Читать книгу: «Цодвили»

Дисклеймер

Данная книга является художественным произведением и её автор не одобряет, не оправдывает и не поощряет взгляды, которые так или иначе отражены в этой книге, и действия, которые так или иначе описаны в ней. Все имена, персонажи и события в данном художественном произведении вымышлены. Любое совпадение с существующими людьми, брендами, организациями, зданиями, транспортными средствами, продуктами и объектами случайно, если не указано иное. Автор не имеет умысла оскорбить чьи-либо чувства или подорвать репутацию. Автор категорически осуждвет все формы насилия. Сомнительные убеждения и мысли персонажей не совпадают с мыслями и убеждениями автора. Автор не несёт дискурсивной и иной ответственности за поведение персонажей, их эстетические вкусы, сексуальные пристрастия, вредные привычки и иное деструктивное поведение. Внимание! Автор категорически осуждает употребление табачной продукции и алкоголя и не призывает к их употреблению. Курение и алкоголь наносят непоправимый вред здоровью. Берегите себя и окружающих!

31 декабря. Четыре часа до Нового года. 1984 год.

«Детство кончается, когда ты понимаешь, что взрослые не придут.»

Уильям Голдинг. Повелитель мух (1954)

Хвоя и мандарины. Искусственный уют, выстроенный по всем канонам, как декорация, но почти убедительный. Почти. Потому что в этот самый час, когда кто-то там, наверху, правил вселенский бал больших надежд, когда все жаждут старта с чистого листа, сама ткань времени дала трещину. Миллиметровую, но фатальную. Миллиарды сокровенных желаний так и остались несбывшимися. Нет гармонии, есть лишь царапина на глянце «вчера», обнажающая сырую подкладку «завтра». Взгляните на эти силуэты в ярких квадратах окон. Застывшие, будто манекены. На одинокую тень в переулке, растворяющуюся в нигде. На эту странную паузу, синхронно наступающую в гуле веселья на улице. Они все чувствуют это! Все в курсе сделки, которую за них заключили. Город готовился. Смех звенел на морозе хрустальными осколками, отталкивающе резкими. Спотыкаясь о собственные ноги, люди выкрикивали в сизую тьму, кто тост, а кто ругательство. Слова теряли смысл, превращаясь просто в звуки, фон апокалипсиса, который почему-то казался очень весёлым. Где-то рядом, на площади, с сухим треском взрывались хлопушки. Готовились не только к игристому, оливье и новогоднему фильму. Готовилось рождение. Рождение того, кто уже пришёл в этот мир, но ещё не осознал, кто он. Не принял своей судьбы и не погрузился в туман равнодушия. Небо, полное дыма и вспышек, уже знало. В нём оставшиеся четыре часа до Нового года. И всё могло случиться. А могло ли? Вы ещё здесь? Не закрыли книгу, не отложили на потом, не сказали себе «это не моё»? Благодарю. А если закрыли — ничего страшного. Она не для всех. Но раз вы всё ещё тут — значит, в ней есть что-то, что вам нужно. Или в вас — что-то, что откликается на эти строки.

Стоило чуть повернуться, и старые пружины под тонким матрасом издавали протяжный, жалобный звук, будто живое существо, которое нечаянно потревожили. Поэтому мальчик лежал неподвижно, свернувшись калачиком, как котёнок, под серым, колючим шерстяным одеялом и смотрел в окно. Большая комната, которую называли «покоем», в это время походила на пещеру. Длинная, с высокими потолками, она тонула во тьме, нарушаемой только бледным отблеском снега за стеклом. Ряды одинаковых металлических кроватей тянулись вглубь, и в каждой из них — тёмный комок, чьё-то неровное или сопящее дыхание. Все спали. Все, кроме него. Огромные снежинки неспешно парили в лучах света, как балерины на невидимой сцене. Они кружились, танцевали, и ребёнок следил за одной-единственной, пока та не исчезала в черноте.

— Как мама! — восхищённо прошептал малыш.

А потом — бах! — где-то вдали, за забором, небо вдруг разрывалось зелёным огнём. Вспышка была такой яркой, что на секунду отбрасывала на стены искривлённые тени от спинок кроватей, длинные, похожие на решётки. Красная паутина, синие слёзы. Салюты. Мальчик не загадывал желаний. Он наблюдал. В этой тишине, в промежутке между вспышкой и отзвуком выстрела жило самое важное. Здесь, в этой пустоте, могла появиться Она. Не призрак. Что-то более реальное, живое. Тёплое. Внимательное. Знающее его по имени. Прошлое, которое он начал забывать. Мама. Добрые голубые глаза. Тёплые, как свет от печки, в которую можно смотреть, не щурясь. И запах. Не казённый, а её запах. Что-то сладковатое. Печенье, духи? Нет, проще. Просто тепло кожи, смешанное с запахом дома, которого больше нет.

— Давид. Татоша...

