Читать книгу: «Свято место»

© Гарценштейн Т., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Кто ты такая, ядовитая ведьма, в сердце которой сокрыто название моего несчастья, на устах которой возникла моя отрава, по следам которой идет смерть?

Древнеассирийское заклинание

Пролог

Свою первую встречу с Венцом Юстин Ренн помнил отменно. Это случилось через месяц после исчезновения Доры. Юстин в то время служил в Жандармерии и был на очень хорошем счету у начальства, слыл исполнительным и принципиальным настолько, что его имя использовали как заклинание против взяточников.

Почти два метра ростом, широкоплечий и поджарый, Юстин двигался всегда неторопливо. В любую погоду на его плечах была серая шинель, а на ногах – лакированные штиблеты. Доходившие до талии волосы он никогда не завязывал лентой, поэтому они всегда чуть развевались при ходьбе. Глава Жандармерии, граф Михаил (для близких – Мишель) Азаров, несколько раз пугал Юстина выговорами и наказанием за неуставной внешний вид, но тот лишь закрывал голубые, как незабудка, глаза и тихо вздыхал. Он прекрасно знал, что был одним из лучших. По правде говоря, вообще лучшим, и никто его ни за что не накажет.

Юстин конечно, ошибся, потому что его наказал лично бог, когда отнял Дору.

После он пил. Не до потери памяти, а так, немного: рюмку водки с утра, пока любимая супруга спит, – и на службу. Не пить было физически невозможно. Всюду была она – Дора, Дорушка, его дочь. Иногда шел по улице, и все расступались, смотрели снизу вверх, а он пытался вглядеться в каждое юное лицо. Все силился найти. Бывало, даже догонял кого-то похожего, оборачивал сильной рукой. Испуганный взгляд – нет, не Дора, снова не она.

В тот день Юстин выпил две рюмки перцовой водки, поэтому, когда на окраине города появился Венец, он сначала подумал, что сошел с ума. Его отправил лично Азаров – худой до торчащих ключиц, усатый генерал, который мечтал всю жизнь греть кресло в кабинете и никуда не высовываться. Юстин умылся, выпил ледяной воды из бочонка и догнал отправленный ранее отряд.

Людей на улицах почти не было, дороги оказались свободны. Конь, который порой и собак пугался, был спокоен, поэтому Юстин немного расслабился. А потом он услышал звук. Юстин облизнул губы и пришпорил коня. Звук был похож на скрежет металлической трубы, но только если эта труба величиной со старый дуб. По привычке Юстин ехал, смотря вниз, и поднял взгляд слишком поздно. Времени удивиться не хватило.

В метрах двадцати от него было нечто. Юстин уже читал отчеты от коллег из других городов, но никогда не видел Венца сам, а изображения не могли передать размах. Венец был огромен. Юстин попытался оценить размер на глаз: примерно десять метров в высоту и чуть больше в ширину. Два тонких гладких колеса, впаянных друг в друга, сохраняли покой.

Юстин поравнялся с остальными офицерами и невольно провел рукой по лицу, словно желая помолиться.

Жандармы отгоняли зевак, но люди, которым было любопытно посмотреть на Венец, не собирались уходить. Они упрямо приближались. Некоторые, вопреки уговорам, бросали в Венца мелкие камни, словно желая разбудить его. Юстин, вслушиваясь в скрежет, чувствовал легкое возбуждение, какое бывает у азартных игроков перед решающей партией. Он никогда не видел ничего подобного, и это на целое мгновение выкинуло из головы мысли о Доре.

Он задержал дыхание и сделал шаг вперед. Возле Венца пахло мокрой землей. Молоденький жандарм позвал его тоненьким от страха голосом, но Юстин только отмахнулся. Венец был огромен и прекрасен настолько, что завораживал. Крики людей стали тише, собственное дыхание было не слышно. Остался лишь скрежет. Юстин зачарованно протянул руку, чтобы коснуться Венца. Мимо него пролетел камень и с гулким звуком ударился о колесо. Что-то брызнуло на щеку, липкое и горячее. Юстин вытер лицо и посмотрел на свои пальцы: кровь. Удивленно он уставился на Венца, а потом додумался повернуть голову. В нескольких шагах от него лежал юноша, и вся его грудь была алой.

Юстин сцепил зубы и отступил, столкнувшись плечом с другим офицером. Он приказал всем идти назад и тащить с собой гражданских, если понадобится, силой.

Грудь юноши была словно раздроблена чем-то узким и длинным, как хлыст. Юстин не видел никакого оружия.

Венец был неподвижен все это время.

* * *

Невозможно найти в мире человека, способного объяснить природу Венца, и каждый описывал его по-своему. Для одних это было огромное колесо часового механизма, которое вращалось в метре над землей. Для других – глянцевый шар, в котором, как в зеркале, отражалось небо. Но ни первые, ни вторые сами никогда не видели ничего подобного. Вся публичная информация о Венце держалась на слухах, потому что те немногие, кому посчастливилось встретить Венца и выжить, никогда бы не смогли описать увиденное.

