Читать книгу: «Смотри в оба»

СМОТРИ В ОБА

Глава 1. Бюджетница

Полина Никитина стояла перед главным корпусом Московского Императорского Университета и чувствовала себя маленькой и чужой.

Здание было из розового мрамора. Настоящего, итальянского, привезённого ещё при Николае Втором. Колонны высотой с десятиэтажный дом, барельефы с грифонами, бронзовые двери. Полина видела такие только в кино — про принцесс и про счастливую жизнь, которая бывает у других.

Вокруг неё текла золотая молодёжь.

Парни в лоферах за сто тысяч и рубашках, от которых пахло Парижем. Девушки с сумками, которые стоили как мамина «Лада». Они смеялись громко и красиво, не оглядываясь, не сомневаясь. Им здесь всё принадлежало.

Полина перехватила лямку рюкзака. Синего, китайского, с потёртым дном — в нём она возила учебники ещё в школе. Мама предлагала купить новый, но Полина сказала: «Нормальный, зачем тратить деньги».

Сейчас она чувствовала этот рюкзак как тяжесть не на плечах — на душе.

Ты здесь по праву, — сказала она себе тихо. — Ты победила во всероссийской олимпиаде. Ты умная. Ты справишься.

Но внутри всё равно колотился страх.

Она поправила воротник скромной белой блузки — единственной, которую погладила с вечера — и шагнула вперёд.

Внутри было ещё страшнее.

Хрустальные люстры свисали с потолка высотой с церковный купол. Паркетный пол блестел, как зеркало. На стенах — портреты бывших ректоров в золотых рамах, и их строгие глаза, казалось, смотрели прямо на неё, оценивали, выносили приговор.

Где-то за колоннами играл рояль. Живая музыка. В университете.

Полина достала распечатку с расписанием и маршрутом. Карта корпусов была похожа на схему метро в Токио. Аудитория 317, юридический факультет, крыло «А».

Она пошла по стрелкам.

На третьем этаже она поняла, что заблудилась. Коридор раздваивался, потом расходился на три рукава, потом упирался в стеклянную стену с пальмой в кадке. Пальма была живой. В сентябре.

— Простите… — робко спросила она у девушки с идеальной укладкой. Та даже не повернула голову.

— Извините, вы не подскажете… — обратилась она к парню в дорогом костюме. Он посмотрел сквозь неё, как сквозь стекло.

Полина почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Вы потерялись?

Голос был спокойный, насмешливый. Она обернулась.

В дверном проёме стоял парень. Высокий, под два метра, в тёмно-синем пиджаке с золотыми пуговицами. Тёмные волосы чуть падали на лоб, скулы — острые, как нож. Глаза — прозрачно-голубые, холодные, с прищуром. Он смотрел на неё как на забавную зверушку, которая случайно забежала в клетку к хищникам.

Полина покраснела. Она всегда краснела, когда на неё смотрели красивые и страшные люди.

— Да, — тихо сказала она. — Я ищу аудиторию 317.

— Первокурсница? — спросил он. — С бюджета?

Она растерянно моргнула:

— Откуда вы…

Он усмехнулся. Одним уголком губ, без тепла.

— Рюкзак, — сказал он. — И обувь. И ещё ты краснеешь, когда врёшь.

— Я не вру, — сказала Полина, чувствуя, как щёки заливаются ещё более ярким румянцем. — Я правда ищу аудиторию.

Он молчал несколько секунд. Разглядывал её. От кед до скромной блузки, от блузки до заколки в волосах — простой, пластиковой, из перехода.

Полине захотелось провалиться сквозь этот надраенный паркет.

— Третий поворот направо, потом первый налево, — наконец сказал он. — Последняя дверь справа.

— Спасибо, — выдохнула она и почти побежала, низко опустив голову.

Она не видела, как он смотрел ей вслед. Как его усмешка медленно сползла с лица, сменившись странным, почти заинтересованным выражением.

Аудитория 317 оказалась амфитеатром на двести мест. Полина села на самый последний ряд, у стены — там, где её никто не видел. Достала тетрадь, ручку, диктофон.

Поток студентов заходил неспешно. Они рассаживались по компаниям — свои к своим. Полина никого не знала. Она смотрела на дорогие часы, дорогие духи, стрижки за десять тысяч, и чувствовала себя мышкой, которая затесалась в стаю павлинов.

