Читать книгу: «Письмо из ниоткуда»

Ангелине Борисовне Зайцевой

Часть 1. Преданье старины…

Глава 1. Лизонька

Девушка-картина

Порой такими вот ясными летними вечерами, провожая садящееся за реку солнце (стены ей в этом не мешали), вдруг ощущала Лизонька Шевелёва некий странный, почти человеческий ток, который пронизывал её бесплотную душу и уносил в ту бесконечно далёкую загробную – с её точки зрения – жизнь. В иное, канувшее столетие, где она игривой шалуньей кружила по сверкающему паркету, а восхищённые мужчины не сводили с неё очарованных глаз.

Откуда тогда появился Ржевский? Кажется, из той двери… Но нет. Он бы ни за что через неё не пролез в своём наряде!

Ах да! В двадцатые годы прошлого века тут затеяли какой-то ремонт, и чудесные дворцовые двери заменили на обычные безликие. Вон изгиб прежних контуров проступает… Ещё и окна кирпичом заложили. Кому они мешали? И всё только для того, чтобы потом опять их разобрать. Зачем?

Говорят, в то странное время сюда вселилось какое-то казённое учреждение, и вся зала была разделена на многочисленные коридоры с тесными комнатёнками. Народ в них кишел, как в муравейнике, пахло канцелярским клеем, и стоял бесконечный стрекот пишущих машинок… Ей недавно рассказывал один знакомый.

Только она ничего этого не видела. Потому что ещё раньше Лизу вынули из её «окошка» и подвергли странной процедуре: тщательно натёрли со спины жидким пчелиным воском. А потом поместили в какую-то кладовку. Где она и проспала много-много лет.

Последним, что сохранилось в памяти, были чьи-то крики, треск беспорядочной стрельбы на улице, да бережные руки, которые нежно, словно прощаясь, провели старческими пальцами по её удивительному, вечно юному лицу…

А потом о ней снова вспомнили! Она проснулась от хлынувшего в глаза радостного весеннего солнца. Её умыли и опять поместили в «окошко», как она называла свою красивую раму. И повесили практически на том же месте. Только сразу Лиза этого не поняла. Настолько всё изменилось. Позже только узнала, что проспала без малого сто лет. Вот такая «спящая красавица»…

Ветер прошлого…

И сейчас она снова ощутила этот удивительный ток, что, заставляя расступиться время, отворял ей портал в далёкое, без следа ушедшее прошлое. Словно волшебный ветер подхватил иссохший листок с бульварной скамейки, да и перенёс его в восьмидесятые годы девятнадцатого века…

Вон уж показалась их усадьба, которую купил отец незадолго до её рождения – как она хороша в конце октября, да ещё, если смотреть на неё с высоты птичьего полёта!

Холмистые луга, за ними хозяйственные постройки, цветник с фонтаном перед двухэтажным родительским домом, стоящим на краю разросшегося парка.

Тронутый ряской пруд с горбатым мостиком, за которым парк незаметно переходит в настоящий лес.

В лесу исчезает протянувшаяся через всё именье извилистая тенистая дорога.

А далее, чуть левее, тот роковой овраг, у которого оборвалась короткая Лизонькина жизнь. Но не об этом сейчас…

«Дворянских грёз заветные аллеи…»

Ах, ведь она помнит юного Бальмонта! Забавный такой был мальчуган: она встречала его на детских праздниках, куда приводила сестрёнку.

Господи, да кого она только не помнит?!

Например, тот неуклюжий, страшно непоседливый кавалер, ухаживающий на балу за всеми барышнями подряд и без умолку трещавший о том, что в каждой из них он видит черты героини своего нового романа.

Граф Т. к тому времени уже много чего написал. А Лиза, барышня начитанная, решительно вступила с ним в полемику относительно его литературных героев. Кажется, три мазурки напролёт проспорили! Она сразу поняла, что с чердаком у графа уже тогда было явно не всё в порядке!

А случилось это в Москве. Той самой зимой, когда её впервые вывели в свет.

На зиму они всегда переезжали в Москву. И снимали флигель в Мёртвом переулке.

Встреча со Светлейшей Княгиней

А в Санкт-Петербурге Лиза была только один раз. Но разве такое забудешь?

Её мать, бывшая фрейлина Светлейшей Княгини Юрьевской, попросила аудиенции у своей прежней патронессы.

Лиза помнит, в каком волнении мама готовилась к визиту во дворец. И вот, когда в ожидании её возвращения, Лиза тихо грустила у окна, в комнату влетела взволнованная гувернантка с перепуганными глазами. Оказывается, Екатерина Михайловна пожелала видеть дочь своей фрейлины. Причём немедленно!

Взволнованная девочка бросилась к шифоньеру, где хранились все её немногочисленные наряды, но мадам сообщила: велено ехать прямо в том, что надето сейчас…

Когда Лиза переступила порог кабинета Светлейшей Княгини, у неё на мгновение перехватило дух от неописуемой роскоши окружающего убранства.

В дальнем конце комнаты, одетая в глубокий траур, сидела Она.

– Подойди ко мне, милое дитя! – ласково позвала её вдова покойного императора по-французски.

Лиза повиновалась: решительно подошла и, сама не понимая почему, упала на колени.

Пальцы, украшенные драгоценными перстнями, нежно вплелись в её золотые волосы. Остатки выдержки совсем покинули Лизу, и она разрыдалась, уткнувшись в подол чёрного траурного платья.

А мама, тайно наблюдавшая за происходящим из соседней комнаты, едва не расплакалась вместе с ней. Оказывается, Екатерина Михайловна захотела оценить, как выпутается девочка из столь неожиданной для неё ситуации…

Они проговорили более часа. Лиза рассказывала, как помогает гувернантке воспитывать младшую сестру, а Светлейшая Княгиня, качая головой, с притворной озабоченностью повторяла, что она «наверное, очень строгий воспитатель…»

Та зима пролетела в разноцветной, сверкающей мишуре. Балы текли непрерывной чередой, сливаясь в единое целое. Лиза полюбила их, а они полюбили её, и юная провинциалка уже чувствовала, нет, знала, что является одной из самых ярких «снежинок» того зимнего московского сезона.

