Цитаты из книги «Будденброки», страница 13

Ceterum censeo (лат.)- начало фразы " Ceterum censeo Carthaginem esse delendam" ("Кроме того, полагаю, что Карфаген должен быть разрушен"), которой заканчивал каждую свою речь в сенате римский цензор Катон Старший( 2 век до н.э.), требуя покончить с врагом Рима- Карфагеном. Употребляется в смысле упорного следования определенной цели.

Мне за спиной опасности грозили, но лишь увидят Цезаря чело...

Тони взглянула в направлении, на которое указывал Мортен, и в то время как их руки, лежавшие рядом на грубо отесанной деревянной скамье, уже почти соприкоснулись, взгляды их дружно обратились вдаль. Они долго молчали. Море спокойно и мерно рокотало где-то там внизу, и Тони вдруг показалось, что она и Мортен слились воедино в понимании великого, неопределенного, полного упований и страсти слова "свобода"

Кто так сидит, Тони! Это не comme il faut.

На Армгард не было ни малейшего налета "благородства", она ни капельки на него не претендовала и никакого вкуса к нему не имела.

- Кучу дерьма не перевоняешь. - Консул Дельман произнес это так вульгарно, что собеседники даже огорчились безнадежностью его цинизма.

Ему претила, донельзя претила мысль, ежедневно по множеству

поводов возникавшая в нем, но тем не менее органически чуждая его

скрупулезной натуре, никак не мирившейся с тем, что можно понимать

неблаговидность ситуации, прозревать ее и все-таки без стыда оборачивать

эту ситуацию в свою пользу.

В промежутке между двумя войнами, маленький Иоганн, ничего не ведающий, безмятежный, в широком платьице, с рассыпанными по плечам шелковистыми локонами, играет в саду у фонтана или на «балконе», который устроили для него, огородив балюстрадой часть площадки второго этажа. Играет в игры под стать своим четырем с половиной годам — игры, глубокомыслие и прелесть которых уже не в состоянии понять ни один взрослый и для которых не требуется ничего, кроме нескольких камешков или деревянной дощечки с насаженным на нее цветком львиного зева, изображающим шлем. Здесь нужна чистая, пылкая, непорочная, не знающая тревог и страха фантазия этих счастливых лет, когда еще ни сознание долга, ни сознание вины не посмеби коснуться нас своей суровой рукой, когда мы вправе смотреть, слушать, смеяться, дивиться и мечтать без того, чтобы окружающий мир требовал от нас взамен служенпч ему, и когда те, кого мы безотчетно любим, еще не требуют от нас доказательств, что мы со временем будем добросовестно служить миру сему… Ах! Еще недолго, и все эти обязанности, тяжко обрушившись на нас, начнут чинить над нами насилие, поучать нас житейской мудрости, ломать, корежить и портить нас…

Я много думал о таком опасливо-тщеславном и любопытном копанье в собственной душе, и у меня в свое время была к этому склонность… но я заметил, что она делает человека распущенным, ленивым, невыдержанным…

Запомнил же он ученика Будденброка потому, что тот вел себя тише других, и пользовался смирением Ганно для того, чтобы непрерывно давать ему почувствовать свой авторитет, который он не смел проявлять в отношение других - шумливых и дерзких.

"Даже сострадание в этом мире невозможно из-за человеческой низости, - думал Ганно. - Я не травлю вас, не издеваюсь над вами, кандидат Модерзон, потому что считаю это грубым, безобразным, пошлым. А чем вы платите мне? Но так было и так будет всегда и везде. - При этой мысли страх и отвращение вновь овладели душой Ганно. - И, на беду, я еще насквозь вижу вас!..."