Читать книгу: «Осадок в реторте сердца»

Глава 1.Девочка без цвета.

Я вошла в класс слишком тихо.

Настолько тихо, что тяжёлая дубовая дверь за моей спиной даже не скрипнула. Но тишина в кабинете всё равно лопнула, мгновенно, как тонкое стекло под неловкими пальцами.

Десятки глаз повернулись ко мне одновременно.

Как если бы я была тёмным пятном, появившимся на идеальном чистом листе.

— Кто она? — пополз по рядам колючий шёпот.

— Не видела её на распределение...

— Вообще не видели её раньше.

— На последнем курсе? Такого быть не может.

— Может, её отчислили откуда-то?

— Но почему она не в цветах Дома?

Я стояла у порога, вцепившись в ремень сумки так крепко, что побелели костяшки пальцев. На мне был обычный длинный чёрный плащ. Без герба. Без ленты Дома. Без вышитого знака принадлежности. Без всего того, что здесь, похоже, определяла, кто ты такой и каких людей за столом тебе позволено называть друзьями или однокурсниками.

Я приехала только сегодня утром. Церемония распределения по Домам прошла два дня назад. Да и куда, в сущности, меня распределять в последнем учебном году, если даже деканат ещё не решил, что со мной делать? Старосты лишь переглянулись, полистали бумаги и велели просто идти на первое же занятие, пока руководство решает, куда меня пристроить.

Здесь у всех была одежда в цветах Домов: тёмно-зелёные мантии Тисовой Кроны, золотистые принадлежали Золотому Орлу, синие — Сапфировой Волны и серебристые — Серебряной Луны. Эти цвета мелькали повсюду, как знаки давно установленного порядка, в который я не вписывалась. Я выглядела так, будто ошиблась не дверью, а целым миром.

Я попыталась не слушать их и заставила себя сделать шаг.

Потом ещё один.

Шёпот лип к коже, цеплялся за плечи, обвивал мне горло. Я прошла к единственной свободной парте, стараясь не поднимать глаза. Села. Сумка шлёпнулась на пол, эхом прокатившись по полу. У меня внутри всё тоже шлёпнулось куда-то вниз.

Голова кружилась так сильно, будто я всё утро шла вверх по лестнице.

Дверь учительской возле доски распахнулась.

В класс вошла высокая, сухощёкая женщина в строй тёмно-зелёной мантии. Серебристые волосы были собраны в безупречный пучок, и во всём её облике было что-то настолько собранное, что казалось, даже чернила в её чернильнице, стояли по стойке смирно.

Она подошла к кафедре, медленно сняла очки, и неторопливо провела взглядом по классу... и только потом перевела взгляд на меня.

Взгляд её был из тех, что заставляет учеников выпрямиться, даже если они сидели прямо.

— Тишина, — сказала она ровно и спокойно.

Но сказала так, что последние шорохи мгновенно умерли сами собой.

— Прежде чем мы начнём, вам нужно кое-что узнать.

Я почувствовала, как в животе неприятно свело. Как вся спина будто покрылась холодными иголками, когда десятки взглядов снова вонзились мне в затылок.

— К нам перевелась новая ученица, — продолжила она. — Случай...нестандартный.

Кто-то тихо фыркнул.

— Нестандартный — мягко сказано, — шепнули справа.

Профессор бросила в ту сторону удивительно строгий взгляд и там сразу всё стихло.

— Министерство лично одобрило её перевод.

Эти слова ударили меня под дых сильнее, чем если бы Вертис дала мне пощёчину. Внутри всё заледенело. Зачем она это говорит? Каждый слог в этой звенящей тишине звучал как предательство. Мне хотелось вскочить, закрыть ей рот ладонью или самой провалиться сквозь каменный пол, лишь бы она замолчала. «Нестандартный случай»... Для этих студентов это была просто любопытная сплетня, для меня — мишень, которую профессор только что заботливо нарисовала у меня на спине. Если он узнает об этом одобрении, мне не помогут никакие стены. Арканум просто станет местом, где меня найдут.

— Да, я знаю, что перевод между магическими академиями происходит крайне редко. И да, её не было на распределении.

Класс зашевелился, но один её чуть приподнятый палец заставил всех снова умолкнуть.

— Мы не обсуждаем слухи, — отрезала она. — И.... — она чуть наклонила голову, — мы не делаем преждевременных выводов. Она будет временно посещать общие занятия наравне со всеми, а для профильных часов и внутренних практик её пока прикрепят к двум Домам: Тисовой Кроне и Серебряной Луне, пока деканат не определит её постоянную принадлежность.

Позже я пойму, что вводные лекции в Аркануме слушают вместе все дома, как бы ни держались потом отдельно в коридорах, за столами и в своих башнях. Тогда я этого ещё не знала. Я только видела перед собой холодный, отлаженный механизм, в котором у каждого был свой цвет и место, а я попала в него как песчинка.

Вот так.

Просто.

Двух Домов.

Ни там, ни здесь.

Между всеми — и нигде.

— Прошу, — сказала она, слегка кивнув мне. — Представьтесь классу.

Я поднялась и повернулась ко всем.

Руки почему-то раздражающе заметно дрожали. Я сжала их крепче, как будто мне это когда-то помогало. Передо мной было столько странных взглядов, чужих лиц и чужих немых вопросов. У всех уже было место в этой академии, и только я одна стояла, как неудачно вставленный фрагмент в чужой мозаике.

— Меня зовут Эллин Роуэн, — сказала я, стараясь выговорить каждое слово чётко.

Голос, к счастью, не сорвался.

Я перевела взгляд на учеников. И замерла.

Среди привычных лиц — человеческих, таких же, как я мелькали совсем другие. Остроконечные уши, выглядывающие из-под серебристых волос. Призрачно-бледная кожа, светящаяся изнутри. Кто-то в углу был ниже всех ростом, но смотрел с таким достоинством, что становилось ясно: передо мной гном, и он здесь не случайно.

В прежней академии такого быть не могло. Там учились только люди. И только из богатых семей. Кроме меня.

Здесь же за партой в первом ряду сидела девушка с кожей цвета молодой коры и волосами, в которых запутались живые листья. Дриада. Я читала о них, но никогда не видела вживую. Она что-то писала в блокноте, и кончики её пальцев слабо светились зелёным.

Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри разрастается странное, непривычное чувство. Осознание того, что этот мир — не тот, где я была раньше. Здесь другие правила.

— Прекрасно. Присаживайся. Я профессор Вертис, — произнесла она. — И надеюсь, что все вы отнесётесь к нашей новой ученице уважительно. Наша академия —это не просто место обучения. Это сообщество. Даже семья. И каждый из вас его часть.

Семья.

От этого слова мне стало почти смешно, но я сдержала кривую усмешку и села обратно на своё место.

Она снова надела очки и, уже поворачиваясь к доске, добавила.

— А теперь откройте учебники. Урок начинается.

Первое занятие пролетело почти незаметно: сухие формулы, основы, повторение уже знакомого материала. Всё было будто в сером тумане. Я слушала не столько профессора Вертис, сколько себя, своё дыхание, свой пульс, своё неловкое, чужое присутствие в этом классе.

Я пыталась понять, где именно теперь нахожусь.

В какой жизни.

И в какой роли.

Следующие дни слились в однообразное серое марево. Я научилась ходить по коридорам, прижимаясь к стенам и сливаясь с тенями, как настоящая черная ворона. Я изучила все виды тишины: высокомерное молчание «золотых», брезгливое перешептывание дриад и тот вакуум, который образовывался вокруг моего места в столовой. Обед в одиночестве под сотнями оценивающих взглядов стал моим ежедневным испытанием на прочность. К пятнице я знала точно: в этом ярком, цветном мире Арканума для меня нет места. Я чувствовала себя чёрной вороной на фоне других, это звучало бы смешно, если бы не было так грустно.

Моим единственным убежищем стала комната, которую мне отвели в верхнем крыле, почти под самой крышей. Подниматься туда приходилось долго, по узкой винтовой лестнице, мимо всё более редких факелов и всё более холодного камня. К тому моменту, когда я добиралась до двери, ноги уже гудели, а злость на Арканум становилась почти физической.

Мне говорили, что это временно.

Временность — удивительно неприятная вещь. Она не даёт распаковать вещи до конца и не позволяет назвать даже самую маленькую комнату своей.

Сама комната была действительно маленькой и ужасно прохладной, особенно по утрам и вечерам. Её обустроили для меня наскоро, пока вопрос с Домом оставался нерешённым. Узкая кровать, письменный стол, деревянный шкаф, который скрипел так, будто жаловался на моё вторжение не меньше живых людей. Но именно здесь меня никто не разглядывал. Никто не ждал, что я окажусь своей. И очень быстро эта комната стала не наказанием, а убежищем.

И ещё здесь было окно.

Из него открывался вид, который почти примирял меня с бесконечными лестницами и холодом. Внизу тянулся тёмный густой лес, такой плотный, что издали он казался не деревьями, а единым живым телом. Дальше темнели холодные и далёкие горы, как будто не из этого же мира. Вдоль стен академии серебрилась река; в ясную погоду можно было разглядеть старый каменный мост, а если смотреть правее — белёсый туман там, где вода срывалась в водопад. Иногда я подолгу сидела у окна, даже когда мёрзли руки. Мне было важно видеть, что за пределами Арканума есть пространство, которое не требует от меня имени, цвета и разрешения на существование.

В тот вечер я долго не зажигала свечу. Просто сидела на подоконнике, закутавшись в грубый шерстяной плед, и смотрела, как темнеет лес.

Академия подо мной жила своей чужой, цветной и уже сложившейся жизнью. А я пока существовала где-то сбоку от неё, в комнате под крышей, между тёмным окном и чёрным плащом, который так и не решилась снять сразу.

Но, может быть, укрытие это и есть первое, что нужно каждому человеку, прежде чем он начнёт бороться за место в мире.

Тогда я ещё не знала, что очень скоро у Арканума найдётся для меня и другое место.

Гораздо опаснее.

К концу первой недели должно было быть только зельеварение. И я была рада, что этот день будет коротким, и что я смогу после опять спрятаться в своей комнате на все выходные.

Коридор, ведущий вниз в подземелье, гудел словно улей. Ученики всех Домов стекались сюда плотной толпой: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался проскочить вперёд, чтобы успеть занять места получше. Я шла чуть позади, в своём чёрном плаще, словно в собственной тени. Никто меня не толкал, но все словно держали вокруг меня крошечную дистанцию.

Запах сырой каменной кладки и сушёных трав становился всё гуще.

Когда двери лаборатории распахнулись, толпа мгновенно стихла, шум оборвался так резко, так что мне стало как-то не по себе.

Никто не смеялся.

Никто не разговаривал.

Никто не делал лишних движений.

Такой дисциплины не было ни на одном уроке до этого.

А ведь профессор ещё даже не вошёл.

Неужели преподаватель настолько строгий, что все так себя ведут или я ещё чего-то не знаю.

Все старались занять передние столы. Я зашла последней, и мне досталось место у двери, самое дальнее от кафедры, не то, чтобы я расстроилась. Здесь у меня было больше шансов быть незамеченной. Поэтому просто спокойно села на свой стул позади всех и положила на стол блокнот и перо.

Лаборатория была огромной. Длинные ряды столов с врезанными каменными раковинами, шкафы с ингредиентами за мутноватым стеклом, аккуратно расставленные котлы. Над столами висели медные лампы, отбрасывающие тусклый, почти болотный свет.

На кромке ближайшего шкафа кто-то когда-то выжег крошечный знак в виде спирали, а потом попытался его соскрести. На медной трубе у стены тянулась вязь рун, удерживающих тепло. Под потолком формировались причудливые витиеватые рисунки, словно лоза этих мазков неустанно переплеталась, всё ещё находя новое пространство. И всё это вместе делало место не просто академической лабораторией, а чем-то более старым, более серьёзным, давая понять, что Арканум существовал раньше своих учеников и будет существовать после них, даже если однажды нас всех отсюда вышвырнут, как неудачные ингредиенты.

Казалось, что даже время здесь тянется медленнее.

Дверь за моей спиной закрылась почти беззвучно.

И всё же я почувствовала это как прикосновение холодка по коже.

Он вошёл.

Высокий.

Не просто выше остальных — выше настолько, что в дверном проёме на миг всё вокруг будто стало меньше и теснее. На нём была чёрная мантия, скользящая по полу, как тень, без единой лишней складки, но ткань не смягчала его, а, наоборот, подчёркивала сухую, собранную силу фигуры. В нём не было ничего округлого, удобного для взгляда. Лишь линии, углы и магнитичное напряжение. Резкие, но точные и уверенные движения.

Его лицо не назовёшь красивым сразу. Слишком вытянутое, слишком резкое, с высокими скулами, длинным прямым носом, но в то же время таким спокойным и замкнутым, будто эмоции сжаты до плотного, опасного ядра. Но чем дольше смотришь, тем труднее отвести взгляд.

Волосы падали на плечи тяжёлыми чёрными прядями, чуть длиннее, чем позволяла здешняя сдержанность. Не идеально гладкие, не приглаженные, а живые, упрямые, с тем неровным изгибом, который почему-то делал его ещё опаснее на вид.

Когда он прошёл вдоль столов, одна прядь качнулась у щеки, и это короткое движение показалось мне странно человеческим на фоне всего остального в нём, слишком собранного, слишком контролируемого, но воздух словно стал немного плотнее.

Все ученики резко встали в знак уважения.

Я к такому ещё не привыкла и немного растерялась и позже остальных встала, создав много ненужной возни и шума.

Этот человек не требовал тишины. Она сама наступала даже задолго до его появления.

Он остановился возле кафедры, положил на неё кожаную папку, раскрыл её одним лёгким взмахом волшебной палочки и поднял взгляд на класс, пока учебник и все необходимые фолианты плавно располагались каждый на своём законном месте на столе.

Я успела подумать, что, может быть, он меня не заметит.

Что, если мне повезёт, я так и останусь маленькой ошибкой на периферии его внимания.

Не повезло.

Его взгляд медленно прошёл по мне снизу-вверх, задержался на чёрном плаще, на пустом месте там, где у всех остальных были знаки Дома, потом поднялся к лицу, словно пытаясь понять, что я за аномалия такая, вторгшаяся в его идеально структурированный мир.

Его тёмные, глубоко посаженные глаза были внимательные настолько, что возникло ощущение, что этот человек смотрит не на моё лицо, не на мой плащ, не на то, как я стою, а туда, где я сама ещё не решила, кто я и чего стою.

И что-то в его взгляде на миг изменилась.

Не удивление.

Не раздражение, как было всю неделю с некоторыми другими профессорами.

Скорее... настороженный интерес, скрытый под толщей холодной дисциплины, но живой. Как будто он увидел не очередную ученицу, а что-то, что стоило рассмотреть внимательнее.

Он не отвёл взгляд сразу, и мне захотелось спрятаться за моими рыжими волосами, став максимально меньше, прозрачнее, иллюзорнее.

— Садитесь, — произнёс он наконец. Голос его был низким и глубоким, даже немного хрипловатым, в тоне чувствовалась сталь.

Все сели мгновенно.

— В том году вы меня изрядно разочаровали, — сказал он, обводя класс взглядом. — Я надеюсь, что в этом году картина будет менее удручающей.

Он не повышал голос.

Ему это было не нужно.

Класс слушал его так, словно боялся пропустить хотя бы звук.

— Для тех, кто у нас за каникулы растерял память, я профессор Северин Рейвлок, — он произнес это не акцентируя внимание на мне, за что я ему была благодарна.

Северин Рейвлок.

Вот он. Тот самый преподаватель, о котором ходили легенды. Строгий. Безжалостный. Величайший мастер зельеварения за последние два века, несмотря на то что он был довольно молод, лет тридцать пять на вид. И человек, на чьё занятие мне было от чего-то страшнее всего идти.

— Сегодня, — начал он, проходя между столами, — вы попробуете приготовить зелье, которое требует... дисциплины. И точности. А также способности слушать, даже когда вы уже уверены, что всё поняли.

Он остановил короткий акцентирующий взгляд на блондинке в среднем ряду, той самой, чьё лицо я успела запомнить среди первых, слишком красивой и слишком уверенной в своём праве быть здесь. Та даже едва заметно напряглась, понимая, что речь идёт о ней.

Одним щелком пальцем он преобразил столы.

Они покрылись металлическими листами, на них встали котлы на специальных подставках, а справа у каждого аккуратно появились необходимые ингредиенты и в нужном для этого зелья количестве. Не каждый волшебник мог колдовать, не используя палочку, это меня удивило.

— Мы будем готовить зелье лунного света. Откройте "Углублённый курс зельеварения" на странице девяносто шесть. Это довольно редкое сомномантическое зелье, позволяющее временно вступать в сновидения другого человека. Активируется исключительно при естественном лунном свете. Войдя в сон, маг получает возможность взаимодействовать с образами, сформулированными сознанием спящего, а также влияет на его эмоциональное состояние.

Он рассказывал больше, чем было написано в учебнике.

Намного больше.

Не пересказывал. Разворачивал тему так, словно зелье было не просто формулой, а живой системой, в которой каждая мелочь имела свой смысл.

Я открыла блокнот и начала быстро записывать всё что он говорить.

— Сегодня все необходимые ингредиенты уже лежат перед вами. На следующем занятии вы должны собрать их сами. Для начала подогреть дистиллят на минимальном огне до лёгкого сияния. Затем добавьте ночную фиалку и перемешайте восьмёркой, пока жидкость не станет полупрозрачной.

Остальные уже начали работать.

Я всё ещё писала.

Он это заметил. Я почувствовала его взгляд и подняла глаза от записей, он скользнул по моему столу, по открытому блокноту, по ещё пустому котлу. И его левая бровь едва заметно дрогнула вверх, но он ничего не сказал.

— Подожгите серебряную нить и бросьте пепел в котел. Смесь должна слегка потрескивать. Затем добавьте туманную эссенцию ровно по капле, иначе зелье станет нестабильным, — продолжил он, проходя среди рядов. — Когда поверхность зелья станет гладкой, аккуратно влейте ртутные слёзы лунника. Но прежде трижды взболтайте против часовой стрелки. В финале подожгите волос аратинского единорога и бросьте пепел в котёл. Готовое зелье должно мягко светиться и отбрасывать серебристые блики при любых движениях.

Как только он закончил, я наконец отложила перо в сторону и приступила к готовке.