Провинциальная жизнь в «Соловьином»

Ближе к лету семья возвращалась в родную усадьбу, затерянную в глубине Мыловаровского уезда.

Светская жизнь продолжалась и там, но, конечно, куда более спокойная и размеренная.

Балы в провинции отличались от московских примерно так же, как отличается от столичной и сама провинциальная жизнь. Да и происходили они не более раза в неделю.

Искушённой Лизе было забавно наблюдать, как местная знать во всём пытается копировать манеры блистательных столиц. Да куда там! Как говорится: «Труба пониже, дымок пожиже».

Как-то на балу в Петербурге князь Голицин, присев за ломберный столик, небрежно проиграл в карты собственную жену, урождённую княгиню N. Вот был скандалище! За ним последовал развод и не менее скандальная свадьба княгини с графским кредитором, московским богачом Разумовским…

А что Мыловарово? Местные помещики нередко «сражались» в азартные игры… на щелчки! А если и садились поиграть на денежку, то совсем «по маленькой». Чисто для интереса.

Ну а уж о здешних кавалерах, после того успеха, каким она пользовалась в Москве, и думать как-то не хотелось.

Поручик Ржевский

Впрочем, иногда даже в тихом мыловаровском омуте вдруг появлялись незаурядные личности. И сказать откровенно, даже весьма.

Вот ведь правду говорят: «Где только эти черти не водятся?!» Каким ветром занесло в их сонное царство гусарского поручика Ржевского теперь уж и не вспомнить. Кажется, он просто увязался с компанией офицеров из расквартированного неподалёку гусарского полка.

 
А завтра – черт возьми! – как зюзя натянуся,
На тройке ухарской стрелою полечу;
Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся,
И пьяный в Петербург на пьянство прискачу!
 

Строки гусарского поэта Дениса Давыдова написаны как будто про него!

И тут, как нарочно, в дворянском собрании объявляют бал-маскарад. А впрочем, скорее всего, шельма как раз на него и метил! «Господи, неужели это случилось не вчера?»

Бал был в разгаре. Объявили уже седьмой тур вальса. Приближалась кульминация вечера: к мазурке ожидали незнакомых господ офицеров. Барышни шептались, что военные явятся, вопреки всем правилам, в сапогах со шпорами. И собираются воплотить в жизнь зажигательные пушкинские строки:

 
Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале все дрожало,
Паркет трещал под каблуком!
 

То есть они будут исполнять мазурку «в старом гусарском стиле»: с высоченными прыжками и тройным ударом каблука о каблук в полёте.

Ах, берегись, паркет! И ведь кавалеры должны надеть ещё и маскарадные костюмы!

Что-то будет?

Да уж… Это было даже не «что-то», а «нечто»! Лиза, наивно полагавшая: уж её-то удивить давно ничем невозможно, была ошеломлена. А что тогда говорить об остальных местных кисейных барышнях?

Появление гусар

Стихли последние звуки вальса, когда распахнулись расписанные золотом белоснежные двустворчатые двери (предмет особой гордости владельца особняка, фабриканта Опрыжкина), и на пороге возникли четыре кавалера.

У троих из них лица скрывали изящные венецианские полумаски. Один гусар был в костюме кастильского гранда с роскошным гофрированным воротником, называемым гранголой. Второй – в романтическом наряде корсара с болтающимися на широченном поясе кинжалами. Третий, в широкополой шляпе, с платком на шее и кнутом за поясом, изображал полудикого американского пастуха.

Зато четвёртый… Четвёртый «костюм» представлял собой нечто совершенно невообразимое! Незнакомец был одет… русской печкой!

С боков «печки» торчали покрытые рыжим пухом здоровенные веснушчатые лапы (другого слова и не подберёшь!), вылезавшие из рукавов гусарского мундира.

Вообще-то, строжайшее правило бального этикета предписывает, ни при каких обстоятельствах не появляться на балу без перчаток! Но кто устанавливал кодексы для заявившейся на бал русской печки?

Однако самое пикантное помещалось у «печки» ниже пояса! Спереди в картонной стенке было вырезано солидное полукруглое отверстие, прикрытое чем-то вроде крышки, также сделанной из картона. Для внесения окончательной ясности отверстие было подписано: «Затоп».

Сзади примерно на том же уровне, располагалось другое аналогичное отверстие, также прикрытое картонкой. Подпись возле неё гласила: «Отдушка». Но этим пояснения не заканчивались. На «груди» и «спине» крупными кривыми буквами было выведено предупреждение: «Не открывайте печку, в ней угар!»

Над всем этим сооружением из «шеи – трубы» торчала рыжая вихрастая голова с покрытым веснушками лицом и рыжими же усищами. Маска отсутствовала. Живые, наглые глаза с интересом скользили по зале, равнодушно пропуская мужчин и бесцеремонно рассматривая барышень.

Они цинично оценивали формы, бесстыдно проникали под маскарадные костюмы (в ряде случаев это сопровождалось одобрительным цоканьем), и выражали нескрываемую готовность исполнить какой-нибудь кунштюк…

Излишне говорить, что все незнакомцы были в сапогах с бряцающими, сверкающими шпорами.

Девицы заинтриговано переглядывались: кто же из них кто? Слов нет: трое, дивно, как хороши! Все точно на подбор: стройны, эффектны, элегантны. Одно слово – гусары!

Вообще-то, будь это обычный бал, а не бал-маскарад, Лиза не сомневалась бы в своём превосходстве. Притом что хорошеньких девушек и в этом обществе хватало.

Безумство старых карнавалов

Но маскарадные балы имели свою особенность. Так уж, наверное, повелось со времён древнеримских Сатурний – первых маскарадов, длившихся неделями, на которых отменялись все табели о рангах. Обычная для тех игрищ картина: хозяин прислуживает своему рабу.

Нечто подобное творилось и позже, на венецианских маскарадах, где царил полнейший декаданс: разгул и беспорядочный разврат (Лиза сама читала об этом в книге, тайком взятой ею из усадебной библиотеки.)