Вошёл профессор. Пожилой, в твидовом пиджаке, с лысиной и усталыми, но умными глазами.

— Доброе утро, — сказал он. — Меня зовут Виктор Сергеевич Громов. Буду вести у вас теорию государства и права. Единственная просьба: если вам неинтересно, сидите тихо и не мешайте тем, кому интересно.

Он хмыкнул. Полина робко улыбнулась.

Лекция началась.

И через двадцать минут Полина забыла, где находится. Она забыла про дорогие сумки и насмешливые взгляды. Она забыла про свой синий рюкзак и кеды с отклеивающимся носком. Потому что Виктор Сергеевич рассказывал о происхождении государства так, что хотелось слушать, раскрыв рот.

Про договорную теорию. Про классовую. Про насилие.

— Государство, — говорил он, — это всегда монополия на легитимное насилие. Кто контролирует насилие — тот контролирует всё.

Полина строчила конспект. Аккуратно, красивым почерком, которым гордилась ещё в школе. Она любила это чувство — когда понимаешь. Когда хаос распадается на понятные схемы.

В какой-то момент она заметила, что аудитория стала заполняться странно. Помимо первокурсников, которых она видела утром, начали заходить другие студенты — постарше, увереннее, с наглыми лицами. Они не искали места, они брали их. Кто-то бесцеремонно подвинул чужую сумку, кто-то плюхнулся на стул, который только что освободили.

Полина не поняла сначала. А потом до неё дошло: сдвоенная пара. Предмет, который читают одновременно для нескольких курсов. Обычное дело в крутых университетах — когда теорию государства и права слушают и первокурсники, и четверокурсники. Умные лекции, на которые ходят все, кому не лень.

Или не ходят. Судя по тому, как мало студентов было в аудитории.

Дверь открылась снова.

И вот тогда — тогда Полина увидела, что такое настоящий страх.

Гул прокатился по рядам. Не громкий — какой-то придавленный, испуганный. Десятки голов повернулись в одну сторону. Первокурсники замерли, как кролики перед удавом. А четверокурсники… четверокурсники, которые ещё минуту назад разваливались на стульях с видом хозяев жизни, вдруг сжались. Кто-то резко отвернулся, кто-то уставился в телефон, кто-то сделал вид, что спит.

Дверь открылась.

И вошли они.

Четверо.

Их не нужно было представлять. Их все знали. Даже Полина, которая была здесь всего несколько часов, поняла это сразу — по тому, как воздух в аудитории стал тяжёлым, как вата.

Первый — тот самый парень с прозрачными глазами, который подсказал ей дорогу. Алексей Волконский. Он шёл медленно, как будто весь мир был его личной дорожкой. На нём была чёрная футболка под пиджаком, а на предплечье — татуировка: стилизованный лисий хвост, обвивающий запястье.

Второй — широкий, как шкаф, с короткой стрижкой и цепью на шее толщиной в палец. Он нёс стакан с кофе и, проходя мимо первой парты, небрежно смахнул им чей-то ноутбук. Девушка-первокурсница ахнула, прижала руки к груди, но даже пикнуть не посмела.

Третий — красивый, как с обложки. Идеальные черты, длинные ресницы, волосы волной. Он улыбался, но улыбка была пустой, как у манекена.

Четвёртый — молчаливый. Шёл сзади, руки в карманах, взгляд направлен в пол. Казалось, его здесь нет. Но почему-то именно его Полина испугалась больше всего. Потому что в тихом омуте…

Виктор Сергеевич замолчал на полуслове.

— Волконский, — сказал он. Не спросил — утвердил.

— Здравия желаю, Виктор Сергеевич, — лениво ответил тот. — Мы тихонечко, вы не стесняйтесь.

— Садитесь уже, — вздохнул профессор.

Четверо заняли второй ряд. Свободный. Странно — вокруг было полно мест, но никто даже не пытался сесть на эти четыре стула. Как будто вокруг них была невидимая ограда. Даже четверокурсники, которые должны были быть старше и опытнее, предпочитали держаться подальше.

Полина сжала ручку. Ей стало не по себе. Не из-за них — из-за того, как все вокруг сжались. Как будто эти четверо были не студентами, а хозяевами.

