Читать книгу: «Исповедь дочери "Маньяка"»
Глава
Моей любимой Москве, с её тайнами и секретами, с её невероятными историями и мистическими местами; городу, в котором я живу вот уже двенадцать лет, посвящается.
Дорогой читатель!
В этой книге всё, абсолютно всё —
фантазия автора. И все совпадения
случайны. Все места, здания, дома
- вымышлены.
Мне эту историю рассказала одна
статная дама в летах.
Она подсела в летнем парке на
лавочку по соседству и заговорила.
Дама с придыханием поведала мне
все свои тайны, страшные и не
очень, а потом исчезла, словно и
не было её вовсе.
Я не знаю, было ли всё это или я
просто задремала в тени большого
клёна.
Но иногда мне всё же хочется
сходить на Арбат, чтоб заглянуть в
заколоченные окна старого здания.
Гены — это лишь заряженные пистолеты, а окружающая среда — это палец на спусковом крючке. И только человек решает, на какой нажать.
Фрэнсис Коллинз, врач, генетик
Почему планета всё ещё вертится?
Почему солнце сегодня взошло?
И так бесстыже ныряя в зеркальце,
Солнечный зайчик влетает в окно.
Ответьте мне, почему она вертится?
Почему наступил снова день?
И птица кричит, как старая сплетница,
Найдя для слухов мишень.
Внутри даже сердце остановилось,
Мой поезд сошёл с рельс.
И всё, что могло плохое, случилось,
Но никто не заметил процесс.
Объясните мне, что происходит?
Ведь всё замереть должно!
В ответ я слышу, как ветер выводит:
«Миру, увы, всё равно!»
Исповедь дочери «Маньяка»
Она без разрешения зашла в комнату, села на единственный свободный стул, не заваленный вещами.
Не поворачивая головы, очень долго сидела сгорбленная и смотрела на свои руки. Она молчала так долго, что, казалось, никогда уже не заговорит. Но потом она выпрямила спину и произнесла:
— Привет, — у неё был бархатный, молодой голос, совсем не подходящий её возрасту. — Поговорить надо. Мне надо, — уточнила она и вновь замолчала.
Наверное, она хотела, чтобы ей помогли, задали какие-нибудь вопросы или просто выгнали. Но ничего такого не происходило. И она продолжила:
— Я первый раз это скажу вслух и только тебе. Скорее всего и последний. Чуть позже ты поймёшь почему. Знаешь, был такой итальянский психиатр, родоначальник антропологического направления в криминологии, Чезаре Ломброзо. В своих работах профессор делил преступников на четыре категории: убийцы, воры, насильники и жулики — и утверждал, что у каждой из них есть особенности внешности и поведения в социуме. Убийцам он приписывал холодный, часто кровавый взгляд. Крупный нос, загнутый, как у хищной птицы, чрезмерно развитые нижние челюсти и очень тонкие губы. Он говорил, что они нелюдимы, злы и часто набивают себе татуировки. Но это всё чушь. Надо сказать, современная наука спорит с ним до сих пор. Она утверждает, что это обычные люди, часто красивые внешне и даже очень обаятельные.
И ты знаешь, я соглашусь с современной наукой: они довольно красивые люди, ведь я знаю это не понаслышке, потому что я дочь «Маньяка».
За несколько месяцев до Нового года. На балконе
Статная дама неопределимых, честно скажем, лет, которую тут все звали мадам Секретарь, подождала, пока разговоры на экранах стихнут, кашлянула и громко произнесла:
— Дамы и господа! Приветствую вас в нашем закрытом клубе «Маска», которому насчитывается уже 155 лет. Да, господа, этот год у нас юбилейный. И игра будет особенной, так как посвящена становлению нашего общества, олицетворяя все его периоды, начиная с трактира, который извозчики называли «Брага», где прошли первые игры, и заканчивая нашими днями.
Прямоугольники телеэкранов, перед которыми стояла мадам Секретарь, выглядели как анонс детского мультфильма, потому что на каждом из них были люди в масках разных цветов. Она занимала большую половину лица, оставляя на виду только подбородок. Маски были сделаны по типу венецианской бауты, которая немного расширялась к низу и после выпячивалась вперёд, тем самым решая два жизненно важных вопроса носителя: человек в ней мог есть и оставаться инкогнито. Даже разговаривая, он не боялся выдать себя, потому что строение маски меняло тембр голоса. Конечно, узнать, мужской или женский, было возможно, но вот опознать его — навряд ли. Маски — это был, наверное, единственный атрибут, который существовал с первого дня создания тайного общества «Маска» 155 лет назад. Всё остальное модернизировалось, каждый раз идя в ногу со временем.
— Ну и кто же тот счастливчик, что будет банковать на юбилейной игре? — спросила Белая. — Несправедливость, но мне так давно не выпадало это счастье.
— В этом году у нас будет банковать госпожа Чёрная, — объявила мадам Секретарь, и вздох разочарования пронёсся по квадратам экранов. — Так выпал жребий. Будьте вежливы, господа, и уважайте наши правила. Никто не может спорить с его величеством случаем и установленными порядками.
— Но ведь госпожа Чёрная у нас новичок, — возразил Синий. Если голос не врал, ему было лет пятьдесят. Эдакий мужчина в самом рассвете лет. Говорил он громко, выразительно, иногда жестикулируя. — Да к тому же она женщина. Нельзя юбилейную игру поручать новичку. Это как минимум непрактично, а как максимум глупо. Пусть сыграет в этом году, научится, а там…
— Сначала мне хочется сделать вам замечание: у нас нет деления на женщин и мужчин. Вы все здесь — Маски. Также вы всё это знаете. Но я всё же напомню, что членство может передаваться исключительно близким родственникам: супругам, детям. Хотя и это не всё. После получения права на билет кандидат проходит много степеней проверки. И с той минуты, как был выдан билет, госпожа Чёрная имеет такие же права, как и остальные члены закрытого клуба «Маска», — сказала мадам Секретарь твёрдо. Она единственная здесь была без маски, но что-то подсказывало, что седина в волосах и ярко выраженные морщины — это всё бутафория. — Кодекс нашего клуба неизменен вот уже 155 лет.
— О чём мы спорим? — вступил в дискуссию господин Серый. Судя по руке, в которой он держал курительную трубку, хриплому голосу и седине, торчащей вокруг маски, ему уже давно перевалило за семьдесят. — Ей помогут устроители. Со жребием спорить нельзя. Мне кажется, мы просто теряем время в пустой дискуссии.
— Спасибо, — поблагодарила его за поддержку мадам Секретарь и продолжила: — Итак, на юбилейной 155-й игре банковать будет госпожа Чёрная.
— Чувствую, будет скучно, — фыркнула Белая.
К своей маске, которая, как и у всех остальных, спускалась только до рта, немного прикрывая верхнюю губу, она приделала белую сеточку в стразах, закрывая остальную часть лица и даже шею. Тем самым очень выделялась на фоне остальных грубых, половинчатых масок других игроков.
— Мы год ждали игру, чтоб её делал новичок! — обиженно рыкнул Фиолетовый, поправив свою маску. Она у него почему-то постоянно норовила сползти. Было непонятно, то ли маска была бракованной, то ли лицо имело нестандартное сложение, но она упорно не хотела сидеть ровно. — Я разочарован. Вообще-то цель данного общества — развлекать, а вы, что делаете вы?