Маски и костюмы стирали привычные условности: неважным становилось положение в обществе, снижались обычные правила приличий, маски уравнивали красавиц и дурнушек. Наступало царство свободы и всеобщей раскованности. Точнее, их иллюзии.

Конечно, российская провинция XIX века – это вам не античный Рим и не средневековая Венеция. Даже сравнивать нечего. Но магия карнавала, пусть не в столь безумной форме, завораживала и здесь…

«Печка» и её «трубочисты»

– Господа, да у вас здесь темно, как у эфиопа где? – неожиданно раскатился по залу явно нетрезвый, но густой и звучный баритон.

– Разр-р-решите представиться: «Р-рус-ская печь собственной пер-рсоной! А это – мои …тр-руб-бо-чи-сты!» – с хитрой ухмылкой заявило рыжее чудище и шутовским жестом указало на своих спутников.

Пребывавший до этого в угаре беззаботного веселья зал разом погрузился в звенящую тишину, которую нарушило внезапное: «Ах!», с последующим грохотом опрокинутого стула. Это брякнулась в обморок грузная супруга местного предводителя дворянства. К ней уже бежали с платочками сразу несколько услужливых кавалеров.

– Не выпить ли нам шампанского, господа? – попытался разрядить обстановку, слегка опешивший от такого представления, хозяин дома – фабрикант – мыловар Опрыжкин.

Это оказалось удачной идеей. «Печная команда» приняла предложение с бурным энтузиазмом, и вскоре уже гусарская компания, влившись шумной струёй в общее веселье, добавила ему немало специфического колорита.

Кое-что из бального кодекса

Тем временем приближалась долгожданная мазурка. Её, как известно, танцуют одновременно четыре пары.

Некоторые барышни, надеясь быть приглашёнными, уже остановились на ком-то из вновь прибывших и отчаянно кокетничали глазками, пытаясь привлечь внимание избранных кавалеров. Гусары же намётанным взглядом изучали окружающий их «цветник», в котором, право, можно было и заблудиться.

Наиболее решительные из начинающих кокеток сами уже завязывали светские разговоры с импозантными визитёрами. Но Лиза в этих играх уьия не принимала.

Во-первых, она привыкла, чтобы знаки внимания оказывались ей. Во-вторых, толкаться среди нищих на паперти в надежде на подачку от «их милостей» – что может быть унизительней? Да и вообще, она в Москве и Санкт-Петербурге не таких соколов видала! Что бы подумала о ней Светлейшая Екатерина Михайловна, заметив «милое дитя» в подобной роли?

Эти благоразумные размышления были прерваны раз уже слышанным раскатистым баритоном: «Судар-рыня, а р-разр-решите вас на мазур-рочку?» Так и есть: перед ней во всей своей красе стояла «печка»!

На обычном балу подобная ситуация была бы в принципе невозможна – молодые люди записывались в очередь на танцы к Лизе заранее и помечались ею в специальной бальной книжечке, чтобы никого не забыть. Се ля ви: удел дурнушек в одиночестве томиться возле стен, ожидая милосердного кавалера. У Лизы с ними всегда был перебор.

И отказывать кавалерам ей тоже доводилось, причём не раз и не два. Хватало в Москве таких желающих: ангажировать девушку более чем на три танца. Что, как известно, позволительно только родственникам и жениху. В противном случае – пятно на девичьей репутации, пересуды, сплетни и т. д.

Так что в подобных ситуациях следовало не просто отказать нахалу (ведь прекрасно знает правила, а всё равно лезет!), но подпустив в голос подчёркнутого холода или, напротив, с обворожительной улыбкой посоветовать обратить внимание и на других дам.

Но если уж ты отказала кому-то – остальным отказывай тоже! Пойти после отказа танцевать с другим считалось кокетством самого дурного толка.

Или такой конфуз: забыла, что обещала танец одному, поэтому дала согласие другому. (Вот для чего нужна бальная книжечка!) Тогда только один вариант: отказать обоим.

И во всех этих щекотливых ситуациях барышню выручает универсальная фраза: «Ах, извините сударь, я устала!» И всё. Таковы правила игры-с.

Но вот что самое удивительное: все эти моменты Лиза не только знала назубок, но чувствовала их, как говорят музыканты, «кончиками пальцев». Чувствовать-то чувствовала, а танцевать с пьяной «Печкой» пошла. А почему пошла? Легко спросить!

Вон сама уже сто пятьдесят лет, без малого, ломает голову над этим каверзным вопросом, а правильный ответ пришёл лишь недавно. Точнее сказать, она и раньше, конечно, догадывалась, но твёрдо признаться себе в мотивах столь странного поступка решилась только в последнее время.

Может быть, картины тоже взрослеют? И даже стареют? Лиза вздохнула, а потом усмехнулась: «Живым бы её заботы!»

Между тем ответ оказался прост, как пареная репа: очень уж заинтриговало её это прикрытое картонкой отверстие с надписью «Затоп».

– Чем именно? Лиза (ах, если бы она могла краснеть!) предпочитала не углубляться в столь щекотливую тему даже сейчас: «Просто женское любопытство!»

Мазурка!

А потом началась мазурка. И гусары, успев уже на балу изрядно дозаправиться шампанским, не подкачали! Были и полёты с отчаянным звоном сверкающих шпор, и чудное кружение умелых танцовщиц в диковинных карнавальных костюмах.

У господ гусар губа оказалась «не дура»: видя всех девушек первый раз в жизни, выбрали самых грациозных – ни с одной не ошиблись!

Когда же, всласть отскакав, отдубасив несчастный паркет и вдоволь побряцав шпорами, гусары встали «во фрунт», а разодетые кто во что барышни – на Лизе, например, был нежно-лиловый восточный костюм с шальварами – пошли описывать круги возле ряженных героев (включая, разумеется, и «печку»), некоторые дамы даже забыли поднести перчатки к открытым от восхищения ртам.