Этот шёпот! Так мама проверяла, спит ли он, свернувшись в своей маленькой комнате под толстым, уютным одеялом. Ласковый грудной голос. Вибрация, которая проходила сквозь детскую память, когда мама прижимала его к себе. Не набор звуков, а ощущение, цельное и живое, как удар сердца. Мальчик подскочил на кровати, и пружины взвыли жалобным воем. Он замер, весь превратившись в слух, в ожидание. Сердце колотилось в горле, готовое выпрыгнуть и побежать на этот зов. Через секунду Давид понял, что ему опять показалось. И тогда слёзы. Они появились не сразу, не с рыданиями, которые могут услышать и за которые можно получить подзатыльник от надрызгавшейся дешёвым пивом нянечки. Беззвучные, обжигающие кожу на щеках, замерзающие на подушке. Они текли с такой силой, что перехватило дыхание. Мальчик не всхлипывал, он просто лежал, и из него, как из разбитого сосуда, вытекала вся боль, всё бессилие шестилетнего человека, познавшего страшную горечь утраты. Давид упал лицом в подушку и постепенно стал проваливаться то ли в сон, то ли в забытие. Сон накатывал, как дымка, погружая в ледяную, вязкую трясину. В одно мгновение он перестал быть безымянным ребёнком в детдомовской кровати и стал Давидом Рамишвили на заднем сиденье отцовской «Волги». Он не слышал звуков. Или память стёрла их. Осталась лишь пульсация, шум двигателя, передающийся через сиденье в мышцы, и яростная, ядовитая энергия спора, которую не разобрать. Папа сидел за рулём: пальцы впивались в кожаную оплётку руля. Мама рядом, с искажённым гримасой ярости лицом, которое Давид никогда не видел раньше. Губы молодой женщины шевелились в беззвучных криках. Жесты резкие, рубящие. Слов не слышно, но ненависть висела в салоне густым облаком, едким и удушливым. Она размахнулась. Рука, обычно так нежно поправлявшая сыну волосы, мелькнула в воздухе и со всей силы обрушилась на плечо мужа. Мужчина увернулся, отвёл второй удар и, оторвав взгляд от дороги, замахнулся в ответ. Локоть врезался в крышу со стуком, который Давид скорее почувствовал, чем услышал. И в этот момент крутой поворот. Мир за окном замелькал, горная стена сменилась на пропасть с редкими соснами. Машину повело вбок, шины взвыли в беззвучном визге. Папа, стиснув зубы, вывернул руль, и «Волга» чудом снова сцепилась с асфальтом. Родители повернулись друг к другу. Лица, наполненные слепой злобой, были так близко. Давид хотел крикнуть, чтобы они остановились, посмотрели на дорогу, но горло будто сжало тисками ужаса. За поворотом, заполняя всё лобовое стекло, вырастала серая стена. Прицеп лесовоза. Огромные сосновые стволы, скреплённые цепями, как копья гигантской катапульты. Срубленные деревья неслись им навстречу с неотвратимостью снаряда. Расстояние сокращалось так быстро.

— Папа! Смотри! — закричал мальчик, но было уже слишком поздно.

Яркий сноп искр, высекаемых металлом о металл. И сразу за ним — грохот. Вселенский, разрывающий слух, заполняющий всё существо. Скрежет сминающегося в гармошку железа, лязг цепей, громкий треск ломающейся древесины. Стекло посыпалось мелкой пылью, холодный ветер ворвался в салон, неся с собой запах топлива, жжёной резины и сосновой смолы. Он сам не понял, как очутился на середине дороги. Руки в крови и глубоких порезах, сильно болел затылок. Мальчик с трудом поднялся. Он сделал пару шагов к искорёженному автомобилю отца, и тут взрыв. А потом…

Ничего. Тишина, как вата в ушах. Ни боли, ни криков. И темнота, пришедшая ей на смену. Давид проснулся. Не вздрогнув, а вынырнув из трясины, жадно вдыхая воздух. Он лежал на спине, уставившись в потолок, по которому ещё плясали отблески далёких салютов. По щекам текли холодные слёзы, но это уже инерция, механическая память тела. Пустота, вымораживающая душу. Он не просто вспомнил аварию. Он пережил её снова. До последнего беззвучного крика, до последнего шрама на руках и спине. Ребёнок осторожно встал с кровати, надел штаны и тапочки и пошёл к коридору, на тусклый свет в щели приоткрытой двери. Он открыл её, стараясь не издавать звуков. Еле слышный скрип. Вот она, маленькая, узкая свобода: коридор третьего этажа. Давид пошёл, куда глаза глядят. Свернул к душевым и туалету. На подоконнике сидел молодой паренёк лет шестнадцати. Мальчик узнал его. Кирилл Суханов.

— Эй, шкет, ты чего здесь делаешь? — вздрогнув, спросил парень, спрыгивая на пол.

— Сон. Плохой, — ответил ребёнок, потирая заплаканные глаза.

Кирилл присел на корточки и взял Давида за плечи. Парень тяжело вздохнул и спросил:

— Про родителей?

Мальчик закивал и снова заплакал. Кирилл обнял ребёнка, затем поднял и усадил на подоконник.

— Прости, малой. Тебе придётся к этому привыкнуть. Я тоже сначала всё ждал. А потом перестал. Не потому, что забыл, а потому, что их нет, а мне как-то жить надо. Держись, я рядом, если что. Есть хочешь?

Давид кивнул. Старший товарищ достал из маленького спортивного рюкзака прозрачный пакет с двумя бутербродами. Один протянул мальчику, в другой вцепился сам. Они ели, молча глядя в одну точку. Затем Кирилл снова заговорил:

— Я собираюсь прогуляться. Хочешь со мной? Ёлку посмотрим, пирожков натырим для ребят и вернёмся.

— Хочу. Но у меня курточки нет. Её Алка забрала зашить и не вернула, — ответил малыш.

— Алка напилась. Спит в своей каморке. Ладно, жди здесь, я сейчас вернусь, — велел Кирилл и быстро, но бесшумно пошёл за угол.

Давид сел на пол и прижался к тёплой батарее отопления. Бутерброд и поддержка Кирилла немного успокоили тревогу ребёнка. Глаза начали сами собой закрываться, тело становилось ватным. Кошмар закончится. Но не сегодня. Сегодня — просто тепло. Этого достаточно. Мальчик уснул.

Два десятилетия спустя. Гаити. Порт-о-Пренс.

Будь быстр, как ветер; тих, как лес; жесток, как огонь; неудержим, как гора.

Сунь-Цзы. «Искусство войны».

С первыми лучами солнца Порт-о-Пренс расправляет плечи, как старый моряк, переживший слишком много штормов. Воздух звенит от запахов: жареные бананы, дымок угольных жаровен, соль и горючее из порта. Где-то вдали, за лабиринтом петляющих улочек, слышится стук барабанов вуду: музыка, сердцебиение города, которое никогда не умолкает. На улицах кипит жизнь. Женщины в пёстрых платьях, похожих на обрывки радуги, несут на головах корзины с манго, авокадо, кукурузой. Голоса — как песни, даже когда они ругаются. Дети, босые, с футбольными мячами из свёрнутой обойной бумаги или картона, носятся между сигналящими машинами, которые гудят не от злости, а по привычке: здесь шум — как фон, заменивший тишину. Частичка жизни. Рынок Марше-ан-Фер дымится и бурлит. Здесь можно купить многое: от свежей рыбы, ещё трепещущей в руках продавца, до старых французских монет, которые кто-то нашёл на развалинах дворца Сан-Суси. Торговцы кричат, смеются, спорят. Речь перемешана с креольским, французским, иногда испанским. Наследие богатого, пропитанного рабским трудом и соком тростника прошлого. К полудню город раскаляется, как сковородка. Тени становятся короче, а голоса тише. Дома, выкрашенные в голубой, розовый, жёлтый цвета и облупившиеся от времени, выглядят как игрушки, брошенные великанами. На стенах граффити: то политические лозунги, то просто имена влюблённых, написанные как попало, где придётся.