— Если всё так, я, возможно, и вовсе пропущу эту годовщину, — отрезал Красный, судя по голосу и фигуре, довольно молодой человек, не старше тридцати лет. Он постоянно крутил в руках фишку. — У меня, между прочим, есть планы и повеселее на Новый год.
Остальные члены клуба менее громко, но тоже поддержали своих друзей, замотав своими разноцветными масками в знак несогласия.
— Постойте, господа, — примирительно сказала Чёрная, подняв руку с огромным красным перстнем. Рука многое сказала о новенькой, как минимум то, что ей было далеко за семьдесят. — Выслушайте вначале, мадам Секретарь, возможно, вам понравится то, что я придумала.
После того как правила юбилейной игры были оглашены, в зале наступила тишина. Все находились в ступоре от предложений, что принесла новенькая. Она сейчас казалась остальным отбитой на всю голову, и правила игры даже немного пугали членов закрытого клуба, но одновременно и притягивали разбалованных жизнью людей, которые уже и не знали, как ещё пощекотать себе нервы. Устроители, конечно, долго проверяли и её финансовое состояние — оно имело первостепенное значение — и адекватность наследницы в довольно узком, нужном для клуба понятии, но, как говорится в одной русской пословице, «от Запада до Востока нет людей без порока», и потому поручиться за её полную адекватность никто не мог.
Банкующий имел свои обязанности и привилегии. Он оплачивал проведение игры, и от того, как много он мог позволить себе потратить, зависело, насколько всё будет эффектно. За это ему позволялось участвовать в процессе создания игры — так сказать, воплотить все самые тёмные свои фантазии в действии. Но это были только рекомендации, которые потом ложились на стол низшему звену устроителей, и уже там решалось, что и как будет выглядеть. Визировало же всё в итоге высшее звено, о котором никто ничего не знал.
Главное правило данного общества было таким: его члены не знали друг о друге ничего. Здесь не было имён, фамилий, должностей — только цвет маски, который и становился именем. Здесь нельзя было раскрывать свою личность, за что тебя могли быстро исключить, но также запрещалось намеренно узнавать личность других игроков. Был случай, что однажды такую любопытную маску, заподозрив в шпионаже, просто обнулили, не смотря на её статус и состояние. Да, именно обнулили, а не просто выгнали из клуба «Маска».
Анонимность и умение держать всё в секрете — именно эти качества организаторов в первую очередь привлекали богачей, которым не нужна была огласка в столь деликатном и незаконном деле.
Прошло 155 лет, но люди не поменялись: что в XIX веке, что сейчас. Когда у тебя много «хлеба», то ты хочешь всё больше и больше «зрелищ».
Из присутствующих на ежегодном собрании клуба в преддверии новогодней игры никто не знал, как реагировать на предложение Чёрной, и потому все молчали. Первым молчание нарушил господин почтенного возраста — Серый. Покашляв в кулак, он тихо затянулся своей, скорее всего, антикварной трубкой и произнёс:
— Славная будет охота. Я в игре.
Настроение на экранах после этих слов сразу изменилось. Люди успокоились и согласились на сценарий, предложенный госпожой Чёрной, таким образом как бы приняв её в свой клуб. Это говорило о том, что Серый пользовался среди других членов авторитетом, и его решение было самым веским в клубе.
В кулуарах шептались, что Серый и есть один из устроителей высшего звена, но это было не точно.
— Кто-то будет делать слепую ставку? — спросила мадам Секретарь.
— Это как? — поинтересовалась Чёрная. Она тоже выдохнула, когда её условия были приняты. Ведь все эти люди, богатые и ненормальные, коими она их считала, должны стать пешками в её игре, о которой никто из них пока не догадывался.
— Можно сделать свою ставку, не видя игрока, просто на номер, — ответила ей мадам Секретарь, — и тогда ставка автоматически увеличивается. Но вы, как банкующая в этом году, а следовательно, причастная к устройству игры, можете сделать только слепую ставку, и никак иначе. Я позже вам всё объясню.
— Я тоже сделаю слепую ставку. В прошлом году мне очень понравилось. Мой номер шесть. Люблю полагаться на судьбу, — сказал Серый весело. — Вот вы знаете, что кристаллическая форма замёрзшей воды представляет собой шестигранник. Каждая снежинка является удивительным естественным творением природы; нет двух похожих снежинок, но всё же они все состоят из шести лучей. Конечно, если мы говорим о живой воде.
— А если о мёртвой? — ухмыльнулся Красный, видимо, решив по молодости поддеть старика.
— А если о мёртвой, то если заморозить воду из микроволновки, ну или сделать из неё снежинки, то это будут ломаные инвалиды, некрасивые и, надо сказать, вредные для человека, — всё же ответил ему Серый, хотя интонацией дал понять, что понял его издёвку.
— Кто-то ещё будет делать слепую ставку? — прервала их диалог о снежинках мадам Секретарь, оглядывая экраны.
Больше на слепую ставку никто не решился. Все хотели сначала посмотреть на игроков, прочитать их резюме.
— Тогда разыгрываем очередность выбора, — сказала мадам Секретарь.
— Кому первому выпадет выбирать себе игрока, тот и победил, — с издёвкой заметил Серый. — Но это не точно.
Глава 1. Светка и её нога
Когда мы планируем — Господь смеётся.
31 декабря, примерно 16:00–17:00 по московскому времени
Телефон в сумке разрывался от звуков: это были и вызовы, и сообщения во все возможные мессенджеры, словно тот, кто пытался дозвониться, был в отчаянии, но по итогу это оказалась всего лишь Светка.
— Ты чего трубку не берёшь?! — кричала она, даже не дождавшись приветственного «алло». — У меня горе, трагедия, катастрофа, ты где пропала? Алло, Ленка? Где ты?!
— Я здесь, не хотела брать, холодно телефон держать, а перчатки ты мне так и не вернула.
— Вот ты мелочная, холодно ей телефон держать, — кричала Светка возмущённо. — А у меня жизнь закончилась! Срочно дуй домой, ты уже три часа как должна была смену закончить, где шляешься? И да, зайди в наш магаз, купи мне бутылку шампанского, а лучше две.
— У меня денег нет, — призналась виновато Лена.
— В смысле — нет? Тебе что, Манана не заплатила? — удивилась Светка.
Конечно же заплатила, да ещё и премию к Новому году дала, но Ленка все деньги потратила на ресторан.
Из пивнухи, в которой Лена работала уже год, она каждый день видела двери и окна шикарного ресторана напротив. Хотя что это она; здесь, на Новом Арбате других и не было — только их пивнуха непонятно как затесалась, как бедный родственник на богатой свадьбе. Но этот ресторан ей полюбился почему-то особенно. Может, потому что интерьер в нём был сказочный, словно царские палаты, а возможно, потому что она каждую свободную минутку наблюдала в его окнах красивую, а главное, счастливую жизнь, как в телевизоре. Видела, как мужчины и женщины, лощёные, улыбчивые, пили, ели, смеялись. Они приходили туда парами и семьями, и Лене казалось, что это лучшее место на земле, и все люди, переступая его порог, автоматически становились счастливыми. Казалось, что блюда там изумительного и неповторимого вкуса, и когда их ешь, испытываешь неимоверное удовольствие. Лена решилась сделать себе на Новый год подарок — хоть разок сходить туда. Поэтому, скопив немного денег и добавив к этому сегодняшнюю премию, она пошла в ресторан мечты.