Кунштюк

И вот тут-то, после мазурки, когда экстравагантный «кавалер» галантно проводил даму к её месту и даже заботливо предложил стакан воды (оказывается, хорошие манеры этому чудищу тоже не были чужды), Лиза, неожиданно для себя, взяла, да и выдала:

– Сударь, а то, что на вас написано: «Не открывайте печку, в ней угар!», означает, что вы на самом деле можете весь вечер плясать как угорелый?

На мгновение ей показалось, что «рыжие усищи» пришли в некоторое замешательство, но уже в следующую секунду она услышала бодрый ответ:

– А вы, сударыня, и сами можете проверить, коль угореть не боитесь!

«Детское озорство. Наивность. Привычка верить старшим на слово. Закружившаяся от мазурки голова», – за полтора века Лиза пришла к твёрдому убеждению, что никаких иных побудительных мотивов не было и быть не могло: ей в тот момент действительно представилось, как внутри «печки» весело потрескивают в огне сосновые дрова! В общем, она подняла крышку…

Представшее её любопытному взору, по силе впечатления Лиза ставила на второе место в своей жизни после визита ко двору Светлейшей Княгини Екатерины Михайловны.

Не то, что дров, внутри «печки» и штанов-то не было! Из предметов туалета там ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Зато она увидела ТАКОЕ…

Точной оценки, за полным отсутствием опыта, Лиза, конечно, дать не могла. Но интуитивно почувствовала, что ЭТОТ ПРЕДМЕТ имеет явно выдающиеся размеры. Она ахнула и, побагровев, наверное, до самых кончиков ушей, бросилась куда-то бежать, закрыв лицо руками в бальных перчатках.

Что потом началось… Разумеется, всё собрание обратилась в их сторону. А поручик Ржевский (как его звали, Лиза узнала уже потом) выбежал на середину залы и, сделав, точно «на бис», подряд несколько прыжков из мазурки с тройным ударом шпор, пропел: «Не открывайте, там угар! Не открыв-а-а-йте, там угар!»

Тут к нему подскочил один из его «трубочистов» и поднял крышку «Затопа», выставив дыру на всеобщее обозрение. Из разных концов залы послышались слабые «ахи» и приглушённые, но довольно-таки отчётливые девичьи хихиканья.

Одни требовали вызвать полицию. Другие (и таковых было немало) заходились в истерическом хохоте. А один из присутствовавших на балу студентов подкрался к поручику сзади и… отворил «отдушку»!

Вниманию девиц, их мамаш и прочих членов благородного собрания предстали заросшие рыжей шерстью (как, впрочем, и остальные части этого тела) мясистые ягодицы поручика.

Потом стали подбегать и открывать крышки все кому не лень. Причём «затоп» пользовался куда большим спросом, чем «отдушка». Кто-то при этом плевался. Кто-то ржал.

Наконец, приехала полиция и стали поручика выводить. Ржевский покидал «поле брани» в окружении свиты с видом триумфатора, распевая во всё горло вполне приличным баритоном, ставшее теперь уже знаменитым: «Не открыв-а-а-а-й-те, там угар!»

После бала…

Клоуны уехали, а «цирк» ещё только начинался… Конфуз на балу, многократно усиленный молвою, лёг несмываемым пятном на Лизину репутацию.

Ханжествующие матроны с их старосветскими подагрическими мужьями, получив удачную возможность излить накопившуюся неприязнь к Лизиному семейству, воспользовались ею сполна. Давно клокотавшая ненависть к «понаехавшим» богатым чужакам, наконец, нашла долгожданный выход.

Шутка ли сказать, семейство Шевелёвых посмело не только заявиться невесть откуда на их затянутое ряской провинциальное болото. Бессовестным пришельцам ещё и хватило наглости вывести в местный свет, без того скудный до женихов, красавицу-дочь – этакую «столичную штучку»!

При этом стремительно расходящиеся сплетни живо обрастали скабрёзными, выходившими за мыслимые пределы подробностями – сладострастным плодом фантазий их неутомимых разносчиков. В итоге даже некоторые из тех, кто присутствовал на балу, презрев принцип «верь глазам своим», стали подтверждать откровенные небылицы.

Маленькая Лизина семья затворилась в своём имении, как в осаждённой крепости. Мама, выслушав сбивчивый рассказ дочери, решительно не нашла причин её укорять.

Милая мамочка! Они просидели, обнявшись, перед свечой напролёт всю ночь – то плакали, то смеялись. Мама вспоминала свою молодость, давно отшумевшие балы. Первую встречу с Лизиным отцом…

Позже, в городском присутствии, мадам Шевелёва имела недолгую беседу, при стечении многочисленной публики, с местным предводителем дворянства – отставным полковником Сорокиным.

Он, вместе со своей, провалявшейся полбала в обмороке женой, являлся одним из самых злостных хулителей Лизы. И едва ли не главным разносчиком мерзкого словесного навоза.

Мадам Шевелёва лишь холодно заметила ему, что слегка удивлена одним обстоятельством: до какой же степени измельчало в провинции русское дворянство, ныне уже неспособное защитить честь оскорблённой вдовы и её невинной дочери!

И пояснила свою мысль совершенно неожиданным для бывшей фрейлины образом: «Если был бы жив мой покойный супруг, вы бы, сударь, сейчас не мерзости от безделья распускали, а в аду перед чертями мазурку на сковороде отплясывали!»

Мгновенно оказавшись вместе с предводителем в кольце немой, затаившей дыхание толпы, бывшая воспитанница Смольного института насмешливо добавила: «Своими бы руками удавила. Вот только дочерей поднимать надо!», – и, влепив сплетнику наотмашь звонкую пощёчину, с достоинством покинула учреждение…

Художник

Но не всё общество одобряло развернувшуюся травлю. Недели через две после маскарада у них в «Соловьином» побывал молодой, но уже входящий в известность местный художник Андриевский. Он тоже присутствовал на том злосчастном балу.