Новенький «японец» с треснувшим лобовым стеклом пробирался сквозь толпу, как перебравший матрос в самую гущу драки в баре. Машина ревела, сигналила, плевалась выхлопными газами, а водитель, крепкий мулат со шрамом через бровь, выкрикивал ругательства:

— Дегаже, мадиши! Буже, банн сало!¹

Голос потонул в ответных криках торговок, которые размахивали кулаками и средними пальцами, как будто могли остановить автомобиль одним движением. Поодаль, сливаясь с толпой, на мопеде ехал человек, который явно не хотел привлекать внимание. Он держался в потоке, не теряя автомобиль из виду — как акула, следующая за кораблём в ожидании, когда кто-то упадёт за борт. Лицо скрывал потрёпанный шлем с затемнённым забралом, но даже сквозь него было видно, что он не местный. Кожа смуглая, но не креольская, скорее средиземноморская, как у тех, кто приехал с севера Африки или с юга Европы. Может, француз, испанец, а может, тот, кто давно забыл, где его родина. Мужчина всмотрелся в силуэт на пассажирском сиденье, сверяясь с образом в памяти, кивнул сам себе и, остановив мопед, набрал номер:

— Сухой, я у них на хвосте. Мог бы и предупредить!

— О чём? — спросил голос на другом конце провода.

— Цель — пастор!

— Если это пастор, то я монашка! Рама, когда Зурабович проводил инструктаж, надо было не спать, а слушать. Балбес. Луи Веран — бывший исповедник в приюте Ле Бланк, в двадцати километрах от Парижа. Псевдосвятошу обвинили в таком, о чём я, будучи бывшим воспитанником детдома, даже говорить не стану. Самое безобидное – мелкие кражи из приходской казны. Чтобы не загреметь на нары, этот оборотень сгрёб свои вещички, использовал связи и сбежал сюда, на Гаити, под прикрытием благотворительной миссии. Но горбатого могила исправит. Здесь он творит свои делишки, уже особо не прячась. Позже дам почитать его досье, если захочешь. Ещё вопросы?

— Нет, я понял, извини, — ответил человек на мопеде.

— Вот и чудно, шкет. Работаем дальше по плану!

Мужчина завершил звонок, нахмурился и вернулся к слежке, ощущая, как напряглись скулы. Несмотря на яркий солнечный день, он чувствовал себя в сумрачном туннеле без выхода. Именно так всегда начинались самые опасные игры. Эта не стала исключением. Тем временем автомобиль пастора свернул с оживлённой улицы в тихий, запущенный переулок улицы Руа-дез-Казино. Дома здесь прижимались друг к другу, стены в трещинах с облезлой штукатуркой. Но самым тревожным было другое: на одной из них кто-то нарисовал огромный глаз, который будто наблюдал, впитывая в себя каждый шорох и движение. Машина остановилась у покосившихся металлических ворот. Двигатель ещё некоторое время пощёлкивал, остывая. Водитель вышел из салона с ленивой грацией хищника. Он зевнул, потянулся. Позвоночник хрустнул, как сухая ветка. На губах заиграла довольная улыбка от осознания, что всё идёт по плану. Или почти по плану. Мужчина открыл пассажирскую дверь. Пастор выбрался из салона, огляделся и недовольно бросил:

— Проклятая жара, она сводит меня с ума.

— Терпение, монсеньор. Скоро отдохнёте, — ответил водитель.

— Непременно, Жан-Пьер. Непременно. Где этот старый болван? Ремар, открывай!

Из сторожки, прихрамывая, выбежал престарелый креол в выцветшей футболке. Руки дрожали, а на лице вымученная гримаса: он слишком часто открывал эти ворота для тех, кто приезжал не с добрыми намерениями. Но сегодня он не спрашивал. Старик распахнул створки, быстро, насколько позволяло здоровье, и отступил в сторону, не глядя в глаза Верану. Здесь не принято смотреть в глаза дьяволу, даже если он улыбается.

— Добро пожаловать, мсье Луи, монсир, — поклонившись, произнёс он.

— Товар привезли? — спросил пастор, похлопав старика по плечу.

— Да, монсир.

— Прекрасно. Возьми, купи себе выпить, — Веран с улыбкой протянул сторожу крупную купюру. Старик склонился, прижав руку к сердцу.

Рама остановил мопед на углу, не заезжая в проулок, и заглушил двигатель. Сейчас он просто наблюдал. Глаза тёмные, почти чёрные, не моргали, как будто мужчина боялся пропустить хоть одно движение. Пассажиры седана скрылись за воротами миссии, но Рама знал: пастор не уедет далеко. Не сегодня. Он скинул шлем, взял брезентовую сумку, закинул на плечо и скрылся в подворотне.

¹ Убирайтесь, черти. Двигайтесь, ублюдки. (креольск.)

**************************************

Солнце давно зашло за облезлые стены бывшей миссии, окрашивая небо в цвета ржавчины и крови. Тени удлинялись, воздух стал суше, обжигая гортань. К воротам подъехали три чёрных премиальных автомобиля, вымытые до зеркального блеска. Авто остановились в ряд, блокируя дорогу, и из них начали выходить пассажиры. Сначала охрана. Шестеро мужчин в тёмных костюмах, с беспроводными гарнитурами в ушах и холодными глазами. Затем показались и гости. Трое европейской внешности, немолодые, но подтянутые, как бывшие атлеты, которые никогда не выходят из формы. Свободные, светлые и очень дорогие костюмы. Такой стиль выбирают те, кто не хочет привлекать внимание, но при этом всегда его привлекает. Охранники моментально растворились по периметру. Ворота распахнулись с громким скрипом, и из сторожки вновь заковылял старик-креол. На этот раз он кланялся почти до земли, спина согнулась, как под тяжестью непосильной ноши. Гости не удостоили его даже взглядом, они прошли мимо, всем своим видом давая понять: его жизнь зависит от того, насколько незаметным он будет этим вечером.