Его сиятельство граф Юстин Ренн в докладе сейму писал: «Существо, которое мы именуем Венцом, напоминает два металлических колеса, что соединены друг с другом. Со стороны кажется, что в этой конструкции нет ничего хитрого, если не считать огромного размера и идеально гладкой текстуры. Но как человек, который видел Венец, могу с уверенностью сообщить вам: он живой».

1. Эклектика

Сказочное имя Флориан звучало мягко. Буквы, как ягоды, хотелось сминать на языке.

Может, если бы мама назвала его Эрнестом или Николаем, все сложилось бы иначе: не-Флориан попал бы в забытый всеми приют, где детей так часто бьют розгами, что спины получаются в тоненькую полосочку – хоть прописи делай; выучился бы там, нашел бы работу на скотном дворе. А потом не-Флориан встретил бы хорошую девушку, женился бы, чтобы уже с ней прожить долгую, невыносимо монотонную жизнь, до краев заполненную ленью и скукой. А в конце, дойдя до той части, где жалеешь, что вообще родился и вырос таким жалким существом, не-Флориан умер бы, окруженный толпой шумной детворы.

Но так уж вышло, что Флориан родился именно Флорианом. Первые дни и даже годы жизни он походил на щенка, лупоглазого и упертого. Сидел в углу, что-то перебирал, иногда замирал и слушал, слушал, слушал. Мама тоже останавливалась и смотрела на него немигающим взором. Она никогда не спрашивала, что же он слушал, а Флориан не говорил.

Когда вырос и был уже таким, каким она, мать, и вообразить не могла, он, впервые взбираясь на громоздкого скакуна, как-то рефлекторно выдохнул: «Это лошади, мам, они совсем рядом с нами». Вот только она уже давно была мертва.

Были – конечно были! – ученики, готовые слушать его, разинув рты. Флориан всегда говорил негромко, порой монотонно, не пытаясь достучаться: кому надо – сами поймут, а с другими он и возиться не станет. И все жадно ловили каждое его слово, слушали, хлопали глазами, будто Флориан вот-вот сотворит филигранное волшебство.

Но никто не слушал его с таким немым восторгом, как мама, просто потому, что этот мелкий кучерявый мальчик – ее обожаемый сын. Слово какое тяжелое: сын. Она и не надеялась вовсе, а он, живой и здоровый, как-то из нее выродился и задышал.

Уже больная чахоткой и очень-очень усталая от несправедливой жизни, София сидела, подперев кулаком подбородок, и любовалась, как мальчишка медленно жует сухой кусок хлеба. Крошки падали на пол, и он, смущаясь, глядел на них. «Я потом уберу, мам». Она молчала. Не было сил говорить – оставалось только смотреть на бледное родное личико и вдыхать призрачный аромат скорой смерти.

У Флориана были круглые мягкие щечки, и он так смешно жевал, что София не удержалась и коснулась теплой кожи. Флориан остановился и посмотрел на мать. Ешь, ешь, милый, все хорошо. Она часто заморгала, и сын покрылся мутной рябью, будто она смотрела на него через тонкий слой воды.

Флориан зарекался больше никогда не думать о прошлом, потому что в переливах неприглядных воспоминаний было столько отчаяния, что он никак не мог понять, его ли это жизнь.

* * *

С улицы доносился детский звонкий смех. Ученики, наслаждаясь переменой, гоняли мяч во дворе. Легкий ветерок трепал страницы свежего «Вестника Соральдо», лежащего на письменном столе учителя.

«Коллеги и друзья поздравляют главу Комитета охраны, кавалера трех Орденов Чести, его сиятельство генерала Эдуарда Ферхова.

Господин Ферхов празднует тридцать лет военной службы, и эта круглая дата отмечается с размахом. Ходят слухи, что государь император лично телеграфировал генералу и пожелал долгих лет здоровья.

Наша редакция с радостью присоединяется ко всем поздравлениям. Хотим подчеркнуть, что его сиятельство всегда был оплотом безопасности нашего княжества и лицом настоящего мужества. Долгие годы генерал Ферхов лично отвечал за безопасность ее высочества, но после реформы…»

Флориан Винклер лениво перевернул страницу.

«Государь император прибыл с визитом в Алертан. Король восточной страны горячо приветствовал его величество и пообещал, что переговоры пройдут в конфиденциальной обстановке. К сожалению, мы должны сообщить дорогим читателям, что журналистов туда не допустят.

Предлагаем вам вспомнить высочайший визит в Соральдо сорок лет назад, когда князь Петр Риндель подписал указ о присоединении к империи…»

Зашелестели страницы. Флориан подавил зевок и остановил взгляд на крупном заголовке.

«Деревни умирают.

Монстры, которых Теневой сыск прозвал Венцами, все чаще появляются в деревнях княжества. Если прежде Венцы были замечены в местах безлюдных, то последние вести звучат весьма тревожно.

Если эти существа, которым сыск так и не дал объяснения, имеют разум и контролируют свое местонахождение, то можем ли мы быть уверенными, что завтра Венец не появится в центре столицы?

Надеемся, у статхаудера (его сиятельство Ренн самолично велел именно так величать его должность. – Прим. ред.) есть ответы на вопросы, которые сейчас волнуют всех».