Поначалу незнакомца приняли настороженно, заподозрив в этом визите пролог какой-нибудь новой каверзной затеи, но его неподдельная искренность и прямота суждений быстро растопили лёд. Он рассказал, что в обществе многие прекрасно знают, как в действительности обстояло дело и считают поднятую шумиху высосанной из пальца. Один горячий студент порывался даже вызвать поручика на дуэль, но его отговорили губить свою молодую жизнь.

Да и в Ржевском ли было дело? Как поведал Андриевский, на общественное мнение давили несколько ханжествующих матрон, чьи, послушные им во всём престарелые мужья являлись в уезде влиятельными персонами, с которыми предпочитали не связываться.

Почти уже собравшись уходить, он, преодолев смущение, обратился с просьбой написать Лизин портрет. И мама, и, разумеется, сама Лиза давно заметили восхищённые взгляды, бросаемые в её сторону, а кроме того, жизнь в имении, без балов и визитов, стала совсем уж тоскливой. Дни заполнялись тягостными раздумьями, так что новое развлечение в компании приятного молодого человека показалось им совсем не лишним.

Предложение было принято, и в тот же час они втроём совершили ознакомительную прогулку по парку (писать портрет решено было на природе) с целью выбора окружающей натуры и композиции.

В процессе променада у Лизы возникла ошеломительная мысль, которой она тут же поспешила поделиться с мамой и художником. Разумеется, её идею с энтузиазмом подхватил и живописец.

По Лизиному замыслу на картине она должна была предстать этакой северной амазонкой в тёмно-бордовом костюме для верховой езды и чёрной шляпке с золотым шлейфом. Элегантно восседая на гнедом красавце-коне, наездница небрежно держала поводья пальцами одной лишь левой руки на фоне живописной лесной дороги.

В результате выбор пал на лужайку, находившуюся по другую сторону пруда, у самой опушки леса. Коня в процессе позирования заменило достаточно удобное для сидения бревно, а на заднем фоне виднелся заросший ряскою пруд. Красотища!

Увы, именно это решение и оказалось роковым…

Глава 2. Аполлон

Седина в бороду

Незнающие удержу сплетни породили неизбежный обратный эффект: для многих знакомых и что характерно, никогда не видевших Лизу мужчин, она превратилась в объект сладострастных вожделений, этакую нимфу-соблазнительницу, возбуждающую самые необузданные фантазии.

Причём дело заключалось, разумеется, не в нехватке доступных женщин: публичные дома в России были официально открыты к тому времени уже лет двадцать, имелись таковые и в Мыловарово. Но чью кровь могла воспламенить неотёсанная крестьянка с жёлтым билетом?

Зато сколько благородных отцов семейств начинали сладострастно причмокивать влажными губами, когда в их серые сны вдруг залетала невесть откуда взявшаяся златовласая одалиска!

Несколько, не имевших до этого и понятия о Лизе гимназистов, наслушавшись досужих разговоров, создали тайный кружок её обожателей: ночами сочиняли посвящённые «искусительнице» стихи фривольного содержания, а на следующий день читали их друг другу, сгорая от возбуждения.

Пьяный купец в мыловаровском кабаке грозился кинуть к ногам Лизы «мильён» (хотя ни разу в жизни в глаза не видел ни Лизы, ни миллиона) и сделать своей содержанкой.

Даже чистый в своих помыслах Андриевский напросился рисовать её портрет…

Но был среди этих тайных и явных обожателей один, что оказался неспособен удержать свою страсть в рамках безобидных фантазий. Кто бы мог подумать, что почтенный фабрикант, почётный гражданин Мыловарово, владелец едва ли не лучшего в городе особняка, устроитель всевозможных балов и приёмов, записной остроумец Аполлон Макарович Опрыжкин сойдёт с ума? Точнее говоря, впадёт во временное помутнение рассудка.

А случившаяся с ним метаморфоза была стара как мир: дело в том, что, когда возраст фабриканта перевалил хорошо за сорок, в душе его, пробудившись от долгого сна, внезапно зашевелились бесы похоти и разгула.

Всю жизнь он думал больше о делах, нежели об удовольствиях, считал сначала копейки, потом рубли, потом, оперируя уже десятками тысяч, перестал считать копейки, а когда дело подошло к миллиону, наконец, прекратил счёт и рублям. Но на этом остановился: червонцы продолжал считать так же скрупулёзно, как и прежде.

Однако, купив дворянство, а потом и фабрику, отстроив особняк и вырастив сыновей, он задумался, как это нередко случается с людьми, достигшими успеха, но не успевшими нагуляться в молодости: «А что, собственно говоря, я повидал на своём веку?».

Ответ оказался малоутешительным: отрастив брюшко, обзаведясь вторым подбородком, отдышкой и средних размеров лысиной с небольшим родимым пятном, ничего особо интригующего или хотя бы пикантного, в своей жизни он так и не испытал. Если не считать, конечно, воспоминаний о некоторых рискованных коммерческих операциях, которым хотя и случалось бывать волнительными, а порой и авантюрными, но всё же доставлявшими ощущения совершенно иного рода.

Так во имя чего жил на этом свете Аполлон Опрыжкин? Что он вспомнит, оглянувшись назад, на исходе своих дней: покрытый сукном дубовый стол, вексельные бумаги какой-нибудь железнодорожной компании, постное лицо увядающей благодетельной жены?

Ну уж нет! Опрыжкин стократ умнее всяких там молодых вертопрахов, пустивших на ветер состояния, доставшиеся им по наследству. Мало ли видел он таких жизнелюбивых ослов, вставших, наконец, перед суровым выбором: пустить себе пулю в лоб, или доживать свой век в нищете? И поделом!

А он, сын бедных родителей, пошёл другим путём: обеспечил будущее семьи – и внукам хватит, сполна выполнил гражданский долг перед обществом, но расплатился за это самым дорогим, что у него было – своей молодостью.

Так значит, теперь пробил час подумать и о себе! Пожать, так сказать, плоды многолетних трудов своих. Он и пожмёт. И сделает это умно и со вкусом, как всё, за что брался до этого! Благо положение и средства позволяют.