Рама наблюдал с крыши соседнего дома. Ни одна мелочь не скрылась от внимательного, годами натренированного взгляда. Охрана серьёзно вооружена, но точки по периметру заняты тактически неверно. Он нашёл несколько лазеек и ухмыльнулся:

— Кто у нас сегодня главный грешник, падре? Что ж, приступим.

Он расстегнул застёжки на сумке, достал два пистолета с глушителями и нож, похожий на турецкий ятаган с загнутым лезвием. Затем проверил работу прибора ночного видения, замаскированного под солнцезащитные очки и удовлетворённо кивнул. Бросив мимолётный взгляд на ворота миссии, спрыгнул на крышу более низкого здания, затем бесшумно съехал по пожарной лестнице и скрылся в темноте.

Старик Ремар включил настольную лампу и радиоприёмник. Из динамика полилась весёлая гаитянская музыка. Сторож довольно крякнул, достал из шкафчика стакан и до краёв наполнил его ромом из бутылки.

— Да простят меня боги! — прохрипел он и уже собрался выпить, когда почувствовал холодную, острую сталь на шее. А затем шёпот. Мужской голос, говорящий по-французски, с резковатым акцентом, проник прямо в мозг:

— Если хочешь жить, сейчас выйди в эту дверь, открой ворота, беги и никогда сюда не возвращайся.

— Хорошо. Хорошо, месье. Только не убивай, — взмолился Ремар.

— Посмеешь поднять тревогу, позвать кого-нибудь, я нарушу своё правило — не трогать пожилых. Иди и забудь всё, что видел и слышал!

— С удовольствием, месье, будь я проклят!

Креол аккуратно поставил стакан на стол, повернулся к двери и на цыпочках вышел во двор, открыл калитку и побежал настолько быстро, насколько позволяли больные ноги. Рама выключил настольную лампу, радио и тоже покинул сторожку.

У двери главного входа стояли двое охранников, тихо беседуя о чём-то. Две неяркие вспышки, и тела грузно упали на траву. Мужчина огляделся. Никого. Остальные уже в здании. Рама обогнул фасад и вскоре обнаружил дверь служебного входа, ведущего на кухню. Позади, в кустах, послышалась возня, звук расстёгивающейся молнии и характерное журчание. Он недовольно покачал головой и прошипел:

— Ох, и не вовремя ты, дядька!

Мужчина быстро нашёл источник неприятных звуков. Раздался хруст. Падение тела. Тишина. Рама проскользнул в дверь. В коридорах темно, только лунный свет, проникающий в давно немытые окна, освещал путь. Пол под ногами слишком хлипкий, но он двигался так, будто не касался его. Тень среди теней. Голоса сверху: смех, звон стекла, отрывистые фразы на французском и английском вели к цели, как свет маяка в тумане. Он прислушался ещё раз. Ни шагов, ни охраны у лестницы. Невероятная беспечность. В этом городе всё имеет свою цену. Порт-о-Пренс не прощает легкомыслия. Никогда и никому. Он поднялся на второй этаж. Та же картина, только звуки стали громче, слова понятнее.

— Господа, тост! За то, чтобы силы не покидали, а возраст не становился помехой!

— Аминь, падре! — Дружный, одобрительный смех, звон бокалов.

— Твари! — процедил Рама сквозь зубы и подошёл к приоткрытой двери актового зала. Он оглядел стены. На полметра ниже потолка, к двери зала протянулся толстый электрический кабель, явно новый. Мужчина достал нож и уже собрался перерубить ту часть, которая заходила в дверной косяк, когда услышал за спиной:

— Пс-пс.

Рама быстро опустился на одно колено, выхватил пистолет и направил его в сторону, откуда раздался звук. Щуплая фигурка, стоящая за его спиной, с быстротой молнии отскочила в сторону и хихикнула. Мужчина опустил оружие и сдавленно прорычал:

— Лиса, мать твою!

— Ты не в её вкусе, не мечтай, — шёпотом ответила девушка.

— А если бы я тебя пристрелил? Дура.

— От этого ты не стал бы ей милее, уверяю.

— Статус, — скомандовал Рама.

— Не замужем, — опять хихикнула девушка.

— Да чтоб тебя. Доложи обстановку!

— Ладно, ладно. Разорался. Три охранника, пастор, его слуга и три гостя, важные такие, в возрасте. У дальней стены, справа, четыре девушки и двое парней. Связанные, с повязками на глазах. Посреди зала длинный стол. Падре стоит во главе, с противоположной стороны. Он – главная цель. Заказчику Веран нужен живым. Остальные на твоё усмотрение. Имя девушки помнишь?

— Софи Маршан. Сделка уже состоялась?

Вместо ответа они услышали быстрые шаги, приближающиеся к двери. Лиса и Рама прижались к стене. Охранник Верана вышел в коридор, неся в руке кожаную сумку и насвистывая бодрую креольскую мелодию, пошёл к лестницам, даже не посмотрев по сторонам. Рама кивнул напарнице. Девушка будто ждала этого сигнала. Она достала нож и бесшумно, с невероятной скоростью побежала вслед за креолом. Несколько коротких взмахов, и мужчина зашатался, а затем всей своей массой подался вперёд. Колени подгибались, из горла вырвался один-единственный сдавленный, булькающий хрип. Девушка подхватила падающего охранника и аккуратно уложила на пол обмякшее тело. Рама снова кивнул, показав большой палец вверх. Он опустил на глаза прибор ночного видения, снова достал нож и чётким, сильным ударом перерубил проводку, ведущую в помещение. Свет погас. Послышались взволнованные голоса, какая-то возня, звук упавшей на пол бутылки.