В дверь настойчиво постучали, и Флориан бесцветным голосом велел входить.

На пороге стоял высоченный мужчина. Глаза его были круглые, словно он очень чем-то удивлен, а щеки румяные, как у девицы.

– Господин Винклер, – гость наклонил голову, чтобы зайти в класс, – мы можем поговорить?

Флориан поморщился. Прославленная фамилия деда звучала неуместно в школе для бедных.

– Зависит от темы разговора. – Он покосился на окно. – У меня скоро урок на свежем воздухе, не хочу заставлять детей ждать.

Гость улыбнулся одними губами и погладил крупный перстень с квадратным топазом.

– Вы не похожи на учителя. Да и на внука Исаака Винклера тоже. – Поймав хмурый взгляд Флориана, он сел и продолжил: – Я ожидал встретить изящного юношу, похожего на одного из столичных аристократов. Вы, – гость окинул внимательными глазами Флориана и снова фальшиво улыбнулся, – меня приятно удивили. И я согласен, нам не стоит тратить время зря, поэтому быстро перейду к делу. Мое имя…

– Мне известно, кто вы. – Флориан откинулся на спинку стула. – Узнал сразу же, как только вы вошли, господин Ренн.

– Не думал, что настолько популярен. – Ренн сцепил пальцы в замок и на миг прикрыл голубые глаза.

– Бросьте, о вас не судачат только глухие!

Граф вытянул вперед длинные ноги и задумчиво посмотрел на потолок. Деревянные доски кое-где покрылись плотной паутиной.

– Я пришел не о себе говорить. – Ренн криво усмехнулся, и в уголке рта блеснул золотой зуб. – У меня есть к вам предложение, господин Винклер.

– Для начала избавьте меня от этого «господин Винклер». Вы сами сказали, что я не похож ни на аристократа, ни на внука Исаака.

– Хорошо, Флориан. – Ренн сел ровнее, расстегнул воротник рубашки. – Но одно я хочу уточнить: что-то от деда у вас все же есть. – Он провел ладонью по столу, словно вытирая пыль. – Не только обо мне ходят слухи. Я навел кое-какие справки. Исаак несколько лет был вашим наставником. Человек его таланта, бесспорно, передал вам часть своих знаний. И это то, что мне нужно.

Флориан еле сдержал смех:

– Вы что, вербуете меня?

– Не стану отрицать.

– Зря пришли. Я учитель, а не военный.

– В вашем возрасте я неплохо играл на скрипке, но вот куда привела меня жизнь. Я не хочу сделать из вас бездумного солдата, вы мне нужны как учитель.

В темно-синих глазах Флориана мелькнуло непонимание. Он стушевался, не зная, как ответить.

– Я собрал небольшую команду. – Ренн встал и начал медленно бродить по классной комнате. – Один талантливый медик, один умелый инженер, отличный кузнец и юный гений из семейства Тарлецких. Вам посчастливилось быть представленным Инне Тарлецкой? Нет? Она поэтесса и хозяйка литературного салона, мудрейшая дама. Так вот, удача оказалась благосклонна, и ее младший внук – совсем, правда, ребенок – присягнул мне на верность. Нас пока немного, но я отбираю каждого, как драгоценный камень. Мне не нужна безмозглая масса, которая не понимает, что творит. Хочу, чтобы люди, которые служат в Теневом сыске, знали, в чем наша цель. И сейчас мне очень нужны вы.

Ренн остановился. Оглянулся. Он почти не моргал, когда смотрел на Флориана, и от его взгляда становилось некомфортно. Флориан чувствовал себя мотыльком, что никак не может избежать яркого света лампы. Когда граф наклонил голову, чтобы поправить начищенные пуговицы жилетки, ощущение было такое, словно лампу на миг потушили.

Флориан шумно выдохнул.

– Для чего? Мной похвастаться не выйдет, – усмехнулся он.

– Мне нужен тренер, – признался Ренн. – Учитель. Человек, к которому будут стремиться новобранцы. Отец. Понимаете?

– Честно говоря, нет.

– Вы обучаете бездомных, – простонал Ренн, – пылитесь здесь среди паутины и хлама. Сбежали из города, чтобы спрятаться ото всех. Но посмотрите на себя! Вы молоды, сильны. В вас течет незаурядная кровь Винклера. Неужели вы планируете потратить молодость на это?

– И молодость, и зрелость, и старость.

– Я напомню: вы в родстве с государем! И вам сидеть здесь нельзя категорически! – Ренн ударил кулаком по столу.

– За общение с вами, граф, меня вряд ли будут жаловать в императорском дворе. Слышал, государь недавно записал вас в личные враги.

– Велика беда, – отмахнулся граф и провел ладонью по серебристым волосам, разрушая идеальный пробор. – Я предлагаю вам хорошее жалованье.

– Ваше сиятельство, – склонил кудрявую голову Флориан, – я оставил родовое поместье. Полагаете, меня можно купить?