Лекция продолжилась. Но Полина уже не могла сосредоточиться. Она чувствовала их присутствие спиной, затылком, самой кожей.

Через полчаса Громов сказал:

— Всё на сегодня. На следующей неделе жду эссе по договорной теории.

Студенты зашевелились. Полина аккуратно сложила тетрадь в рюкзак, поправила воротник блузки и пошла к выходу — тихо, стараясь не привлекать внимания.

Она почти дошла до двери.

— Эй.

Она не поверила, что обращаются к ней. Сделала ещё шаг.

— Я сказал — эй.

Чья-то рука легла ей на плечо. Не грубо — властно. Пальцы длинные, сильные, с обкусанными ногтями.

Полина замерла. Сердце ухнуло вниз.

Она медленно повернулась.

Перед ней стоял Волконский. Тот самый. Он смотрел на неё сверху вниз, и от его взгляда хотелось стать маленькой-маленькой, спрятаться, исчезнуть.

Двое других — красавчик и шкаф — стояли за его спиной, ухмыляясь. Четвёртый по-прежнему смотрел в телефон, но Полина чувствовала — он слушает. Он всегда слушает.

— Ты не поблагодарила меня, — сказал Волконский.

— Я… — Полина сглотнула. — Я поблагодарила. В коридоре.

— Ах да. «Спасибо». — Он передразнил её тон, сделав его жалким и писклявым. — А на выходе? На выходе забыла.

Она не знала, что ответить. Смотрела в пол. На свой носок кеда, который вот-вот отклеится окончательно.

— Извините, — тихо сказала она. — Спасибо ещё раз.

Волконский наклонил голову набок. Разглядывал её, как насекомое под лупой.

— Смотри-ка, — сказал он не ей — своим. — А она воспитанная. Не то что прошлогодняя.

Красавчик хмыкнул. Шкаф сплюнул жвачку в урну.

— Будешь хорошо себя вести — может, не тронем, — сказал он. — А будешь высовываться — смотри в оба.

Он легко, почти ласково, потрепал её по плечу — и развернулся. Компания двинулась дальше по коридору, сметая всех с пути. Студенты расступались перед ними, как море перед Моисеем.

Полина стояла не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Глаза защипало, но она не заплакала. Не здесь. Не при них.

Она заставила себя сделать шаг. Потом ещё один.

Смотри в оба, — стучало в висках.

Общежитие оказалось не тем, что она ожидала.

Полина готовилась к чему-то старому, обшарпанному, с тараканами и вечно сломанным душем — как в фильмах про студентов. Но Московский Императорский Университет был другим.

Корпус общежития стоял в глубине кампуса, отдельно от учебных зданий. Стекло и бетон, современная архитектура, никакой советской тоски. Внутри — ковролин на полу, мягкие диваны в лобби, стойка ресепшн с живым администратором, а не заспанной вахтёршей.

Полина подошла к стойке, назвала фамилию. Девушка-администратор, красивая и накрашенная, даже не глядя на неё, ткнула пальцем в сторону лифтов.

— Третий этаж, комната 312. Соседки уже заселились.

— Спасибо, — сказала Полина.

Она поднялась на третий этаж. Коридоры были широкими, светлыми, пахло свежей краской и чем-то дорогим — может быть, цветами из холла. Нашла 312-ю, постучалась.

Никто не ответил.

Она толкнула дверь.

Комната оказалась большой — на четверых. Две двухъярусные кровати, четыре письменных стола, большой встроенный шкаф. Собственный санузел с душевой кабиной. Кондиционер на стене. Плазма.

Полина моргнула. Она никогда не жила в таких условиях. Даже дома, у них с мамой, было скромнее.

Но три кровати уже были застелены дорогим постельным бельём. На столах стояли макбуки, косметика, какие-то флаконы с французскими названиями. Только четвёртая, у окна, пустовала.

Соседки не появились. Полина слышала их голоса где-то в коридоре — смех, звонкий и беззаботный, и чей-то капризный голос: «Нет, эта комната ужасная, папа обещал мне отдельные апартаменты».

Она не стала знакомиться.

Медленно разобрала рюкзак. Разложила тетрадки на столе. Повесила в шкаф свои скромные вещи — три блузки, две футболки, джинсы, единственное платье. Поставила на тумбочку мамину фотографию в рамке.

Потом села на не застеленную кровать и выдохнула.