— Опять перебои с электричеством. Проклятье, Жан-Пьер, включи запасной генератор! — прокричал пастор.

Дверь зала скрипнула. Мгновение, и Рама растворился в темноте. Секунда — и ад обрушился на всех, кто находился внутри. Зеленоватое свечение прибора ночного видения расставило чёткие приоритеты: три силуэта – охранники, сгрудившиеся у стола. Сбившаяся в кучу группа в центре — гости. Одинокий, неподвижный объект посередине — пастор Веран. В точности, как и описала Лиса. Удар ребром ладони в область шеи охранника, в тот роковой уровень выше четвёртого позвонка, где начинаются необратимые последствия. Мышцы гортани сведёт судорогой, сознание отключится на двадцать секунд, подвижность не вернётся никогда — этого достаточно. Тело начало оседать, и Рама поймал его, плавно опустил на пол, как спящего.

— Раз, — пронеслось в мозгу.

Второй секьюрити бросился к коллеге, всколыхнул воздух ударом мощного кулака, но наткнулся на тёмную пустоту. Рама использовал этот импульс. Колено в солнечное сплетение. Воздух с шипением вырвался из лёгких. Пока тот складывался пополам, Рама закончил комбинацию: захват головы, поворот. Треск шейных позвонков, падение тела. Громко? В гвалте паники, нет.

— Два.

Третий охранник, наконец, сообразил. Он вытащил из кармана зажигалку и чиркнул ею. Газовый огонёк на мгновение выхватил из темноты фигуру мужчины с пистолетом в вытянутой руке. Ствол прижался к плечу последнего секьюрити. Рама спустил курок...

— Три.

Пастор почувствовал, как в лицо ему брызнуло что-то тёплое, липкое. Оно медленно стекало по глазам, щекам, подбородку. Затем вспышки: одна, вторая, за ней последняя. Вслед за этим звук падения трёх тел. И тишина. Всего несколько секунд той самой тишины, которая, как небесная благодать, снисходит на грешника перед тем, как его поглотит вечная тьма преисподней. И тут он ощутил укол. Где-то у основания шеи, сзади. Сначала лёгкое, осторожное прикосновение, как будто палец невидимки погладил его там, где пульс бьётся чаще всего. Потом — жжение, холодное и острое, как ледяная игла, вонзившаяся в самую сердцевину позвоночника. Тело сразу стало чужим: пальцы онемели, ноги превратились в чугунные гири, а голос, если бы он попытался кричать, застрял где-то в груди. Веран попытался пошевелиться и понял, что тело больше не подчиняется ему. Страшное ощущение. Он хотел отстраниться, повернуть голову, но мышцы не отреагировали. Только пульс под той самой точкой, где коснулась игла, замедлился. Остался только страх от того, что сейчас начнётся. Потому что это не было концом.

— Простите меня, святой отец, ибо я грешен! — услышал он спокойный шёпот над левым ухом.

— Не надо, остановись, — крикнула Лиса по-немецки, входя с горящим фонариком в помещение. — Сейчас тебя опять понесёт, а он нужен заказчику живым. Я не хочу потом выслушивать многочасовые отцовские лекции и проповеди стариков из Совета.

Девушка подошла к пленникам, сидящим у дальней стены зала. Она достала нож и по очереди срезала верёвки на руках и ногах молодых людей. Четыре девушки, которым едва ли восемнадцать, и двое парней примерно двадцати лет. Они с недоумением посмотрели на щуплую фигуру в маске. Рама подошёл ближе и спросил:

— Софи Маршан. Кто из вас Софи?

— Я, мсье, — тихо ответила худая, измождённая девушка. Белая, со светлыми волосами, она выделялась из всей группы. Остальные были чернокожими. Рама протянул ей руку:

— Пойдёмте с нами, вас ждут родители, семья.

Софи осторожно взяла Раму за руку и с трудом встала. Несколько секунд она вглядывалась в черты мужчины. Как гранитный монолит. Широкоплечий, с осанкой, что выдаёт в человеке недюжинную силу, дисциплину, закалённую в огне тренировок и боёв. Рост превышал средний на голову, и даже в неподвижности он казался готовым к броску, как спринтер на старте. Прямоугольный подбородок, выдающиеся скулы, брови слегка изогнутые вверх, как крылья хищной птицы на излёте, готовые сойтись в грозной дуге при малейшем напряжении. Тёмные глаза, как бездна, в которой отражается небо перед грозой: спокойные, но с той холодной отстранённостью, что выдаёт охотника, привыкшего видеть слабости своей жертвы. Пухлые губы. Странная, слегка женственная черта в столь суровом облике, придающая ему оттенок чувственности, которую он, вероятно, тщательно скрывал.

— Кто вы? — спросила девушка, не отводя взгляда.

— Не сейчас, мадмуазель Маршан. Нам нужно уходить отсюда как можно быстрее. Если вам так важно моё имя, я — Рама.

Девушка беззвучно заплакала и прижалась к груди своего спасителя. Мужчина слегка обнял несчастную пленницу и закрыл глаза. Он ничего не ощущал. Тепло тела девушки не проникало сквозь его кожу, как будто между ними невидимая стена. Должны были чувствоваться облегчение, жалость, может быть, даже сострадание. Но вместо этого внутри лишь холодный провал, как пустой погреб в доме, где давно никто не живёт. Он слышал её рыдания, слёзы пропитывали ткань рубашки, но это не вызывало отклика. Только тяжесть.

— Не влюбись, — буркнула Лиса.

— Зависть — плохой советчик, — усмехнулся Рама.

— Отвали. Пошли уже, философ!

Он смотрел на Лису, которая наблюдала за ними с саркастической усмешкой. Но дело было не в любви. Дело в том, что он не мог почувствовать даже раскаяния. И это хуже всего.

Через двенадцать часов. Доминиканская Республика.