Времени у меня уже оставалось меньше, чем у остальных.

— Даже не знаю, смогу ли, — прошептала я сама себе под нос.

Но стоило взять в руки первый ингредиент, как что-то щёлкнуло в голове. Мои пальцы двигались уверенно.

Ночная фиалка пахла влажной ночью и чем-то почти стеклянным. Дистиллят отозвался на нагревание тонкой дрожью света. Пепел серебряной свечи лёг в жидкость так, будто ждал именно этой секунды. Всё вдруг стало не набором инструкций, а ритмом, который я почему-то слышала.

В прежней академии у меня никогда так не получалось. Там зельеварение было для меня бесконечной неловкостью, словно все остальные знают какой-то тайный язык, на котором со мной забыли заговорить.

А здесь я вдруг всё поняла, он донёс информацию так понятно, что, какая-то завеса пала в моей голове и я получила тайный ключ к этим знаниям.

Тень упала на мой стол.

Я подняла глаза.

Северин Рейвлок стоял рядом.

Он молча смотрел в мой котёл.

Я уже ждала, что сейчас услышу ледяное замечание. Приказ всё вылить. Или ещё хуже — его спокойное разочарование.

Он молчал так долго, что у меня успела вспотеть ладонь на рукояти ложки.

— Довольно неожиданно, — произнёс он наконец не меняя выражение лица, но с заметной сдержанной ноткой интереса. — Но, верно.

Я замерла.

Сердце ударило где-то под рёбрами так резко, что стало почти больно.

Это что сейчас было?

Похвала?

Никто никогда меня не хвалил.

Хоть его похвала и была с его стороны тихой и холодной, но внутри у меня что-то запело от благодарности.

Класс вокруг шумел где-то далеко. Кто-то звякнул ложкой, упавшей на пол, кто-то зашептался, кто-то выругался сквозь зубы. А я сидела словно в прозрачном пузыре, где были только я, мой котёл и мягкое свечение его внимательного, холодного и проницательного взгляда.

— Зелье впервые создал маг-сомномант Лориан Эстель около 400 лет назад, — заговорил он уже на весь класс, продолжая обход. — Он был известен тем, что лечил людей от магических кошмаров после войны. По легенде, Лориан потерял сестру, впавшую в магическую кому после столкновения с необычным существом из сна. Он отчаянно искал способ проникнуть в её сознание и вернуть обратно. Наблюдая, как лунный свет влияет на чувства и память людей, Лориан предположил, что сочетание лунной энергии и трав, связанных со сновидениями, позволит создать своего рода мост в сон. После множества неудачных экспериментов он всё же смог создать формулу. Говорят, ему удалось войти в сон сестры... но вывести её он не смог. Но хотя бы мог с ней общаться и избавить от кошмаров.

Он продолжал рассказывать, а я периодически отвлекалась, делая пометки в блокнот.

И вот я добавила последний ингредиент.

Зелье заколыхалось и засияло мягким, равномерным светом.

Рейвлок остановился снова у моего стола.

— Хорошо, — сказал он.

— Довольно Хорошо, - поправил он после заметной паузы, голос был чуть мягче, чем прежде. — Продолжайте в том же духе.

Сердце бешено колотилось. Я впервые почувствовала, что могу что-то, что мне раньше никогда не удавалось. Что я начала понимать предмет.

— Полагаю, что вы понимаете базу, — произнёс он уже тише, обращаясь ко мне.

— Да, — ответила я. — Я....мне было действительно интересно.

Он кивнул.

Коротко. Почти резко.

— Тогда держитесь заданного направление. И запомните база также важна, как и практика.

Он слегка наклонился, чтобы проверить состояние котла, и в этот момент его тень коснулась моей руки. Ничего, казалось бы, особенного, но я почувствовала, как всем телом напряглась. Мне показалось, что даже воздух между нами стал плотным, как невидимая стена, и в этой тишине я услышала, как бешено колотится моё собственное сердце. Я боялась даже дышать, чтобы не разрушить этот странный момент внимания — первый раз, когда на меня смотрели не как на мусор, а как на человека, способного на нечто большее

— Занятие окончено, — сказал он наконец и, не добавив ничего больше, направился к выходу.

Ученики медленно зашевелились, собирая вещи и начали покидать класс. Кто-то был рад что первая неделя закончилась и впереди их ждали два дня выходных. Кто-то уже жаловался, что зелье вышло мутным. Кто-то косился на меня слишком явно, после сегодняшнего занятия.

Я же уходила из лаборатории лишь с одной ясной, почти пугающе мыслью.

Впервые за неделю кто-то оценил мой ум, а не моё происхождение. И я не позволю этому человеку во мне разочароваться.

Не просто получать хорошие оценки.

Я хочу понять всё.

И почему рядом с ним мир вдруг начинает складываться в правильный порядок.

Эта мысль была слишком большой для этого дня. Слишком жадной. Почти стыдной. В мире, где за моей спиной слишком долго смыкалась тьма, его ледяная дисциплина казалась мне самым безопасным местом на земле. У него всё имело смысл. У него ингредиенты подчинялись воле, а ошибки имели цену, которую можно было исправить трудом.

Я не просто хотела учиться у него.

Я хотела стать частью этого порядка, где я — это не моя бедность или мой страх, а то, что я могу создать своими руками. Поднимаясь обратно из подземелий, я поймала себя на том, что больше не оглядываюсь на тени в углах.

Я думала только о следующей пятнице.

Глава 2. Вкус полыни.

Выходные пролетели почти незаметно.

Я почти не выходила из комнаты. Сидела на подоконнике, обложившись всем что успела найти в библиотеке по зельеварению. Пыльные тома, скучные на вид, с потёртыми корешками и слишком тяжёлыми названиями, казались мне сокровищами. Впервые за долгое время во мне проснулась жажда знаний, впервые у меня реально что-то получалось и самое главное мне это нравилось.

Я перечитывала инструкции, базовые трактаты, старые комментарии к формулам, справочники по ингредиентам, даже сухие каталоги алхимических ошибок. Делала заметки на полях в свой блокнот, иногда перечитывала снова. Я так хотела, чтобы у меня получалось, чтобы опять услышать слова, даже такой сухой, похвалы.

Я сравнивала варианты, споря в уме с авторами. Возвращалась к той самой формуле зелья лунного света, будто она могла за два дня раскрыть мне все свои тайны, если я буду смотреть достаточно внимательно.

Конечно, не могла.

Всю неделю я перечитывала свои записи с того первого урока столько раз, что выучила их наизусть. Каждое его слово. Каждую паузу. То, как он сказал «довольно неожиданно» — с лёгким наклоном головы, будто я была загадкой, которую он не ожидал встретить.

Я думала об этом в библиотеке, засыпая, просыпаясь, даже за едой, которую почти не чувствовала. Это было глупо. Опасно. Но я не могла остановиться.

С каждым часом я всё сильнее хотела вернуться в подземелье.

Зельеварение у нас было только по пятницам, и неделя тянулась, превращаясь в бесконечную череду серых лиц.

Когда же наступила пятница, я быстро направилась в лабораторию.

Класс распределился на тех же местах, так же тихо, что и в прошлый раз, я заняла своё прежнее место у двери. Как только вошёл Северин Рейвлок все встали — точно так же, как в прошлую пятницу. Но теперь я ждала этого. Ждала и его, и эту тишину, и тот особый, почти болезненный порядок, который входил вместе с ним.

— Сегодня мы повторим зелье лунного света, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без всяких вступлений. — Обратите внимание, что сегодня вы должны сами взять все необходимые ингредиенты.

Он указал палочкой на огромный шкаф у дальней стены.

За стеклом поблёскивали десятки банок и склянок: сушёные лепестки, порошки, капсулы, корни, завязанные в пучки травы, пепел, слёзы, эссенции, всё в идеальном порядке. Ученики сразу двинулись туда плотной, раздражённой толпой.

— Сколько нужно ночной фиалки?

— Не трогай это, оно моё.

— Кто взял серебряную свечу?

— Там две банки, слепой, что ли?

Я подождала, пока толпа схлынет. Потом спокойно подошла со своим подносом и начала собирать нужное, параллельно сверяясь со своими записями. Ночной фиалки и пепла серебряной свечи — ровно столько, сколько требовалось для одного цикла, без запаса. Ртутные слёзы лунника пришлось искать дольше: склянка стояла в глубине второй полки, за рядом одинаковых флаконов.

— Осторожнее, — раздалось за спиной.

Я обернулась.

Та самая светловолосая девушка с прошлого занятия стояла почти вплотную. Вблизи она была ещё красивее и ещё неприятнее. Холодная красота, безупречная и острая. Светлые волосы были уложены так, будто даже ночью они не смели лежать неидеально. На манжете её мантии поблёскивал знак дома, а на губах играло выражение, очень похожее на скуку, но на деле состоявшее из презрения пополам с привычкой судить.

— Некоторые ингредиенты не любят, когда их хватают без понимания, — сказала она. — Особенно теми, кто до сих пор даже не знает, где его место.

Голос у неё был негромкий, сладковатый и оттого особенно ядовитый.

Она взяла с полки склянку с ртутными слезами — ту самую, которую я искала. Подержала её перед моим лицом, будто показывая ребёнку игрушку, которую он никогда не получит.

— Это, например, требует не только понимания, но и статуса. Знаешь, сколько стоит одна капля? Больше, чем твоя стипендия за год, я думаю.

Она усмехнулась и унесла склянку себе на стол.

Я ничего не ответила, но кончики пальцев закололо от желания выбить склянку из её холеной руки. Подавив порыв, я просто достала другой флакон, он оказалась на полке выше, я едва достала, и отошла к своему столу. Если честно за эти две недели я уже привыкла к такого рода поведению со стороны учеников. Но от этого было не легче.

Я ещё не знала её имени. Но уже понимала: она из тех людей, которым само существование чужой неловкости доставляет почти эстетическое удовольствие.

Раскладывать ингредиенты на столе я стала ровно так, как первый раз разложил их профессор и приступила к работе.

Я не сразу заметила, что он наблюдает.

Рейвлок проходил между рядами, делая короткие замечания. У кого-то было слишком много пепла. Кто-то перегрел дистиллят ещё до первого этапа. Кто-то спутал ртутные слёзы лунника с обычной очищенной ртутью, и от одного только взгляда на чужой стол мне стало нехорошо.

Потом он подошёл ко мне.

Остановился.

И снова это его долгое молчание.

Щёки у меня почему-то вспыхнули.

Неужели я тоже сделала что-то не так, как и остальные?

Почему он так долго молчит?

— На удивление приемлемо, — сказал он наконец.

Приемлемо.

Это слово должно было обидеть.

Любого другого — может быть, и обидело бы.

Но во мне оно взорвалось почти счастливой болью. Потому что я уже начала понимать его язык. Приемлемо в его устах не означало «сносно». Это означало: я вижу, что вы делаете. Это имеет право существовать. Продолжайте.

Такая сдержанная и тихая похвала, едва заметная, но для меня она казалась целой вселенной.

Он перевёл взгляд с котла на мой блокнот, раскрытый на столе. Я инстинктивно захотела прикрыть его рукой, но он уже всё видел — мои схемы, пометки на полях, стрелки, связывающие разные формулы.

— Систематизируете, — сказал он, как бы констатируя увиденное.

— Я... пытаюсь понять логику, а не просто запомнить.

Короткая пауза. Я боялась поднять глаза.

— Редкое качество, — произнёс он и двинулся дальше, не добавив больше ни слова.

Я почувствовала, как в классе изменился воздух. Несколько человек обернулись на мой стол, и от этого внимания становилось дурно. В том числе обернулась и она — светловолосая. Её взгляд теперь был не просто презрительным. В нём появилось что-то жёсткое, напряжённое. Я бы сказала — злое удивление, если бы это не звучало слишком напыщенно.

Опустив глаза в котёл, я продолжила работать. Щёки всё ещё горели.

Весь оставшийся урок я была почти болезненно собрана. Он проходил между рядами, исправляя чужие ошибки, а рядом с моим столом задерживался дольше, чем следовало бы. Иногда слегка корректировал.

— Чуть быстрее на этом этапе.

— Нет. Не сейчас. Ещё две секунды.

— Именно так.

От этих тонких, точных толчков в нужную сторону внутри всё собиралась в ещё более острое внимание.

Когда урок закончился, класс зашумел. Стулья отодвинулись, кто-то поспешил к двери, кто-то ещё спорил о цвете своего зелья, кто-то бросал на меня слишком быстрые взгляды, надеясь, что я не замечу.

Я не спешила. Мне нужно было записать его короткие замечания, пока они были ещё живыми и не распались в памяти на общее ощущение. Я быстро делала пометки на полях блокнота, пока котёл остывал.

Зелье получилось лучше, чем в прошлый раз.

Не идеально. Но чище. Ровнее. Свет в нём был не просто красивым — послушным. И у меня в груди снова разгорелась та же маленькая, упрямая искра, которую я почувствовала в первую пятницу.

Когда шум в лаборатории стих окончательно, я поняла, что осталась одна.

Воздух теперь пах иначе, тёплым металлом, травяной пылью и остаточным паром. Я медленно вымыла котёл, вытерла стол, аккуратно сложила пустые баночки. Этот маленький ритуал уборки оказался неожиданно успокаивающим. Почти медитативным. Будто, наводя порядок вокруг себя, я на несколько минут могла навести его и внутри.

— Вы что-то забыли, мисс Роуэн?

Я вздрогнула так сильно, что едва не уронила полотенце.

Он стоял в проёме двери своего кабинета, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Мантия почти сливалась с темнотой за его спиной, и только лицо и руки были ясно видны в тусклом свете ламп. Он не двигался, просто смотрел, ожидая моего ответа

— Нет, профессор, — ответила я слишком быстро. — Просто... наводила порядок.

— Уборкой занимаются домовики. Или провинившиеся первокурсники.

Он сделал несколько шагов ко мне. Медленно, но с той же уверенностью, от которой пространство вокруг будто само отодвигалось.

— Для меня это не наказание, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать, насколько глупо это прозвучит. — Здесь спокойно.

Последнее слово я произнесла уже тише.

Он остановился в двух шагах.

Его взгляд задержался на моём лице. Так, будто он пытался решить, вру ли я, притворяюсь ли, или действительно говорю правду.

— Ваше зелье лунного света, — произнёс он наконец. — Вы изучали не только учебник. Верно?

У меня внутри всё сжалось.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Вы изменили порядок введения туманной эссенции. Почему?

Жар прилил к щекам.

— В учебнике сказано — по капле после пепла, — начала я осторожно. — Но эссенция тяжелее. Она опускается вниз и создаёт нестабильный слой, если вводить её слишком поздно. Я добавила раньше, тонкой струйкой по стенке котла, пока состав ещё сохранял вращение. Так она распределяется равномернее.

Я ждала критики. Или хотя бы сухой выговор за самовольство.

Вместо это он подошел к моему столу.

Настолько близко, что я почувствовала запах сухой и горькой полыни, бумаги и чего-то холодного, почти металлически чистого — запах, который, кажется, принадлежал только ему и этой лаборатории.

— Равномернее, — повторил он без всякой интонации.

Его длинные пальцы коснулись края моего стола, рядом с блокнотом.

— И где именно вы это прочитали?

— В трактате Иара Тальвина, — ответила я. — В библиотеке. Он был в отделе старых комментариев, в сборнике по дистилляции и вторичным эссенциям.

Мгновение тишины показалось вечностью.

Я готова поклясться, что уголок его рта дрогнул. Нечто настолько мимолетное, что можно было принять за игру света. Но я точно знаю, что это была она. Улыбка. Невидимая почти, но настоящая.

— Неплохо, — он откинул прядь иссиня-чёрных волос, и его взгляд стал чуть менее отстранённым.

У меня снова перехватило дыхание.

— Спасибо, профессор Рейвлок.

Он кивнул, уже отворачиваясь, его мантия взметнулась за ним.

— Лаборатория после пяти запирается. Не задерживайтесь здесь без необходимости.

С этими словами он ушёл обратно в кабинет, оставив меня одну

Я стояла посреди пустой лаборатории, прижимая блокнот к груди. Воздух ещё хранил его запах и его слова. Но в голове крутилось с новым, почти жадным ощущением: я ещё ничего не понимаю по-настоящему. И именно поэтому хочу понять всё на что я способна.

Когда я вышла из подземелий в главный холл, меня будто выбросило из тихого омута в бурлящий поток. Арканум жил своей обычной пятничной жизнью: группа студентов торопились к лестницам обсуждая что ещё успеют в соседнюю деревню до отбоя, кто-то шумел у витражных окон, группы разных Домов смеялись, переходя из зала в зал, призрачные огни уже зажигались под сводами.

Я потянулась к лестнице, ведущей в башню моего временного пристанища, но ноги сами понесли меня в зимний сад. Мне хотелось тишины, запаха земли и цветов, которые я так любила, пусть даже под стеклянным колпаком. А в сумерках это место было волшебным. Гигантские лунные лилии уже начинали светиться мягким голубоватым сиянием, а воздух был как всегда густым и влажным. За стеклянными стенами проступал вечерний туман, а между широкими листьями папоротников медленно сгущались зелёные тени.

Я шла по узкой тропинке и с каждым шагом тревога, что клокотала во мне с самого утра, понемногу отступала, уступая место странному, хрупкому спокойствию после разговора с Рейвлоком. Разговор с ним всё ещё жил во мне, как скрытый жар под кожей. От одной мысли о его внимании становилось одновременно лучше и хуже.

И именно тогда я услышала их.

Женские голоса.

Они доносились из-за высокой живой изгороди из магического самшита, чьи листья шептались сами по себе.

— я просто не понимаю, что он в ней нашёл. Безродная грязь, даже цвета своего не имеет, — это был высокий, сладковатый голос той блондинки из Дома Сапфировой Волны, в нём прям чувствовалась неприятная вязкость.

— Говорят, её выгнали из прежней академии за то, что она чуть не угробила однокурсника на практике, вроде он из какой-то богатой семьи, — тут же подхватил другой, подобострастный голос.

— Или за что-то похуже, — произнёс с ледяной язвительностью насмешкой кто-то ещё. — Но таких, как она, обычно не переводят, а исключают. Навсегда.

Я застыла, сжимая ремень сумки. Кровь привела к лицу.

"Не обращай внимание. Просто иди", — приказывала я себе. Но ноги стали ватными.