Здесь было чисто, красиво, пахло деньгами. Но Полина чувствовала себя чужой. Как будто она не студентка, а гостья, которую терпят по ошибке.

Позвонила мама.

— Ну как, доченька?

— Всё хорошо, мам, — сказала Полина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Общежитие очень хорошее. Чисто, красиво. Даже душ свой есть.

— Правда? — мама обрадовалась. — А то я переживала.

— Не переживай. Всё отлично.

— Не обижают?

— Нет, мам. Что ты. Здесь все очень вежливые.

Мама помолчала. Полина знала, что мама не верит, но мама не будет спрашивать дважды.

— Ты кушала сегодня?

— Да, мам. В столовой. Суп и компот.

— Молодец. Деньги на карту положила, пять тысяч. Купи себе что-нибудь… ну, не знаю. Красивое.

— Мам, не надо было. У меня стипендия будет.

— Когда ещё твоя стипендия… — мама вздохнула. — Ладно. Спи. Завтра важный день.

— Откуда ты знаешь?

— Матери всё знают.

Они попрощались. Полина отключила телефон и долго сидела, глядя в одну точку.

Соседки так и не пришли. Наверное, ночевать они будут не здесь — у них были свои квартиры в центре, свои водители, своя жизнь. А эта комната — просто формальность.

Полина выключила свет и легла на узкую кровать. Потолок был высоким и белым, без трещин. Идеальным. Как всё здесь.

Она думала о Волконском. О его ледяных глазах. О его пальцах на своём плече. О фразе «смотри в оба».

Она не знала, что будет завтра. Но знала одно: она не сломается. Не может сломаться. Потому что мама работает в две смены. Потому что эта учёба — единственный шанс. Потому что если она сломается, то некому будет держать небо на своих плечах.

Она закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Справлюсь.

СМОТРИ В ОБА

Глава 2. Первое правило

Первая неделя в Московском Императорском Университете прошла для Полины как под водой.

Звуки доносились приглушёнными. Лица сливались в пятна. Она ходила от аудитории к аудитории, записывала лекции, учила имена преподавателей, запоминала корпуса. Делала вид, что всё нормально.

Но всё было не нормально.

Они появились снова во вторник.

Пара по римскому праву. Та же аудитория 317. Тот же Громов. И снова дверь открылась ровно через двадцать минут после начала — достаточно поздно, чтобы привлечь внимание, достаточно рано, чтобы не пропустить ничего важного. Потому что важное для них начиналось только после того, как они садились.

Четверка заняла свой второй ряд. Волконский — с краю, чтобы видеть всю аудиторию. Шкаф — рядом, положив ноги на соседний стул. Красавчик — развалившись, глядя в телефон. Молчун — у стены, спрятав лицо за капюшоном.

Полина сидела на своём последнем ряду, сжавшись в комок. Она старалась не смотреть в их сторону. Но она чувствовала их, как чувствуют приближение грозы — спиной, затылком, каждой клеточкой.

Лекция закончилась. Полина, как обычно, собралась тихо уйти.

— Никитина.

Она замерла.

Голос принадлежал не Волконскому. Красавчик — кажется, его звали Марк — смотрел на неё с усмешкой, лениво крутя в пальцах дорогую ручку.

— Ты сегодня на семинаре по логике отвечала, — сказал он. — Профессор сказал «отлично». Ты, наверное, гордая?

Полина не знала, что ответить. Она просто стояла, сжимая лямку рюкзака.

— Она гордая, — вставил Шкаф. Его, кажется, звали Глеб. — Посмотри, как стоит. Прямая, как палка. Бюджетница, а туда же.

Волконский молчал. Смотрел.

Полина почувствовала, как щёки заливает краска.

— Я… — начала она.

— Молчи, — перебил Марк. — Когда ты открываешь рот, хочется дать тебе мелочь и отправить в переход.

Глеб заржал. Гулко, как мотор.

Полина опустила голову. Постояла секунду — и пошла. Молча. Не оборачиваясь.

Она не плакала. Плакать было нельзя. Плакать — значит, они победили.

В среду они украли её конспект.

Она положила тетрадь на парту, вышла в туалет на две минуты — и вернулась в пустоту. Тетрадь исчезла. Вместе с ней — две недели записей по теории государства и права.

