Читать книгу: «Стрелки внутрь»

Глава 1

От составителя

Я не называю эту рукопись найденной.

Слово "найденная" слишком удобно. Оно делает историю похожей на приключение, на удачу, на книжный приём, которым автор заранее просит читателя верить ему немного больше обычного. На самом деле я не нашёл эти материалы. Я за ними пришёл.

Пришёл в библиотеку имени Пушкина в Усть-Каменогорске, где на втором этаже, за спокойными дверями краеведческого фонда, хранятся вещи куда более тревожные, чем принято думать о библиотечных вещах. Там нет ни пыточных инструментов, ни черепов, ни оккультных витрин. Там лежат папки. Справки. Отчёты. Тетради в клеёнчатых обложках. Фотографии с белыми зубчатыми краями. То есть именно то, что переживает людей легче всего.

Мой дед, Николай Андреевич Ерёмин, всю жизнь числился в семье человеком не то чтобы плохим, а как бы опасным для разговора. Его имя произносили тише других. Не потому, что он кого-то убил или предал. Он просто вернулся из одной геологической экспедиции не целиком.

Мне было двенадцать, когда бабушка впервые сказала: "Твой дед землю слушал, пока земля не ответила". Сказала и перекрестилась так быстро, будто поймала себя на неприличии. Тогда я решил, что это деревенская фраза, суеверная и красивая. Позже я узнал, что дед был не из тех, кто слушает землю. Он измерял её. Снимал азимуты. Чертил профили. Спорил о падении пластов. Писал отчёты настолько сухие, что в них и смерть выглядела бы производственным отклонением.

Папку мне выдали не сразу. Сначала проверили заявление, потом паспорт, потом долго искали разрешение заведующей. Женщина за стойкой, пожилая, тонкая, с усталым лицом человека, который за много лет научился понимать читателей раньше, чем они сами понимают себя, спросила:

- Вы родственник?

- Внук.

Она не стала уточнять. Только поставила подпись и сказала:

- Тогда читайте здесь. Домой это не выдаётся.

На серой картонной обложке было написано:

Дело Т 17. Тарханский участок. Полевые материалы. 1978-1979.

Ниже, другим карандашом, почти стёртым:

Ерёмин Н. А. Личные тетради. Не выдавать без разрешения.

На первом листе не было ничего страшного. Именно это, возможно, и было самым страшным.

Историческая справка

Усть-Каменогорск начался не как город, а как намерение. Камень, вода, граница, металл. В 1720 году здесь, у слияния Иртыша и Ульбы, была заложена крепость. В старых описаниях это место всегда звучит торжественно: реки, горы, государев указ, разведка золота, верховья Иртыша, степь и каменные отроги. Но если читать между строк, там есть и другое: тревога перед огромным пространством, которое не хотело быть измеренным.

Вода сходилась с водой. Люди ставили валы, складывали брёвна, считали припасы, спорили о дорогах, смотрели на горы. Горы молчали. Они всегда умеют молчать так, будто знают о времени больше, чем им положено.

Позже этот край назовут рудным, промышленным, перспективным, богатым. На картах появятся дороги, посёлки, линии электропередач, станции, шахты, садовые участки, базы отдыха. В отчётах появятся слова, которые способны успокаивать даже там, где не должны: полиметаллические руды, строительные материалы, разведанные запасы, горно-таёжная местность, притоки Иртыша, Ульба, Уба, Ульбинский хребет.

Слова создают ощущение порядка.

Но порядок в геологии всегда временный. Любая карта - это не правда, а договор с тем, что пока не обнажилось. Любой разрез - только узкая, уверенная линия, проведённая человеческой рукой через вещество, которое не обязано помнить человека.

В середине двадцатого века геологи научились приезжать в такие места почти буднично. Экспедиционные машины, палатки, керновые ящики, теодолиты, магнитометры, записные книжки, спирт, хлеб, тушёнка, отбитые кружки. Они говорили грубо и точно, потому что в поле нет смысла говорить иначе. "Падение семьдесят на северо-восток". "Хлоритизация слабая". "Жила кварца до трёх сантиметров". "Катаклазит свежий". "Не пиши ерунду в журнал".