— А сегодня она вообще вообразила себя алхимиком, — продолжил голос первый голос. — Видела, как Рейвлок на неё смотрел? Будтооценивал.

— Он на всех так смотрит, Леантра. Он же профессор.

— Нет. Не так. — в голосе блондинки прозвучала сдавленная злоба, плохо спрятанная за презрением. — Ладно, не важно. Это ненадолго.

Раздался тихий, злобный смешок и шелест ткани. Листья самшита дрогнули, и из-за изгороди показалась блондинка в своей безупречной мантии цвета морской волны, закинутой на одно плечо с небрежной грацией. За ней шли ещё две, словно две тени, очевидно привыкшие быть фоном при чужом превосходстве.

Увидев меня, она не смутилась. Наоборот, её голубые глаза сузились, а на губах расплылась тонкая, ядовитая улыбка.

— О, смотрите-ка, кто здесь. — произнесла она. — Наша новая звезда зельеварения.

Она медленно подошла ближе.

Теперь я видела её совсем ясно. Красота у неё была совершенная и холодная, как у статуи, выточенной безупречным скульптором. И оттого почти неживая.

— Наслаждаешься своим триумфом? — спросила она мягко. — Думаешь, один удачный котёл что-то меняет?

Я не ответила.

Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот. Слишком многое. Но я уже знала этот тип людей. Им нужен не ответ, а отклик. Любая кровь на зубах делает их только веселее.

— Ты здесь никто, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Просто странное пятно на картине, которое все стараются не замечать.

Она бросила на меня ещё один взгляд — медленный, оценивающий, полный уверенности в собственном праве говорить такие вещи — и резко отвернулась.

— Идёмте, — сказала она своим спутницам.

Одна из них, проходя мимо, нарочно задела меня плечом.

Они ушли, оставив после себя шлейф дорогих духов и яда. Я стояла в тени папоротников, глядя им в спины, и знала одно: пятно на картине — это то, что первым бросается в глаза. И я сделаю всё, чтобы они не смогли отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле от обиды и гнева. Её слова, как иглы, впивались в самое больное я действительно была здесь пятном. Даже мой маленький успех на зельеварении тут же стал мишенью для сплетен. Убедившись, что они ушли, я резко развернулась и почти бегом вышла из зимнего сада, обратно в каменные коридоры, к лестнице, к своей башне, к комнате под крышей, где, по крайней мере, никто не смотрел на меня так, будто я заняла чужое место за их столом.

В ту ночь я заснула поздно.

А перед тем, как закрыть глаза, положила блокнот на подушку рядом с собой — как будто это был не блокнот вовсе, а единственная вещь в Аркануме, которая уже начала становиться моей.

Глава 3. Розовые блёстки.

Прошли недели. Я стала призраком с расписанием, живущей от пятницы до пятницы, вечера проводила в библиотеке, отыскивая труды, на которые профессор Рейвлок вскользь ссылался. Перепроверяла пропорции по нескольким источникам. Мои зелья были не идеальными, но они были тщательно продуманы и лучше остальных, даже лучше привыкшей во всём быть первой Леантры Велиссен.

Однажды, когда мы готовили сложный «Эликсир белого шума» (который на поверку пах жжёной резиной и вызывал у большинства лишь мигрень), профессор остановился у моего стола. Я как раз добавляла порошок сушёного мозга сов, но не по часовой стрелке, как в учебнике, а против, крошечными порциями, как было указано в манускрипте XVI века, трактате некоего алхимика.

— Вы сверились с Гальбруклем, — констатировал он. Это не был вопрос.

— Да, профессор. В учебнике ошибка в направлении помешивания на этом этапе. Это вызывает конфликт элементных свойств.

— И приводит к мигрени, — кивнул он, и его взгляд, тёмный и аналитический, упал на мой блокнот, где рядом с формулой я нарисовала маленькую схему магических связей. Он смотрел так долго, что мне стало не по себе.

— Следующий этап — капля эликсирной меры. Вы знаете, почему её вводят последней?

— Чтобы нестабильная солнечная энергия не расщепила правильные связи сушёного порошка, — сказала я, чувствуя, как горят уши. — Она восстанавливает ядро, а не основу.

Секунда, другая — и такая тихая, едва слышная фраза.

— Похоже, вы единственная, кто это понял. Продолжайте.

Он двинулся дальше, а я осталась стоять, боясь даже выдохнуть, чтобы не спугнуть это мгновение. Внутри, где-то под ребрами, разлилось чистейшее, почти болезненное торжество. Это не было похоже на радость от хорошей оценки — это было признание равной. Словно он, не глядя, протянул мне ключ от двери, в которую все остальные безуспешно ломились плечом. В этот миг цена за моё одиночество, за пустые места за обеденным столом и шёпот за спиной показалась мне ничтожной. Если платой за его слова была ненависть всей академии — я была готова платить.

Это была не похвала. Это было признание. И один лишь его взгляд сказал больше всех наград, которых я не искала.

Но за светом всегда следует тень, и Леантра не была исключением.

Я почувствовала на себе её взгляд в тот момент. В нём было острое, почти физическое неприятие. Для неё, привыкшей к безупречности и первенству, моё "единственная" в устах профессора прозвучало как личное оскорбление. Она смотрела на мой котел так, словно я украла этот успех из её собственного кармана.

Её презрение и ненависть были искусными и постепенными. На её столе рядом с идеально переписанными всеми учебными разделами иногда лежала какая-нибудь новейшая книга о зельях, которую она «случайно» оставляла открытой на невероятно сложной странице.

Она задавала профессору каверзные вопросы, демонстрируя эрудицию, и её взгляд в эти моменты скользил ко мне, будто говоря: «Видишь? Вот как это делается».

Однажды после урока, когда я задержалась, чтобы спросить Рейвлока о различии в дистилляции лунного и солнечного света, я увидела Леантру у его кафедры. Она говорила что-то тихо, почти шёпотом, улыбаясь той светской, безупречной улыбкой. Было в этой сцене что-то... неуместное. Она стояла у самой кафедры, наклонившись чуть ниже, чем требовали приличия. Её безупречно уложенные локоны едва не касались его стола. Она говорила что-то, понизив голос до интимного шепота, и в её глазах, обычно холодных, я увидела странный, лихорадочный блеск. Она не просто спрашивала об уроке — она требовала его взгляда, его внимания. Но Рейвлок оставался неподвижен, как гранитная статуя. Но когда её рука легла на край кафедры почти касаясь его свитка, я увидела, как его пальцы едва заметно сжались и поняла: его раздражает не её вопрос, а её близость.

Это было терпеливое раздражение.

Он что-то коротко ответил, и улыбка на лице Леантры дрогнула, став чуть менее уверенной. Она кивнула и вышла, бросив на меня взгляд, в котором смешались превосходство и ненависть. Будто я была свидетельницей её маленького поражения, и за это мне предстояло заплатить.

Цена оказалась социальной.

Если раньше меня просто игнорировали, то теперь, под тихим руководством Леантры, меня стали избегать демонстративно. За обеденным столом место рядом со мной оставалось пустым. В библиотеке, если я садилась за стол, через пять минут оттуда уходили.

Шёпот следовал за мной по коридорам.

Это было больно. Глупо, по-детски больно. Я думала, что привыкла к одиночеству в старой академии, но быть изгнанной из этого сообщества, где я думала все равны, оказалось куда хуже, чем быть просто невидимой новенькой.

Спасение пришло оттуда, откуда я не ждала. Вернее, от тех, на кого не обращала внимания.

Это случилось на уроке оборонной магия, который был последним по четвергам. К этому часу я уже успела побывать на теории магии, где профессор снова не обратила на меня особого внимания, и на травологии, где меня традиционно проигнорировали при распределении пар. Коридоры гудели обычной жизнью, но я шла медленно, не торопясь. Занятия, на которых нужно работать в парах, всегда были для меня испытанием.

Я шла по коридору, ощущая, как пустота вокруг меня уплотняется, превращаясь в глухую стену. Никто не смотрел в мою сторону, но это было хуже, чем открытая враждебность. Я существовала в пустоте, которую сама вокруг себя выстроила — или которую выстроили за меня.

Кабинет находился в северном крыле, там, где даже магические светильники горели как-то тусклее. Профессор Чейн встретил нас у двери. Его лицо было изборождено шрамами, часть которых были скрыты бородой, а из-под седых волос едва заметно выглядывал острый кончик уха.

Я всё ещё привыкала к тому, что в Аркануме другие существа не только учатся, но и преподают. В моей прежней академии к ним относились как к низшим. Принимать на работу или на учёбу, было строго запрещено, и тут не играл даже статус, даже на занятиях о них говорили мало, если вообще говорили. А до того, как я попала в ту академию, я жила в маленькой деревне, где никогда не видела ни эльфа, ни гнома, ни тем более дриад. Здесь же они были повсюду — за партами, за кафедрами, в коридорах. И мне всё ещё было странно смотреть на профессора Чейна и знать, что он — полуэльф. Не потому, что это было плохо. А потому что в прежней академии мне внушали, что это невозможно.

У него был особый, тяжёлый взгляд, который видел то, о чём другие только читают.

Поговаривали, что он вышел в отставку после того, как его отряд попал в засаду во время облавы на культистов. Из двенадцати человек вернулось только четверо. Профессор Чейн был одним из них. И та стычка не только чуть не лишила его жизни, но и забрала его правую остроухую раковину, оставив лишь безобразное отверстие. С тех пор он преподавал в Аркануме и, кажется, не слишком верил в то, что щиты, которые мы учимся ставить, когда-нибудь спасут нам жизнь.

— Сегодня, — его голос был низким, рычащим, — практикум по отработке защитных щитов против умеренных проклятий. Работа в парах. Один нападает, второй защищается. Потом меняетесь.

Он схлестнул палочкой в воздухе, и парты разъехались в стороны, освобождая пространство.

— Выбирайте партнёров.

Класс ожил. Все привычно потянулись друг к другу — по Домам, по старым связям. Я отошла к стене, стараясь выглядеть так, будто мне всё равно. Комок в горле сжимался всё туже, но я уже научилась не показывать этого.

— Эй. Похоже, мы без партнёров.

Я обернулась влево.

Ко мне вдоль стены шёл парень, который точно был на голову выше меня. Золотистая ткань мантии делала его рыжие волосы еще ярче, но сам наряд явно был ему велик — он то и дело путался в длинных полах. Веснушки россыпью покрывали нос и скулы. Лицо у него было открытое, с лёгкой, будто постоянной улыбкой.

— Кажется, так, — сказала я, опуская взгляд. Мой голос прозвучал холоднее, чем я хотела.

— Отлично! — Он не заметил моего тона. Или сделал вид. — Я, честно говоря, в защите полный ноль. У меня палочка, когда волнуется, начинает стрелять конфетти. В прошлый раз профессор Чейн три дня отдирал розовые блёстки с бороды.

Я фыркнула. Не смогла сдержаться.

— Конфетти? Это что-то новенькое.

— У меня талант портить магию, — он пожал плечами, но без горечи. — Щиты получаются хлипкие, а если перенервничаю — вообще рассыпаются в розовую пыль. Так что, если хочешь сегодня уйти без блёсток в волосах, лучше тебе быть чуть подальше чем обычно. Я буду твоей живой мишенью. Только чур не в лицо.

— Леон! — крикнул кто-то из угла. — Ты идёшь?

— Занят! — отмахнулся он, не оборачиваясь. Потом снова повернулся ко мне: — Я, кстати, Лео. А ты, наверное, та самая новенькая, которая варит зелья лучше всех преподавателей.

— Эллин, — сказала я. — И это преувеличение.

— Не скромничай. Я слышал, как тебя хвалили, и что говорят некоторые из учеников.

— Он сказал «приемлемо».

— Вот! А мне он однажды сказал «неудовлетворительно» и так посмотрел, что я неделю к зельям не подходил. Так что ты уже легенда.

Я не нашлась, что ответить. Но уголки губ предательски дрогнули.

Профессор Чейн хлопнул в ладоши.

— Начинаем. Первый нападает, второй ставит щит. Заклинания — из списка на прошлой лекции. Если чей-то щит не выдержит, я успею подхватить. Вопросы? Нет. Начали.

Мы встали напротив друг друга. Лео поднял палочку с видом человека, который собирается совершить подвиг.

— Давай, — сказал он. — Я готов.

Я направила палочку на него. Выбрала одно из простых, но неприятных заклинаний — замедляющее. Не больно, но если щит не сработает, неприятно.

— Tardus.

Лео дёрнул палочкой. Из неё вырвалось что-то, что должно было быть щитом, но получилось полупрозрачное, дрожащее облачко, которое мгновенно развеялось. Моё заклинание прошло сквозь него, и Лео начал медленно оседать на пол.

— Эээй! — возмутился он, двигаясь как в густом сиропе. — Нееечееестнооо! Яяя неее успееел!

— Ты не успел поставить щит, — заметил профессор Чейн, проходя мимо. — Следующий раз пошевеливайся быстрее.

Профессор взмахнул палочкой, снимая заклинание. Лео выпрямился, отряхивая мантию.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем ещё раз. Только давай что-нибудь, что не заставляет меня чувствовать себя улиткой.

— Stupeo? — предложила я.

— Оглушение? Ты хочешь меня оглушить?

— Ты сказал «что-нибудь».

— Я сказал «что-нибудь, что не заставляет меня чувствовать себя улиткой». Оглушение делает меня просто бессознательным. Это хуже.

Я закатила глаза, но улыбнулась.

— Хорошо. Claudo.

Я направила заклинание, которое должно было временно сковать его движения. На этот раз Лео сконцентрировался. Его палочка вспыхнула, и из неё вырвался щит — плотный, но какой-то розовый. И мерцающий.

Моё заклинание ударило в щит. На секунду он выдержал. А потом начал пульсировать.

— Ой, — сказал Лео.

Щит лопнул с громким хлопком. В воздух взметнулось облако розовых блёсток. Они осели на нас, на профессора Чейна, который стоял рядом, на парты, на всё вокруг.

Я моргнула. На ресницах висела розовая пыльца.

Профессор Чейн медленно повернулся к Лео. Его борода теперь была украшена целым созвездием блёсток.

— Торн, — сказал он ровно.

— Это не я, это палочка, — поспешно сказал Лео. — Она нервничает. Вы же знаете.

— Я знаю, что до третьего курса с другими у меня не было на бороде розовых блёсток. А у вас, Роуэн, — он повернулся ко мне, — неплохой удар. Но в следующий раз предупреждайте партнёра, если собираетесь пробивать его щит.

— Я не пробивала, — сказала я. — Он сам лопнул.

— Сам он не лопается, — вздохнул профессор. — мистер Торн, после урока останетесь убрать.

— А что я сразу? — возмутился Лео. — Это она меня заколдовать пыталась!

— Она вас заколдовала. Я просил сделать щит. А вы обсыпали блёстками весь класс. Чувствуете разницу?

Лео открыл рот, закрыл, посмотрел на меня.

Я смотрела на него. На его рыжие волосы, которые теперь были покрыты розовой пыльцой, на веснушки, которые стали ещё заметнее, на его виновато-весёлое лицо.

И я засмеялась.

Не сдержанно, не тихо, как всегда. А громко, свободно, так, что удивилась сама себе.

Лео секунду смотрел на меня, а потом тоже засмеялся.

— Ну ладно, — сказал он, когда мы немного успокоились. — Может, это и того стоило.

Профессор Чейн покачал головой и пошёл проверять другие пары. Но мне показалось, что он тоже улыбается. Хотя с его лицом, изрезанным шрамами, трудно было сказать наверняка.

Мы поменялись ролями. Теперь Лео должен был нападать, а я — ставить щит.

— Не переживай, — сказал он, поднимая палочку. — Мои атакующие заклинания такие же жалкие, как и защитные. Ты даже не заметишь.

Он сосредоточился. Его палочка дрогнула, и из неё вылетело что-то вялое, бесцветное. Я подняла щит даже не задумываясь — он получился плотным, серебристым, и заклинание Лео рассеялось о него, даже не оставив следа.

— Видишь? — сказал он без тени разочарования. — Жалко.

— Ты просто не веришь в себя, — сказала я.

— Я верю в себя. Я не верю в свою палочку. Она меня подводит в самые ответственные моменты.

— Может, она просто не любит розовый?

Лео посмотрел на меня. Потом на свою палочку. Потом снова на меня.

— Знаешь, — сказал он серьёзно, — я никогда об этом не думал. А что она любит? Синий? Зелёный?

— Я шутила, Лео.

— А я нет. Мне нужно наладить с ней контакт. Может, ей нравятся комплименты? Ты как думаешь?

— Думаю, профессор Чейн сейчас вернётся и заставит нас работать.

— Работать мы будем, — Лео снова поднял палочку. — Но комплименты я ей потом скажу. Наедине. Чтобы не смущать.

Я засмеялась снова. И когда он в следующий раз послал заклинание — такое же вялое, но чуть более уверенное — я поймала себя на том, что улыбаюсь, делая новый щит.

Я заметила её краем глаза. Леантра стояла у окна, скрестив руки на груди. Она не участвовала в общей суматохе — её щит, как всегда, был идеальным, а партнёрша послушно выполняла указания. Но она смотрела на меня. И в её взгляде было что-то новое. Не просто презрение. Расчёт.

После урока Лео нагнал меня в коридоре.

— Эй, спасибо. Ты меня реально выручила. Я обычно с Томом работаю, но его сегодня скрутило. Говорят, в пирожках из деревни оказался фарш из острозубой вонючки.

— Мерзость какая, — пробормотала я, пытаясь скрыть улыбку.

— Именно! — Он засмеялся. — Слушай, мы с ребятами иногда собираемся в «Совином гнезде». Это такая каморка за географией магических аномалий. Чай, печеньки, жалобы на учёбу. Приходи как-нибудь. Без розовых блёсток обещаю.

Он улыбнулся, махнул рукой и побежал догонять своих друзей.

Я смотрела ему вслед. Внутри шевелилось что-то, чему я не сразу нашла название. Не надежда — надежда была слишком хрупкой для этого места. Скорее шанс. Словно в стене, которую я выстроила вокруг себя, появилась крошечная трещина. И в неё проник свет.

Я вернулась в свою комнату, когда уже начало темнеть. Скинула сумку на пол, села на подоконник, подтянув колени к груди. За окном темнел лес, внизу серебрилась река, а где-то там, за стенами академии, была каморка за географией магических аномалий. И в ней — чай, печенье, громкий смех.