Счастливой Лена, конечно же, не стала; более того, почувствовала себя ещё больше несчастной. Ей постоянно казалось, что официанты смотрят на неё высокомерно и брезгливо; еда тоже подвела: была пресной и безвкусной. В итоге вместо призрачного счастья она получила унижение и потратила все свои деньги. И вот теперь не знала, как сказать подруге, что денег на шампанское нет, а ведь именно ей, рыдающей в трубку Светке, она была обязана на данный момент всем.
Ещё год назад Лене казалось, что жизнь закончена, но маленькая рыжая девчонка, жующая с открытым ртом жвачку, постучала беспардонно по спине.
«Ты что здесь торчишь целый день? — спросила её девушка лет двадцати и без всякого стеснения добавила: — Бомжуешь?»
Конечно, Светка тогда вредничала, потому что одежда на Ленке была хорошая, чистая, и на бомжа она не смахивала, но вот замерзла, конечно, тогда на славу.
«Любуюсь. Иди куда топала», — огрызнулась Ленка. Сообразив, что с хамкой они примерно ровесницы, она не стала любезничать и сразу перешла на грубый тон.
«Ага, ври больше, — хмыкнула деваха. — Я всю смену за тобой наблюдаю», — и она показала на расположенную рядом пивнуху.
Вид то заведение имело скромный, но так как располагалось на Новом Арбате, принимало у себя совершенно разных клиентов: от забулдыг до депутатов.
«Предлагаю один раз, — сказала тогда Светка. — Я живу на Старом в коммуналке, рядом совсем, пошли погреешься. Денег не дам, но и у тебя за обогрев не возьму. Как зовут-то тебя?»
«Зачем?» — спросила она тогда не к месту.
«Дочку так назову, — серьезно ответила Светка, но вдруг прыснула. — Шучу!»
«Лена», — назвала она тогда первое имя, что пришло в голову, еле шевелящимися от мороза губами.
«Светка», — представилась рыжая и, ничего больше не говоря, пошла в переулок.
Почему Лена тогда пошла за ней, как не испугалась, она до сих пор не знала, но одно теперь знала точно: Светке она обязана всем.
Именно новая подруга позже устроила её в пивнуху на Новом Арбате, как там говорили — стоять на кранах. Причем по-свойски, как умела, Светка договорилась с главным администратором Мананой, что Лена будет работать без паспорта — мол, потеряла. Без документов, правда, платили в два раза меньше, зато по факту каждый день, и Лену это устраивало. Главное, хватало на диванчик в маленькой комнате Светки и еду, а больше ей пока ничего не требовалось. Весь год Лена просто зализывала раны, пытаясь прийти в себя, и старалась не думать ни о прошлом, ни тем более о будущем, потому что непонятно было, что из этого страшнее.
— А ты что, дома? — вместо ответа про зарплату спросила свою благодетельницу Лена. — Ты же сегодня на бал идёшь!
Месяц назад Светка прибежала счастливая, держа в руках дорогое приглашение. Она прыгала по своей кровати, по тахте и даже по старому, видевшему ещё детей того самого Арбата комоду, и кричала:
«Я вытянула счастливый билет, всё, теперь я селебрити, теперь олигарх мой!»
Когда запыхавшаяся от бега и смеха Светка успокоилась, то объяснила своё сумасшествие.
Ещё год назад, в первый же день знакомства, Светлана рассказала Лене, что у неё есть бизнес-план. Да-да, именно бизнес-план, а не мечта какая-то, потому как первые воплощаются в жизнь, а вторые обычно нет. План заключался в том, чтобы выйти замуж за олигарха.
Над их пивнухой находился ресторан. Номинально он относился к ним, да вот только контингент в нём никогда не смотрел на цены в меню. Ресторан был для высшего общества. Такие, как Светка и Ленка, даже в официантки туда не годились. Обслуживающий персонал отбирали как на подиум. Кроме знания столового этикета, меню и опыта работы в подобных заведениях, в обязательном порядке нужна была модельная внешность, чего у обеих подруг не имелось. Зато Светка была деваха пробивная и даже, можно сказать, немного навязчивая и потому дружила с официантками со второго этажа.
Как она сама выражалась: «У них не было шанса ускользнуть от моей дружбы». Вот одна из таких избранных месяца три назад рассказала Светке, что на Новый год в Москве проходят закрытые вечеринки, на которые попасть невозможно, и на них девушки легко находят себе миллионеров.
Девчонки из ресторана сверху подрабатывают на тех вечеринках и наблюдают весь процесс, что называется, офлайн. Коллега тут же намекала, что, мол, она может по-свойски у менеджера попросить приглашение для Светки за небольшое, а на самом деле огромное для бедной официантки вознаграждение.
«Понимаешь, Светик, найти олигарха там — ничего не стоит», — говорила красотка.
На справедливый вопрос «а почему ты не ищешь?» официантка-модель отвечала, томно вздыхая, что у неё есть парень и она, как ни странно, его любит. Находят же олигархов девушки свободные.
Каждая приезжая дурочка мечтает об олигархе, доме на Новой Риге и квартире в Хамовниках. Светка была из таких же, только с одной поправкой: она была ещё и упёртой. Светик долго и муторно обрабатывала красотку со второго этажа и всё-таки получила желанное приглашение. Сколько оно стоило, Лена не знала, но всё, что скопила экономная Светка, она отдала за билет. Видимо, подруга со второго этажа — не такая уж и подруга — и взяла с неё за призрачное счастье немало.
Лена потому и пошла сегодня после работы в свой ресторан «разочарование», будучи на сто процентов уверенной, что её соседка уже если не поймала себе олигарха, то точно направилась на охоту.
И вот в день икс на вопрос о бале олигархов Светка разрыдалась в трубку и отключилась, чего за ней ранее не водилось. Эта жизнерадостная бестия танцевала, припрыгивая, даже тогда, когда оторвала ноготь о сломанный кран в пивнухе.
Поняв, что случилась какая-то катастрофа, Ленка побежала домой, вернее, в старую коммуналку, пахнувшую пылью и нафталином, что служила ей последний год домом.
По пути она забежала в продуктовый в соседнем доме. Там они со Светкой никогда и ничего не покупали, потому как наценка здесь была нешуточная — он был больше ориентирован на туристов, гуляющих по Старому Арбату; но вот хозяина они неплохо знали. Рашид жил в соседней комнате и иногда приходил к девчонкам на ужин. Нет, он не приставал и даже не заигрывал, просто ел. Жена у Рашида жила далеко, и потому он очень скучал по домашней кухне, а сам готовить не умел.
— С наступающим Новым годом! — произнесла Лена радостно, увидев за прилавком соседа.
— Что надо? — Рашид сразу смекнул, что сейчас последует просьба, и улыбаться в ответ не спешил.
— Рашидик, миленький, дай бутылку шампанского в долг! — попросила она, сразу же покраснев. Сосед округлил возмущённо глаза, но зная, что раньше такого не было, тихо спросил:
— Что случилось?