И тут Аполлона, как говорится, понесло: с цепи сорвался; седина в бороду – бес в ребро; да мало ли как ещё называют не такой уж редкий синдром, сразивший на пятом десятке лет состоятельного мыловара?

Облом

Но не в местный же бордель, в объятья какой-нибудь солдатки прикажете податься почётному гражданину и личному дворянину?

Аполлон возжелал для начала одарить вниманием даму светскую, образованную, можно сказать, утончённую. Обворожительную внешне и с необузданным темпераментом в постели. Желательно, философского склада ума, дабы пресытившись страстью, можно было поболтать с ней о высоких материях и политике, уютно устроившись среди подушек за фужером ледяного «Клико»…

«Ну и где прикажешь искать такую нимфу в Мыловарово?» – задал себе риторический вопрос Аполлон.

Но то, чего днём с огнём не сыщешь в провинции, всегда можно найти за деньги в столице: пара коротких встреч с нужным человечком, и подходящий «экземпляр» был, что называется, преподнесён ему «на блюдечке богемского фарфора»!

Петербургская гетера полусвета, француженка Жюли Ле-Теллье, в полной мере отвечала всем его пожеланиям! Пообщавшись с ней лишь несколько минут, мыловар скомандовал себе: «Фас!» и ринулся в омут с головой.

Ринуться-то он ринулся, да быстро пришлось выныривать! Возможно, ему просто не повезло, а скорее всего, петербургский сводник умышленно подсунул состоятельному провинциалу порченый товар.

Так или иначе, но обнаружив у себя, спустя недолгое время, первичные признаки дурной болезни, насмерть перепуганный отец семейства думать забыл об адюльтерах и бросился, на сей раз, по столичным докторам.

«На охоту ехать – ружьё чинить!» – гласит старая поговорка врачей-венерологов.

Доктора, в меру сил и возможностей своего времени, дело вроде бы сделали, и болезнь нехотя отступила. Однако захватила с собой «на память» то, что раньше называлось «Опрыжкинской потенцией».

Не успел Аполлон, так сказать, «испить греховную чашу наслаждений» до дна! А если говорить начистоту, то едва-едва и пригубил.

Столь печальное положение дел Опрыжкина категорически не устраивало, и хождение к докторам началось по второму кругу. Но вот тут-то коса нашла на камень – новую проблему сходу решить не удалось. Обычные средства, увы, не помогали.

Аполлон, однако, отступать перед трудностями не привык. Методично перепробовав всё, что рекомендовали в подобных случаях официальные эскулапы, он обратил свой измученный взор на вошедших тогда в моду восточных знахарей.

Китайский эликсир

В конце концов, ему порекомендовали одного практикующего в Санкт-Петербурге китайца, имевшего клиентуру среди высших слоёв общества. (По весьма достоверным слухам, он лечил пикантные болезни даже у членов императорской семьи.)

Осматривая пациента, знахарь сокрушённо цокал языком, качал головой, подобно китайскому болванчику, и что-то бормотал по-басурмански. Потом, придя, как видно, к определённому выводу, лопотать перестал, а просто взял бумажку, что-то на ней нацарапал, да и подсунул Опрыжкину.

Вместо ожидаемого рецепта, на бумажке обнаружилась цифра с нулями, явно обозначавшая цену за лечение. От её вида у бедолаги-фабриканта потемнело в глазах. Однако, справившись с волнением, нувориш ещё раз пересчитал количество нулей и обречённо кивнул.

Китаец радостно заулыбался и, преспокойно перейдя на русский язык, сказал, чтобы «господина не изволила беспокоиться» – лекарство этих денег стоит.

На вопрос о гарантиях пожал плечами и просто протянул страдальцу маленький пузырёк, на самом дне которого плескалась какая-то жидкость. Хитро улыбаясь, пояснил, что это пробный экземпляр, который «господина» может бесплатно выпить прямо сейчас. А завтра он снова ждёт его у себя с указанной суммой.

Опрыжкин выпил, и во рту его расцвёл букет каких-то экзотических трав. Обуреваемый сомнениями предприниматель отправился в гостиницу. Однако у входа в номер незадачливый донжуан внезапно почувствовал поразительные перемены: то, на чём он в глубине души уже поставил крест, волшебным образом вернулось и не оставляло его, вероятно, в течение часа!

Разумеется, на следующий день счастливый фабрикант сидел у китайца со всей означенной суммой, благоговейно внимая наставлениям по прохождению курса лечения волшебным эликсиром.

Курс между тем был рассчитан на пять лет регулярного приёма препарата, после чего по уверению китайца «господина и в ста лет будет мал-мало детиска разать!»

Причём главным из наставлений знахаря было (в переводе с «русско-китайского»): «Ни в коем случае не злоупотреблять лекарством, а принимать только строгими дозами в назначенное время».

На вопрос полюбопытствовавшего Аполлона, что может случиться, ежели всё-таки злоупотребить, китаёза, устремив в потолок раскосые глаза, глубокомысленно заметил, что «всё мозет слютиться». Оно, забегая вперёд, и случилось…

Эликсир исправно делал своё дело, потенциал вчерашнего импотента стабильно рос и требовал выхода. Наконец, измочалив своим темпераментом совершенно ошалевшую от его прыти спокойную, добродетельную супругу, Опрыжкин воспользовался уже налаженными связями среди местных эскулапов. В итоге они стали поставлять ему молодых солдаток, предварительно гарантировав их «чистоту».

Возможно, этим всё могло и ограничиться: Опрыжкин бы, в конце концов, перебесился и через несколько месяцев (или лет) вернулся к традиционно-размеренному образу жизни богатого стареющего провинциала.

Заочная дуэль в борделе

Но дело обернулось так, что о «ненасытном барине» сначала принялись болтать гулящие девки, а, спустя какое-то время, тему подхватили их постоянные клиенты, среди которых было немало офицеров из квартировавшего неподалёку от Мыловарово гусарского полка.

В результате поручик Ржевский бился об заклад на месячное жалование с капитаном Мышлаевским, что он и после выпитых залпом двух бутылок «Шато де Гренадер» обскачет «старого мерина», как Денис Давыдов французский обоз!