— Приходи как-нибудь.

Я сжала пальцы на коленях. Могла ли я? После всего — после шёпота за спиной, после социального байкота Леантры, после лет привычки быть незаметной — могла ли я просто взять и прийти туда, где меня не ждали?

Я не знала. Но впервые за эти недели я не сказала себе «нет».

Я оставила эту возможность открытой. Как дверь, в которую можно войти. Или не войти. Но знать, что она есть.

В ту ночь я заснула раньше обычного. И впервые с момента приезда мне не снились кошмары.

Глава 4. Библиотека.

Урок Истории магического права тянулся бесконечно. Профессор Вертис водила указкой по карте древних поселений, голос её был как всегда ровным, монотонным, но я почти не слушала. Мысли возвращались к эссе о культистах эпохи Раскола, которое я сдала ещё две недели назад. Я использовала источники из закрытого отдела, и теперь боялась, что это было ошибкой.

— Мисс Роуэн, — раздался голос Вертис, когда класс начал собирать вещи и идти на следующее занятие. — Задержитесь.

Я замерла у двери. Сердце ухнуло куда-то вниз. Что я сделала не так? Несколько студентов зашептались, но я не смотрела на них.

Класс опустел. Я подошла к кафедре, чувствуя, как потеют ладони. Вертис сняла очки, потёрла переносицу. Жест усталого человека, который видел слишком много глупости за сегодняшний день.

— Ваше эссе о культистах эпохи Раскола было... — сказала она, и я не могла понять по голосу, похвала это или выговор. — ... неожиданно глубоким. Вы использовали источники, которые не входят в программу.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Вы нашли «Запретные протоколы» Вейла и трактат Торнвуд о ритуальных практиках?

— Да, профессор, — сказала я тихо. — Я нашла их в закрытом отделе. Библиотекарь сказала, что у меня есть доступ, потому что я прикреплена к двум Домам.

Вертис явно была немного удивлена такому решению, это видно было по её выражению лица, но потом словно сама с чем-то согласилась у себя в голове и одобряюще кивнула. Её лицо опять стало непроницаемым, лишь в глазах мелькнуло что-то, что я не могла разобрать.

— Источники сложные. Не для ученика, который только недавно получил доступ к таким материалам. Но вы справились. Ваши выводы были смелыми.

Она положила перед собой небольшой обрывок пергамента.

— Однако, — профессор взялась за перо, кончик которого заскрипел по бумаге, — такие тексты требуют подготовки. И осторожности. Не всякое знание делает нас сильнее, мисс Роуэн. Иногда оно делает нас уязвимыми.

Я смотрела на её руки — сухие, точные движения, никакой лишней магии.

— Вот несколько работ, которые помогут вам лучше понять ту эпоху. Без спекуляций. — Она протянула мне листок. — Я попрошу госпожу Эстель, нашу главу библиотеки, предоставить их вам. Они хранятся в учительском отделе — ученикам туда вход запрещён. Но вы сможете читать их в читальном зале для преподавателей. По средам после обеда он пустует.

Я взяла листок, не веря своим глазам. На нём было пять названий. Книги, которых я не видела даже в каталоге.

— Спасибо, профессор, — выдохнула я.

Профессор Вертис снова надела очки.

— У вас есть способность видеть глубже, мисс Роуэн. Не зарывайте её. И будьте осторожны с тем, что ищете. — Она помолчала, и в её голосе появилась едва заметная мягкость. — Академия не всегда готова к тем, кто мыслит иначе. Но это не значит, что вы должны стать как все.

Я вышла из кабинета, сжимая листок. Внутри горело странное, непривычное чувство, но оно грело мою душу.

Свернув за угол и почти столкнулась с Леантрой.

Она стояла у окна, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня не с привычным презрением, а с интересом. Как кошка, которая заметила добычу и решает, стоит ли игра свеч.

— Эллин, — сказала она, когда я хотела пройти мимо. — Подожди.

Я настороженно смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается. В коридоре никого. Только мы.

— Я хотела извиниться, — Леантра сделала шаг ко мне. Голос был мягкий, без привычного яда и сладковатого высокомерия. — Я вела себя ужасно. Зависть — плохой советчик. Ты действительно талантлива. И я... — она запнулась, опустила глаза, и этот жест выглядел почти искренним, — я хотела бы начать с чистого листа.

Я молчала, не веря своим ушам.

— Я знаю, ты мне не веришь, — сказала она, и в её голосе прозвучала грустная усмешка. — И я не требую, чтобы ты мне верила сразу. Но может, дашь мне шанс? Мы даже могли бы... помогать друг другу. Я видела твои конспекты по Зельеварению. Они гениальны. Ты систематизируешь иначе, чем все.

Я прижала блокнот к груди, чувствуя, как под пальцами пульсирует знакомая шершавость обложки.

— Спасибо, — осторожно ответила я.

— Послушай, я знаю, что у нас не задалось с самого начала, — продолжила она видя моё недоверие. — Но я не привыкла тратить энергию на бессмысленную вражду. И я подумала: возможно, нам стоит объединить усилия.

— Объединить? — я не смогла скрыть скепсиса в голосе.

— Именно, — она чуть наклонила голову, заглядывая мне в глаза. — Перед каникулами будет промежуточный зачёт по зельеварению. У меня есть доступ к фамильной библиотеке. Трактаты, которых нет ни в одном академическом собрании. У тебя, насколько я понимаю, есть кое-какие наработки. Мы могли бы обменяться. Взаимовыгодное сотрудничество.

Она говорила так разумно, так открыто. Никакой язвительности, никакого скрытого превосходства. Только предложение, от которого любой разумный студент не отказался бы. И в этом была вся опасность. Должен был быть какой-то подтекст в смене её настроения по отношению ко мне.

— Можешь одолжить? Всего на вечер. Я хочу сравнить с моими записями. Может, что-то упустила.

Пауза.

Я чувствовала что-то неправильное. Будто моя интуиция кричала. Громко. Отчётливо. Не надо.

— Я не могу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Понимаю, — Леантра вздохнула, и в этом вздохе мне послышалось искреннее сожаление. — Ты привыкла рассчитывать только на себя и не доверять людям. Это твоё право. Но знай, Эллин, на этом курсе выжить в одиночку не получится. Рано или поздно тебе понадобятся союзники. И двери моего Дома для тебя пока открыты.

Её пальцы едва ощутимым штрихом легли на моё плечо, рождая в душе необъяснимое желание раскрыться. Это мимолетное касание сулило абсолютное доверие, но инстинкты уже шептали о невидимых нитях, которыми она пыталась меня опутать.

— Извини, но нет. — сказав это я отступила на шаг.

Леантра замерла. Маска дружелюбия чуть дрогнула, но она быстро взяла себя в руки.

— Почему? — спросила она, и в голосе всё ещё держалась мягкость, но уже с металлическим оттенком.

— Эти записи... личные. Я не одалживаю их.

Леантра долго на меня смотрела. Очень долго. Потом медленно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то осколочное.

— Ясно, — сказала она. — Ты же теперь особенная.

Она сделала шаг ко мне максимально сокращая расстояние между нами, и в её голосе появилась та самая сладость, которую я знала так хорошо. Только теперь она была приправлена чем-то новым и холодным.

— Но помни, одиночество на вершине бывает очень холодным. — Она наклонила голову и голос стал холоднее. — Значит, с чистого листа не получается.

Она развернулась и пошла прочь, оставив после себя шлейф дорогих духов. А я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри меня растворяется неприятный осадок.

Угроза прозвучала не как угроза, а как предсказание.

Мне лишь оставалось смотреть ей вслед, понимая: война только началась.

В библиотеку я пришла после обеда. Мне нужна была книга по природной магии — к следующему занятию, которая, по словам госпожи Эстель, «запылилась в отделе оборонной магии». Я решила подняться на второй ярус, пока она её ищет и посмотреть что-нибудь о дриадах, на этом ярусе пахло старым пергаментом и книгами. Я остановилась перед высоким стеллажом, где были тома по языкам нечеловеческих рас и не только. Пальцы перебирали старые затертые корешки древнеэльфийского, гномьих рун, язык сидов, основы коммуникации с немагическими существами.

Нужный мне том с тёмно-зеленой притаился на самой верхней полке. Я потянулась, до боли вытягивая пальцы, но едва касалась корешка, все мои попытки были тщетны.

— Давай помогу, — раздался за спиной бодрый голос.

Я обернулась.

Девушка с короткими синими волосами, которые казались живыми в лучах закатного солнца, стоявшая рядом, легко дотянулась до книги и сняла её с полки.

— «Дриады и лесные народы: от мифа к реальности», — прочитала она вслух лукаво прищурившись. — Любопытный выбор. Я Мира, кстати. Третий курс, Серебряная Луна. Мы, кажется, пересекались, я как-то тебя видела только на природной магии, там курсы смешанные, когда навещала друга.

— Эллин, —я приняла книгу, ощущая приятную тяжесть переплёта.

— О, я знаю! — Мира улыбнулась ещё шире. — Ты та самая новенькая, которая варит зелья лучше всех. И та, что устроила Лео персональный праздник с блёстками.

Щёки тут же предательски вспыхнули.

— Это он сам себя засыпал. Его палочка

— О, я знаю эту историю, — Мира рассмеялась и, бесцеремонно взяв меня под руку, потянула к столу у окна. — Он уже всем рассказал. Трижды. С разными подробностями. В одной версии ты спасла его от смертельной опасности.

Я невольно погладила обложку книги.

— Это было просто замедляющее заклинание.

— Для Лео и замедляющее — смертельная опасность. — Мы сели. — Ты ищешь что-то про дриад?

Я кивнула, чувствуя себя неловко под её открытым, дружелюбным взглядом.

— В прошлой академии о них почти не рассказывали, — Я замялась, подбирая слова. — О других расах вообще говорили вскользь, как о чём-то второсортном или опасном. А здесь они сидят со мной за соседними партами. Я хочу узнать побольше.

Мира замерла, её брови поползли вверх.

— Погоди, «почти не рассказывали»? Это в какие такие тёмные века провалилась твоя академия? Звучит так, будто ими управляли фанатики чистоты крови. У вас там что, в учебниках до сих пор пишут, что мир принадлежит только людям?

— Вроде того, — тихо ответила я.

— Жесть какая, — Мира искренне фыркнула, в её глазах мелькнуло возмущение. — Это же дремучее невежество. Слушай, а до академии? Ты ведь наверняка видела кого-то в городе? Или у вас там тоже патрули и сегрегация?

Я отвела взгляд на пылинки, танцующие в свете из окна. Впервые мне захотелось рассказать правду о себе хотя бы часть.

— До академии была только моя родная деревня, Мира. Маленькое поселение на самой границе с Ю... — я осеклась, вспомнив что министерство запретило рассказывать из какой я академии и где живёт моя семья. — Там там были только люди. Поколение за поколением. Мой дед за всю жизнь не видел никого, у кого уши были бы острее его собственных. Я впервые увидела не-человека только здесь.

Мира молчала несколько секунд, её лицо смягчилось. Она бережно накрыла мою ладонь своей.

— Ого. Теперь понятно. — Она подмигнула, разряжая обстановку. — Погоди, я сейчас.

Она метнулась в другой конец зала и вернулась с двумя увесистыми томами в руках.

— Вот, держи. «Лесные народы Севера» и «Дриады: между мирами». Это мои любимые. Я сама их зачитала до дыр, когда хотела узнать о наследии своей прапрапрабабки. Она у меня была чистокровной лесной дриадой, так что во мне течёт капля сока, если верить семейным легендам. Почитай, если хочешь. Тут много полезного.

Я взяла книги, не зная, что сказать. Она просто принесла их мне. Просто так.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не за что. — Мира села напротив. — Моя прабабка говорила, что люди слишком быстро забывают, что они не одни в этом мире. Если хочешь понять — это хорошее начало.

Она откинулась на спинку стула.

— Кстати, Лео только о тебе и говорит. «Эллин то, Эллин это, у неё щиты как у боевого мага». Я уже хотела сама тебя найти, чтобы посмотреть, что это за девушка, которая так его впечатлила.

Я опустила глаза.

— Он преувеличивает.

— Не думаю. — Мира улыбнулась. — Слушай, мы сегодня собираемся в «Совином гнезде». Там Лео, Том, ещё пара ребят. Я как раз печенье испекла по новому рецепту. Приходи. Лео будет рад. И я тоже.

Я открыла рот, чтобы сказать «может быть», но она перебила:

— Не отказывайся сразу. Подумай. Мы там каждый вечер почти. Дверь открыта.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и одновременно пугающее. Приглашение. Настоящее, искреннее.

Мира уже собралась уходить, когда я заметила его.

В самом дальнем конце зала, за стопкой фолиантов, сидел парень. Я не видела его раньше, хотя такого тяжело было не заметить. И всё же он был здесь, в тени у окна, скрытый высокими стеллажами, словно нарочно прятался от чужих взглядов.

На нём не было мантии. Вместо неё — рубашка из тёмного шёлка, цветом напоминающая яд магического аконита: густой, почти чёрный, но с синеватым отливом, который вспыхивал холодным электрическим отблеском при каждом его движении. Ткань подчеркивала разворот его плеч и ту опасную, запертую под кожей энергию, которая обычно бывает у людей, привыкших командовать. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, открывая вид на сильную шею, и эта небрежность казалась не случайной, а продуманной — как вызов, брошенный академической строгости.

Он читал, небрежно откидывая растрёпанные непослушные светлые кудри. Но иногда поднимал глаза — и тогда я чувствовала на себе его взгляд. Парень смотрел не на Миру, а точно прямо на меня.

— Это Сириус Блэквуд, — сказала Мира, проследив за моим взглядом.

Сириус поднял глаза. Медленно, словно нехотя отрываясь от текста. Его взгляд не скользнул по мне мимоходом — он остановился, зацепился, заставляя меня забыть, как дышать. В этих глазах не было высокомерия Леантры, скорее — глубокий, почти хирургический интерес. Он словно взламывал мой личный щит, не произнося ни слова. Я ждала, что он отвернётся, но он продолжал смотреть. В библиотеке стало оглушительно тихо. Мира что-то продолжала говорить, но её голос доносился как из-под воды.

— Он всё это время был на практике в Министерстве. — продолжала Мира, не замечая моей оцепенелости. — Стажировался в архивах, говорят, ему уже место готовят после выпуска. Вернулся только на прошлой неделе. Рейвлок разрешил ему сдавать экзамены экстерном — он и так всё знает лучше большинства преподавателей.

— Он из богатой семьи? — спросила я, вспоминая слова Леантры о статусе.

— Из очень богатой, — Мира понизила голос. — Блэквуды — одно из самых влиятельных семейств. Но он другой. Не такой, как Леантра. Он терпеть не может всю эту иерархию, фамильные скрепы, браки по расчёту. Говорят, он поссорился с отцом и теперь сам платит за обучение.

Я смотрела на Сириуса. Он поймал мой взгляд, и на этот раз не отвёл их сразу. В его взгляде не было презрения, которое я видела у Леи. Не было жалости. Было что-то ещё — любопытство? Оценка?

— Он лучший ученик на вашем курсе, — продолжала Мира. — Вместе с Леантрой они вели гонку за первое место. Но в прошлом году он стал президентом академии. Урвал это место прямо перед её носом. Она до сих пор не может простить.

— Президентом? — переспросила я. — Он?

— Удивлена? — Мира усмехнулась. — Он умеет быть обаятельным, когда хочет. И умным. Очень. Просто не любит это показывать. — Она посмотрела на часы. — Мне пора. Приходи сегодня, ладно?

Она ушла, оставив меня одну.

Сириус снова смотрел на меня. Я не отвела взгляд первой. Мы смотрели друг на друга несколько секунд — достаточно, чтобы я поняла: он не просто рассматривает меня. Он ждёт чего-то. Чего — я не знала.

А потом он сделал это. Едва заметный, почти ироничный наклон головы — признание того, что он меня заметил. И в этом жесте было больше веса, чем в часовой лекции Вертис. После этого он медленно вернулся к своей книге.

Я отвела глаза.

Сжала в руке листок от Вертис. Пять названий. Доступ, который откроется в среду. Я бережно вложила его между страниц блокнота. Этот листок казался мне не просто списком литературы, а первым настоящим документом моей новой жизни. Свидетельством того, что я здесь больше не случайный гость.

Взяв первую книгу о дриадах в стопке и начала читать, но взгляд Сириуса всё ещё горел где-то на периферии.

Свет из высокого окна падал на страницы, и я чувствовала, как тишина библиотеки обволакивает меня, как тёплый плед.

Я подняла глаза. Сириус уже ушёл.

Впервые за долгое время я не пряталась. Я просто была.

И этого было достаточно.

Глава 5. Резонанс.

Дни тянулись, скоро должны были сообщить по каким предметом будут зачеты перед роджественскими каникулами.

Я стояла у окна в своей комнате под крышей, глядя, как сумерки опускаются на лес. За спиной на столе громоздились учебники, которые я уже знала наизусть. Все, до которых смогла дотянуться в общем и закрытом доступе. Однако их мне всё равно было мало. Я в прямом смысле уже упиралась в потолок.

А я хотела большего.

Я смотрела, как Леантра листает на занятиях редкие фолианты из фамильной библиотеки Велиссенов. Книги в переплётах из тёмной кожи, с серебряными застёжками. Мне иногда начало казаться, что она не читала их, а скорее демонстрировала. «Смотри, у меня есть то, чего нет у тебя».

Мои успехи стали стабильными, как швейцарские часы, но за этой безупречностью скрывалась пустота. Я была лучшей «тенью» академии: мои работы ставили в пример, но мне они казались детским лепетом. Последней каплей стал трактат по высшей алхимии, который я нашла в учительской секции. Три центральные страницы были залиты «чернильным шрамом» — заклятием цензуры, которое выжигает текст, если твой уровень допуска ниже магистерского.

Я смотрела на эти угольно-черные пятна и чувствовала почти физическую боль. Кто-то решил за меня, что я не готова. В тот вечер я поняла: либо я найду того, кто даст мне ключ, либо я задохнусь в этой правильности

У меня не было ничего. Только блокнот, исписанный схемами, и вопросы, на которые не хватало ответов.

Мне нужен был наставник.

И был только один человек, способный им стать.