Его дед, Исаак Винклер, был человеком суровым. Слуги в доме не смели и головы поднять! Флориан навсегда запомнил тяжелые шаги деда, его грузную походку и раскатистый голос. Первая их настоящая встреча случилась, когда София уже умерла и Исаак, смирившись с судьбой, решил взглянуть на внука. Ему не понравилось имя, которое София взяла из сказки, не понравилась манера смотреть прямо, не понравились черные кудри, которые напомнили Исааку погибшего сына. Флориан показался старику никчемным, как мышь. Но это была его кровь. Все, что в итоге осталось от единственного сына. И Исаак Винклер взял мальчика к себе.

Шел тысяча восемьсот тридцать шестой год, и княжество Соральдо было закрыто от остальной империи уже четырнадцать месяцев. Государь император Константин Второй одним росчерком пера запретил въезд и выезд и этим погрузил княжество в пучину отчаяния. Маленькая территория Соральдо не могла похвастаться плодородной почвой и большими охотничьими угодьями. Голод пришел очень скоро. Оторванные от всего мира, люди пытались бежать через болота и леса, но солдаты отстреливали их как дичь. Армия была готова уничтожить каждого, кто нарушит указ государя, и в глубине души простые люди были с этим согласны. В Соральдо случилось что-то, что должно остаться внутри, даже если придется сжечь княжество. Но придавать землю огню никто не торопился.

На княжеском троне сидела обожаемая племянница императора – ее высочество Ираида Гаргоцкая, известная своим вспыльчивым нравом и жестокосердием. Княгиня, как полагал сейм, была обязана оспорить приказ императора, возмутиться, истребовать у него помощь. Но она и не подумала – только отправляла ему письма с жалобами на скуку и головные боли.

Тогда сейм, состоявший из десяти министров и двадцати выборных членов, обратился к Исааку Винклеру. Он должен был просто с ней поговорить, ничего больше.

Винклер, который ненавидел княжескую чету, хотя был связан с ними дальним родством, решился на покушение. План продумал идеально: организовал столичный эффектный бунт у стен дворца. Люди требовали просить императора о милости, сейм по этой же причине штамповал ходатайства. Ни слова против светлейшей княгини. Она правила пятнадцать лет и даже не мыслила о предательстве, потому что еще в первые годы восхождения на престол передушила всех, кто мог лишить ее трона. Выглядывая из окон дворца на людей, княгиня ощущала всю полноту своей силы: разозлится – казнят каждого, помилует – и челядь землю будет за ней целовать. Смотря сверху на толпу, она приказала позвать главу бунтовщиков.

Исаак Винклер, которому в то время было за шестьдесят, выглядел моложаво: густые смоляные волосы, орлиный нос, зоркие глаза за круглыми темными очками. Княгиня чуть приподнялась, желая приветствовать гостя, и в этот самый момент случилась крошечная оплошность, которая разрушила идеальный план: Исаак выстрелил. Лучший стрелок империи. В молодости, когда в княжество приезжал брат государя, вместе с ним ездил охотиться. Стрелял так, что мог комару крыло оторвать. А тут промазал. И княгиня выжила. Он мог бы пальнуть еще раз, пока охрана зевала, но вспомнил, увы, вспомнил, как однажды такое случалось. Его, сильного и крепкого, не смогли повалить на пол. Он сам сел на колени, завел руки за спину. Милосердный суд, вопреки требованию сейма, отправил Исаака Винклера в бессрочную ссылку. Из двух писем, что Флориан получил от деда, было ясно, что суровый климат и скудное питание сломали здоровье даже такого могучего человека. Исаак признавался, что страдает тремором конечностей и больше не может стрелять, а для него это подобно смерти. Больше ничего об Исааке Винклере Флориан не знал, да и не хотел, потому что на горячую голову решил в тот же день, когда случился суд, что полностью откажется от всего, что связывает его с родственником. И теперь приход графа словно медленно тянул его назад, в холодное поместье и к проклятому в Соральдо роду предателя.

Небесно-голубые глаза осмотрели Флориана с ног до черного завитка на макушке.

– Да я всех бы купил, если это как-то поможет делу. Поймите, в чем важность выбора именно вашей персоны: вы человек умный и решительный. Вы, простите, одиночка без сантиментов, а это мне подходит. Читали про Венец? Забудьте, бога ради! Я вам сейчас расскажу все как есть, и вы подумаете, что с этим всем делать. – Ренн почесал пятерней заросшую щетиной щеку и продолжил громким голосом: – Нам известно, что Венец убивает. Случайный выбор жертв или нет, сказать трудно, поэтому солдаты сыска перед каждой операцией составляют завещание. – Он бросил взгляд на Флориана. – Тут, конечно, вы бы тоже пригодились.

– У меня нет семьи.

– Человек, который пережил много боли, способен к состраданию больше прочих.

– Ваше сиятельство, – Флориан подпер голову рукой, и его губы расползлись в мечтательной улыбке, – вы даже не стараетесь. Для вашей задачи подойдет любой другой учитель. Уверен, добровольцы найдутся. Поэтому очевидно, что я нужен вам не как учитель… – Он распахнул глаза. – Знания, которые передал мне дедушка? – Флориан постучал пальцами по лакированному столу и горько рассмеялся. – Какой я идиот. Вам нужна шахта Винклера!

– И вы.