— Понимаешь, я всю зарплату потратила, — сказала Ленка, смутившись, — а Светка плачет там, говорит, горе у неё. Я отдам, честное слово, моя смена в пивнухе третьего января, я третьего и принесу, — и как последнюю возможность вымолить шампанское, произнесла: — Клянусь!
— Куда потратила? — по-свойски спросил Рашид, протягивая Ленке бутылку.
— В ресторан сходила, — честно ответила она и тут же принялась оправдываться: — Ну, сегодня же Новый год, Светка должна была уйти на праздник, вот я и подумала, что устрою его и себе. Пойду в ресторан, поем вкусно, посижу в красивом месте, а потом приду и спать лягу. Я же не знала, что у Светки трагедия.
— Ох, — хрюкнул от смеха Рашид. — Ребенок ты ещё. В какой ресторан-то ходила?
— В «Печки-лавки», — гордо ответила Ленка, решив, что Рашиду не надо знать о её разочарованиях. — Там так круто, такой интерьер красивый, блюда — просто пальчики оближешь, — забыв, что ещё пять минут назад почти плакала из-за данного похода, рассказывала Лена.
— «Печки-лавки»! — опять хохотнул Рашид. — Забегаловка.
Лена хотела обидеться, но протянутая ей бутылка шампанского напоминала о долге, и она передумала.
Снег, словно бы вспомнив, что сегодня Новый год, продолжал падать крупными хлопьями, создавая настроение гуляющим по Арбату. Теперь, когда в руках была такая дорогая во всех смыслах бутылка шампанского, Лена не бежала, а медленно шла, боясь упасть и разбить.
В подъезде опять кто-то выкрутил лампочку, и пришлось идти на ощупь.
— Ленка, ты? — послышалось в подъездной мгле, где только свет от окна немного рассеивал темноту.
— Я, — ответила она Максимке. Лена сразу узнала по голосу бомжа, который пригрелся у них на окне. Он уже почти полгода, а может и больше, жил в их подъезде, и девушке было очень жалко ещё не старого, но такого грязного и заросшего, а главное — потерявшегося в жизни человека. Иногда, когда у них оставалась еда от ужина, она тайно от Светки, которая очень за это ругалась, выносила ему пластиковый контейнер.
Почему-то любившей весь мир подруге не приглянулся только бомж Максимка.
«Мутный он какой-то, — любила говорить Светка. — Я людей чую, точно мутный, не подходи к нему».
Но Лена всё равно жалела опустившегося человека, возможно, отчасти видя в нём себя, и понимая, что если бы не добрая Светка, возможно, она тоже вот так бы сидела на грязных окнах.
— Поздно ты сегодня, — заметил он, не вставая с подоконника, который приспособил себе для ночлега. — С наступающим Новым годом.
— Ты лампочку выкрутил? — спросила Ленка строго.
— Да, я завтра вкручу, — тут же сознался Максимка. — Не ругайся. У меня ведь тоже Новый год, я тут стол накрыл, водки купил, люди будут ходить, увидят, в полицию позвонят. А так, пока вошедшие оглядываются внизу, привыкая к темноте, я уже успеваю всё спрятать и сам спрятаться.
— Как понял, что это я? — спросила Лена, чтобы сменить тему. Она не одобряла действий Максимки, но и ругать ущербного язык не поворачивался.
— Так ты пахнешь по-особенному, — ответил тот.
— И тебя с наступающим, — сказала Ленка примирительно, вставляя на ощупь ключ в дверь.
— Спасибо, — она услышала по интонации, что Максимка перестал улыбаться. — Желаю тебе, Ленка, от всей своей бомжовской души, обрести себя в новом году. Это очень важно, поверь, вот я однажды потерял себя на просторах своей судьбы и всё, найти не могу, да и, наверное, уже не хочу.
— Спасибо, — пролепетала Лена, не зная, как реагировать на столь душевный порыв.
Ещё в коридоре было понятно, что у Светки настоящая трагедия. Её плач разносился по всей коммуналке, диссонируя с песнями из «Бриллиантовой руки», которые слышались из первой комнаты. Там проживала Инесса Вениаминовна. Женщина по причине своего преклонного возраста была глуховата, и потому телевизор вместе с ней «смотрели» все жильцы дома.
— Пришла, — с вызовом сказала Светка. — А говорила, денег нет, — прокомментировала она бутылку в Ленкиных руках.
— Это я у Рашида в долг взяла, — призналась Ленка. — Рассказывай, что случилось и почему ты ещё не при параде.
Светка откинула плед, и под ним показалась нога в гипсе.
— Сломала! — вновь заревела Светка с ещё большей амплитудой, казалось, победив даже телевизор Инессы Вениаминовны.
Ленка быстренько открыла бутылку шампанского, сбегала в холодильник за льдом (его Светка специально морозила, чтобы убирать мешки под глазами после бессонных ночей) и сунула шипящий бокал рыдающей подруге.
Та, не сопротивляясь, выпила его залпом и сморщилась от газов, ударивших в нос.
— Упала? — спросила Ленка сочувственно, показывая на ногу.
— Уху, — ответила Светка печально, но уже без надрыва. Видимо, силы горевать потихоньку заканчивались, а может быть, уже подействовало шампанское.
— Ну и бог с ними, с этими олигархами, — рассудила Ленка. — Значит, так надо было. Моя тётка всегда так говорила.
Последнее предложение вылетело само, и Ленка испугалась. Она запрещала себе думать о ней, и, казалось бы, всё удавалось, но вот фраза из прошлого вырывается против её воли, и сразу становится больно и страшно.
В это время Светка, выпив и второй бокал залпом, стала как-то внимательно смотреть на Ленку.
— Что? — спросила та. Лене не хотелось, чтобы сейчас Светка начала расспрашивать про тётку, ведь в начале их знакомства она сказала, что сирота.
Но подруга заговорила совсем о другом.
— Мы ведь с тобой похожи! Рост примерно метр шестьдесят пять, так?
— Метр шестьдесят восемь, — поправила её Ленка.
— Глаза голубые, — продолжала загибать пальцы Светка.
— Серые, — возразила она.
— Телосложение обычное. Одна разница: я рыжая, а ты русая, — казалось, больше для себя говорила Светлана. — Но опять же, у меня есть хна.
— У тебя грудь третьего размера, а у меня первого, — привела весомый аргумент Ленка, сама не понимая, зачем позволила втянуть себя в это сравнение и зачем Светке хна.
— Для этого Господь придумал вату, — спокойно произнесла подруга, махнув успокаивающе рукой.
— Точно для этого? — уточнила Лена. — Мне казалось, всё же для другого, раны там перевязывать.
— Это побочный функционал, — уже весело произнесла Света. Видимо, шампанское сделало своё дело, и девушка смирилась с поражением. — Главное, для чего нужна вата, это для увеличения женской груди. Ну что, Ленка, будем из тебя Светку делать. Ведь я фото отправляла и анкету на сайте заполняла, так что придётся тебя немного подправить.
— Зачем? — конечно, она не была дурой и начала догадываться, что задумала подруга, но не хотела в это верить.
— Пойдёшь на бал олигархов вместо меня, — сказала деловито Света, допивая шампанское прямо из бутылки. — Что я, зря столько «дружила» с этой ненормальной?
— Нет, — сказала Лена, боясь гнева подруги.