Дыхание спирало от собственной дерзости, когда я подошла к его кафедре в последний день недели. Я ненавидела себя за эту дрожь в руках. Класс уже опустел, лишь прозрачный шёпот пара где-то в раковине стирал тишину, так что скорее всего никто не увидит моего позора.

Он складывал пергаменты в кожаную папку. Профиль его был резким, отрешённым, словно он уже ушёл в другое место, оставив здесь только тело.

— Профессор Рейвлок? — мой голос предательски дрогнул.

Он медленно поднял на меня взгляд. В полумраке лаборатории его глаза казались абсолютно чёрными.

— Мисс Роуэн. У вас есть вопросы?

Я сглотнула.

— Я хотела бы попросить о дополнительных занятиях. По вечерам.

Тишина повисла густая, как сироп. Он отложил папку, скрестил руки на груди. Длинные пальцы постукивали по рукаву мантии. Я смотрела на них, на эти точные, экономные движения, и почему-то не могла отвести взгляд.

— Учебный план рассчитан более чем достаточно. И у меня, поверьте, нет ни малейшего желания тратить вечера на разжёвывание того, что должно быть усвоено в классе.

Удар был прямым. Ожидаемым. Но я выпрямилась, вцепившись в свою решимость как в якорь.

— Я прошу не повторения школьного материала. Я хочу… углубиться. В «Основах спиральной дистилляции» вы ссылались на работу Алтея о корреляции лунных фаз и активности эфирных масел. Я нашла только аннотацию. И в формуле «Эликсира хладнокровия» есть этап с толчёным аметистом, но нигде не объясняется, почему его нужно растирать именно серебряным пестиком, а не хрустальным. Я пробовала и результат другой. Менее стабильный. Почему?

Я выпалила это почти на одном дыхании, выложив перед ним свой голод, свою дотошность, свою одержимость.

Он смотрел на меня. Долго. Его взгляд скользнул с моего раскрасневшегося лица на кисти, сжимавшие блокнот. Будто оценивал за словами мои намерения.

— Алтей, — наконец произнёс он. Он замолчал, и его рука, собиравшаяся закрыть папку, замерла в сантиметре от завязок. Он посмотрел на меня иначе — не сверху вниз, как на студентку, а прямо, словно впервые увидел во мне собеседника. Тишина в кабинете стала почти торжественной. — Алтей был параноидальным гением. Он считал, что лунный свет — это не просто отражение, а самостоятельная субстанция, несущая память. Его труды запрещены в массовой публикации за… чрезмерную склонность к метафизическим спекуляциям.

Он сделал паузу.

— Что до аметиста и серебра… это вопрос резонанса. Серебро, будучи лунным металлом, не растирает кристалл, а настраивает его решётку на восприятие магического холода. Вы почувствовали нестабильность. Это хорошо. Большинство просто следует инструкции, не задумываясь.

Он взял свою папку.

— Лаборатория по понедельникам и четвергам после семи вечера пустует. Я буду здесь работать над… личными проектами. Постарайтесь не опаздывать.

— Спасибо, профессор. Я буду… вовремя.

— Очень на это надеюсь.

Он бросил это через плечо, уже направляясь в свой кабинет. Но в его тоне не было прежней ледяной отстранённости. Скорее — усталое терпение. Словно он впервые увидел во мне не просто строчку в журнале посещаемости, а… соавтора. От этой мысли по коже пробежали мурашки, не имеющие отношения к сквознякам подземелий. Или что-то ещё, чему я не могла пока дать имя.

В понедельник ровно в семь я стояла перед дверью в подземную лабораторию.

Я подняла руку, чтобы толкнуть тяжелую дубовую дверь, и замерла. А что, если он передумал? Если это была просто вежливая отговорка, а я, как дура, приняла его за приглашение?

Дыхание перехватило, но я всё же толкнула дверь. Скрип разрезал тишину подземелья. Лаборатория была погружена в глубокий, почти осязаемый мрак. Лишь слабые отсветы от вечных факелов в коридоре выхватывали из тьмы очертания пустых столов и холодных котлов. Никого. Тишина была абсолютная.

Ощущение глупой, леденящей пустоты охватило меня. Конечно. Кто я такая, чтобы он тратил на меня свои вечера?

Я уже было развернулась, чтобы уйти, съёжившись от стыда, когда краем глаза заметила тонкую полоску тёплого, янтарного света под дверью в его личный кабинет.

Он здесь.

В голове щёлкнул страх, ведь из-за того, что я ждала снаружи, я уже опоздала. Я на цыпочках пересекла огромную тёмную лабораторию, чувствуя себя мышью в соборе.

Постучала в дверь с простой табличкой «Проф. С. Рейвлок» так тихо, что сама едва услышала.

— Войдите, — послышался его голос из-за двери, низкий и ровный.

Я вошла, застыв на пороге.

Это было не похоже ни на что в академии. Кабинет был небольшим, но потолки уходили ввысь, превращаясь в тёмный свод. Воздух пах старыми книгами, сушёными травами, воском и чем-то неуловимо острым — озоном после магии. Стены были заставлены книжными шкафами до самого потолка, но это были не скучные учебники. Переплёты из потёртой кожи, потемневшего дерева, странного пергамента, поблёскивающего металлическими застёжками. На полках между фолиантами стояли диковинные сосуды: хрустальные пузатые бутылки с застывшими внутри туманностями, изогнутые реторты, флаконы с жидкостями, светившимися собственным, приглушённым светом — лунно-белым, глубоким синим, кроваво-красным.

В центре комнаты стоял его рабочий стол — массивный, из тёмного дерева, заваленный аккуратными стопками пергаментов, письменными принадлежностями и одним-единственным, идеально чистым серебряным пресс-папье в виде ворона.

А слева, у стены, располагалось то, от чего у меня перехватило дыхание. Не учебный стол, а буквально алтарь зельеварения. Компактный, выточенный из чёрного базальта, со встроенными серебряными желобками для стока, идеально отполированными медными подставками под котлы разного размера и целой батареей инструментов, разложенных с хирургической точностью. Пестики и ступки из разных материалов — мрамор, агат, чёрное дерево — набор сифонов и пипеток, весы с разновесками, похожими на драгоценные камни. Это была мастерская гения, а не классная комната.

Сам он сидел за своим столом, откинувшись в высоком кресле с тёмно-зелёной кожей. Он был без мантии, в простом, но идеально пошитом чёрном камзоле и таких же брюках, что делало его менее «профессором» и более… собой. Его чёрные волосы, обычно свободно падающие на плечи, сейчас были собраны, немного смягчая резкость черт. В руках он держал тонкий фолиант в кожаном переплёте.

— Вы опоздали на две минуты, — произнёс он, не глядя на меня, перелистывая страницу. — В будущем, если решите продолжать, будьте пунктуальны. Время для меня критический ингредиент многих процессов.

— Я… — я замялась, глядя на свои носки. — Я была здесь вовремя, профессор. Просто… не решалась постучать.

Он наконец поднял глаза. Его взгляд был нечитаемым, но он не выглядел удивленным.

— Нерешительность — это тоже форма опоздания, мисс Роуэн. Только куда более опасная. Она портит зелье так же верно, как лишняя капля ртути.

— Извините, профессор, — выдохнула я, всё ещё не решаясь сделать шаг в это святилище.

Он указал подбородком на пространство перед собой.

— Подойдите. И закройте дверь.

Я повиновалась, чувствуя, как дверь с тихим щелчком отсекает меня от внешнего мира. Теперь только это помещение, он и я.

Он отложил фолиант, провёл ладонью по лицу, с таким явным жестом усталости, который он никогда не позволил бы себе в классе, и указал на стул по другую сторону стола.

— Садитесь.

Я села на краешек, стараясь не шуметь.

— Вы просили углубиться, — начал он, его пальцы постукивали по столешнице. — Школьная программа создана для формирования базовой компетенции. Она даёт рецепты. Я научу вас понимать, почему эти рецепты работают. И почему иногда, при слепом следовании, они дают сбой.

Он потянулся к полке позади себя и, не глядя, снял небольшой, очень старый том. Переплёт был из потёртой тёмно-коричневой кожи, страницы пожелтели по краям. Он положил его передо мной с осторожным, почти почтительным движением.

— «Резонансы паттернов в магическом веществе». Алхимик Витус Кроул, 1582 год. В школьной библиотеке его нет. Его теории исключили из учебных программ более полувека назад за так сказать «непрактичную умозрительность». Некоторые также считают его труд излишне сложным и мрачным для неокрепших умов.

Я осторожно потянула книгу к себе. Текст был написан гусиным пером, изящным, но плотным почерком, с многочисленными пометками на полях другим, более резким почерком.

— Читайте вслух. Первый постулат.

Я сглотнула и начала, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Всякое вещество обладает не только физической природой, но и симпатией, или конгруэнтностью, к иным субстанциям, и антипатией, или диссонанс…»

— Стоп, — мягко прервал он. — Конгруэнтность и диссонанс, простыми словами, как «влечение» и «отторжение». Не химические термины, а почти эмоциональные. Он считал, что любое вещество, рождённое магией, несёт в своей структуре невидимый отпечаток, своего рода паттерн, резонанс. Если паттерны совпадают они гармонизируют, происходит усиление — конгруэнтность. Если вступают конфликт, то происходит диссонанс, ведущий к ослаблению или распаду. Почему, как Вы думаете, эта теория была забыта?

Я посмотрела на текст, потом на него.

— Потому что…это сложнее, чем запомнить рецепт. И требует не только следованию правилу, но и…понимания языка, на котором «говорят» ингредиенты.

Он слегка кивнул, и в уголке его глаз появилась едва заметная складка одобрения.

— Верно. Большинство предпочитает следовать инструкциям, а не разгадывать послания. Это спасает от взрывов, но обрекает на посредственность. Поэтому стандартный рецепт зелья «Острого ума» включает порошок когтя грифона и корень мандрагоры. В учебнике сказано: «для стимуляции нервной деятельности». Кроул сказал бы иначе. Что скажете вы?

Я задумалась. Грифон является гордым, воздушным созданием, связанное с интеллектом и зрением. Мандрагора, выкорчеванная из земли с криком… боль, связь с подземным, с инстинктами.

— Это… баланс, — сказала я осторожно. — Воздух и земля. Высокое и низкое. Чистый разум, парящий как грифон, но коренящийся…простите за каламбур в реальности, в теле, как мандрагора. Без корня ум унесёт в абстракции. Без крыльев же он зароется в трясину инстинктов.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал пристальным и оценивающим.

— Неплохо. Примитивно, но в верном направлении. Теперь приступим к практике.

Он поднялся и подошёл к своему рабочему столу.

— Подойдите. Сегодня мы не будем варить. Мы будем слушать.

Он взял две небольшие ступки — одну агатовую, другую из чёрного базальта — и насыпал в каждую щепотку одинакового серебристого порошка.

— Пыль лунного камня. Идеально нейтральная субстанция. Теперь, — он протянул мне агатовый пестик, — измельчите в агатовой ступке. Не спеша. Сосредоточьтесь не на действии, а на материале. Агат — это камень стабильности, гармонии.

Я сделала, стараясь чувствовать движение пестика, его прохладу, мягкий скрежет порошка.

— А теперь, — его голос звучал прямо у моего уха — он стоял совсем близко, — измельчите вторую половину порошка в базальтовую ступку. Базальт — вулканическая порода. Огонь, ярость, быстрое рождение и остывание.

Я замерла на секунду, чувствуя тепло его дыхания на своей щеке. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Я сделала вид, что сосредоточена на порошке, но всё моё внимание было приковано к нему — к его близости, к запаху полыни и бумаги, к тому, как его рука на секунду замерла рядом с моей.

— Не отвлекайтесь, — тихо сказал он, и в его голосе мне почудилась усмешка.

Я вздрогнула и поспешно занялась базальтовой ступкой. Его рука всё ещё была рядом. Он не убрал её сразу. Я чувствовала тепло его пальцев на расстоянии, и от этой близости странная волна покалывания прошла от кисти до шеи.

— Чувствуете? — спросил он тихо, когда я начала растирать.

Я… ощутила эту разницу. В агатовой ступке процесс был плавным, почти медитативным. В базальтовой же энергичным, с лёгким внутренним сопротивлением.

— Да. Как будто… они по-разному звучат. Тихо и громко.

— Это и есть симпатия и антипатия на элементарном уровне, — сказал он, отходя и давая мне пространство.

Я смотрела на две ступки. Одна — спокойная и холодная, другая — дерзкая и горячая. В голове всплыла фраза Кроула о симпатии. Рейвлок — это агат. Стабильный, выверенный, идеальный в своей гармонии. А я? Неужели — я этот дикий базальт, рожденный из лавы и пепла? Камень, который невозможно просто растереть в пыль — он сопротивляется, искрит и меняет саму суть того, кто пытается его подчинить. Мы были диссонансом, который каким-то чудом превращался в мелодию

— Теперь возьмите два одинаковых кристалла соли. Один положите рядом с порошком из агатовой ступки. Другой — с базальтовой. Просто положите. И наблюдайте.

Я сделала. Ничего не происходило несколько секунд. Потом кристалл рядом с «агатовым» порошком будто слегка потускнел. А тот, что лежал рядом с «базальтовым», наоборот, будто покрылся лёгкой, едва заметной испариной.

— «Агатовый» порошок притягивает влагу из соли, слегка подсушивая её, — прокомментировал он, стоя рядом и глядя на мои руки, а не на эксперимент. — «Базальтовый» — отталкивает, вызывая конденсат на поверхности. Один и тот же порошок, но с разной «памятью» о вместилище. Теперь представьте, что будет, если слепо смешать такой порошок в сложном зелье, не учитывая его предыстории.

У меня захватило дух. Это была не магия в её ярком, взрывном проявлении. Она была тихая, фундаментальная, архитектура мироздания, видимая лишь тому, кто знает, куда смотреть и как слушать её.

— Так создаются шедевры, — сказал он, возвращаясь к своему креслу. — И так же создаются катастрофы. Не из-за ошибки в граммах, а из-за непонимания диалога между компонентами. Вы хотели глубины. Вот она. Скучная, кропотливая, требующая лет терпения. Вы всё ещё хотите углубиться в этом направлении?

Я посмотрела на два кристалла соли, на два разных по сути порошка, на старую книгу Кроула. Потом подняла глаза на него. В его взгляде не было вызова. Была лишь серьёзная, тяжёлая правда.

— Да, — сказала я твёрдо. — Больше всего на свете.

Он молча кивнул и добавил.

— Тогда начнём с начала. С главы первой. Читайте. И останавливайтесь, когда

встретите то, что не понимаете. Мы разберём.

И он стал слушать. А я читала, и его тихие, точные пояснения превращали тёмные средневековые метафоры в ясные, логичные принципы. Он не ругал меня за неверное понимание того или иного абзаца, а направлял.

Когда магические часы в углу кабинета мягко пробили десять, я вздрогнула, вынырнув из потока знаний.

— На сегодня достаточно, — сказал он, закрывая свою книгу. — В четверг мы перейдём к практическому применению на примере простого стабилизирующего агента. Записи ведите в отдельный блокнот. Книга, — он указал на том Кроула, — останется здесь. Вы можете работать с ним только под моим наблюдением.

Я встала, чувствуя лёгкое головокружение от переполнявшей меня информации и благодарности.

— Спасибо, профессор. Это было… невероятно.

— Это было введение, — поправил он сухо, но без привычной ледяной отточенности. В его тоне была усталая удовлетворённость мастера, видящего, что ученик схватывает суть. — Не обольщайтесь. Впереди годы работы. Теперь идите. И помните о пунктуальности.

Я вышла из его кабинета, прошла через тёмную лабораторию и вырвалась в пустой вечерний коридор.

Прохладный воздух коридора ударил в лицо, заставляя легкие гореть. Я прислонилась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как мелко дрожат колени. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком шумным, хотя в коридоре не было ни души. Внутри меня всё еще звучал его голос, а кожа на щеке, казалось, до сих пор хранила тепло его дыхания. Мне нужно было просто подышать. Секунду. Пять секунд. Прежде чем я снова стану «просто Эллин», а не той девушкой, которой профессор Рейвлок доверил знания Витуса Кроула.

В груди горел не просто огонь. Ровное, уверенное пламя.

Я шла по тёмному коридору, прижимая блокнот к груди, и чувствовала себя странно. Не от знаний, которые впитывала эти часы. От чего-то другого.

Я думала о нём. О том, как он смотрел на меня, когда я читала Кроула. О том, как его голос звучал прямо у моего уха. О том, как его пальцы — такие точные, такие уверенные — касались края моего стола. О том, как его дыхание коснулось моей щеки.

Это была благодарность? Да. Уважение? Тоже. Но было что-то ещё. Что-то, чему я не смела дать имя.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Он мой профессор. Я…

Но сердце продолжало колотиться.

— Эллин!

Я подняла глаза. В конце коридора стояли двое. Лео, в своей золотистой мантии, с растрёпанными рыжими волосами, махал мне рукой. Рядом с ним улыбалась Мира, и её синие волосы при свете факелов казались почти чёрными.

— Вы чего тут? — спросила я, подходя ближе.

— Тебя ищим, — сказал Лео просто. — Мы идём в «Совиное гнездо». И ты идёшь с нами.

— Я… — я открыла рот, чтобы придумать какую-то новую причину, чтобы не приходить, но Мира перебила.

— Никаких «может быть» или «в другой раз». Ты все эти дни от нас бегала. Сегодня отговорки не принимаются.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, и это простое прикосновение, почему-то разжало тот узел, который сжимал мою грудь.

— Сегодня, — повторила Мира. — Прямо сейчас.

— Мы печенье испекли, — добавил Лео.

— Мы? Какие ещё мы? — перебила его возмущенная Мира, это я провозилась после занятий несколько часов с этим новым рецептом. Ты их только отнёс. — Так что нет никаких «мы», есть великая Я и мои шедевральные печенья.

— Которые, заметь, не взрываются, в отличие от твоих опытов на травологии, — вставил Лео, уворачиваясь от дружеского подзатыльника Миры.

Лео прыснул смехом.

Я посмотрела на них. На Лео, который заливался смехом. На Миру, которая уже закатывала глаза и тянула меня за руку в сторону лестницы.

— Хорошо, — сказала я. — Но только на один час.

— На два, — поправил Лео.

— На сколько получится, — усмехнулась Мира и потащила меня за собой.