Так они и ехали: из города к Согре, дальше к Ульбе, к Тарханке, Винному, Весёлому, Топихе. Места эти звучат почти домашне. Винное, Весёлое - названия с человеческим привкусом, будто кто-то пытался заранее обезвредить ландшафт, сделать его добрым. Но любой местный знает: добрые названия не делают место безопасным. Они только помогают жить рядом.

О Согре в старых разговорах часто говорили как о примыкании. Там сходились дороги, линии памяти, чужие и свои рассказы. Оттуда удобно начинать путь: город ещё близко, но уже чувствуется, что за спиной остаётся привычная мера вещей. За Ульбой воздух меняется. Он становится сырее, тяжелее, будто в нём больше каменной пыли, чем положено воздуху.

Тарханка на карте выглядела простой точкой. Административный центр сельского округа. Рядом Винное, Весёлое, Топиха, Новая Ульба, Горная Ульбинка. Если смотреть глазами человека, которому нужно только доехать, это был обычный маршрут. Если смотреть глазами геолога, это был участок, где поверхность слишком много раз пыталась сложиться заново.

В семейных разговорах дедова экспедиция называлась просто: "та поездка". Без уточнений. Словно существовала только одна поездка, после которой человек перестаёт быть прежним.

В официальной описи дело Т 17 значилось как "полевые материалы, не представляющие самостоятельной научной ценности".

Эта фраза повторялась в нескольких местах. Будто кто-то очень хотел, чтобы ей поверили.

Край, который привык к глубине

Есть места, где поверхность никогда не кажется окончательной. Восточный Казахстан из таких. Здесь даже обычная дорога умеет намекать, что под ней не просто грунт, а сложная, сжатая, многократно переломанная память земли. Человек едет мимо домов, огородов, старых заборов, остановок, линий электропередачи, а рядом с ним всё время идёт другая карта: рудные поля, жилы, древние моря, поднятия, разломы, зоны дробления, погребённые давления.

Я родился слишком поздно, чтобы видеть романтику советских геологических партий живой. Для меня она уже была набором предметов из чужих шкафов: алюминиевая фляга, выцветший рюкзак, молоток с потемневшей рукояткой, коробка образцов, которые в детстве казались просто красивыми камнями. Но дедово поколение ещё верило, что землю можно прочитать. Не покорить - это слово больше подходит чиновникам и газетам. Именно прочитать. Найти в её слоях логику, в трещинах - направление, в руде - историю.

Геолог в этом смысле похож на следователя, только его свидетель почти всегда мёртв или настолько стар, что человеческое "давно" рядом с ним звучит смешно. Камень не врёт, но и не говорит. Его нужно заставлять отвечать формой скола, цветом порошка, реакцией на кислоту, положением зерна в шлифе, слабым отклонением стрелки прибора. Это ремесло терпения. Поэтому настоящие геологи редко похожи на искателей приключений. Чаще они похожи на людей, которые очень давно спорят с молчанием и не уверены, что побеждают.

В деле Т 17 это чувствовалось особенно. Сначала всё держалось именно на ремесле. Дед не писал "жуткое место". Он писал "локальная зона дробления". Не "камень тянет к себе". Он писал "ориентация структурных элементов требует проверки". Не "люди сходят с ума". Он писал "наблюдаются сходные психофизиологические реакции".

Чем аккуратнее была формулировка, тем страшнее становилось за ней.

Потому что аккуратность - это последняя одежда рассудка.

Перед экспедицией Ерёмин несколько дней работал в городских фондах. В папке сохранился список просмотренных материалов: старые топографические основы, отчёты по строительному камню, сведения о полиметаллических проявлениях, заметки о просадках, обрывы каких-то ведомостей по сельским округам. Рядом с названиями населённых пунктов он ставил галочки. Тарханка. Винное. Весёлое. Топиха. Новая Ульба. Горная Ульбинка. Бобровка отдельно, с вопросительным знаком.

На одном листе он написал:

"Названия спокойные. Геология неспокойная".