— Ты только подумай! — почти закричала соседка и, вскочив на одну ногу, заскакала на ней до шкафа. — Я купила это платье, причём не на Садоводе, а на Садовом кольце, чувствуешь разницу? — Светка достала шикарное платье цвета шампань и бросила его на рядом стоящее кресло. — Вот эти туфли я выкупила на «Авито», конечно, они не новые, но это настоящие лабутены. — Теперь она бережно поставила рядом коробку. — И всё это, все мои усилия пропадут даром. А приглашение, знаешь, сколько мне оно стоило? Ты даже не представляешь! Поэтому ты пойдешь, найдёшь себе олигарха, а потом познакомишь меня с его другом, ну или я его у тебя просто отобью, — огласила свой нехитрый план подруга.
— Светка, ты что? — произнесла Ленка успокаивающе. — Не найду я никакого олигарха. Я же серая мышь, некрасивая и неинтересная. У меня нет таких роскошных медных кудрей, как у тебя, смотри, мои волосы блеклые и прямые, как пакля. А глаза? У тебя они голубые, как небо на Сахалине, а мои глаза серые, как обычное небо над Москвой. А ещё ты ведь смелая и весёлая, ты тогда подошла ко мне и спасла, тебя любят в нашей пивнухе все: и коллеги, и клиенты, а со мной только бомж Максимка разговаривает. Честно-честно, вот сегодня заходил Пётр Борисович и оставил тебе подарок, Манана мне не доверила, вдруг там что-то дорогое, сказала, что отдаст тебе его сама.
Надо сказать, это было чистой правдой. Старичок лет шестидесяти пяти приходил к ним почти каждый день. Он не напивался, просто брал бокал светлого пива и потягивал его весь вечер. Однажды он рассказал Светке, что он профессор, но вот родственников, так случилось, в живых никого уже не осталось, и он приходит сюда, чтобы посмотреть на людей, послушать их разговоры и почувствовать себя снова живым, а в своей старой и огромной квартире, переполненной воспоминаниями и фотографиями, пусть и находящейся в самом центре Москвы, ему иногда кажется, что он уже умер и это его персональный ад.
— Если кто и был способен поймать того самого олигарха, то это ты. Я только всё испорчу, — закончила Ленка и увидела, как подруга опять плачет, только теперь тихо и печально.
— Во-первых, ты не такая, — сквозь слёзы произнесла Светлана, — а во-вторых, знаешь, у меня есть одно правило: если есть хоть малейший шанс, то его надо использовать. — Ленка хотела возразить, но подруга её остановила: — Обещаю не ругаться, если у тебя не получится, но ты всё равно пойдешь, потому что — а вдруг? Всё, неси хну, тазик и кисточку, будем тебя красить. У нас два часа, надо ещё успеть тебя накрутить. Поверь мне, яркие волосы, кудри и всё — к глазам и веснушкам никто приглядываться не будет. Хотя веснушки можно и нарисовать. Шевелись, времени в обрез. Хорошо хоть бал рядом проходит.
— Где? — спросила Лена на автомате, потому что у неё шла внутренняя борьба. Она пыталась себя уговорить, приводя несокрушимые аргументы, типа таких, что она в принципе должна Светлане и ничего не случится, если она сходит, потанцует, ну или сторонке постоит. Может, там даже будет вкусный фуршет.
— В ресторане на углу.
— Серьезно? — удивилась Ленка. — Но он ведь закрыт.
— Прикинь, — хохотнула подруга. — Это, оказывается, ширма такая, ну, типа тайна. Чтоб никто не знал. Все думают, что он на реставрацию закрыт, а там внутри давно уже ремонт закончен, и олигархи тусуются. Чтоб тебя, — это было уже сказано своей ноге. — Вот рассказываю тебе, а самой ещё больше туда хочется. Тайное место, в тайной Москве, для избранных, м-м-м-м-м, — мечтательно произнесла Светка и погрозила гипсу: — Сволочь ты.
— Странно только, что ты так легко получила пригласительный в это тайное место для избранных… — сказала Лена задумчиво.
— Да что б ты понимала, — возмутилась подруга. — Легко! Ага, как же! Хватит болтать, неси хну, тебе сегодня покорять ночную Москву.
Глава 2. Бал
В современном мире чаще всего обманывает обёртка.
31 декабря, примерно 19:50 по московскому времени
— Олег, ты уверен, что это окупится? — в который раз спросил Алик, видимо, жалея потраченных денег.
— Ну ты посмотри, сейчас тренд на девяностые. Машка, которая пела про «мулипусичные облака», где сейчас? Как взлетела? Рукой не достать! А ведь вместе с нами маялась по ресторанам, — привёл аргумент Олег, уже начиная раздражаться на гундёж своего клавишника. — Раз мне это приглашение прислали, значит, кто-то хочет в меня вложиться.
— В нас, — поправил его Алик.
— Ну, конечно, в нас, ты же знаешь, я тебя никогда не брошу, — поправился Олежа.
Говорил он это искренне, потому что как только их слава прошла и деньги закончились, жена Алика, забрав дочурку, умотала в Америку, найдя себе там богатого и старого папика, и забыла про бывшего мужа.
У самого Олега была несколько другая история, но не менее трагичная. Его возлюбленная в тот же самый момент их с Аликом неудач выбросилась из окна. Сделала она это не по причине конца его популярности, а из-за зависимости и пришедшей вместе с ней психической болезни, но легче от этого не было. Итог один. Они остались вдвоём, без семей, без денег и без заработка. Наверное, тогда их спасла только дружба. Пришлось следить друг за другом, не дать спиться, не позволить скатиться в пропасть. Зарабатывали себе на хлеб они тем, что пели в ресторанах и барах. Самым обидным, конечно, было исполнять чужие песни, когда пьяные отдыхающие, не узнав их, начинали протягивать надменно деньги и требовать песни современных чародеев эстрады.
Поначалу Олежа обижался и отказывался исполнять репертуар других певцов, крича, что он Ворон, но со временем Алик уговорил его, и они выучили нынешние хиты, потому что даже если ты звезда девяностых, тебе всё равно хочется есть и в нулевых, и в двадцатых.
— Ну, можно было обойтись костюмом и попроще, — продолжал тихо говорить Алик. Он в последнее время сильно сдал, постарел и погрустнел. Олежа недавно понял, что тянули они только благодаря нескончаемому энтузиазму и энергии Алика, но вот, кажется, и он сдался. Пятьдесят пять лет — это не возраст, но, видимо, когда ты постоянно борешься с жизнью, старость приходит быстрее.
Олежа взглянул в зеркало. Вот он постарел несколько меньше друга. Возможно, его освежали шикарные волосы до плеч, конечно же, окрашенные в салоне, а может быть, подтянутая фигура, которой он был обязан каждодневному спортзалу. Кстати, костюм на фигуре сидел идеально.
— Нет, — сказал он Алику примирительно. — Тут нельзя продешевить. Тут я должен показать, что ещё могу, что есть, так сказать, порох в пороховницах. Что я ещё та лошадь, на которую можно ставить. Ты думаешь, «Мулипусичные облака» Машки или «Чистая река» Гладышевой сами взлетели? Так могут рассуждать только наивные люди. Кто-то берёт залежавшийся продукт, готовый пахать за копейки, типа меня, вкладывает бабло. Они знают, как это делать, наполняют соцсети старыми хитами и делают это трендом. Всё! Потом стригут бабки.