Я шла с ними, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Мысли о Рейвлоке, о его голосе, о его близости, о том, как его пальцы замерли рядом с моими… он их не убрал. Они жгли изнутри, требуя ответа, которого у меня не было.

Но сейчас, держась за руку Миры и слушая, как Лео спорит с ней о том, чьё печенье лучше, я позволила себе просто находиться в этом моменте.

Не думать. Не бояться. Не прятаться.

«Совиное гнездо» ждало.

Глава 6. Совиное гнездо.

Мы шли по коридорам южного крыла, и его присутствие всё ещё жгло мне кожу. Это странное ощущение рядом с профессором, и оно пугало меня.

— Эй, ты где? — Лео заглянул мне в лицо. — Потерялась?

— Всё нормально, — сказала я слишком быстро и поняла, что он мне что-то рассказывал.

Мира хмыкнула, но ничего не спросила. Она держала меня за руку, и это простое, тёплое прикосновение было таким контрастом с тем, что осталось в кабинете Рейвлока, что я почти физически чувствовала, как одно накладывается на другое.

— Я говорю, что нам нужно пройти за географией магических аномалий, — объяснял Лео, открывая перед нами неприметную дверь в конце коридора. — Туда никто не ходит, потому что профессор, который вёл этот предмет, ушёл на пенсию лет двадцать назад. А новую аудиторию так и не открыли.

— И теперь это наше, — добавила Мира.

Она толкнула следующую дверь, и я шагнула внутрь.

— Добро пожаловать в «Совиное гнездо», — объявил Лео.

Каморка оказалась маленькой, но не тесной. В ней было тепло, уютно и… по-настоящему жило. Вдоль стен громоздились книжные стопки, заваленные не только учебниками, но и старыми свитками, картами звёздного неба, какими-то странными механизмами, названия которых я не знала. В углу стоял продавленный диван, на котором кто-то когда-то набросал разноцветные подушки. Низенький стол посередине был заставлен чашками — пустыми, полными, с засохшими на дне остатками чая. В воздухе пахло корицей и имбирём.

— Можешь мантию оставить здесь, — добавила Мира скидывая свою на старый стул и указывая, чтобы я последовала её примеру.

Мне было немного неловко, так как последние месяцы она была для меня словно броня. Я сбросила мантию, повесив её рядом с остальными, и сразу почувствовала себя странно. Без неё я была… обнажённой. Без тяжелой ткани на плечах я чувствовала себя не просто беззащитной, а пугающе заметной. В прежней академии я носила форму, как броню. Но здесь ей стала чёрная мантия, которая скрывала всё и к которой я привыкла.

— Ого, — выдохнула Мира, разглядывая меня. — А я думала, ты под мантией прячешь невесть что. А там — фигура, которой любая девчонка позавидует.

— Мира, — попыталась я остановить её, укоризненно посмотрев и убирая единственную белую прядь за ухо.

— Что? — она улыбнулась. — Ладно, прости. Я просто говорю, что ты зря всё время в этом балахоне ходишь. Тебе идёт без него. Садись, — Мира похлопала по дивану рядом с собой.

— Это Том, — Лео кивнул на парня с гербом на одежде Дома Золотого орла, как и у Лео, который сидел в кресле у окна. — Мой лучший друг, если не считать Миру. Хотя может, конечно, он не считает меня своим лучшим другом, и врёт.

— Не вру, — спокойно сказал Том, не поднимая головы от книги. — Я просто уточняю, что дружба с Лео — это приключение, а не диагноз.

Лео засмеялся, а я присмотрелась к Тому. Он был долговязым, нескладным, в очках с толстыми стёклами, которые всё время сползали на нос. На столе перед ним лежала какая-то странная штуковина — металлическая сова с подвижными крыльями и крошечными рунами, выгравированными на хвосте.

— Это что? — спросила я.

— Механический филин, — Том оживился, но тут же запнулся. — Их д-делали в четырнадцатом веке для п-передачи зашифрованных сообщений. Этот, правда, не р-работает. Но я надеюсь поч-ч-ч-ч-чинить.

Он замолчал, досадливо поморщился и уткнулся в сову, давая понять, что больше ничего не скажет.

— Он всё чинит, — сказала Мира, усаживаясь на диван. — И коллекционирует всякую рухлядь. Если что-то сломано, потеряно, забыто — Том его найдёт и даст вторую жизнь.

— Не рухлядь, — поправил Том без обиды. Он осторожно, чтобы не испачкать лицо, убрал длинную русую прядь с глаз мизинцем правой руки и тем же привычным движением подтолкнул вечно сползающие очки. — Ар-ртефакты, утратившие связь с владельцами.

— И которые никто не ищет, — добавил Лео.

— Это не делает их менее ценными.

— Мне кажется, это очень интересно, — сказала я. — То, что ты делаешь. Давать вторую жизнь забытым вещам.

Том поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом что-то тёплое.

— Спасибо, — сказал он просто, без запинки.

Я смотрела на них. Лео, который уже заваривал чай, пританцовывая у маленькой плитки в углу. Миру, которая развалилась на диване, подобрав под себя ноги. Тома, который снова уткнулся в свою сову. Они были такими… обычными. Своими. И они впустили меня сюда, не задавая вопросов, не требуя объяснений.

— Лео, ты там скоро?

— Чай — дело тонкое, — важно сказал Лео. — Мира нельзя торопить искусство.

— Искусство, — фыркнула Мира. — Ты просто забыл, куда положил заварку в прошлый раз.

— Я не забыл. Я её переложил в более безопасное место.

— Где?

— В карман.

Мира закрыла лицо руками. Я засмеялась. Не сдержанно, не тихо, а по-настоящему свободным смехом.

— О ты смеёшься, — заметил Лео, выпрямляясь. — Это хорошо. А то я думал, мне тогда показалось.

— С блёстками я тоже умею, — сказала я. — И с замедляющими заклинаниями.

— О, это было больно, — он схватился за сердце. — Я до сих пор чувствую себя улиткой.

— Ты и выглядел наверное, как улитка, — Мира подхватила. — Сто процентов падал так медленно , что я бы успела бы два раза чай заварить.

— Вы просто не цените драматизм момента.

Чай наконец был готов. Лео разлил его по кружкам, и мы сидели, слушая, как Мира рассказывает о своих экспериментах с кулинарной магией.

— Я пыталась зачаровать печенье, чтобы оно меняло вкус в зависимости от настроения едока и исправляло настроение в лучшую сторону, — объясняла она, протягивая мне тарелку. — Пока получается не очень.

— Что значит «не очень»? — спросила я, беря одно.

— Оно либо обижается и становится горьким, либо смеётся. Громко. Так, что у всех уши закладывает.

— А это? — я повертела в руках печенье, покрытое сахарной глазурью.

— Это новое. Решила не экспериментировать, а просто сделать вкусным. — Мира помолчала. — Ну, почти не экспериментировать.

Я откусила. И замерла.

На языке расцвёл тёплый мёд, лесные орехи и что-то ещё — то самое ощущение, которое я чувствовала, когда Рейвлок стоял рядом и я чувствовала его дыхание. Свобода. Возможность. Свет, который проникает сквозь трещину. И странная волна, которая прошла от кисти до шеи, снова ожила, и мурашки побежали по коже, от затылка до самых пальцев, которые я не могла остановить.

— Ого, — выдохнул Лео, заметив мою реакцию. — Что там такое, что у тебя даже мурашки?

Я почувствовала, как щёки заливаются краской.

— Ничего, — я поперхнулась и поспешно уткнулась в кружку, делая вид, что чай внезапно стал невероятно интересным. Но предательский жар на щеках выдавал меня с потрохами.

— От ничего так не бывает, — Лео подался вперёд, в глазах его горело любопытство. — Мира, что это за печенье сегодня?

— Оно показывает то, что человек чувствует в моменте, — задумчиво сказала Мира, глядя на меня. — Или то, что ему нужно. Я ещё не разобралась.

— А мне кажется, она уже разобралась, — заметил Том, поднимая голову от совы. — Просто не говорит.

— Мира!

— Отвали, Лео, — Мира легонько толкнула его плечом. — Не лезь в чужие ощущения.

— Я просто спросил!

— А я просто ответила. Отвали.

Лео поднял руки, сдаваясь, но улыбка его стала мягче. Он откинулся на спинку стула и взял свою кружку.

— Ладно, ладно. Но если это печенье когда-нибудь покажет, что ты влюблена в меня, я буду знать, что оно работает правильно.

— Мечтай, — фыркнула Мира, но беззлобно. — Как тебе Эллин?

— Вкусно, — сказала я.

Мира улыбнулась.

— Если тебе вкусно, значит, ты на месте.

— А если бы было невкусно?

— Значит, печенье ошиблось, — серьёзно сказал Лео. — А печенье Миры не ошибается. Оно просто иногда… нестабильно выражает эмоции.

Дверь скрипнула, и тишину каморки взорвал многоголосый шум — в Гнездо ввалились другие ребята.

— О, у нас тут новенькая, — сказала девушка с тихим, спокойным голосом.

Она была невысокой, с пепельными волосами, заплетёнными в длинную косу. Держалась чуть в стороне, словно привыкла не привлекать к себе внимания, но в её глазах светилось что-то живое, внимательное. Когда она вошла, мне показалось, что воздух в комнате стал чуть свежее, словно она принесла с собой запах леса после дождя.

— Элинор, — представила её Мира. — Думает, что растения её понимают, а она понимает их. Я подозреваю, что это правда.

— Растения понимают всех, — тихо сказала Элинор, садясь на край дивана. — Просто не все умеют слушать.

Рядом с Элинор шёл парень, которого я сначала не заметила — он был ниже всех, но держался так, будто комната принадлежала ему. Молодой гном, лет семнадцати, с короткой, но уже густой тёмно-рыжей бородой, которую он явно отращивал с гордостью. Он оглядел нас цепкими, внимательными глазами, хмыкнул и кинул на стол коробку, перевязанную лентой.

— Держите. Из «Сладкого бастиона». Мы с Элинор и Финном ходили сегодня.

— Это кондитерская в Терновеле, — пояснила Мира, и в её голосе прозвучала мечтательность. — Я после выпуска туда пойду работать. Или умру, пытаясь.

— Умрёшь от сладкого, — сказал гном. — Это достойная смерть.

— Ты просто не пробовал их пирожные с корицей.

— Пробовал. — Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то насмешливое, но не злое. — Я Брун. А ты, значит, та самая, о которой Лео трещит без умолку.

— Я ничего не трещу, — возразил Лео.

— Ты трещишь.

Он мне так коротко по-свойски кивнул и занял место на сундуке у стены, сразу став центром этой маленькой вселенной.

Высокий парень плюхнулся в тёмно-зелёной мантии прямо в мешковатое кресло у столика, откинув устало голову назад. Его тёмными кудри, падали прямо на глаза, и лёгкая, расслабленная улыбка, казалось, не сходила с его лица, пока он наслаждался уютом этого момента.

— А это Финн, — закончила Мира. — Он у нас за компанию. И чтобы было на кого жаловаться, когда профессор Чейн снова завалит практикумом.

— Я не жалуюсь, — возразил Финн, переводя взгляд на Миру. — Я анализирую педагогические методы.

— Ты просто не можешь отбить проклятие быстрее, чем Том.

— У всех свои таланты.

Финн повернулся ко мне и улыбнулся. В его улыбке не было ничего, кроме простого, открытого дружелюбия.

— Добро пожаловать. Мы тут иногда собираемся. Жаловаться на жизнь, есть печенье и делать вид, что завтра не будет нового практикума.

— Завтра будет, — напомнил Том.

— Не порти момент.

Мы открыли коробку из «Сладкого бастиона». Внутри лежали маленькие, аккуратные, пирожные с кремовыми розочками и присыпкой из золотистой пудры. Мира взяла одно с таким благоговением, будто держала в руках не выпечку, а редчайший алмаз.

— Я здесь буду работать, — повторила она. — Обязательно.

— Тогда будешь нас угощать, — сказал Лео.

— Я буду с вас брать втридорога, — парировала Мира. — Чтобы вы ценили искусство.

— С кого-то можно и в три, — заметил Брун, покосившись на Лео. — С него, например.

— Эй!

— Я просто говорю, что у каждого своя цена.

Мы говорили ни о чём и обо всём. О том, какой профессор Чейн на самом деле мягкий под своей суровой внешностью, просто не любит это показывать. О том, как смешно храпит школьный кот Призрак, который спит в библиотеке на самых редких книгах. О том, что Том нашёл на чердаке старый глобус, на котором страны называются иначе, чем сейчас.

Никто не спрашивал меня о прошлом. Никто не шептался за спиной. Я была просто «та новенькая, которая делает зелья лучше всех». И это было… классно.

— Слушайте, а вы знаете, что Леантра в пятницу на зельеварении чуть не взорвала котёл? — Том поднял глаза от своей совы.

— Не может быть, — Мира подалась вперёд. — Она же всегда идеальна.

— Идеальна, — усмехнулся Лео. — Поэтому и чуть не взорвала. Пыталась сделать сложный эликсир, чтобы затмить…

Он запнулся и посмотрел на меня.

— Чтобы затмить Эллин, — закончила я.

Повисла тишина. А потом Мира расхохоталась.

— Эта выскочка? — она откинулась на спинку дивана. — Она что, реально? Леантра Велиссен пытается переплюнуть новенькую и взрывает котёл? Это же прекрасно!

— Я слышал, Рейвлок ничего не сказал, — добавил Брун. — Просто посмотрел на неё своим убийственным взглядом. И она побелела. — и спрыгнув с сундука попытался изобразить профессора.

— Ты же этого не видел? — спросил Финн.

— Не трудно догадаться, — Брун усмехнулся. — Он на нашем курсе такой же.

— Он умеет так смотреть, — тихо сказала я.

Все посмотрели на меня. Я почувствовала, как щёки начинают гореть.

— То есть… он строгий. Ко всем. — Я попыталась спасти ситуацию.

— Ко всем, кроме тебя, — заметил Лео. И добавил, не дав мне возразить: — Это не плохо. Это просто… факт. Ты действительно делаешь зелья лучше всех. Даже Леантра не может с этим спорить. А она бы хотела.

— Пусть завидует, — сказал Брун. — Зависть — хорошее топливо, если знаешь, куда её направить.

— Ты о чём? — спросил Финн.

— О том, что если бы я был на месте Леантры, я бы не взрывал котёл. Я бы спросил у новенькой, как она это делает.

— Она бы не спросила, — сказала я. — Она из тех, кто скорее сожжёт мои записи, чем попросит помощи.

Тишина стала другой. Неловкой.

— Эллин, — начала Мира, но я покачала головой.

— Всё нормально. Я привыкла.

— Не надо привыкать, — сказал Лео, и в его голосе впервые не было шутки. — Здесь не надо привыкать к такому.

— Здесь надо привыкать к пирожным, — сказал Брун, протягивая мне коробку. — Бери, пока Лео всё не сожрал.

— Я! — возмутился Лео. — Это ты уже третье взял!

— Я растущий организм.

— Ты уже вырос, от горшка два вершка.

— Значит, расту вширь.

Мира откусила пирожное, которое на этот раз издало звук, похожий на фанфары.

— О! Триумфально! — воскликнула она. — Попробуйте, это про тебя!

Я взяла пирожное. Крем оказался нежным, с лёгкой горчинкой, которая сменялась сладостью.

— Вкусно, — сказала я, и это была правдой.

В ту ночь, возвращаясь в свою башню, я шла по тёмным коридорам и чувствовала, как тяжесть в груди исчезает. Не вся. Но её стало меньше.

Я думала о Рейвлоке. О его пальцах, замерших рядом с моими. О странной волне, которая прошла от кисти до шеи. О том, как его голос звучал прямо у уха. И это уже не пугало меня. Или пугало, но по-другому.

Я думала о ребятах, которые приняли в свою маленькую, но дружную компанию.

У меня появилась своя территория. Маленькая. Неустойчивая. Но своя.

Я открыла дверь в свою комнату, подошла к окну. Над лесом висел огромный яркий диск луны, заливавший комнату серебряным светом. А где-то там, в восточном крыле, была каморка за географией магических аномалий. И в ней был чай, который пахнет корицей, печенье, которое смеётся, и люди, которые ждали меня.

Я легла в постель и закрыла глаза. Мысли о Рейвлоке пришли снова, но я не отгоняла их. Я позволила им быть. Рядом с теплом «Совиного гнезда». Рядом с ощущением, что я не одна.

Впервые за долгое время я заснула с улыбкой.

Глава 7. Корни.

— Палочки оставляем здесь, — объявил профессор Чейн, указывая на деревянный ящик.

Лабиринт за северной стеной академии открывался раз в два месяца, и внутри состоял из ловушек, иллюзий и физических препятствий, меняющих конфигурацию каждый следующий раз. В остальное время высокие изгороди из колючих кустов стояли неприступной стеной, опутанные охранными чарами. Лес здесь подступал к самому камню.

Сегодня был тот самый день.

— В реальной опасности у вас не будет времени достать палочку, — продолжил профессор. — Или её могут сломать. Или силы иссякнут. Вы должны уметь выживать на инстинктах, физической силе и сообразительности.

У входа толпились студенты всех Домов. Некоторые нервно крутили палочки, осознавая, что там они могут ждать чего угодно, но с этим им придётся справиться самим. Я же стояла в стороне, слушая, как колотится сердце, но не от страха перед лабиринтом, а от предвкушения. В прежней академии такого не было. Там всё решала магия. Там учили полагаться на палочку, а не на себя. Здесь не было магии. Здесь был только ты и препятствия.

Я сняла мантию, кинув её на валун рядом со мной. Благодаря друзьям я уже чувствовала себя комфортно без неё. Под ней оказалась чёрная рубашка из тонкого хлопка с характерными пышными рукавами, которые поверх перехватывали кожаные наручи, плотно закрывавшие предплечья от кистей до самых локтей. Поверх рубашки был тугой корсет, который не только подчеркивал фигуру, но и служил надежной защитой, не мешая при этом глубоко дышать. Никаких лишних сумок и ремней, как у некоторых, которые могли бы зацепиться за выступы камней или же ветки; только лаконичный чёрный силуэт.

Я присела на корточки, проверяя шнуровку на крепких кожаных ботинках, и убедилась, что узлы не подведут в прыжке. Поднявшись я привычным жестом закинула за спину тяжелую волну рыжих волос, в которой яркой искрой белела единственная прядь. Пальцы быстро, почти машинально, начали переплетать их в тугую косу, чтобы во время испытания ни один локон не мешал в прохождении. Теперь, когда всё было подогнано и закреплено, я была готова.