Полина обошла всю аудиторию. Заглянула под каждую парту. Спросила у соседей. Никто ничего не видел. Точнее — все видели, но никто не сказал.

Она стояла посреди пустеющего класса и чувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

— Ищешь?

Она обернулась.

В дверях стоял Молчун. Тимофей. Тот, который всегда молчал. Он держал в руке её тетрадь — мятая, с вырванными страницами, с размазанной по обложке грязью.

— Зачем? — тихо спросила Полина.

Он пожал плечами. Бесцветно. Безразлично.

И бросил тетрадь ей под ноги. Повернулся и ушёл.

Полина стояла, глядя на тетрадь. Потом медленно наклонилась, подняла её, отряхнула. Вырванные страницы можно восстановить по диктофонной записи. Грязь — стереть. Слёзы — сдержать.

Она сдержала.

В четверг случился семинар по логике.

Полина готовилась к нему три вечера — перечитывала, конспектировала, искала дополнительные источники. Она хотела доказать — не им, себе — что она здесь не случайно.

Семинар вёл молодой преподаватель, Игорь Андреевич. Добрый, рассеянный, с вечно съезжающими очками. Он любил, когда студенты отвечали развёрнуто.

— Никитина, — вызвал он. — Вам слово.

Полина встала. Начала отвечать. Тихим, ровным голосом, но уверенно. Она рассказывала о логических парадоксах, о парадоксе лжеца, о проблеме определения истины.

Аудитория слушала. Даже те, кто обычно не слушал.

Потому что она говорила умно. Потому что она понимала, о чём говорит. Потому что она была настоящей.

— Превосходно, — сказал Игорь Андреевич, когда она закончила. — Блестяще, Никитина. Я давно не слышал такого глубокого ответа от первокурсника.

Полина села, чувствуя, как кровь приливает к щекам — на этот раз от гордости.

Она не заметила, как Марк в первом ряду достал телефон и что-то быстро набрал.

Но через десять минут, на перемене, она поняла.

Её лицо было в университетском чате.

Фотография, сделанная как раз в тот момент, когда она отвечала. Рот открыт, глаза выпучены, красные пятна на щеках. Подпись: «Птица Говорун. Отличается умом и сообразительностью. Среда обитания — мусорка у 317-й».

Кто-то в чате написал: «Фу, бюджетница». Кто-то: «Выгнать вон». Кто-то поставил сто смайликов со слезами.

Полина смотрела в экран своего старенького телефона, и земля уходила из-под ног.

Она не знала, как удалить это. Не знала, кому жаловаться. Знала только, что отныне каждый, кто откроет этот чат, увидит её — смешную, красную, с открытым ртом.

Она зашла в туалетную кабинку, закрылась и просидела там десять минут. Сжимая телефон в кулаке. Не плача.

Потом вышла. Умылась холодной водой. Пошла на следующую пару.

В пятницу она думала, что хуже уже не будет.

Она ошибалась.

После пар она спустилась в столовую. Обычную студенческую столовую, где давали суп за семьдесят рублей и компот за тридцать. Полина взяла поднос, встала в очередь.

И тут же почувствовала — воздух изменился.

Она не видела их. Она знала.

Волконский стоял у входа, прислонившись к стене. Марк и Глеб — за его спиной. Тимофей — чуть поодаль, уткнувшись в телефон.

— Смотрите, — громко сказал Марк. — Наша гордость. Олимпиадница. Ест суп из пакета, как человек.

Полина не обернулась. Взяла поднос. Пошла к столику.

— А ну встать, — раздалось за спиной.

Она замерла.

К ней подошёл Глеб. Огромный, как холодильник. Он вынул поднос из её рук и поставил на ближайший стол.

— Лис сказал, ты должна есть с нами, — усмехнулся он. — В знак уважения.

Полина подняла глаза. Волконский смотрел на неё с дальнего конца зала. Спокойно. Выжидающе. Как удав на кролика.

— Я не голодна, — тихо сказала Полина.

— А я не спрашивал, — ответил Глеб.

Он схватил её за локоть. Сильно. Так, что пальцы впились в кожу через тонкий рукав блузки. Поволок к их столику.

Студенты расступались. Никто не вмешивался. Никто даже не смотрел в их сторону.

Полину посадили на стул. Глеб сел рядом, блокируя выход. Марк — напротив, ухмыляясь. Тимофей сел с краю, делая вид, что читает.