— Ну, знаешь, — не поверил Алик. — Если бы это так работало, то все суперстарые артисты давно бы уже стадионы собирали.
— Тут главная проблема, — сказал Олежек, поправив свою всё еще роскошную шевелюру, — что перед тем, как стричь бабки, надо вложиться, очень сильно. Ни у тебя, ни у меня такого бабла нет, да и у всех суперстаров тоже. Поэтому главная проблема в том, что надо, чтобы тебя выбрали.
— Ты думаешь, нас выбрали? — Алик сделал ударение на «нас», и Олежа тут же поправился.
— Дружище, я не знаю, но таких предложений-приглашений на суперзакрытую вечеринку селебрити у нас с тобой не поступало уже тысячу лет.
— Но меня не позвали, — не скрывая обиды, напомнил Алик.
— Понимаешь, для непросвещённого человека группа «Ворон» — это я, Олег Ворон, но мы-то с тобой знаем, что у нас всё пополам. Ты пишешь песни, я их исполняю. Более того, вспомни, ведь именно я, когда еще всё было хорошо и мы с тобой собирали стадионы, предложил закрепить на бумаге факт совместного владения брендом. Так что у нас с тобой всё поровну. Да о чём это я вообще, у нас с тобой жизнь поровну. Мы её большую часть уже прожили вместе, проверены, как говорится, временем. Так что давай, не раскисай и не надумывай лишнего. Я схожу на эту закрытую вечеринку, всех поражу там своей харизмой и, если дадут такую возможность, пением эффект подутюжу и вернусь утром с хорошими новостями.
Алик сидел сгорбленный и несчастный, с сожалением глядя на него, видимо, не веря словам друга.
— Одно жалко, — сказал уже в дверях Олежек. — Придётся на метро ехать, а это и ботинки испачкаю, и не так пафосно, как на такси.
Они потратили все свои заначки на его костюм, и денег совсем не осталось.
— На, — к двери подошёл Алик и протянул тысячную купюру. — Оставил себе на бухлишко на Новый год, но, думаю, обойдусь. Подъедешь к ресторану как король.
Если честно, такой поступок очень сильно растрогал Олега. Он сидел в такси и думал, как же ему всё-таки повезло в жизни, и у него есть Алик, настоящий друг, почти брат. Да, не сложилось с женой и детьми, но ведь дружба — это тоже очень важно, ведь у некоторых и этого нет.
Прибыть как король, конечно, не получилось: такси было эконом-класса, да и к ресторану близко подъехать было невозможно, так как он располагался на стыке Нового и Старого Арбата, но туфли, кстати, итальянские, из натуральной кожи, сохранить удалось.
Олег Ворон вышел и взглянул на тёмные окна старого ресторана. В приглашении, что пришло ему на почту, уточнялось, что вечеринка будет закрытой. Ресторан официально на реставрации и потому, чтобы не привлекать внимания, надо зайти через чёрный вход со стороны Старого Арбата.
Вдруг какая-то странная тоска навалилась на него, и захотелось бежать отсюда. Вот в своём этом дорогущем брендовом костюме и отполированных итальянских туфлях бежать домой, в Медведково, где Алик точно заныкал бутылку коньяка, и сейчас, открыв её, сидит и наигрывает на гитаре любимые мелодии.
— Совсем ты, старик, одичал, — сказал сам себе Олежек и, пересилив тоску, пошёл к дверям, в которые как раз входила красивая женщина, видимо, тоже из избранных приглашённых.
Она была тонкой, хрупкой и немного испуганной, впрочем, как и Олег.
— Прошу, — сказал он ей, придержав тяжёлую дверь.
— Благодарю, — ответила ему дама. Ей было около сорока лет, но слово «дама» очень подходило её образу. Слегка надтреснутый голос, который не говорит, а шепчет, белый пуховый платок откуда-то из шестидесятых и строгое чёрное пальто придавали блондинке ореол таинственности, и Олежек впервые за долгие годы после самоубийства своей девушки вдруг залюбовался.
Мысль «а может, всё будет хорошо?» пронеслась и закрепилась в голове, уничтожая все сомнения.
В холле их встретил швейцар, проверил пригласительные и забрал верхнюю одежду. Охранники, два здоровых лба, надели на руку дамы громоздкий браслет.
— Зачем? — поинтересовался Олежек, когда они от девушки перешли к нему.
— Это сюрприз от устроителей, — сказал безразличным голосом один из охраны.
— До конца вечера не снимать, а то карета превратится в тыкву? — попытался пошутить Олежек, но строгие мужчины даже не улыбнулись, а один из них, тот, что отвечал до этого, на полном серьёзе ответил:
— Вы и не сможете это сделать — браслет магнитный и открывается только специальным ключом.
В этот момент браслет, очень похожий на тот, который вешают на ногу при домашнем аресте, только металлического серого цвета и с экраном, пикнул и, плотно прижавшись к руке, загорелся зелёным по кромке.
— Плотновато, — отметил Олежек, и вновь нехорошее предчувствие засосало под ложечкой, и захотелось бежать, и только стыд перед девушкой удержал его от этого поступка.
— Так и должно быть, — ответил, видимо, единственный говорящий в этой паре охранник.
Где-то уже играла весёлая новогодняя музыка, предвещая прекрасную встречу Нового года, и Олежек решил, что если сейчас устроит скандал из-за браслета, который, кстати, дама позволила себе надеть без всякого возмущения, то будет выглядеть глупо, по-стариковски, а ему надо показать себя современным и готовым на эксперименты. Поэтому он ещё раз натянуто улыбнулся бугаям в пиджаках и пошёл к зеркалу поправить растрепавшиеся на ветру волосы, а заодно снова приглядеться к даме.
Сняв свой старомодный платок и строгое пальто, блондинка оказалась милой женщиной, только очень смущённой. Её белые волосы были уложены а-ля Наденька из культового советского фильма «С лёгким паром», а маленькое чёрное платье очень интеллигентно подчёркивало фигуру. Женщина стояла у огромного зеркала в пол и нервно поправляла жемчужное ожерелье.
Немного посомневавшись, Олег не пошёл в сторону, откуда доносилась музыка, а подошёл к ней.
— Разрешите представиться, — сказал он шутливо.
— Я знаю вас, — перебила его блондинка. — Вы Олег Ворон, знаменитый певец. Я выросла на ваших песнях.
От такой неожиданности Олежек онемел, и даже нахальная усмешка быстро сошла с его губ.
— Ну-у-у… — протянул он, как баран. — Но-о-о… — продолжал он блеять. — Вы слишком молоды для моей поклонницы, — наконец произнёс он.
— Как говорила моя мама, маленькая собака до старости щенок, — пошутила над собой девушка. — Мне почти сорок, и в девяностые, когда вы не сходили с экранов телевизора, я была в самом расцвете фанатских лет.
— Вы напуганы? — спросил Олежек, заметив, как нервно она перебирает ожерелье.
— Я и так переживала из-за похода на это мероприятие, а тут увидела вас и совсем потерялась. Меня зовут Валерия. Только не зовите Лерой, я этого не люблю.