— Эллин, — раздался сладкий, ядовитый голос. — Ты уверена, что это не слишком вызывающе? Или ты планируешь не лабиринт проходить, а кого-то соблазнять?

Я повернула голову. Леантра стояла в трёх шагах, скрестив руки на груди. На ней была идеально сидящая тёмно-синяя куртка и явно дорогая и не из местного магазина в Терновеле. Волосы убраны в высокий хвост, ни одного выбившегося локона. На ногах были лёгкие сапоги для верховой езды, которые даже не хрустнули, когда она сделала шаг.

— А ты уверена, что в этих сапогах не поскользнёшься? — ответила я, затягивая последний узел на корсете. — В грязи или на брёвнах?

Она усмехнулась, но не ответила. Просто прошла мимо, к ящику для палочек, бросив через плечо:

— Удачи тебе. Она тебе понадобится. В отличие от тебя мы эти лабиринты проходим с первого курса.

Я выпрямилась, вдохнув холодный воздух, чувствуя, как он заполняет лёгкие. И не обращая внимания на её последние комментарии.

Лео и Том немного опоздав и запыхавшись подбежали ко мне.

— Фух, — Том сложился пополам, упираясь руками в бедра, чтобы отдышаться. — Чуть не опоздали, этот балван проспал.

— Серьёзно? — я удивлённо подняла бровь.

— Мне нужно пять минут отдохнуть, — запыхавшись выдавил Лео привалившись к дереву. — Без риска для жизни.

— А я говорила, вам не засиживаться вчера у меня. Интересно, как утром прошли Мира с Элинор и Бруном. Вы их не видели пока бежали?

— Нее, — ответил Том уже выпрямляясь.

Мы сдали палочки вместе со всеми.

Чейн дал сигнал, и все ринулись внутрь.

Я не побежала со всеми, а решила подождать пару секунд, наблюдая, кто куда свернул. Большинство выбрало центральный проход, что было очевидно, так как он оказался самым широким.

Туда я и не пошла.

Я свернула в узкую щель между кустами, которую почти не было видно. Ветки царапали лицо, руки, цеплялись за одежду. Здесь было темно.

Оглянувшись я увидела, что кусты смыкались за мной, отрезая путь назад.

Первая ловушка оказалась сетью под ногами. Я заметила её вовремя, так как земля здесь была слишком ровной, слишком гладкой для этого места. Перепрыгнув её с последующим перекатом, как нас тренировал профессор Чейн последние два месяца, и у меня вышло всё идеально, он бы оценил.

В некоторых местах приходилось перемещаться и думать максимально быстро, потому что стены двигались медленно, но настойчиво друг на друга, желая меня расплющить. Выпрыгнув на развилку, я в последнюю секунду заметила шипы, внезапно выросшие из стен. Я пригнулась так низко, что услышала, как трещит ткань на спине. Острые концы прошли в сантиметре от позвоночника. Я не дышала.

Я знала, что нас потом восстановят, но не хотелось быть сегодня нанизанной, как шашлык. Этот лабиринт был зачарован так, что никто в его пределах не мог погибнуть, всё из-за особенного места его постройки.

Повернув за угол, я упёрлась в глухую стену из колючек. Внутри всё оборвалось. Ошиблась? Нет. Должен быть проход.

Я опустилась на корточки, раздвинула кусты у самой земли. И увидела её — узкую, почти незаметную щель, должно получиться.

Я протиснулась, оставив на колючках клок рубашки.

После этого лабиринт будто ожил. Стены сдвигались за спиной и пол начал уходить из-под ног, открывая раскаленную лаву в каждом разломе, и заставляя бежать вперёд. Где-то слева я слышала крик — кто-то угодил в яму. Справа — ругань.

Я не смотрела по сторонам. Заставляя себя бежать, перепрыгивая землю, вставшую на дыбы.

Дыхание сбилось, ноги горели, но я не останавливалась. Пот заливал глаза, я вытирала их грязными пальцами и снова бежала.

Когда изгородь передо мной начала смыкаться, я не паниковала. Просто ускорилась, прыгнула в последнюю щель, чувствуя, как колючки раздирают плечи.

И оказалась снаружи.

Меня окутала тишина и свежий воздух.

Я стояла, согнувшись, опершись руками на колени, ловя ртом воздух. С неба падал первый снег, крупные, медленные хлопья, которые таяли на горячей коже.

— Неплохо, — раздался голос.

Я подняла голову.

Сириус стоял у стены академии, прислонившись плечом к камню. Его светлые волосы были растрепаны, но он даже не запыхался. На губах играла лёгкая усмешка.

— Для начинающей.

Я не ответила. У меня не было воздуха.

— Сириус пойдём в душ, — крикнули ему по-видимому друзья, потому что я часто их видела с ним вместе.

Он же лениво хмыкнув, подойдя к ящику, забрал палочку и ушёл, даже не обернувшись.

Через минуту из лабиринта выскочила Леантра. Её идеальная причёска растрепалась, на штанах появились дыры, но в глазах горел победный огонь. Увидев меня, она скривилась — я стояла у выхода, и это означало, что я пришла раньше.

Она бросила взгляд на Сириуса, который уже скрылся за углом, и прошипела что-то неразборчивое.

Я была второй. Из всего четвертого курса.

Профессор Чейн, проверявший список у выхода, поднял на меня глаза и коротко кивнул.

— Хорошая работа, Роуэн. Молодец.

Этого было достаточно.

Я ждала.

Стояла у выхода из лабиринта, пока последние участники выползали из кустов — грязные, уставшие, счастливые, что всё закончилось. Том выбрался двадцать вторым, сжимая в руке какую-то странную штуковину, оказывается, он нашёл в лабиринте потерянный артефакт. Лео выбрался двадцать пятым, но с таким победоносным видом, будто пришёл первым.

Я ждала, пока они уйдут в замок. Пока их голоса затихнут вдалеке. Пока даже профессор Чейн не скроется за дверью академии.

Только тогда я направилась в раздевалку.

Раздевалка при тренировочном зале была почти пустой. Последние дриады из Тисовой кроны и Серебряной луны уже собранные разглаживали свои необычные волосы у зеркала, какого-то грома в которого была влюблена одна из них. Проходя мимо меня, они улыбнулись своими великолепными улыбками, их лица были безупречно красивыми. Мне кажется я не видела, не одной дриады здесь, чтобы, смотря на нее нельзя было сказать, что она прекрасно.

— Ты сегодня так ловко проходила лабиринт, — сказала одна из них, парня которой они обсуждали минуту назад. — я видела тебя, пока стены не начали движения.

— Спасибо, — я немного была удивлена их вниманию, раньше никто со мной не общался из них. — Вы тоже сегодня молодцы.

— Только не я, — сказала дриада с нежно зеленой кожей справа от не, она всё еще выбирала сушеные листья из волос. — Профессору Чейну пришлось меня вызволять из живой изгороди в середине лабиринта сегодня. Такие испытания не по мне.

Они мелодично засмеялись, будто жемчужины катятся по листьям.

Попрощавшись и всё еще смеясь, они вышли из раздевалки.

Я осталась наконец-то одна.

Вдоль стен тянулись деревянные скамейки, над ними — крючки для одежды, на которых висели несколько забытых мантий. Каменный пол был холодным, даже сквозь сапоги.

Я разделась, повесила грязную одежду на крючок. На стене, рядом с вешалками, были нацарапаны имена — поколения студентов, которые оставили здесь свой след. Кто-то написал «Здесь был Том», любопытный момент учитывая, что это была женская раздевалка, где-то вырезаны сердечки со стрелками.

Душевая прилегала к раздевалке, отделяя одну от другой каменной стенной естественного происхождения, это было нормально для академии, так как она была встроена в каменистую гору.

Горячая вода смывала грязь и усталость. Пар клубился под потолком, и я чувствовала, как мышцы понемногу расслабляются. Я закрыла глаза, позволяя себе забыть, где я.

Мою левую руку покрывал шрам, серебристая линия от запястья до локтя пульсировала под горячей водой. Я провела по ней пальцами, он не болел. И уже давно не болел. Но он был здесь. Всегда здесь с того самого дня.

Поэтому я всегда ждала, когда все уйдут..

Иногда приходилось мыться по ночам, когда в академии все спали. Я не могла позволить никому увидеть.

Закрыв кран я завернулась в большое, грубое полотенце, которое оставила на скамейке.

Влажные волосы прилипли к спине. Пар медленно рассеивался.

— Эллин?

Я вздрогнула.

В дверях стояла Элинор.

— Прости, я не хотела пугать. Я потеряла кулон с лепестком Элиориса и вернулась поискать. А раздевалка была открыта, и я — она запнулась, заметив, как я инстинктивно прижала руку к груди, пряча шрам. — Извини.

— Ничего, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты нашла?

Она покачала головой. И посмотрела на мою руку, которую я так неловко прятала.

Тишина повисла между нами, густая, как пар.

Внутри всё сжалось в ожидании. Вопросов. Ужаса. Брезгливости.

— Можно посмотреть? — прошептала Элинор и её голос был не громче шелеста листьев.

Я не знала, почему согласилась.

Что-то в её глазах, не любопытство и не жалость которые я ожидала, а искреннее, чистое внимание, что заставило меня медленно протянуть руку.

Она осторожно коснулась шрама кончиками пальцев. Её кожа была прохладной. Пальцы аккуратно поворачивали мою руку, чтобы рассмотреть со всех сторон.

— Это — она выдохнула, и в её голосе прозвучало восхищение, — это прекрасно.

Я не могла говорить.

— Видишь? — она провела пальцем по краю шрама. — Вот здесь он разветвляется, как корни древнего дерева. А здесь, она легонько провела по одной из линий переплетается сам с собой. Как будто тянется к свету.

Я смотрела туда, куда она показывала. Впервые за всё это время я смотрела на свой шрам не с отвращением и не со страхом.

— Это след очень сильной магии, — тихо добавила Элинор. — Тёмной. Но ты выжила.

— Да, — сказала я. Голос сорвался.

Она убрала руку, отступила на шаг.

— Я никому не скажу, — сказала она. — Обещаю. Твои секреты только твои.

Она улыбнулась — тихо, по-своему, как умела только она и вышла из раздевалки.

Я осталась стоять, прижимая к груди край полотенца, чувствуя, как что-то внутри оттаивает. Как будто она коснулась не только моего шрама, но и чего-то, что я прятала гораздо глубже. Все эти месяцы.

Элинор не спросила «как» или «почему».

Она просто приняла.

Глава 8. Тени.

Урок Зельеварения подходил к концу. Мы готовили «Прикосновение покоя» — зелье, которое помогает справиться с бессонницей, вызванной магическим перенапряжением.

Моё получилось идеальным. Прозрачная серебристо-лиловая жидкость, которая мягко светилась изнутри, как лунный свет, пойманный в стекло.

После нашего разговора с Леантрой, она вела себя так, будто ничего не произошло. Холодная, безупречная, с тем самым выражением вежливого безразличия на лице, которое меня бесило больше любых оскорблений.

Но я чувствовала её взгляды. Оценивающие. Расчётливые.

Она явно чего ждала. Планировала. И это пугало больше, чем открытая атака.

— Разлейте готовое зелье во флаконы и подпишите, — объявил профессор Рейвлок, проходя между рядами. — Те, у кого не получилось, остаются на дополнительную отработку в субботу.

Несколько человек застонали. У Лео зелье было мутноватым, так как он опять перепутал очерёдность добавления ингредиентов. Том закатил глаза, но его настой хотя бы не воняет, как в прошлый раз. Я аккуратно перелила своё зелье в два маленьких хрустальных флакона, закупорила их воском и подписала. Убрала инструменты, вытерла стол, сложила записи в сумку.

Класс начал расходиться. Лео помахал мне на прощание, крикнув: «Увидимся в гнезде», и они с Томом ушли вместе с остальными.

Я уже направилась к выходу, когда услышала:

— Мисс Роуэн. Задержитесь на минуту.

Я обернулась. Профессор Рейвлок стоял у кафедры, складывая пергаменты в свою кожаную папку. Несколько студентов всё ещё возились у своих столов, собирая вещи, но большинство уже ушло.

Я вернулась, чувствуя, как учащается пульс.

Подойдя к кафедре, я бросила быстрый взгляд через плечо. Леантра всё ещё была здесь и стоя у своего стола у противоположной стены, методично укладывала флаконы в сумку. Слишком демонстративно занятая и медленная.

— Да, профессор? — тихо спросила я.

Рейвлок поднял на меня взгляд. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то — усталость? раздражение? — прежде чем он заговорил:

— В понедельник вечером у меня запланирована встреча с представителями Министерства образования по вопросу обновления учебной программы. Наше занятие придётся либо перенести, либо отменить на эту неделю.

Я почувствовала укол разочарования. Эти вечерние занятия стали для меня... осью, вокруг которой вращался мой мир. Не только из-за знаний. Из-за того времени, что мы проводили вдвоём, в тишине его кабинета, где не было Леантры, насмешек, взглядов. Только магия, книги и его голос, объясняющий то, что я никогда не узнала бы из учебников.

— Понятно, — пробормотала я, стараясь скрыть разочарование.

— Однако, — продолжил он, не меняя тона, но его взгляд стал чуть внимательнее, — если вас устроит сегодняшний вечер, я могу остаться. У меня нет других планов после семи.

Моё сердце подпрыгнуло.

— Сегодня? Да, конечно! То есть... если вам не сложно...

— Не сложно, — оборвал он, и в уголке его рта мелькнуло что-то похожее на усмешку. Еле заметную, но я уже научилась их замечать. — Тогда в семь. Как обычно.

— Спасибо, профессор.

Он кивнул и вернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен.

Я развернулась и направилась к выходу, чувствуя, как внутри всё поёт от предвкушения. Ещё одно занятие. Сегодня.

Но, проходя мимо стола Леантры, я краем глаза заметила, как она всё ещё стояла у своего стола запихивая свои вещи в рюкзак с такой силой, что я думала они вывалятся через днище сумки. Она явно что-то слышала из нашего разговора.

Холодок пробежал по спине, но я не подала виду. Просто вышла в коридор, закрыв за собой дверь.

Остаток дня прошёл в странном, нервном предвкушении. Я пыталась сосредоточиться на выполнении домашнего задания по травологии, но мысли постоянно возвращались к вечеру. Что мы будем изучать? Может, он продолжит тему симпатий кристаллических структур? Или перейдём к чему-то новому? И самое главное, что из нашего разговора услышала Леантра?

После ужина я вернулась в свою комнату, переоделась в чистую чёрную рубашку и тёмно-серые штаны (я всегда старалась выглядеть опрятно на дополнительных занятиях, не знаю почему, просто казалось правильным), мантию можно было не носить в свободные от учебы часы, поэтому я её оставила на крючке, затем взяла свой блокнот и направилась в подземелье.

Коридоры были почти пустыми. Большинство студентов собрались в общих комнатах. Мои шаги эхом отдавались от каменных стен, и я невольно прислушивалась к этому размеренному и успокаивающему звуку.

Но на полпути к лестнице, ведущей вниз, я почувствовала.

Кто-то идёт за мной.

Я притормозила, делая вид, что поправляю ремень сумки, и бросила быстрый взгляд через плечо.

Пустой коридор. Тени от факелов танцевали на стенах.

Никого.

Я медленно выдохнула и пошла дальше, но ощущение чужого присутствия не уходило. Словно кто-то невидимый шёл за мной по пятам, не отставая, не приближаясь.

Спустившись по винтовой лестнице в подземелье, я снова обернулась. Наверху, в полумраке лестничной клетки, мелькнула тень. Быстрая. Юркая.

Определённо кто-то есть.

Сердце забилось чаще. Я ускорила шаг, почти побежала по длинному коридору к лаборатории. Толкнула тяжёлую дубовую дверь, проскользнула внутрь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

Лаборатория была погружена в полумрак. Только слабый свет магических ламп над столами и тонкая полоска тёплого света под дверью кабинета Рейвлока.

Он уже здесь.

Я прислушалась. За дверью ничего. Ни шагов, ни шороха. Может, мне показалось? Может, я просто параноик после всего, что произошло?

Но нет. Я чувствовала. Кто-то следил за мной. И теперь этот кто-то знает, куда я пришла.

Я медленно отошла от двери и направилась к кабинету профессора. Постучала тихо.

— Войдите.

Его кабинета сразу окутало меня теплом, запахом старых книг, сушёных трав и воска. Он сидел за своим столом, склонившись над раскрытым фолиантом. При моём появлении поднял голову.

— Мисс Роуэн. Вы даже сегодня немного раньше.

Его голос был ровным, спокойным, и от этого спокойствия напряжение в моих плечах чуть ослабло.

— Добрый вечер, профессор, — пробормотала я, закрывая за собой дверь.

Он посмотрел на меня внимательнее, и его взгляд задержался на моём лице.

— Что-то случилось?

Я замялась. Сказать ему? Что за мной кто-то следил? Но у меня не было доказательств. Только ощущение. Тень в коридоре.

— Нет, — соврала я. — Всё в порядке. Просто... быстро шла. Не хотела опаздывать.

Он не выглядел убеждённым, но не стал настаивать. Просто кивнул и указал на стул напротив.

— Садитесь. Сегодня мы вернёмся к теме резонансов, но с другого угла. Я хочу показать вам, как симпатия может быть не только естественной, но и... навязанной.

Я села, открывая блокнот, но мысли всё ещё были там, за дверью.

Кто следил за мной? И главное — зачем?

Я вернулась в свою комнату около половины десятого, уставшая, но довольная. Вечер был потрясающим, так как мы разобрали сложнейшую тему навязанных симпатий, и профессор даже позволил мне попробовать базовый ритуал "озарения" на образце лунного камня. Получилось не с первого раза, но, когда кристалл наконец-то засветился мягким голубым светом, я почувствовала такой прилив торжества, что готова была кричать от счастья.

Рейвлок даже улыбнулся сегодня, такой настоящей улыбкой, не полу усмешкой. И сказал: "Хорошая работа, мисс Роуэн. Вы учитесь быстрее, чем я ожидал."

Эти слова всё ещё звучали в ушах, согревая изнутри. Но ещё одна мысль не давала мне покоя.