Санто-Доминго. Набережная Малекон. Атлантика здесь дышит не зноем, а бархатным теплом. Солнце закатилось за край мира час назад, оставив после себя багровый рубец на западе, который теперь плавно тонул в индиговой синеве августовской ночи. Они сидели в крошечном ресторанчике, больше похожем на хижину, прилепившуюся к набережной. Столик стоял на самом краю берега, так что ноги Рамы почти касались тёплых волн. Где-то в темноте лениво дышал океан. На столе два высоких стакана, запотевших до матовости. Апельсиновый сок с мелкими крупинками мякоти на дне. Лёд в нём уже почти растаял, превратившись в маслянистые островки. Они пили медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие. Рама сидел, откинувшись на спинку плетёного кресла. Широкая спина, казалось, вобрала в себя всю усталость мира и переплавила её в спокойствие сытого льва. Простая белая рубашка без ворота, рукава закатаны. На смуглой коже бледные шрамы. Он смотрел не на море, а куда-то сквозь него, в темноту, пустым и одновременно невероятно тяжёлым взглядом.

— О чём задумался? — спросила его Лиса.

Напарник тряхнул головой, будто сбрасывая путающиеся мысли, улыбнулся и ответил:

— Сегодня мой день рождения.

— Татошка, прости, пожалуйста! — воскликнула девушка и прижала ладони к губам. — Я совсем забыла.

— Дато. Татоша. Так меня называли папа с мамой. — Рама отвернулся, и по щеке пробежали две слезы. Горячие, горькие, как полынь.

— Ты помнишь их?

— Смутно. Если бы не фотографии, давно забыл.

— А другие родственники? Не пробовал их искать? — допытывалась Лиса.

— Незачем. Я знаю, где они и чем занимаются. Им нет до меня никакого дела. Давай сменим тему, — отмахнулся мужчина.

— Всё настолько плохо?

— После гибели родителей родня возненавидела друг друга до такой степени, что отец похоронен в Тбилиси, а мама в Санкт-Петербурге. А я, сын именитого профессора права Александра Рамишвили и балерины Ирины Рудланд, занимаюсь тем, чем занимаюсь. Вот ты знаешь свою настоящую фамилию. Знаешь, где твои родственники?

— Алиса Вайнрауб. Да, мне известно, где они, — ответила девушка.

— И много тебе это дало?

Лиса опустила голову и промолчала. Рама прислушался к шуму волн, закрыл глаза. Мысли снова уносили его в детство...

1 января. 1985 год.

«…и в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, любить и лелеять, пока смерть не разлучит нас…»

«Книга общих молитв» (Book of Common Prayer), 1549 г.

Как же тихо! Дом словно умер, перестал существовать, при этом находясь там же, где и был десятилетие назад. Это тишина после ярости стихии. Беззвучие, которое наступает, когда сказано главное, и теперь слова уже ничего не весят. Они просто висят в воздухе, как ядовитое облако. Мальчик сидел на полу в своей комнате, забившись между двумя большими коробками с надписью «ИГРУШКИ». Словно он сам был игрушкой, которую забыли убрать. Пяти лет от роду, он уже знал кое-что о забвении. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно, резал полумрак детской, превращая парящие в воздухе пылинки в медленно вращающиеся звёзды угасающей галактики. Он не слышал ничего: ни гула голосов внизу, ни собственного сердца, лишь странный, давящий звон в ушах, который бывает после очень громкого хлопка. Только вот хлопка не было. Был разрыв, похожий на то, как рвётся шёлк. Семейный совет, родители мамы впервые приехали в этот дом. И родители папы, которые были здесь частыми гостями. Было шумно, взрослые временами срывались на крик, обвиняя друг друга. Давид видел, как папа злился, переживал. Мальчик тогда впервые узнал, что такое «большие» люди. К ним приезжали дяди с серьёзными лицами и какая-то тётя в тёмных очках, которую отец и дедушка Зураб называли «товарищ судья». Она улыбалась и уверяла, что всё будет так, как просит «уважаемый товарищ профессор». А потом из Ленинграда вернулась мама. Сын сначала даже не узнал её. Заплаканная, подавленная. Её не было больше недели.

Взгляд упал на пол. Там, в луче света, лежала игрушечная пожарная машинка. Ярко-красная, привезённая папой из Германии. Сувенир из той жизни, что была до. Из того времени, когда отец ездил на симпозиумы и возвращался с чемоданом, полным запаха чужого воздуха, дорогого одеколона. Сын тогда носился с этой машинкой, издавая звуки сирены. И довольный смех. Папин. Похожий на раскаты далёкого грома, от которого дрожали стёкла.

— Мадлоба, мамико!¹ — кричал сын, обнимая отца.

— Гаихаре, швило², — отвечал тот, целуя любимого ребёнка.

Теперь он звучал только в памяти, как эхо. А машинка всё ещё реальна. Малыш вздохнул, поднялся и пошёл вниз, держась за перила. Лестница казалась длиннее обычного, каждый метр, как шаг к тому, что нельзя отменить или исправить.

Кухня встретила его той же тишиной, от которой в животе похолодело, хотя в доме было душно. Папа стоял спиной у окна. Он наливал из плетёного кувшина густую, тёмно-красную жидкость, пахнущую виноградом. Плечи отца подрагивали, он застывал в напряжённой неподвижности, будто прислушивался к чему-то далёкому и очень страшному. А мама сидела за кухонным столом, обхватив голову руками. Перед ней на столешнице лежали обрывки фотографии. И тут появились звуки. Впервые. Всхлипывания мамы. Дрожащий голос папы:

— Зачем, Ира? Чего тебе не хватало? Или я дал повод к… Господи, даже произнести это не могу! Я мужчина и ни разу за восемь лет брака не позволил себе ничего лишнего. В голове не укладывается. Хорошо ведь жили, и тут такое. Где моя ошибка? Чем обидел? Мало заботился, на руках не носил, оскорблял, унижал? Что?

— Это получилось случайно, Саша. Пожалуйста, прости! — крикнула женщина, истерично дёргая длинные, ниже плеч, волосы.