– Да это же бессмыслица! Геологическое имперское общество еще при деде выдало бумажку, что в шахте ничего, кроме азирвальдита. А этот металл настолько сложный для ковки, что ни один мастер не согласится с ним работать.

– Против Венца мы используем порох, но его мощи недостаточно. Азирвальдит бы очень помог. Кроме того, спешу вас уверить: сыску активно помогает семья Скавронских, а они известные мастера.

– Что вам мешало сразу все рассказать?

Ренн пожал плечами, не пытаясь оправдаться:

– А я почву щупал. Вы уж простите, старая жандармская привычка.

Ладонь растрепала черные упругие кудри.

– Это она вас надоумила сюда прийти? – устало спросил Флориан.

Губы Ренна дрогнули в невинной улыбке.

– Я вас не понимаю.

– Леонор, – выплюнул Флориан и вальяжно закинул ноги на стол. – И не делайте такую мину, будто я застал вас во время купания. Все прекрасно знают, что вы и княгиня тесно общаетесь. – Он бросил взгляд на газету и поморщился. – Некоторые считают, что даже слишком. Вы вообще в курсе, Ренн, что вас обвиняют в том, что из-за этого генерал Ферхов впал в немилость и теперь занимается поимкой шпионов и провокаторов? Довольно болезненное падение для человека, что черт знает сколько сторожил покой правящей семьи.

– Во-первых, – Ренн почесал ухоженным ноготком свой нос с небольшой горбинкой, – это все кляузы и слухи. Эд мой товарищ, хоть между нашими структурами часто бывали недопонимания. Да и о каком тесном общении с ее высочеством вы говорите? Бог с вами. Я бы очень хотел посмотреть на человека, которого Леонор подпустит к себе. К моему огромному огорчению, княгиня недоверчива, как и ее мать, к тому же нелюдима.

Но это, кажется, черта семейная…

Единственный ребенок Ираиды, Леонор, правила уже пять лет. Сперва император хотел назначить в Соральдо своего человека, пока дочь Ираиды не вырастет, но в итоге отказался от этой идеи: в княжество никто ехать не желал. От имперской столицы Лардо по новенькой железной дороге ехать тринадцать дней, если очень повезет. Иногда путь мог занять целый месяц. А места вокруг плохие. Это не дорога до южной Готерии, где перед глазами все время синие воды океана и белый песчаный берег. В крошечных окнах поезда можно было видеть только серые голые скалы, похожие на застывших чудовищ. Иногда мелькали леса такие густые и мрачные, что все выдумщики империи использовали их в своих сказках.

Княжество и раньше было местом непривлекательным, а с появлением Венца стало еще хуже.

– Она была бы рада узнать, что вы под моей протекцией. Получите информацию о Венце, обучите ребят, а потом, если не захотите оставаться, я лично буду ходатайствовать о любой должности для вас. Будет желание, хоть на Север во льды отправлю, пингвинов летать учить, – громогласно пообещал Ренн.

– Пингвины не летают. А я ни под чей протекцией ходить не намерен.

– Но вы же понимаете, о чем я, – серьезно сказал Ренн и вдруг осторожно погладил свое плечо. – Мне пора уходить, да и задержал я вас. Хотите, завтра снова приду и мы спокойно все обсудим? Или вы сами зайдете ко мне? Я тут недалеко номер снял. В городке рядом есть отличные грязевые ванны, мне для здоровья полезно, так что пробуду еще пару дней. Плечо болит, – пояснил он и как-то смущенно улыбнулся, будто поделился чем-то очень личным.

Флориан, не отрывая взгляда, наблюдал за графом. Ему хотелось, чтобы тот скорее ушел и начался урок. Шумные, нетерпеливые дети – это то, что нужно прямо сейчас. Флориан бы с радостью ответил на каждый из их порой глупых вопросов, лишь бы скорее вытолкнуть из головы этот разговор.

– Ну что, – Ренн встал, едва не сбив головой лампочку, – надеюсь на скорую встречу. А если нет, то бог с вами. В конце концов, просто рад был знакомству.

Ренн прошел к выходу, расталкивая близко стоящие парты. Его исполинская фигура казалась ужасно неуместной в маленьком классе, и Флориан, снова заметив это, вдруг прикрыл глаза.

– Постойте, Ренн. – Голос его дрогнул. Очень хотелось отпустить графа и больше никогда не думать о сыске и треклятом Венце. Но почему-то мысль о том, что столь могущественный человек приехал в основном ради этого разговора, заставила Флориана смягчиться. – Я вам ничего обещать не стану. Просто попробую.

Граф обернулся, и на его лице сияла довольная улыбка. Он развел руки в стороны, словно собирался обнять, но передумал и затряс ими в воздухе.

– Вы не пожалеете! Я слово даю.

Флориан возненавидел службу в Теневом сыске в первый же год, но так и не ушел.

2. Модерн

Пять лет спустя

Флориан посмотрел на колокольчик, окруженный фиалками, и хмыкнул: какая бесполезная ерунда. Первое, что он ощутил, попав в лавку, – резкий аромат разнотравья, горечь полыни и кислоту апельсиновой цедры. Второе – мягкий запах пудрового парфюма.