Волконский сидел во главе стола. Он взял её поднос, подвинул к себе.

— Что у нас тут? — спросил он, заглядывая в тарелку. — Суп? Компот? Хлеб бесплатный?

Он взял ложку, зачерпнул суп, попробовал.

— Отвратительно, — сказал он. — Никитина, как ты это ешь?

Полина молчала. Смотрела в стол.

— Я задал вопрос, — его голос стал жёстче.

— Я не голодна, — повторила она. — Можно я пойду?

— Нельзя.

Волконский отодвинул поднос. Наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах его парфюма — дорогой, терпкий, с нотками табака.

— Ты знаешь, какое здесь главное правило? — спросил он тихо. — Не высовываться. Не умничать. Не привлекать внимание. Ты нарушила все три за одну неделю.

— Я просто училась, — прошептала Полина.

— Вот именно. Училась. Лучше всех. А это здесь никому не нужно.

Он откинулся на спинку стула.

— Будешь вести себя тихо — выживешь. Будешь дальше выпендриваться — сделаем так, что ты сама захочешь уйти.

Полина подняла глаза. Посмотрела на него. Впервые за эту неделю — прямо, не опуская взгляда.

В её глазах не было страха. Была усталость. И какая-то странная, неподходящая моменту грусть.

— Я не выпендриваюсь, — сказала она ровно. — Я просто не умею быть глупее, чем я есть.

Тишина ударила по залу, как обухом.

Марк перестал ухмыляться. Глеб замер. Тимофей медленно поднял глаза от телефона.

Волконский смотрел на неё.

Он смотрел так долго, что Полине показалось — прошла целая вечность. А потом уголок его губ дрогнул.

— Иди, — сказал он.

Она не поверила.

— Иди, — повторил он. — Пока я не передумал.

Полина встала. Медленно, чтобы не спровоцировать. Взяла поднос. Пошла к выходу, чувствуя четыре пары глаз на своей спине.

Она не обернулась.

Уже у двери она услышала голос Волконского — спокойный, даже весёлый:

— Смотри в оба, Никитина. Я тебя запомнил.

В общежитие она вернулась поздно.

Соседок не было — они появлялись только на парах, а ночевали в своих квартирах. Полина была одна в большой светлой комнате с плазмой и кондиционером.

Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену.

Телефон завибрировал. Мама.

— Как ты, доченька?

— Хорошо, мам.

— Голос какой-то… ты не плакала?

— Нет. Просто устала.

— Ты кушала?

— Да, мам. В столовой.

— Ну смотри. Не переутомляйся.

— Хорошо.

Они попрощались.

Полина отключила телефон, легла на спину и долго смотрела в идеально белый потолок.

Она думала о Волконском. О его словах: «Я тебя запомнил».

Это была не угроза. Это было обещание.

И она не знала — хорошее или плохое.

В понедельник утром она нашла на своей парте новый конспект.

Чужой почерк. Аккуратный, почти каллиграфический. Переписаны все темы, которые она потеряла — слово в слово, с её же диктофона.

К конспекту была приколота записка.

Одно предложение. Без подписи.

«Держись. И не высовывайся».

Полина прочитала это три раза.

Потом медленно убрала записку в карман. Рядом с маминой фотографией.

СМОТРИ В ОБА

Глава 3. Тень Лиса

После пятницы что-то изменилось.

Полина не могла объяснить — что. Волконский по-прежнему смотрел на неё на лекциях. Четверка по-прежнему занимала свой второй ряд. Но нажимать, давить, унижать — перестали.

Как будто он взял паузу.

Как будто присматривался.

Полина чувствовала это кожей. Каждый раз, когда она входила в аудиторию, её взгляд невольно скользил к их ряду. И каждый раз встречался с его — серым, прозрачным, немигающим.

Она быстро отводила глаза. Садилась на своё место. Доставала тетрадь.

Но внутри всё сжималось.

В понедельник на паре по истории права она впервые заметила, что он смотрит не на доску.

Она сидела в профиль к нему — последний ряд, у окна. Свет падал сбоку, золотил её волосы. Они были русые, но не мышиные — тёплого медового оттенка, с прядями, выгоревшими на летнем солнце до почти белого. Она собирала их в низкий хвост, но тонкие пряди вечно выбивались и падали на лицо, и она поправляла их привычным жестом — тыльной стороной ладони, чуть касаясь скулы.