Перед ней стоял не тот кареглазый красавец-грузин, под два метра ростом, который подхватывал её, как пушинку, когда встречал у крыльца балетной школы. Всегда с иголочки одетый, пахнущий импортным одеколоном на контрасте с длинноволосыми, манерными парнями из труппы, от которых тащило потом после репетиций. Не тот, кто нёс её на руках в день их бракосочетания, или в день выписки из роддома. Сейчас это грозный, облечённый властью профессор права, который одним ударом мог лишить жизни, или превратить будущее всех, кого она знала в ничто, стоило только снять трубку и сделать пару звонков. Она боялась, и всё же любила, желала ощутить его тепло, прощение.

— О да, это всё меняет! А если бы такое сделал я? Случайно! Лучше бы сказала, что он тебя заставил. Я бы набил ему морду и отправил гнить в тюрьму. Но нет. Спасибо хотя бы за честность. Хотя, тоже сомнительно. Если бы не эта фотокарточка, ходил бы по дому и удивлялся, отчего штукатурка на голову сыплется и люстры падают!

— Сашенька, сделай. Заведи другую. Третью, пятую, сколько пожелаешь. Побей меня, унизь, всё что угодно, только не делай того, что задумал! Хочешь, я больше никогда не выйду за порог этого дома, забуду всех, кого знала? Только скажи.

— Кви пэ́ккат э́бриус, лю́ат со́бриус. Латынь. Кто согрешил во хмелю, ответит протрезвевши. Ты свой выбор сделала, никто не принуждал.

Жена взглянула на мужа заплаканными глазами. Отчаяние начало сменяться ненавистью и принятием того, что Александра не убедить.

— Что ты будешь делать? — тихо спросила Ирина.

— Для начала отвезу на вокзал ту, которую в этом доме уже не ждали. Ты возвращаешься в Ленинград, к новой жизни, к своей мечте — триумфальному появлению на сцене. Ты же этого добивалась? Успехов тебе. А мы с Дато поедем в Тбилиси, погостим у моих родителей, а потом отправимся дальше.

— Куда? — Жена сжала кулаки.

— В ГДР. В Восточный Берлин. Амиран давно предлагал хорошую должность в Академии, с очень заманчивыми перспективами. Перевод в европейский блок мне со скрипом, но одобрили. Давид получит блестящее образование, больше возможностей. Мы переживём твоё предательство.

— Ах, вот как ты распорядился? Хочешь втоптать меня в грязь поглубже, Рамишвили? Связи подключил, чтобы отобрать у меня Татошку. Да, оступилась, совершила ошибку. И теперь, конечно же, нужно уничтожить, лишить самого ценного в жизни: ребёнка! Саша, умоляю, прости. Столько пар с этим сталкиваются, но находят в себе силы преодолеть, понять и жить дальше. Давай хотя бы попробуем, не руби с плеча.

— Я не все. Ни понимать такого, ни тем более прощать, не хочу. Вот такой я нехороший человек. Ты даже смысла своего поступка объяснить не хочешь. Как можно это хотя бы понять? Напилась, забылась. Забыла, что у тебя муж, ребёнок, штамп в паспорте? Значит семья не дорога, переживёшь.

Мужчина посмотрел на неё так, как будто увидел впервые, и эта встреча не вызвала у него приятных эмоций. Александр, покачав головой, отвернулся:

— Думаешь, я злюсь, потому что ты выбрала другого? Нет. Злость — это для мальчишки с уязвлённым самолюбием. У меня не самолюбие, а достоинство. Мой отец больше двадцати лет оперирует людей. Всесоюзная слава, почёт, женское внимание. И ни разу — слышишь? — ни разу моя мать не усомнилась, что он вернётся домой только к ней и своим детям. Потому что дома уют, дома любят, ждут и верят. Вот что видели мы с братом. Того же я желал и для своего сына. Потому что семья, это крепость, а не проходной двор, куда можно зайти, когда удобно, и выйти, когда захотелось. Прости, Ира, мы не Рудланд. И я, и мой сын — Рамишвили. Не машем крыльями, порхая по сцене. Мы живём в реальном мире, где есть ещё пальто, ботинки и талоны на мясо.

Ирина собрала обрывки фотографии, бросила их в пепельницу и подожгла. Глядя на тлеющий глянец, она заговорила:

— Ты произносил перед своими студентами пафосные речи о великодушии, здравомыслии и умении прощать. А когда это коснулось лично тебя — прикрылся мудростью мёртвой империи. Это твоё великодушие? Аве, Александр! Ты раздавил меня, уничтожил, оставил ни с чем. Я ненавижу сцену, других мужчин и саму себя. На этом ты не остановишься, я уверена. Что теперь? Мои родители, друзья? Кого КГБ сотрёт в пыль? — Злоба исказила красивые черты молодой женщины.

Мужчина сжал кулаки, выругался по-грузински и шагнул к столу, но заметил сына, стоящего на пороге кухни:

— Дато, сынок!

— Татоша, иди к маме, — спохватилась Ирина и встала. Муж опередил её.

Он подхватил сына на руки, растрепал пышную шевелюру и сказал:

— Идём к машине. Дадим маме время собраться, а потом отвезём её на вокзал.

Они вышли во двор. Чёрная «Волга» у ворот блестела. Утром Александр до глянца отмыл любимый автомобиль. Мальчик вздрогнул и прижался к отцу. В привычном силуэте машины ему вдруг почудилось что-то чужое, хищное. Застывший зверь, который только и ждёт, чтобы погубить. И холодок пробежал по спине — первый в этом году. Ах, если бы он только мог знать...

— Шкет, проснись! Ты чего, уснул? — Голос Кирилла вырвал Давида из объятий сна, воспоминаний. Мальчик поднялся, протёр заспанные глаза и кивнул.

— Вот, нашёл твои вещички. Давай-ка оденем тебя, и пойдём на площадь, там сейчас самое веселье начинается, не прошляпить бы. — Кирилл бросил на подоконник целый ворох детской одежды.

Через несколько минут ребёнок, уже одетый потеплее, улыбался, глядя на старшего товарища горящими предвкушением внеплановой прогулки глазами.

— Хех, каков красавец! — воскликнул паренёк, сверкая щербиной в зубах. — Теперь точно не замёрзнешь. Идём!