На звук колокольчика вышла молодая женщина в длинном черном платье и в белой косынке, под которой виднелись рыжие кудри. Она окинула его настороженным взглядом от туго зашнурованных ботинок до черного завитка на лбу и щелкнула пальцами, указывая на табличку на двери: «Открыто». Он раскрыл рот, чтобы что-то ответить, и вдруг понял: если здесь – «открыто», значит, там…

Ох, ладно.

– Не заметил, прошу прощения.

Сухо и коротко. Ясное дело, дальше распыляться в извинениях не намерен. Чтобы торговка поняла его лучше, Флориан прошел вглубь лавки. Бежевый гладкий пол, вместо дверей – арки, увитые тонкой зеленой лозой, всюду глиняные чаши, горшки, сосуды, по полкам расставлены мешочки с травами и цветы в стеклянных банках. Скрипели половицы, блестела в лучах зимнего солнца паутина.

Торговка неторопливо шла рядом. Ее босые ступни тихо шлепали по холодному полу. Флориан прошел в арку и заметил круглый стол, на котором дымилась чашка.

На табуретке сидела укутанная в ажурную шаль старушка. Она помешивала чай, звонко ударяя ложечкой о тонкие края посуды, и блаженно щурилась. Услышав шаги, встрепенулась, посмотрела на гостя.

– Прости, Грета, засиделась я у тебя, а тут, как погляжу, покупатели пришли, – раздался негромкий дребезжащий голос.

Торговка вскинула руку, показывая, что старушка может не волноваться. Гость опустил ладони на прилавок.

– Есть что-то от головы?

– Болит? – тихо поинтересовалась старушка. – Это, наверное, из-за погоды. Так резко похолодало, у меня вот спина с утра ноет.

Флориан вздрогнул: прохладные пальцы коснулись его затылка. Он задержал дыхание, точно боялся потревожить осторожное движение. Торговка убрала руку и возникла уже перед ним, касаясь пальцами лба. Наконец Флориан смог рассмотреть ее лицо. Легкая мимическая морщинка возле рта, но женщина точно моложе его. Не женщина – девушка. Нет и двадцати пяти лет. Хорошая, почти алебастровая кожа, аккуратный нос, крупный, широкий рот, голубые глаза, искрящиеся серебром. У Юстина Ренна глаза напоминали зимнее голубое небо, ее более походили на тонкий слой льда. Теплоту взору придавали густые ресницы и широкие коричневые брови, сведенные на переносице.

Она резко убрала руки и ушла за стеллажи, а Флориан так и стоял, смотря перед собой. Боль пульсировала в висках.

– Мне сказали, что ты можешь дать хорошие травы, чтобы мигрень прошла. Это так?

Торговка вернулась, в ее руках был небольшой мешочек, перетянутый лентой. Стараясь не сломать ветки, она стала неспешно вынимать засушенные цветы и раскладывать их на столе, точно карты для пасьянса. Внимательно всматриваясь в каждый скрученный временем листик, в каждый тонкий стебель, она почти не моргала.

– А-ах! Это же вы, да?

Флориан помрачнел.

– Ты не узнала, Гретхен? – елейно пропела старушка, поглядывая на Флориана совершенно медовым взором. – Это же офицер Теневого сыска, господин Флориан Винклер. Я читала о вас. Самый молодой комиссар империи! Для нас это такая честь, ваша светлость.

Гретхен застыла и внимательнее посмотрела на Флориана.

– Ты в порядке, милая? – спросила старушка.

Торговка сделала глубокий вдох и вынула из мешочка светло-желтые цветки липы, что напоминали мягкое летнее солнце. Сквозь них бросила взгляд на Флориана – тот стоял в стороне и терпеливо ждал, пока она закончит работу.

Флориан знал: о нем, как о святых, говорили много, но чаще всего эти истории напоминали бурные фантазии. Например, рассказывали, что он может голыми руками победить целый боевой отряд. Говорили, что он наполовину демон, поэтому столь удачлив. Шутка ли, с тех пор как Ренн призвал его на службу в сыск, количество солдатских смертей сократилось вдвое! Еще говорили, что взгляд его заставляет даже Венца распадаться на куски.

А еще старые клячи на рынке судачили, что Флориан – шпион, которого маньячина (именно маньячина) Юстин Ренн приютил у себя в сыске.

Флориан, словно почувствовав на себе взгляд, посмотрел на Гретхен и медленно произнес:

– Если есть что-то интересное, скажи.

Та вздрогнула и замотала головой так быстро, что рыжие кудри выпали из-под белой косынки на плечи.

– Простите, комиссар, – залепетала старушка. – Девочка иногда, как задумается, может чудно себя вести.

Проигнорировав ее слова, Флориан обошел стеллаж и наклонился к столу, за которым работала Гретхен. Она теперь смотрела вниз, делая вид, что ничего ее не волнует. Отщипнула от маленького стебелька листок мелиссы и потерла меж пальцев. Затем вынула из-под прилавка блокнот и стала очень быстро писать.

Флориан ждал. Терпение кончалось. В следующий раз, когда его отправят черт знает куда за лекарствами, он предложит просто отрезать голову.