— А вы зовите меня Олежек, я это очень люблю, — пошутил он в ответ. — Знаете, я давно не был на светских мероприятиях, — вдруг сказал он ей честно. — Предлагаю пойти вместе, будет не так страшно.
— А я вообще в первый раз, — улыбнулась Валерия и, взяв мужчину под руку, приняла его предложение. — Мне это приглашение подарил отец со своей женой, — говорила она, немного нервно улыбаясь, когда они поднимались по лестнице в зал. — Я бы никогда не пошла, но было неудобно их расстраивать, они так старались.
— Я уверен, мы с вами сегодня безбашенно оторвёмся, — сказал ей Олежек успокаивающе. Рядом с ней он вдруг почувствовал себя куда моложе. — В отлёт башки, как говорили у нас в детстве.
Олег Ворон шутил, но даже не предполагал, как он на самом деле близок к истине.
Глава 3. Танцы
Когда слишком хорошо — это плохой знак.
31 декабря, примерно 20:55 по московскому времени
Чарли был в приподнятом настроении, он чувствовал себя так, словно бы снова попал под софиты, и за это простил своему внуку всё. Все те ужасные моменты, что он пережил из-за него в последнее время. Весь тот позор и унижение.
Он бывал раньше в этом ресторане, правда очень давно, ещё в советское время, но сейчас от того зала, который он помнил, не осталось и следа. Тогда в ресторане было около девяти залов и, конечно, даже будучи очень знаменитым клоуном, Чарли не посещал все девять, но в «Большом» и в «Гала-зале» бывал частенько: они отличались пафосным интерьером с лепниной, золотом, интерьерами эпохи модерна и тяжелыми бархатными портьерами. От того великолепия абсолютно ничего не осталось. Теперь стены были покрыты тонкими экранами, и на них транслировался интерьер танцевального зала из Петергофа, но самое чудесное, что там, на этих экранах, танцевали люди, и тебе, стоящему по центру, казалось, что ты находишься на настоящем балу. Реальных людей же в зале тоже было много, но они как-то уж очень явно делились на две категории. Одни были веселы, постоянно смеялись и танцевали, не притрагиваясь ни к закускам, расставленным на столиках по всему залу, ни к многочисленным и разнообразным бокалам со спиртным.
Другие же, находившиеся в меньшинстве, были несколько испуганы и в одиночестве стояли, держа в руках те самые пресловутые бокалы, и постоянно оглядывались по сторонам. Именно из-за бокалов Чарли вывел ещё одну общую черту: у этих одиноких людей на руках были такие же массивные браслеты, что и у него. Этот браслет — ещё одна деталь, что напрягала сейчас бывшего клоуна: он не любил то, чем не мог управлять, а он явно имел электронную начинку и просто так не снимался.
Нет, Чарли понял, что всё же ошибся в определении одиночек с браслетами: только что в зал зашла пара, держась под руку, имея на своих запястьях такие же браслеты.
Хотя, возможно, они только что познакомились там, у гардероба с большим зеркалом и громилами-охранниками. Он сам заходил вместе с рыжей девочкой лет двадцати в смешном белом платье. Её смущало буквально всё вокруг. Чарли хотел с ней заговорить, но вдруг испугался, что девочка, которая годится ему во внучки, подумает, что он, старый извращенец, пристаёт к ней, и получится скандал.
Чарли в последнее время часто смотрел телевизор и видел такие вещи постоянно, правда, внук утверждал, что это всё постановка, но он ему не верил. Не хотелось бы и ему на старости, в свои семьдесят лет, оказаться с позором на центральном канале. Или всё же хотелось? Как говорит его внук, чёрный пиар тоже пиар. Вот в его время такое не позволялось.
Всё правильно, определился Чарли, пара только что познакомилась. Мужчина протянул своей спутнице бокал с шампанским, а она покачала головой и даже ладонь подняла в знак отказа; скорее всего, не пьёт в принципе. Были бы они знакомы, мужчина этот факт непременно бы знал.
Таких, как он сам, выделяющихся из толпы, Чарли насчитал восемь человек. Кроме одиночества, браслетов и немного испуганного вида, у них не было больше ничего общего. Это были четверо женщин и четверо мужчин разного возраста: самым старшим среди них был сам Чарли, а самой молоденькой — рыжая девчонка в белом платье, с которой он хотел заговорить у входа.
Сейчас на неё с нескрываемым презрением пялился какой-то мажор. Почему Чарли сразу угадал его статус? Всё очень просто: потому что парень был одет в спортивный костюм, усеянный не просто лейблами, а лейблами премиального класса, и стоила эта спортивная одежда тысяч триста, не меньше.
Чарли это мог говорить с полной уверенностью, потому что ещё год назад работал охранником в ГУМе, где насмотрелся и на мажоров, и на их дорогущие тряпки. Пристроил его на эту работу директор цирка, пожалев старика, мыкающегося без работы. Обратно в цирк он его взять не мог, да и Чарли сам всё понимал.
В ГУМе график посменный, чинно, красиво и главное — зарплата раз в пять выше, чем он получал клоуном. Чарли был сам по себе импозантен, а в дорогом костюме, что выдали тогда в бутике для работы, он вообще смотрелся не охранником, а солидным посетителем. Но год назад оттуда всё же пришлось уйти из-за непутёвого внука. Хорошо хоть по старой памяти и за хорошую работу в полицию тогда обращаться не стали, пожалели. Мечтающий стать блогером внук пришёл к нему якобы поговорить, а сам заснял VIP-гостей в примерочной. Подставил Чарли, да и себя тоже, ведь жили они только на его зарплату.
В этот момент все экраны по стенам вдруг превратились в зеркала. Это тоже придало эффект бесконечно огромной толпы, а Чарли поразился фантазии устроителей. И тут же выругался, что назвал себя стариком. В отражении он увидел подтянутого мужчину в летах, с очень стильной бородой и внушительными усами, уложенными концами вверх.
«Пора и мне с кем-то познакомиться», — подумал он, подмигнув своему отражению, и всё же пошёл к рыжей девушке в белом платье: уж очень жалко она смотрелась, и ему захотелось поднять ей настроение. «Была не была, отошьёт — пойду к грустной Леди Вамп за соседним столиком, которая осушает уже третий бокал».
— Здравствуйте, прекрасная Алиса. С наступающим вас Новым годом, — сказал он, подойдя к девушке. — Давайте знакомиться.
— Я не Алиса, — ответила та смущённо. — Вы меня с кем-то перепутали. Я Лена, ой, то есть, Света.
— Так Лена или Света? — хохотнул Чарли, видя, как девушка чересчур сильно волнуется, и это его, если честно, тоже насторожило, как и громоздкие браслеты на их руках, как и танцующие люди, похожие на массовку. Вообще внутри зарождался непонятный страх, который здесь, на новогоднем празднике, был абсолютно необоснованным.
— Светлана, — ответила девушка, видимо, что-то для себя всё же решив и выбрав нужное имя.
— Вы знаете, я когда-то читал своему сыну на ночь «Алису в стране чудес» и представлял, что она именно такая, как вы. Возможно, это были мои взрослые фантазии.
— А в детстве вы как её представляли?
— Никак, — пожал плечами Чарли. — В детстве я не имел возможности читать такие книги. Они были не по карману моей матери. Вы дрожите?
— Просто замёрзла. Не думала, что в зале будет так холодно, — неохотно призналась девушка.