Я долго смотрел на эту фразу. В ней было всё, что мне теперь нужно для рассказа. Спокойные названия не отменяют глубины. Винное может стоять над страхом. Весёлое - рядом с местом, где человек перестаёт смеяться. Топиха - быть точкой, после которой сухой отчёт начинает смотреть в бездну.

Дед этого ещё не знал.

Или уже знал, но называл знание подготовкой.

1. Согра

В первой тетради Ерёмин писал ровно, мелко, с аккуратностью, раздражавшей меня ещё до того, как я начал понимать смысл записей. Почерк был не стариковский, не дрожащий. Каждая буква стояла на строке твёрдо, будто была прибита.

12 июня 1978 года.

Выезд задержан на сорок минут. Водитель Каюмов ругался с завхозом из-за бензина. Жуков утверждает, что магнитометр снова повезли без штатного крепления. Савельева проверила ящики под пробы, недостача двух мешков. Погода ясная. Давление 746 мм. Ветер слабый.

Ниже, после пустой строки:

Маршрут: Согра - Ульба - Тарханка - Винное - Весёлое - Топиха. Цель: уточнение характера локальной зоны дробления и отбор образцов для шлифов.

Я перечитал эту запись несколько раз. В ней не было ничего, кроме начала командировки. Но именно будничность держала крепче всяких проклятий.

Вторая запись начиналась с диалога, что для деда было необычно. В отчётах он почти никогда не передавал речь.

- Коля, если опять полезем в старый отвал, я тебе магнитометр в Ульбу утоплю, - сказал Жуков.

- Сначала научись его включать, - ответила Савельева.

- Я его включаю. Это он думает.

- Приборы не думают.

- Тогда он молится.

Ерёмин сделал пометку на полях: "Жуков заметно нервничает. Списать на дорогу".

Эту фразу потом он будет повторять в разных вариантах. Списать на дорогу. Списать на усталость. Списать на магнитные помехи. Списать на плохой сон. Вся первая половина дела Т 17 состояла из попыток списать происходящее на что угодно, лишь бы не назвать его происходящим.

Из Согры они выехали после обеда. В машине было пятеро: Ерёмин, начальник маленькой партии; Лидия Савельева, петрограф, женщина с резким лицом и неласковыми глазами; Григорий Жуков, геофизик, балагур и пьяница по чужим словам, но не по собственным записям; водитель Каюмов, который в документах проходил как "А. К.", и лаборант-практикант Серёжа Мальцев, студент второго курса, взятый "для рук".

Фотография, вложенная в тетрадь, показывала их возле УАЗа. Пыльная машина, открытая дверца, за спиной светлая полоса дороги. Жуков улыбался широко, слишком широко для человека в поле. Савельева отвернулась. Мальцев щурился от солнца. Каюмов стоял боком, будто собирался выйти из кадра.

Дед смотрел прямо в объектив. В его лице ещё не было безумия. Это важно. Люди любят думать, что безумие приходит изнутри, медленно, как болезнь характера. Но на этой фотографии он был нормален. Устал, собран, немного раздражён. Человек, которому поручили работу и который собирается её сделать.

На обороте было написано: "Согра, перед выездом. Л. С. сказала, что солнце сегодня не там".

Я не сразу понял, что значит "не там".

В журнале Мальцева, который лежал в той же папке, эта фраза была записана подробнее:

Савельева сказала: "Свет падает не с той стороны". Жуков засмеялся. Н. А. посмотрел на компас, ничего не сказал.

Мальцев писал крупно, почти школьно. В его тетради было много лишнего: что ели, кто храпел, как Каюмов рассказывал анекдоты, как вечером на Ульбе туман пошёл по воде "как молоко из треснувшей банки". Эти лишние вещи оказались самыми живыми.

Первую ночь они провели недалеко от реки. По плану утром нужно было подняться к старому выходу пород, который местные называли то Осенькой горой, то просто Осенькой. На новых картах название отсутствовало или было сдвинуто. На одной из копий дед рукой написал: "проверить у жителей".

В той же строке, почти незаметно, он нарисовал маленький круг.

От круга к центру шли четыре стрелки.