойным, но в нём слышалась надвигающаяся истерика.
Она не хотела умирать. Как первый раз, так и второй.
– Я тебя прощаю.
– За что ты меня прощаешь, детка? Я тебя чем-то обидела?
– Ты довела меня до самоубийства.
– Я сделала тебя идеальной.
Энни взглянула на Мамочку. От пламени в комнате стало необычайно светло. Рассохшийся силуэт матери выглядел белесым и прозрачным. Энни вдруг стало жалко её. Она никогда не поймёт, какому делу посвятила всю свою жизнь. И кто она на самом деле.
– Энни, детка, – Мамочка украдкой взглянула на Ральфа, и протянула к дочери растрескавшиеся руки, – Мы скоро умрём. Я хочу обнять тебя. Иди ко мне.
Энни всё поняла. Поняла, что это хитрость. Поняла, что мама вовсе не её хочет обнять, а планирует спастись. И поняла, что совершает сейчас самую большую ошибку в своей жизни. Но всё же… Протянула к ней руки.
Она любила мамочку. Любила так, как любят дочери своих матерей. Больше всего на свете.
***
Ральф очнулся за секунду до непоправимого. Успел закричать, но… Тщетно. Пожар разгорелся ужасающе быстро.
Чирк! Шипение. И в один момент всё вспыхнуло. В комнате стало дьявольски светло. Пространство наполнилось удушающим дымом.
Генри упал на колени посреди огня. Воздел руки к небу. Он ликовал, хохотал неистово! Он был в экстазе от смертельной агонии своего уродского мира. Но Ральф не собирался умирать вместе с ним.
Бросив сумасшедшего друга, мужчина, пригнувшись, кинулся к окну.
Смертельный жар жёг лёгкие. Обгорающий фарфор трещал под ногами. Это было безумие. Настоящее безумие!
Врезавшись в разбитое окно, он чуть не налетел руками на осколки. Единственный выход. Кукла говорила – это единственный выход.
Ральф высунулся наружу… Голову обдало освежающим ветром осени. Ветром свободы. Он ужасно хотел туда.
В ушах ещё слышался хохот Генри и треск пожара. А в голове… Всё неожиданно сложилось. Кукла хотела его спасти.
Он вернулся в пылающий дом, огляделся в поисках чего-нибудь подходящего. Но вместо этого увидел… Куклу, сидящую на кресле качалке. И отчего-то не мог отвести глаза.
Ликующий хохот Генри сменился криком. Криком боли, отчаяния, и осознания. Кажется, он только сейчас понял, что натворил.
Его спасать уже поздно. Но вот её… Он почему-то не мог её оставить.
– Ай, к черту! – Ральф в один большой прыжок долетел до кресла.
Схватил куклу. И тут же помчался назад. Пламя объяло качалку спустя секунду.
Всё меньше было воздуха. Всё больше было дыма. Часть его уходила в разбитое окно, а потому с трудом ещё можно было дышать.
Ральф бросил куклу в карман куртки, и тут… Наткнулся ботинком на штору. Гардина давно упала, и тёмную ткань невозможно было заметить, если б не пожар.
Ральф схватил старую штору, открыл окно, и выбросил конец на улицу. Широкая гардина осталась висеть между подоконником и оконной рамой.
Легко перемахнув на другую сторону, мужчина быстро спустился по ветхой ткани вниз. Было совсем не высоко.
Добравшись до земли, Ральф аккуратно обогнул куски арматуры, острыми зубьями торчащие из фундамента прямо под окном. И бросился прочь.
***
Прошло тринадцать лет. Больше не стоит на чёрной-чёрной улице чёрный-чёрный дом. На его месте долго было пепелище, пока участок не выкупили и не построили магазин. Ральф каждый день проезжал его по пути домой, и каждый раз с облегчением.
Теперь он разъезжал по городу на «Форде Мондео», новеньком и очень дорогом. В его доме больше не было тараканов и дешёвого пива. Больше не вещала томным голосом дикторша новостей из маленькой коробочки телевизора. Теперь дом его был огромным, и там его ждали жена и дочь.
Та ночь в Доме самоубийц многому Ральфа научила. Он не знал, почему кукла захотела спасти именно его, но решил не просрать второй шанс. Знал – третьего не будет. А потому он просто не мог больше быть кладбищенским мародёром, он должен был стать тем, кем хотел. И стал.
Нет… Не для того, чтобы мать больше за него не извинялась. Теперь он не пытался ей что-то доказать. Первое, что Ральф сделал на пороге новой жизни, это сказал себе:
– Мама могла думать про меня что угодно. Родители не всегда бывают правы. Я тот, кто я есть. И тем, кто я есть, я смогу прожить отличную жизнь.
Он выучился, нашел работу, и как-то всё сразу пошло в гору. Наверное потому, что он помнил… Это последний шанс. Это большой подарок.
Об этом же напоминала старая кукла в розовом платьице. Да, Ральф оставил её себе. И даже в дни особых проблем с деньгами не собирался её продавать. Она напоминала… Напоминала о том, что ему подарили жизнь.
Правда, с тех пор кукла закрыла глаза. Оказывается, у неё были небольшие веки, и с тех пор, как дом сгорел, они больше не открывались. Но Ральф был этому только рад. Он не хотел бы увидеть её взгляд ещё раз.
Проехав деловые кварталы, мужчина свернул на улицу частных домов. Самую дорогую в их городе. Среди всех этих фешенебельных обиталищ теперь стояло и его собственное.
Ворота открылись с пульта. Припарковав машину у гаража, Ральф вышел на воздух. Вечер был томным и сладким. Осень… Она всё ещё веяла тем самым ветром свободы. Теперь это его любимое время года.
Перевалило за восемь вечера, на улице потемнело. По небесам стали зажигаться первые звёзды.
Ральф вдохнул сумрак полной грудью. Отличный вечер отличной жизни. Увидав мужа в окно, жена махнула ему рукой. Он улыбнулся в ответ.
В доме горел мягкий свет и пахло шоколадом. Лили, должно быть, пекла любимые шоколадные кексы дочери. Сняв пальто, Ральф прошел через широкую гостиную в светлую кухню. Боковым зрением он по привычке нашел куклу на белой каминной полке.
– Привет, дорогая, – мужчина приобнял жену в белом фартуке, поцеловав в щеку.
Женщина стояла у закрытой духовки и на секунду разомлела в его руках:
– Привет. Ты сегодня поздно.
– Совещание, – он потянул воздух носом, – М-м-м, запах просто обворожительный.
– Скоро будет готово.
Дочка, сидевшая за столом, вертела головой перед круглым настольным зеркалом. Она махнула папе рукой, но отражение её явно занимало больше.
– Что такое, Эмили? – Ральф бухнулся на стул рядом с дочерью, – Любуешься?
Девочка перевела на отца раздосадованный взгляд:
– Папочка, у меня такие большие ноздри!
Ральф несколько опешил:
– И что? Дорогая, они же не портят тебя.
– Я твержу ей об этом весь вечер, – подтвердила Лили, – Эмили, это ведь не недостаток. Скорее… Особенность. Твоя изюминка.
Девочка надулась, сложив руки на столе и положив на них подбородок:
– Всё равно у меня большие ноздри.
Ральф погладил её по голове.
И никто не заметил, как в гостиной, на каминной полке кукла открыла глаза.
Проснулась Энни. Проснулась и Мамочка, что вселилась в её тельце в самый последний момент. Им предстояла долгая, бессонная ночь и вечная борьба за чужие жизни.