Спор вызвал живейший интерес не только среди господ офицеров, но и у дам известного поведения. Заочное соревнование назначили в мыловаровском борделе мадам Изольды, приурочив его ко дню именин поручика.

Обставлено всё было с большой помпой: три свидетельницы, «знавшие» барина, присягнули, возлагая руки на «Декамерон» Боккаччо, о «достижениях» Опрыжкина. Наилучший результат был принят за эталон.

Поручик одним духом осушил две бутылки «Гренадера» и приступил к делу, сменяя мамзелей Зи-Зи, Антуанетту и Эсмеральду. Каждая его локальная победа отмечалась выстрелом из дуэльного пистолета в окно борделя, производимым капитаном Мышлаевским, и откупориванием очередной бутылки «Шато».

Окончательная же виктория поручика над условно поверженным Опрыжкиным была отмечена не только всеобщим ликованием, но и фейерверком во дворе борделя, устроенном в честь триумфатора.

Коварное зелье

Понятно, что о разнузданном вертепе и результатах «соревнования» назавтра в городе не перешёптывался, хихикая, только немой. А единственным, кто не хихикал, был сам Опрыжкин.

И дело заключалось совсем не в том, что почтенный отец семейства и почётный гражданин оказался в центре столь пикантной ситуации (нравы того времени дозволяли мужчинам и не такое). Нет, Аполлона привёл в неистовство сам факт «проигрыша»!

Казалось бы, чего тут расстраиваться? Ты, находясь на склоне лет, уже показал себя таким героем, что, бьющий копытом молодой жеребец, «из лучших», фактически бросил тебе перчатку, как равный равному. Да и что значит, проиграл? Разве он с гусаром соревновался?

Короче говоря, другой на месте Опрыжкина, вероятно, нашёл бы повод гордиться таким «поражением», да и ходил бы себе гоголем. Но подобный взгляд на вещи был абсолютно чужд честолюбивому Аполлону. Он, очевидно, никогда не прошёл бы путь от низов общества до своего нынешнего положения, если бы не его неугасимое стремление быть лучшим всегда и во всём.

А публично уступить какому-то сопляку-поручику, позволив насмехаться над собой всему городу (так, по крайней мере, ему казалось), было совершенно немыслимо.

Ну что ж, он поднимет брошенную перчатку, и этот, как его… Ржевский узнает, с кем связался!

Вот такие мысли роились в голове у Опрыжкина, пока немец – управляющий фабрикой – с присущей его народу педантичностью докладывал о положении дел, удивлённо поглядывая на явно витающего в каких-то иных материях хозяина.

Аполлон морщился, через силу пытаясь вникнуть в мотивы поведения задравших цены поставщиков и оценить успехи в продвижении нового необычного сорта мыла. Он лично разработал этот рецепт, придумал добавлять в состав серебро и присвоил ему гордое название: «Опрыжскинское».

С помощью этого мыльца Аполлон уже в недалёком будущем рассчитывал получить высокий статус «Официального поставщика двора Его Императорского Величества».

Однако в голове способного изобретателя ходило пузырями «мыло» совершенно иного сорта. Выпроводив, наконец, дотошного управляющего, фабрикант затворился в своём шикарном кабинете, изготовленном под заказ известным в Москве краснодеревщиком Степаном Халтуриным, откинулся на спинку тёмно-зелёного кожаного кресла и некоторое время тупо созерцал закрытый ящик резного, затейливо инкрустированного бюро. Перед глазами честолюбца стоял китаец, предупреждавший о строгих правилах употребления волшебного напитка.

Поколебавшись, Аполлон крякнул, встал и отворил-таки заветную дверцу. Внутри секретера изящной змейкой теснилась коллекция винных и коньячных бутылок.

Отдельно от них, в банке тёмного стекла, ждал своего часа заветный эликсир.

Опрыжкин извлёк из ниши гранёный стакан в серебряном подстаканнике, откупорил снадобье и наполнил ёмкость до краёв: это была примерно месячная доза лекарства.

Достал початую бутылку коньяка. Мелькнула мысль о лимоне, но он её отмёл: «До того ли сейчас!» Выдохнул и, зажмурившись, залпом осушил стакан. Затаив дыхание, судорожно плеснул коньяку и тут же махнул следом. После чего плюхнулся в кресло и, тяжело дыша, стал ждать: умрёт – не умрёт?

Не умер. Но что изменилось? Да ничего вроде! Ну, слава тебе, господи! А то, тщеславие, не ровен час, и до цугундера доведёт…

Испуг тут же испарился, вытесненный предвкушением сладострастия: «Вот он сегодня вечерком позовёт к себе на Екатерининскую парочку солдаток! (В свой дом Опрыжкин проституток не водил – снимал для свиданий отдельную квартирку.) Посмотрим ещё, кто из них двоих – настоящий гусар, а кто – так, медный самовар!»

Опрыжкин не знал, что зелье, превратившись из лекарства в медленнодействующий яд, уже проникло в мозг и запустило процесс незаметного изменения сознания, превращая похотливого, но безобидного мыловара в одержимого безудержной страстью эротомана.

… Примерно через неделю после вкушения Опрыжкиным «запретного плода» в его особняке и состоялся тот самый бал-маскарад, которому суждено было стать одним из легендарных бенефисов разудалого поручика Ржевского, на века прославивших фамилию её обладателя.

Часть 2. Тени прошлого

Глава 1 Стручков

Вилен

Старикан Вилен Стручков, по кличке Борода, являлся личностью довольно известной в узких мыловаровских кругах. Собственно говоря, не такой уж он был и старик: спортивную фигуру сохранил, да и силушка в ногах у бывшего кмс по прыжкам на батуте оставалась ещё вполне приличная.

Однако его заметно старила пышная, седая теперь борода, которую он с умыслом отрастил ещё в молодости. А так-то Стручков мог и на танцульках «кому за сорок», взбреди такая блажь ему в голову, ещё как попрыгать…

Хотя родился и вырос он в Мыловарово, но среди местных «лапотников» держался высокомерно, без лишней скромности причисляя себя к «сливкам» столичной творческой интеллигенции.