Они пошли по коридору, стараясь не шуметь. Спустились по лестницам на первый этаж. Проходная встретила их темнотой, которую разбавлял только тусклый свет одинокой лампочки над каморкой вахтёра. Кирилл уже взялся за ручку двери, когда они услышали мужской голос за спиной:

— А куда это вы, путешественники?

— Чёрт! — процедил юноша сквозь зубы. — Извини, дядя Андрей, не хотел тебя будить, думал, ты спишь.

— А вот и нет, не сплю, блудная твоя душа! Ай, мама дорогая, ты ещё и малого с собой потащил! — Немолодой мужчина с всклокоченной причёской и стойким, перешибающим все остальные ароматы казённого учреждения запахом перегара, хромая, шёл к ним.

— Дядь Андрей, не начинай. Не спалось ему, сон нехороший увидел, ну и пошёл бродить по коридорам, — оправдывался Кирилл. — Прогуляю и приведу, пусть порадуется празднику. Тебе жалко, что ли?

— Так, зубы мне не заговаривай, Сухой. Таксу мою знаешь. А ты, Давидка, послушай меня внимательно. Да? — Мужчина присел на корточки и взял Давида за плечи. Мальчик сделал серьёзное лицо и ответил:

— Ага!

— Молодец. От старшего не отставать ни на шаг, куда он, туда и ты. В неприятности не ввязываться, в случае чего, открывать огонь. Понятно? На вот, бахнешь на площади. — Мужчина засмеялся, протянул малышу хлопушку и легонько тряхнул. Давид улыбнулся и кивнул весёлому вахтёру.

— Сухой, чтоб через два часа, а лучше ещё раньше, ибо трубы у меня подгорают маленько, оба были здесь, как штыки, иначе не обессудь, больше не выпущу. Ферштейн?

— Да понял я, понял. Принесу две, в честь праздника, — ответил парень.

— Ну, идите с Богом! — Проводив взглядом ребят, мужчина шумно выдохнул, и перекрестил их. — Господи, на всё Твоя воля, но что за люди оставляют своих детей вот так, на произвол судьбы? Родил дитё, так будь добр, позаботься о нём, а не вот это всё. Что их ждёт-то теперь в жизни? Эх.

Снег под ногами скрипел, как битое стекло, но Давид этого не слышал. Он шёл, запрокинув голову, и смотрел, как небо над площадью разрывают на части разноцветные вспышки. Красные, зелёные, синие, они освещали лица прохожих, превращая их в загадочные маски, а потом снова погружали в сумрак. Музыка из репродукторов, смех, звон бутылок — всё сливалось в один мощный гул, который отзывался в груди и заставлял сердце биться быстрее. Он был счастлив. Почти. Площадь бурлила. Люди пели, обнимались, кто-то плакал. Давид не понимал, почему все так радуются, но сейчас ребёнку всё равно. Он дышал. В первый раз за без малого год почувствовал, что может вдохнуть полной грудью, без этого колючего комка в горле, который появлялся в детдоме каждый раз, когда кто-то кричал или когда несло хозяйственным мылом вместо сладкого аромата детского шампуня, которым его мыла мама. Здесь пахло мандаринами, дымом пиротехники и свободой.

— На, держи, шкет! — Кирилл с довольной улыбкой протянул ему дымящийся пирожок с картошкой в промасленной хрустящей бумаге.

— Ты его украл? — спросил малыш, опасливо оглядевшись.

— Нет. Два купил, а остальные нам с тобой подарила вон та большая пьяная тётя у ларька. Я сказал, что ты мой младший брат.

— А, хорошо. Спасибо, Киря, — поблагодарил Давид и с упоением принялся за увесистый пирожок.

— Ешь, наминайся, а то худой совсем, сил не будет. Чаю хочешь?

Давид кивнул. Кирилл опять побежал к киоску и вскоре вернулся с двумя бумажными стаканами горячего сладкого чая.

— Пойдём к центру. Там Дед Мороз подарки раздавал, может, ещё чего осталось, — предложил старший товарищ, и повёл Давида к огромной новогодней ёлке, усыпанной мигающими гирляндами, которые то гасли, то вспыхивали в такт крикам толпы. Воздух пропитался запахом хвои, смешанным с дымом из ларьков. В этом хаосе света и звуков было что-то гипнотическое, даже волшебное. У подножия ёлки толпились дети и взрослые, некоторые с обёрточной бумагой от подарков, которые уже успели распаковать. На импровизированной сцене, сколоченной из ящиков, стоял мужик в красном тулупе и валенках, с ватной бородой набекрень. Он шутил, подбадривал детишек, раздавал синие коробочки со сладостями и пакеты с мандаринами. Кирилл поднял мальчика, усадил себе на шею и подошёл к Деду Морозу. Мужчина раскинул руки, весело тряхнул бородой и прокричал:

— А это кто у нас такой, парнишка ездовой? Сидит да машет, в хороводе не пляшет! Как звать тебя, удалой молодец?

— Давид!

— Ай да Давид! У брата на плечах сидит! Держи, тут конфетки да прянички, и мешок тебе мандаринок. Вижу, ты хорошо себя вёл в прошлом году. И в этом будь молодцом!

— Спасибо, Дедушка Мороз! — ответил мальчик, прижимая к груди подарки.

Два часа пролетели как один миг. Люди, уставшие от праздника, начали постепенно расходиться по домам. Давид с нескрываемой завистью смотрел на уснувших детей, которых бережно несли на руках счастливые родители. Почему? Чем он хуже? За что его наказали, забрав папу с мамой? Ответа не было. Мальчик опустил голову и изо всех сил старался сдержать подступившие слёзы. Он сильный. Он справится, как Кирилл.

— Чего ты, малой? — Друг словно уловил мысли ребёнка.

— Устал, — ответил тот, через силу улыбнувшись.

— Ну, двумя пузырями я разжился, пару кошельков спёр, тебя выгулял, покормил, можем возвращаться.

— Ага, — согласился Давид.

Мороз покусывал щёки, ветер, словно выбежавший из подворотни хулиган, поднял в воздух колючую снежную пыль. Давид шёл следом за Кириллом, прижимая к груди коробку с конфетами, как будто это святыня.