Скулы у неё были высокие, но мягкие, без резкости. Лицо — правильное, но не кукольное. Такое лицо бывает на старых иконах: спокойное, светлое, с чуть припухшими губами и длинными ресницами, которые отбрасывали тень на щёки.

Она была красивой. Но не той крикливой, бьющей в глаза красотой, к которой привыкли в этом университете. Не накрашенной, не уложенной, не одетой в бренды.

Она была красивой по-другому — тихо. Как утро в лесу. Как первый снег.

И Волконский, сам того не замечая, всё чаще ловил себя на том, что смотрит не на Громова, а на эту тень от ресниц на её щеке.

— Волконский, — голос профессора вернул его в реальность. — Ваше мнение о договорной теории?

— Не разделяю, — ответил он, не моргнув глазом. — Люди не договариваются. Люди подчиняются сильному.

Громов вздохнул.

— Как всегда, — пробормотал он и продолжил лекцию.

Марк толкнул Лиса локтем:

— Ты где витал?

— Не твоё дело, — отрезал Волконский.

Но краем глаза снова скользнул к последнему ряду.

Полина писала конспект. Не поднимала головы. Она вообще редко поднимала голову — только когда отвечала. И тогда весь свет в аудитории, казалось, собирался на ней.

Волконский отвернулся.

Что со мной не так? — подумал он раздражённо. Нищебродка, одежда с рынка, обувь разваливается. А я смотрю.

Он не знал ответа.

Во вторник случилось то, чего Полина боялась больше всего — встреча в узком коридоре.

Она шла на практикум по латыни, задумавшись о склонениях, и не заметила, как свернула не в то крыло. Коридор сужался, тускнел, стены теряли мраморный блеск, превращаясь в обычную штукатурку.

Она остановилась, поняв, что заблудилась.

И тут же услышала шаги.

Четыре пары.

Она замерла, как кролик.

Из-за поворота вышел Волконский. Один. Без своей свиты. Он шёл неторопливо, руки в карманах брюк, на плече — сумка через плечо. Вблизи он казался ещё выше. И ещё опаснее.

— Никитина, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах. — Ты где потерялась?

— Я… — она сглотнула. — Ищу аудиторию 412.

— Это в другом крыле. Ты зашла в хозяйственный блок.

— Я не знала.

Она опустила голову. Уставилась в пол. И тут же пожалела — потому что вспомнила, какие на ней кеды. Серые, потёртые, с отклеивающимся носком. На фоне его идеальных лоферов из чёрной кожи они выглядели как насмешка.

Волконский тоже посмотрел на её обувь.

— Слушай, — сказал он вдруг. Голос потерял обычную насмешливость. Стал почти… нейтральным. — Тебе никто не говорил, что ты странная?

Полина подняла глаза. Удивилась.

— Странная?

— Ну да. Ты не плачешь. Не жалуешься. Не бегаешь к декану. Мы тебе конспект порвали — ты новый написала. Мы тебя в столовой унизили — ты пришла на следующий день как ни в чём не бывало. — Он сделал паузу. — Ты вообще что-нибудь чувствуешь?

Полина посмотрела на него долгим взглядом. В её зелёных глазах — трава после дождя, вкрапления золота у зрачка — мелькнуло что-то, похожее на печаль.

— Чувствую, — тихо сказала она. — Просто не показываю.

Она развернулась и пошла обратно по коридору. Не побежала — пошла. Ровно, не сбиваясь. Волосы качнулись на спине — густые, до лопаток, с живым блеском здоровых, не тронутых краской волос.

Волконский смотрел ей вслед.

Она не оборачивалась.

В среду он начал следить.

Не в прямом смысле — не ходил за ней по пятам. Но он знал, где у неё пары. Знал, в какой столовой она обедает (самой дешёвой, в подвальном этаже). Знал, что она каждый вечер сидит в библиотеке до закрытия — до десяти.

Он оказался в библиотеке в среду в девять вечера. Якобы за учебником, который ему был не нужен.

Она сидела в дальнем углу, за большим дубовым столом, под зеленой лампой. Свет падал на её руки — тонкие, с длинными пальцами, без маникюра. Ногти коротко стриженные, чистые, на безымянном — полоска от старого скола лака. Она крутила в пальцах ручку, перечитывала конспект, шевелила губами — запоминала.