В молодости Вилен учился на журфаке МГУ, вращался в среде журналистов, писателей и актёров, где, по его собственному утверждению, был на «ты» со многими знаменитостями. Одно время даже входил в тесную компанию, костяк которой составляли артисты «Таганки».

Ныне Стручков любил бравировать былыми знакомствами, пользуясь тем, что за давностью лет проверить правдивость его баек всё равно было нельзя.

В углу Виленовской спальни стоял мужской манекен, который он с удовольствием демонстрировал немногим «избранным», кого допускал в свой замкнутый мирок.

На кукле были надеты синие, все в «молниях», «джинсы Владимира Высоцкого», чёрный кожаный «плащ Юрия Любимова», зелёная «шляпа Бориса Хмельницкого». Ноги истукана украшали рыжие «ботинки Муслима Магомаева». А на носу красовались «очки Вольфа Мессинга». Под «плащом Любимова» желтела «рубашка Андрея Вознесенского» на кнопках.

Все вещички были импортные, поношенные и соответствовали моде 70-х годов.

Поэтому подкопаться было трудно, тем более что с каждой из них был связан живой и, надо признать, довольно правдоподобный рассказ о том, при каких обстоятельствах они ему достались.

В те далёкие времена бороды ещё не было и в помине, а носил начинающий театральный журналист легкомысленную кличку Студент, которую дал ему якобы сам Высоцкий.

– Как-то написал я рецензию после одной Любимовской премьеры, – рассказывал, бывало, Вилен, – и завершил её фразой: «В спектакле режиссёру удалось, наверное, самое главное: донести до зрителя все грани нелёгкого актёрского труда», – а подписался псевдонимом: Студент. Заметку вырезал и в фойе «Таганки» повесил. Чтобы труппа почитала.

И вот собираемся на другой день у Бори… У какого Бори? У Хмельницкого, конечно. Пришлось немного задержаться – ребята уже за столом. Тут я влетаю, и Валера… ну Золотухин, Золотухин, наливает мне «штрафную». А Володя… Высоцкий, понятно, хлопает меня по плечу и говорит: «Ну а сейчас Студент, выпив штрафную рюмку водки, донесёт до нас, тёмных, все грани нелёгкого актёрского труда!»

– Вот, так и пошло: Студент, – заканчивал историю бывший критик служителей Мельпомены.

Много чего рассказывал Стручков… Но «вешал ли он лапшу», уподобляясь другим престарелым болтунам, или, на самом деле, многое в его байках было правдой, теперь оставалось только догадываться. Да и так ли уж было это важно? Байки травил бывший Студент интересно, ну и ладно.

Борода же у него появилась несколько позже, когда вдоволь надышавшемуся пылью кулис молодому провинциалу изрядно надоела пыль в собственных дырявых карманах.

На смену театру пришло куда более прибыльное увлечение антиквариатом. Стручков стал известной фигурой среди «жучков» Столешникова переулка и других злачных мест Москвы конца 70-х.

– Потому и бороду отпустил, чтобы «деловые» ни с кем не путали: Бороду-то весь Арбат знал! – важно пояснял Вилен.

Правда, когда разговор касался последнего периода его пребывания в Первопрестольной, красноречие рассказчика заметно тускнело. Лишь иногда мог он вскользь обронить, что немало уникальных вещиц прошло через его руки. И что научился он разбираться в тех «вещицах» не хуже иного матёрого искусствоведа.

А потом в его судьбе произошёл крутой поворот. Стручков бросил всё и вернулся в Мыловарово, по его словам, ухаживать за больной матерью, да так и остался жить в провинции. А прошло с тех пор, без малого, тридцать пять лет…

Чувствовалась в подобном объяснении какая-то недосказанность. А кроме того, не таким уж тихоней жил в Мыловарово Борода. В городе знали, что он промышлял палехскими шкатулками, мешками таская их в Москву на Измайловский вернисаж, вёл дела с известным в области криминальным авторитетом, пока того не зарезали прямо на дому.

Да и, судя по всему, не один только сыновний долг заставил молодого театрала и антиквара, вхожего (если, конечно, верить ему на слово) в элитные творческие круги брежневской Москвы, внезапно бросить всё, чтобы окончательно встать на якорь вдали от столичного шума, в тихом болоте среднерусского захолустья. Оставив дела, знаменитых друзей, огни рампы, шум ресторанов, посиделки ночных московских кухонь…

Кстати, мама его ещё долгие годы бодро ходила по городу, вежливо отвечая на приветствия и пожелания здоровья, пережив, в конце концов, всех своих сверстниц.

По всему выходило: нет, неспроста уехал из столицы Вилен, ох, неспроста. Знать, серьёзно перешёл там Борода кому-то дорогу. И этот «кто-то» навсегда отбил у него охоту возвращаться в Москву…

Мамины секреты

А сравнительно недавно, в жизни Стручкова произошло два судьбоносных события.

Во-первых, к глубокому прискорбию, немного недотянув до своего столетия, ушла из жизни мама. Во-вторых, то, что она открыла ему перед смертью. Но сначала необходимо кое-что пояснить.

Давно почивший отец Вилена прожил жизнь убеждённого коммуниста. Таких же взглядов придерживалась, как наивно полагал Стручков, и его мать.

О политике они не говорили ещё и потому, что сам Вилен, проникшись в своё время фрондёрским духом «Таганки», социализм особо не жаловал. Сменив же богемную жизнь театрала на опасную стезю фарцовщика и спекулянта, сам стал злостным врагом советской власти.

Впрочем, как учил паству на собственном примере один юный конферансье из ансамбля НКВД, любимец Берии, а позже записной вольнодумец и одновременно вальяжный советский барин таганский гуру Любимов: свои «фиги» надо украдкой показывать из карманов, а от власти брать всё, что она тебе даёт.

Когда же Советский Союз приказал долго жить, и наступила вакханалия дикого капитализма, политическая тема вообще утратила для Вилена всякую актуальность. Не о такой ерунде приходилось думать.