Когда я поднималась по лестнице к своей башне, то снова почувствовала чьё-то невидимое, тяжёлое присутствие, впивающиеся в спину пока я шла от подземелья до лестницы, ведущей в мою комнату.

Я оборачивалась несколько раз, но коридор оставался пустым.

Пару раз я готова поклясться видела тени одной из арок.

Меня определённо кто-то преследовал.

И я знала, кто скорее всего стоит за этим.

Леантра.

Глава 9. Крысиные усы.

Я сидела в "Совином гнезде", обхватив кружку с горячим чаем обеими руками, но тепло не доходило до меня. Внутри всё ещё был ледяной и липкий холод, оставшийся после очередной слежки.

— И ты уверена, что кто-то там был? — осторожно спросил Финн, сидя на краю дивана.

— Абсолютно, — я кивнула, глядя в чай. — Всякий раз, когда я шла в подземелье, и когда возвращалась.

— Леантра, — выплюнула Мира, сжимая кулаки. — Конечно, это её рук дело.

— Но сама она бы не стала, — рассудительно заметил Том, поправляя очки. — Она слишком... осторожна. Действует чужими руками.

Брун фыркнул, скрестив руки на груди.

— Ясное дело она использует своих подлиз. Каролину, скорее всего. Или ту вторую, как её... Эвелину.

Элинор тихо сидела в углу, теребя засушенный цветок в руках. Потом подняла голову и сказала мягко:

— Она знает, что ты ходишь на дополнительные занятия. Теперь она будет использовать это против тебя.

Мой желудок сжался. Я знала, что Элинор права.

— Но как? — спросил Лео. — Ну, следит за тобой, и что? Ты же ничего плохого не делаешь.

— Дело не в том, что я делаю, — тихо ответила я. — Дело в том, как она эту информацию использует. Сплетни. Намёки. Леантра очень хорошо в этом разбирается.

И это уже началось.

За последние две недели атаки Леантры стали тоньше и опаснее. Она явно действовала чужими руками, и каждый раз оставалась в тени, недосягаемая.

Сплетни о моём прошлом теперь обросли «подробностями» и якобы я использовала запрещённые ингредиенты, чтобы добиться успеха в Зельеварении. Или что профессор Рейвлок делает для меня поблажки из жалости к "бедной переведённой девочке без фамилии".

Однажды я нашла в своём ящике стола в спальне мёртвую, высушенную летучую мышь, это был классический знак пожелания неудачи в магических кругах. Чёрная, сморщенная, с крошечными острыми зубками, оскаленными в мёртвом оскале. Я едва сдержала крик, когда пальцы наткнулись на неё.

Другой раз мои конспекты по Языкам нечеловеческих рас, которые я оставила на столе всего на пять минут, оказались испачканными нестираемыми чернилами. Густые чёрные кляксы расползлись по страницам, размывая мои тщательные записи в нечитаемое месиво.

Мелкие пакости, которые нельзя было доказать. Но которые медленно и методично отравляли воздух вокруг меня.

— Хватит, — решительно сказал Брун, вскакивая на ящик, на котором только что сидел. — Пора дать отпор.

— Как? — спросила я устало. — Мы не можем доказать, что это она.

— А нам и не нужно доказывать, — усмехнулся Брун, и в его глазах загорелся опасный огонёк. — Нужно просто сделать так, чтобы её приспешницы пожалели, что связались с тобой.

Спрыгнув он подошёл к столу, достал из кармана несколько тонких серебристых почти невидимых нитей, переливающихся в свете свечей.

— Что это? — спросила Мира, наклоняясь ближе.

— Волосы единорога, — гордо объявил Брун. — Ну, почти. Это синтетическая имитация, но работает почти так же. Я могу заколдовать их так, что, если кто-то попытается сунуть что-то в твой стол или куда ещё в комнате без твоего разрешения... — он зловеще улыбнулся, — нити коснутся кожи и оставят следы. Как от розог. На неделю. Не смоешь, не скроешь.

Я моргнула, переваривая информацию.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Уже проверял на себе, — он засучил рукав, показывая тонкий розоватый шрам на запястье. — Больно, зараза. Но действует безотказно.

Мира восхищённо присвистнула.

— Брун, ты гений.

— Знаю, — он самодовольно кивнул. — Ставим ловушку завтра. И ждём, когда кто-нибудь попадётся.

Том поправил очки, задумчиво глядя на нити.

— А если попадётся кто-то из нас и как Эллин должна пользоваться комнатой с твоими нитями? Ты же не знаешь, когда будет следующий раз?

— Но ведь можно поставить доступ только нам и Эллин, — пожал Брун плечами. — Но если попадётся кто-то из свиты Леантры...или кто-то ещё, то

— То весь Арканум узнает, что у них на руках следы от попытки пакостить, — закончил Лео, ухмыляясь. — Идеальный план.

Элинор тихо добавила:

— А я могу сделать амулет. От дурного глаза. Он не защитит от всего, но... отведёт мелкие неприятности. Слабые проклятия, сплетни, зависть.

— Спасибо, — прошептала я.

Мира встала, подошла к полке и достала небольшую жестяную коробку.

— А это — моё «защитное печенье», — объявила она торжественно.

Я открыла коробку. Внутри лежали маленькие, твёрдые, как камень, печенья странного серо-коричневого цвета.

— Оно... съедобное? — осторожно спросил Лео.

— Технически да, — Мира скривилась. — Но невкусное. Зато создаёт вокруг тебя ауру. Мелкие пакости начинают... отскакивать. Как от щита. Ну, теоретически.

— Теоретически? — переспросила я.

— Я пока не проверяла на людях, — призналась она. — Только на крысах в подвале.

Брун фыркнул.

— Значит, Эллин станет первым человеком-подопытным. Ты что отравить её хочешь?

Я не могла сдержать улыбку. Несмотря на всё сложности теперь в моей жизни есть друзья. Настоящие. Которые готовы защищать меня.

— Спасибо ребят, — сказала я, глядя на них всех. — Правда. Спасибо.

Лео улыбнулся.

— Мы же семья. А мы своих не бросают.

На следующий день Брун установил свою ловушку в моём ящике стола, в шкафу и даже под кроватью. Серебристые нити были почти невидимы, только если присмотреться, можно было заметить слабое мерцание.

— Теперь ждём, — шепнул он, закрывая последний ящик.

Ждать пришлось недолго.

Через два дня, когда мы с Мирой после занятий встретились в коридоре возле кабинета Создания магических конструкций, чтобы вместе перекусить, разместившись подоконнике витражного окна. Раздался крик.

Все кто был в коридоре обернулись на арку ведущую на лестницу ведущую в мою комнату.

Эвелина, одна из приспешниц Леантры, выбежала и вытянула перед собой руки. На её запястьях и ладонях и лице проступали ярко-розовые тонкие, но чёткие полосы, как от удара хлыстом.

— Что это?! — кричала она, пытаясь стереть следы. — Что со мной?!

Рядом столпились её подружки, ахая и пытаясь помочь. Но следы не исчезали.

Я стояла в стороне, стараясь не улыбаться. Мира рядом со мной еле сдерживал смех.

— Работает, — прошептала она.

— Ещё как, — ответила я тихо.

Эвелина металась по коридору, требуя, чтобы кто-то объяснил, что произошло. Но никто не знал. А я молчала.

Через час весь Арканум знал: у Эвелины на руках странные следы, которые не смываются. Сплетни поползли, что она попыталась украсть что-то и попала на защитные чары.

Леантра была в ярости. Я видела это по её лицу, когда она проходила мимо меня в коридоре. Холодная, собранная, но глаза горели.

Она знала. Не могла доказать, но знала.

И это было... приятно.

Прошло дни. Атаки прекратились. Никто больше не совался в мой стол. Никто не портил мои вещи.

Но слежка продолжалась.

Каждый раз, когда я шла на дополнительные занятия, я чувствовала взгляд. Тень в коридоре. Шаги за спиной.

И я знала: рано или поздно она нанесёт удар.

Я пыталась не думать о ней. Вместо этого я уходила в учёбу с головой. Зачёты приближались, и это было то, что я могла контролировать.

Начались две недели зачётов перед рождественскими каникулами.

Академия превратилась в улей напряжённой концентрации. Студенты сидели в библиотеке до поздней ночи, заучивая формулы, повторяя заклинания, готовясь к практическим зачётам. Даже "Совиное гнездо" опустело, так как все были заняты подготовкой.

Я сдавала зачёты один за другим. История Магического права — отлично. Трансфигурация — хорошо (не мой конёк, но я старалась). Оборонная магия — отлично, благодаря тренировкам профессора Чейна и его тренировкам. Травология — хорошо, благодаря советам Элинор. Все остальные зачёты тоже прошли хорошо.

Все мои усилия окупались сполна.

Сегодня оставался последний зачёт. Самый важный.

Зельеварение.

Профессор Рейвлок объявил задание за две недели:

— Вы будете готовить Зелье Ясного Разума, — сказал он, стоя у кафедры, его голос эхом разносился по лаборатории. — Сложный состав, требующий идеальной пропорции компонентов. Зелье должно быть абсолютно прозрачным, с едва уловимым голубоватым отливом. Любое отклонение — это снижение оценки. Времени у вас будет два часа. Никаких записей. Никаких книг. Только ваша память и мастерство.

Я готовилась к этому зачёту как к главному событию в жизни. Перечитывала рецепт десятки раз. Практиковалась самостоятельно в комнате.

Я должна была сдать на отлично.

В день зачёта я пришла в лабораторию одной из первых. Разложила инструменты, проверила котёл, чтобы он был идеально чистый, без единой царапины.

Леантра вошла с видом королевы, снизошедшей до посещения чертогов простых смертных. Её свита рассредоточилась по лаборатории, заняв свои места. Каролина, Эвелина (с всё ещё заметными розовыми следами на руках и лице, которые она пыталась скрыть под длинными рукавами и волосами), и ещё несколько девушек.

Я не обратила на них внимания. Всё внимание на сдачу этого зачёта.

Лео занял место в соседнем ряду недалеко от меня. Том устроился у дальней стены, нервно поправляя очки.

Ровно в десять вошёл профессор Рейвлок.

Класс мгновенно затих и встал.

Он прошёл к кафедре, положил папку, окинул нас холодным, оценивающим взглядом.

— Ещё раз напоминаю процедуру, — начал он. — Два часа. Никаких записей. Никаких книг. Только память и практика. Ингредиенты перед вами, как только мы начнём что-то заменить или дополнительно взять будет нельзя. Ошибка в выборе ингредиента автоматически снижает оценку до "неудовлетворительно". Вопросы?

Тишина.

— Тогда начин...

Он не успел закончить.

В кабинет впорхнула бумажная птица.

Размером с ладонь, сложенная из белого пергамента, она бесшумно пролетела над головами студентов и опустилась прямо на кафедру перед Рейвлоком.

Это была система внутренних писем в пределах академии, преподаватели и студенты могли отправлять срочные сообщения друг другу, складывая пергамент в форму птицы и зачаровывая её на полёт к адресату.

Рейвлок нахмурился, взял птицу, развернул.

Прочитал быстро, его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как его челюсть чуть сжалась.

— Мне нужно срочно отлучиться к директору, — объявил он, складывая письмо. — Пока я не вернусь, никто не начинает работу. Ждёте моего возвращения. Это приказ.

Он развернулся и вышел, его мантия взметнулась за ним.

Класс ахнул.

— Что это было? — прошептал Лео.

— Понятия не имею, — ответил Том.

Я сидела, сжимая край стола, чувствуя, как внутри всё напряглось. Что-то не так.

Прошло несколько минут. Студенты начали шептаться, ёрзать на местах.

И тут в кабинет залетела ещё одна бумажная птица.

Но на этот раз она села на мой стол.

Я замерла, глядя на неё.

Лео и Том мгновенно подошли ко мне.

— Что за...? — начал Лео.

Я осторожно взяла птицу, развернула.

Письмо было на официальном бланке директора. Чёткий, аккуратный почерк:

Мисс Эллин Роуэн,

Требую немедленно явиться в кабинет директора. Срочно.

Директор Арканума, Игнатиус Крыссон

Мы с Лео и Томом переглянулись.

— У нас зачёт, — пробормотал Том. — Что за срочность?

Я вся похолодела.

Что происходит?

За всё время учёбы меня ни разу не вызывали к директору. Я даже не знала, как он выглядит. Слышала только фамилию — Крыссон — и сплетни о том, что он получил пост благодаря связям.

— Мне... нужно идти, — выдавила я, поднимаясь.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Лео.

— Нет. Всё нормально.

Я взяла письмо и вышла из класса, чувствуя на себе десятки взглядов.

Кабинет директора находился на самом верху центральной башни. Я поднималась по винтовой лестнице, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее, отдаваясь в ушах.

Зачем он меня вызвал? И почему именно сейчас, во время зачёта?

Коридор на верхнем этаже был тихим, устланным толстым ковром, заглушавшим шаги. Массивная дубовая дверь с табличкой "Директор И. Крыссон" была приоткрыта.

И через щель был слышен крик.

Я замерла у двери, не решаясь войти.

Голос директора был неприятно противным, каким-то высоким, с фальцетом, срывающимся на визг.

— Это немыслимо! — вопил он. — Что ещё за дополнительные занятия для мисс Роуэн?! Вы должны были обсудить это со мной! Со мной! Я директор этой академии, и ничего не происходит без моего ведома!

Пауза.

Рейвлок не проронил ни слова.

Директор продолжал:

— Вы думаете, что можете делать что хотите? Что ваше положение даёт вам право игнорировать процедуры?! Дополнительные занятия требуют одобрения! Отчётности! А вы...

Я прижалась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как каждый камешек впивается в позвоночник. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Из-за меня. Он кричит на профессора из-за меня.

— Я запрещаю вам заниматься с мисс Роуэн. Это неприемлемо, что скажут другие профессора? А что скажут родители?

Из-за меня. Из-за моей просьбы профессору досталось.

Моя рука дёрнулась к двери. Я хотела войти. Хотела сказать: «Это я виновата, я просила его, я...»

Но я не успела.

Директор выдохся, его крик перешёл в тяжёлое дыхание.

И тогда заговорил Рейвлок.

Его голос был ледяным. Настолько холодным, что каждое слово ощущалось как пощёчина.

— Вы, кажется, забылись, директор Крыссон.

Тишина стала абсолютной.

— Ровно год назад вы сами просили меня о дополнительных занятиях для Леантры Веллиссен. Вы думаете, никто не знает, кто посадил вас в это кресло? Семья Веллиссен. Их деньги и их влияние.

Директор что-то попытался сказать, но Рейвлок продолжил, не повышая голоса, но каждое слово резало, как лезвие:

— Я сам решаю, кто достоин ходить на мои дополнительные занятия. Сам. И если хоть раз вы позволите себе разговаривать со мной в таком тоне...

Пауза.

— Единственное место, где вам дадут работу после этого, — это соскребать крысиный помёт в подвале психиатрической больницы Бойна.

Я услышала, как директор судорожно вдохнул.

— Моё положение в магическом сообществе и мои связи уничтожат вас, если хотя бы раз ещё вы пикнете в мою сторону, — продолжал Рейвлок, и в его голосе не было злости. Только холодная, безжалостная уверенность. — Я согласился работать здесь только из-за того, что семья Блэквудов очень на этом настаивала. Хотя мне не хотелось погружаться в преподавание в принципе, так как это мешало моим личным проектам. Так что мотайте на ус, Крыссон. Больше не испытывайте моё терпение.

Тишина.

От долгого неподвижного стояния за дверью я уже забыла, зачем пришла, и половица под моей ногой скрипнула.

— Войдите, — резко сказал профессор Рейвлок.

Я толкнула дверь и вошла.

Кабинет директора был большим, роскошным с тяжёлыми шторами, резной мебель, портреты предыдущих директоров украшали стены. Но фигура за массивным столом портила весь этот ансамбль стиля.

Директор Игнатиус Крыссон был действительно похож на крысу.

Только низкую, толстую, с мелкими глазками и редкими, мерзкими усиками. Его лицо было бледным, но сейчас щёки порозовели, и капелька пота стекла по виску. Он нервно бегал глазами то на меня, то на Рейвлока, который стоял у окна, скрестив руки на груди, словно это его кабинет.

Каменная статуя. Прекрасная. Холодная. Недосягаемая.

— О, мисс Роуэн, — заговорил директор, судорожно улыбаясь. Голос его дрожал. — Проходите, проходите.

Директор взглянул на меня, потом на Рейвлока. Потом снова на меня. Его глаза бегали, как у крысы, загнанной в угол.

— Мисс Роуэн, — сказал он, и голос его дрожал. — Я хотел поговорить с вами. О дополнительных занятиях. Но профессор Рейвлок уже всё объяснил.

Он судорожно искал носовой платок в нагрудном кармане, нашёл, вытер пот со лба.

— Вы можете без проблем ходить на дополнительные занятия, — выпалил он. — Без проблем. Всё в порядке. Ну что же вы стоите? У вас же сейчас зачёт! Идите! Идите, профессор Рейвлок! Извините за беспокойство.

Он нервно махал рукой, и мне казалось, что он сейчас расплачется.

Проходя мимо стола директора Рейвлок даже не глянул в его сторону.

Мы вышли в коридор и молча направились в подземелье. Я не решалась посмотреть на него, так как не знала, что сказать. Рука, которая тянулась к двери, всё ещё горела от невысказанного импульса.

Из-за меня ему досталось. Из-за моей просьбы.

Но когда мы спускались по лестнице, он вдруг остановился.

— Мисс Роуэн.

Я замерла, подняв на него глаза.

Его лицо было спокойным, но в глазах что-то мелькнула явная усталость.

— Не вините себя, — сказал он тихо. — Это не ваша вина. Постарайтесь сосредоточиться на зелье.

Он развернулся и хотел пойти дальше.

И тут я поняла, что он стоял так близко. Настолько близко, что я могла разглядеть серебряную нить в его чёрных волосах.

— Профессор, — окликнула я.

Он обернулся.

— Я... я хотела сказать... — я запнулась, не зная, как выразить это словами. — Спа..

Он поднял руку. Жестом остановив меня.

— Не нужно, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая холодная сталь, которую я так хорошо знала. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для себя. Моя репутация стоит больше, чем ваша благодарность.

Он развернулся и пошёл дальше, оставив меня стоять на лестнице с застывшим в горле «спасибо».

Я не могла его подвести, только не после этого.

Затем догнала его, и мы молча дошли до лаборатории.