На ней был тот же свитер, что в первый день? Нет, другой. Такой же дешёвый, мягкий, серый. Горловина широкая, открывала ключицы — нежные, хрупкие, с ямочкой посередине. Волосы распущены, падают на плечи, прячут лицо. Иногда она заправляла их за ухо, и тогда Волконский видел её профиль — чистую линию лба, аккуратный нос, изгиб губ.

Она не заметила его.

Он стоял между стеллажами и смотрел. Минуту. Две. Пять.

Потом развернулся и ушёл.

На выходе из библиотеки его ждал Тимофей. Молчун поднял глаза от телефона, посмотрел на Лиса, потом в сторону Полининого стола.

— Что ты там делал? — спросил он. Без интонации. Просто констатировал факт.

— Ничего, — ответил Волконский.

— Врёшь, — сказал Тимофей.

И это было первое, что он сказал за неделю..

В четверг Полина почувствовала, что за ней наблюдают.

Не доказательство, не факт — шестое чувство. Она выходила из аудитории, шла по коридору, сворачивала за угол — и каждый раз ловила спиной чей-то взгляд.

Она оглядывалась. Никого.

Но тень была.

Перед сном, лёжа в своей идеально чистой комнате, она достала из кармана ту записку — «Держись. И не высовывайся».

Она перечитала её в десятый раз.

Почерк был незнакомый. Мужской, уверенный, но без вычурности. Кто написал? Кому не всё равно?

Полина не знала.

Но почему-то эта записка грела её сильнее, чем батарея в комнате.

Она сложила бумажку вчетверо и спрятала под мамину фотографию.

В пятницу случился мордобой.

Не с ней. Рядом.

Она шла после пар к выходу, мимо спортивного корпуса, и услышала крики. Не любопытство толкнуло её — страх. Потому что голоса были знакомые.

Она выглянула из-за угла.

Четверка стояла полукругом. Напротив них — трое парней с экономического факультета. Одного из них держал за грудки Глеб. Тот, которого держали, был бледный, с разбитой губой, по подбородку текла кровь.

— Ты кому сказал, что универ купленный? — прорычал Глеб. — Повтори при мне.

Парень молчал. Трясся.

— Он не повторит, — лениво сказал Марк. — У него язык отсох. Как и у всех, кто против нас слово скажет.

Волконский стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Он не участвовал. Он смотрел.

Полина зажала рот рукой.

Она знала, что надо уйти. Вызвать охрану. Позвать кого-то. Но ноги не слушались.

— Отпусти его, — сказала она.

Это вырвалось само.

Все головы повернулись к ней.

Глеб разжал пальцы. Парень упал на колени, закашлялся.

— Ты? — Глеб уставился на Полину, как на привидение. — Ты че, в героиню решила поиграть?

Она стояла, вся белая, сжимая лямку рюкзака. На ней была та самая белая блузка, в которой она пришла в первый день. Волосы растрепались, одна прядь упала на лицо. Она дрожала. Но не уходила.

— Отпустите его, — повторила она. Тихо. — Пожалуйста.

Глеб шагнул к ней.

— Смотри, Лис, — сказал он, не оборачиваясь. — Наша бюджетница учит нас жизни.

Волконский не двигался. Он смотрел на Полину — на её бледное лицо, на дрожащие губы, на испуганные, но упрямые глаза.

— Уходи, Никитина, — сказал он. Голос был ровный, но в нём не было насмешки.

— Только когда вы его отпустите, — сказала она.

Тишина повисла в воздухе.

Марк засмеялся — нервно, как-то нехорошо. Глеб переступил с ноги на ногу. Тимофей, как всегда, смотрел в телефон, но его пальцы замерли над экраном.

Волконский сделал шаг вперёд.

Полина не отступила.

Он подошёл вплотную. Так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, с мятным оттенком. Смотрел ей в глаза.

— Ты дура, — сказал он тихо. — Ты знаешь, что я могу сделать и с тобой тоже?

— Знаю, — ответила она. Губы дрожали, но голос был твёрдым. — Но это не значит, что я буду молчать.

Он смотрел на неё долго. Очень долго.

Потом повернулся к Глебу.

— Отпусти, — сказал он.