Здесь действительно было прохладно, но Чарли этого не ощущал, потому как был в смокинге, а вот девица, в надежде, видимо, найти себе кавалера получше, выбрала неподходящее для такой температуры платье. Плечи у неё были оголены, а короткая и пышная юбка заканчивалась там, где только начинались ноги — в таких выступали цирковые наездницы. Воспоминания унесли его туда, где самая красивая девочка на свете скакала на лошади, и на сердце вновь лёг тяжёлый камень. Но он не дал им задушить себя, взял себя в руки и вновь заговорил:
— Есть два предложения, как согреться: потанцевать и выпить. Поделиться своей одеждой я, к сожалению, с вами не могу, потому как под смокингом фрачная рубашка, — развел руками Чарли, но, прочтя вопрос в глазах девушки, добавил: — Ну, это такая рубашка с голой спиной, где расположены лямки-резинки, чтоб перед не морщился. Мне холодно не будет, я, скажу не хвастаясь, на самом деле морж, но вот выглядеть стану отвратительно. Предлагаю поверить мне на слово и не проверять данный факт.
— А, нет, — воскликнула девушка, поняв наконец, о чём говорит Чарли. — Не стоит, давайте попробуем потанцевать.
Тут как раз заиграл вальс, Чарли подхватил девушку, похожую на Алису, и закружил в танце. Он сразу понял, что та не знает шагов, но это не было проблемой: Чарли сам танцевал как Бог и потому просто управлял своей новой знакомой, чему, надо сказать, она совсем не сопротивлялась.
И вот, кружась в умопомрачительном вальсе, он вновь подумал: «Как же хорошо, так хорошо, что даже страшно. Или я ошибаюсь, и мне правда страшно. Но почему?»
Исповедь дочери «Маньяка»
Москва, 10 января 1947 года. Это был мой первый день рождения, который я запомнила. У всех людей есть своя точка отсчёта, и это не дата рождения, это первый день, который ты запомнил. Моя жизнь началась с десятого января 1947 года. Маленькая Элла, можно сказать, начала с него своё осознанное существование. Даже тогда, в четыре года, я чётко понимала, что что-то в нашей с папой жизни не так, как у всех, и дело даже не в том, что у нас нет мамы. Этот факт я приняла как должное, как аксиому, которая не требовала никаких объяснений. Дело было в другом: мы не были обычной советской семьёй, и это прослеживалось в мелочах, которые тогда я ещё не могла объяснить и соединить воедино.
Я ходила в детский сад, общалась со своими сверстниками и потому видела, как ждут своего Дня рождения другие. Как приходят на следующий день с новым мишкой или машинкой и гордо показывают, рассказывая, как их поздравляли. Садик был ведомственный, и даже в голодные послевоенные годы родители при должностях могли порадовать своих детей небольшими подарками.
Няня забрала меня с детского сада и, раздев, накормила невкусным супом, даже не собираясь поздравлять и дарить подарок. «Возможно, это сделает папа», — думала я и не засыпала, лишь лежала с закрытыми глазами, чтобы няня не ругалась. Лишь услышав стук открывающейся двери, не сдержалась и вскочила в кровати от предвкушения.
Нянька, прикрикнув, вышла из комнаты, и я слышала через дверь, как она разговаривает с отцом, прощается и напоминает ему, где она оставила ужин и как его подогреть, при этом ни словом не упомянув про мой день рождения. Когда дверь за нянькой закрылась, я не выдержала и, не надевая тапок, босиком по ледяному полу выскочила из комнаты в гостиную.
Отец сидел в кресле и смотрел в одну точку, полностью уйдя в себя и не замечая ничего вокруг. В последнее время он был таким постоянно. Вернее, не так — другим я его и не помнила, но мне почему-то хотелось верить, что когда-то он всё же был другим.
Я подошла к нему и, погладив по руке, спросила:
— Ты принес мне подарок?
Мне показалось, что папа просто не понял вопроса. Он в принципе не сразу осознал, кто стоит перед ним, а когда до него дошло, то железным голосом, сделав его даже страшнее, чем обычно, ответил:
— Как ты можешь выпрашивать подарки? Дрянь! Ты должна помнить, что ты особенная, в тебе течёт голубая кровь! Быстро в кровать!
От страха я стала грызть ногти, от этого отец и вовсе пришёл в ярость и ударил по рукам.
— Не смей грызть ногти, ты не свинья! — заорал он.
Кого отец подразумевал под свиньями, я тогда не поняла, впрочем, как и всё остальное, что он сказал.
Я ведь точно знала, что кровь у меня красная, а не голубая. Установила сей факт я, когда однажды поцарапалась в детском саду о раму железной кровати, поэтому ничего с этим знанием было уже не поделать. Но папе я решила не говорить, боясь его расстраивать ещё больше. Вдруг он узнает, что у меня самая обычная кровь, и всё, бросит меня.
Испугавшись, я ушла в свою комнату и тихо заплакала в подушку. Может, я ошиблась и у меня нет никакого Дня рождения?
Но сегодня в детском саду меня поздравляли и даже водили хоровод. Нянечка в честь дня рождения сделала бутерброд с маслом и малиновым вареньем, чего не было, конечно, в меню. Детский сад, хоть и был особенным, как говорила гордо воспитательница — наркомовским, — но бутерброды с маслом и вареньем, видимо, даже он позволить себе не мог. Нянечка, скорее всего, принесла его из дома, и я не ела ничего вкуснее в жизни. Женщина жалела маленькую Эллу, называя сиротинушкой, и часто гладила меня по голове своей морщинистой рукой. Я знала, почему меня так называют, но не понимала их сочувствия. Моя мама погибла во время бомбёжки, я её совсем не помнила, а потому совершенно не скучала и не огорчалась по этому поводу.
Немного погоревав из-за подарка, я решила, что не могли в садике так ошибиться и, уже надев тапки, вновь пошла в гостиную, чтобы рассказать папе о сегодняшнем странном дне. Сказать, что я весь день была хорошей девочкой и делала всё как положено высшему разуму на земле — человеку, но отца там уже не было. Тогда я пошла искать его и в приоткрытую дверь кухни увидела, как папа сидит на полу и, глотая прямо водку из бутылки, тихо поёт.
В этой ситуации всё было неправильно до абсурда. И то, что папа сидит на полу: он всегда сидел только на стуле, даже на табуретку не садился, называя ее плебейской мебелью; и то, что пил водку из горла. Насколько Элла могла видеть, папа не пил совсем, разве что иногда, у соседей Петровых, по большим праздникам, и то немного. Но самым странным было то, что папа пел. Вот этого он не делал никогда: даже у Петровых, когда дядя Паша затягивал «Синий платочек», папа молчал и даже не качался вместе со всеми в такт. Когда я спрашивала его, почему, он говорил, что музыка — это Бах и Бетховен, а все остальные напевы — моветон.
Но самое удивительное было в том, что сейчас отец пел на каком-то незнакомом мне языке, резком и рычащем, как мотор.
На мгновение даже показалось, что я вижу не человека, а зверя, который говорит на зверином.
Поняла ли я уже тогда, что мой папа — настоящий зверь? Осознала ли это?
Нет.
Просто это было моё первое воспоминание, которое осталось на всю жизнь.
Бесплатный фрагмент закончился.