Наверное, мысли о самоистязании были так хороши, что он не заметил, как Гретхен закончила писать и стояла теперь с протянутым листом.

Мята, зверобой, мелисса. Всю связку опустить в воду и варить три часа. Процедить. Пить по половине стакана на ночь.

Флориан помял записку и скривился:

– А есть что-то толковое, чтобы сразу помогло?

Делать ему, конечно, нечего.

Гретхен хлопнула ладонью по столу, разделяя травы и Флориана. Губы ее гневно дрогнули. Она схватила карандаш и снова стала что-то писать. Флориан ждал, уже привыкая к этому странному ритуалу.

Это тебе, барин, не укол! У природы много времени, и она любит тех, кто может ждать. Хочешь, чтобы боль ушла? Слушай меня и делай, как говорю. Вы, офицеры, только умеете, что важничать, а как дело касается природы, так ничего не смыслите. Убивать – одно, лечить – другое. Сказала, пить надо – значит, пей.

Флориан свернул записку рулетиком и медленно кивнул. Возникло стойкое ощущение, что его отчитали как мальчишку, и слов не было, чтобы ответить, потому что все, вообще все – правда.

– Держи. – Он отсчитал семь монет. – Благодарю за помощь.

Гретхен даже не посмотрела на деньги, сиротливо лежавшие на столе.

Хочу другую плату.

Флориан чуть приподнял соболиную бровь. Торговка смотрела на него прямо, без всякого смущения, точно на равного. Он понимал, что никто, кроме нескольких человек, не знал о его матери, о нищем детстве, и привык к восторженным взглядам публики и вниманию со стороны женщин, которых отчего-то очень интересовал молодой офицер с грустными глазами. А во взгляде Гретхен не было ни любопытства, ни кокетства.

Я могу пожить немного в штабе?

Он долго смотрел на ее ровный почерк. Гретхен была из мещан и писала с ошибками, но изящно, интересно наклоняя буквы влево.

– Если у жандармов, то ты только попроси. Уверен, им не составит труда устроить тебя в каталажку. А если ты про штаб сыска, не помню, чтобы он становился постоялым двором, – ехидно произнес Флориан.

Гретхен едва заметно нахмурилась:

Помоги мне.

– Я похож на человека, который просто так помогает незнакомым барышням?

Она покрутила карандаш в руке и написала:

Ты такой и есть.

До агрессивного настырна, но Флориан пододвинулся ближе. В Гретхен было что-то неуловимое, заставляющее его и дальше играть в это.

– Не обманывайся.

Флориан внезапно понял. Понял, почему продолжает странный диалог. Хоть Гретхен и не говорила в привычном смысле, с ней было вполне интересно общаться.

Он не знал, как она ответит, что напишет. Ее упрямство, живая настойчивость вызывали уважение. Он поймал себя на том, что, когда она брала в руки карандаш, ему становилось по-настоящему любопытно.

– Твоя просьба, очевидно, абсурдна.

Флориан уже двинулся к выходу, но тут услышал хлопок. Замер. Обернулся.

Гретхен стояла, сложив руки в молитвенном жесте, и Флориан ощутил смутное, почти забытое чувство удивления. Кто-то настолько его не боялся и даже не уважал, что хлопнул в ладоши, желая привлечь внимание.

– Не трать мое время, торговка. Я заплатил и больше ничего тебе не должен. – Он немного помолчал, взвешивая слова. – Замечу, если бы ты разговаривала, лавка был бы лучше.

Гретхен только развела руками и широко улыбнулась.

– Не старайтесь, ваша светлость, – грустно вздохнула старушка. – Она никому не ответит. Гретхен немая. Жаль, конечно, хорошая девочка, очень хорошая.

3. Романтизм

Небо красивого, лазурного цвета, было чуть подернуто белой периной облаков. С самого утра пошел мокрый снег и теперь скрипел под сапогами. Была суббота, горожане высыпали на улочки, как крупа из мешка.

Когда по проспектам Граниканта в сторону рынка промчались большие сани, запряженные тройкой, прохожие растерянно смотрели вслед. Бубенцы на упряжке задорно позвякивали, а копыта так резво стучали по мостовой, что снег искрами разлетался в стороны.

Извозчик, мужчина в почтенном возрасте, облаченный в тугое, явно не для него сшитое пальто, хмурился и стегал лошадей тонким прутиком.

На санях устроились двое. Удобно – только один: парень с белесыми волосами, сбритыми у висков, и прыщавым лицом. Совсем юнец, хоть и держался надменно, бросая на прохожих взгляд, полный ничем не обоснованной неприязни. Это был Маркус Лант, пронырливый сирота и талантливый стрелок двадцати лет от роду. Он курил самокрутку и мрачно хмурился каждый раз, когда не получалось дурацкое колечко из дыма.

Подле него, – а хотелось бы как можно дальше, но сани ехали слишком быстро, и она каждый раз скатывалась к нему, – сидела, кутаясь в пальто с пелериной, Лина Новак. Она шмыгала носом, нервно поправляла тонкие светлые косички. Хотела же ехать одна, а тут этот дурак привязался. Едва солнце встало, Лина, приодевшись, попросила извозчика приготовить сани.

И не было никакого желания ехать вместе с этим… с этим.

Маркус Лант вызывал рвотные позывы и девичье раздражение. В нем раздражало абсолютно все: грязные белые волосы, которые он так заботливо прилизывал, вечно зажатая в зубах сигарета и вонь от нее, глупая манера смотреть на всех исподлобья и постоянно смеяться. Он даже не смеялся, а хохотал, мерзко поджав обветренные губы. Лина с первой встречи поняла, что этот человек – абсолютно непробиваемый тупица. Она сама с трудом писала и считала, но, попав в достойное общество, тратила кучу сил и времени, чтобы всему обучиться. А этот увалень и не пытался. Жил и дальше дураком.

В первую их встречу так пялился на нее, чуть наклонившись, прищурив свои черные глазища, что Лина аж вся сжалась и едва не расплакалась. На нее многие смотрели, недаром она продажной девицей была, только взгляд этого придурка пугал. Одно присутствие Маркуса рядом вызывало у Лины чувство бесконтрольной тревоги. Самое отвратительное – от него не избавиться. Барон скорее отрубит ей голову, чем откажется от своего тупого, но верного помощника.

Когда господин уезжал, Лина обычно сидела дома, боясь куда-то выйти. Но сейчас январь, а у него скоро небольшой праздник, и надо бы купить гостинец. Закрывая глаза, Лина видела, как протянет ему руку, а в ней не ее сердце, потому что оно отдано давно, а подарок. Что барон скажет? Лина не могла представить.

– И какой черт тебя с утра пораньше вытащил? – пробурчал Маркус и снова задымил.

Лина дернула головой. Ей до жути не хотелось общаться с ним. У него даже голос был противный: огрубелый, хриплый из-за сигарет.

– Сидела бы дома, как положено.

– Кому положено-с? – подал голос извозчик. Он был человек простой и считал нормальным разговаривать с господами.

Маркус скривил рот, хотя тоже был слугой в доме, но все же ответил:

– Таким девкам, как она. Не вижу вообще причин отпускать ее куда-то.

– Ну-с, – усмехнулся мужик, – все бабы разные: кто-то дома сидит, а кто-то…

– Это не баба, – заявил Маркус, закидывая ногу на ногу. – Это паразит. Сам же знаешь! Она ничего не умеет и никому не сдалась. Шеф еще немного ей попользуется и выкинет.

Тут Лина не выдержала, резко привстала и схватила его за воротник.

– Он скорее тебя собакам скормит!

Маркус рассмеялся и легонько обхватил ее за тоненькую талию.

– Знаешь, что он делал недавно? – Его глаза стали узкими, как щель, а губы расплылись в мерзкой улыбочке. – Ухлестывал за девкой покрасивее тебя. Как думаешь, может, вышло у них чего? Или он ее, как тебя, лишь подержал рядом смеха ради? – Лина разжала пальцы. – Будь паинькой, Новак, и слушайся меня.

Лина визгнула, как зверек, когда он без лишних усилий отцепил ее от себя и усадил на место. Она прекрасно знала, что этот дурак еще и лгун. Не может человек, которого она так отчаянно любит, лицемерно предавать ее. Лина – его отрада, солнце, бескрайняя надежда! Пусть Маркус и дальше мелет чепуху.

Плохую компанию терпеть оставалось недолго. Вот они доедут до узкой улочки, там Лина прикажет остановиться. Когда мужчины начнут переговариваться меж собой, она незаметно скроется. Лина пока не сообразила, как именно, но знала, что точно сбежит. Уже сбегала. И не раз. Правда, ее всегда возвращали.

Маркус возвращал.

* * *

Вокруг прилавка со сладостями образовалась большая толпа. Продавец терялся и никак не мог разобрать, что кому нужно. Устало чертыхнувшись, он глубоко вздохнул и огляделся. Огромный рост позволял ему рассмотреть сразу всех.

В толпе явно выделялась форма Теневого сыска. Зимой она состояла из черного мундира с красной шнуровкой, черного плаща на меху и плоской фуражки с лаковым козырьком. Торговец, который искренне уважал смелых людей сыска, чуть склонился вперед и буркнул:

– Эй, малец, чего тебе?

Офицер Тихон Тарлецкий, невысокого роста, испугался: он-то думал, что придется ждать, пока вся толпень разойдется. Но быстро взял себя в руки и указал на свежую выпечку. Мягкие булочки пахли ягодами и топленым молоком. Тепло и сладко.

– Две, пожалуйста.

– Две… – эхом протянул кто-то, не скрывая едкой зависти. – А вы там неслабо живете!

«Если бы…» – подумал Тихон. Сегодня он получил скудное жалованье солдата, пересчитал монеты и понял, что этих грошей и на месяц не хватит. Благо есть где спать, да и обожаемая бабушка в беде не оставит.

Размышляя о солдатской жизни, Тихон смотрел в пространство перед собой и не слушал, о чем судачит толпа. Вежливо улыбнулся торговцу, взял булочки. Уже было развернулся, как краем глаза уловил странное движение. Легкую тень. И тут же кто-то визгнул:

– Грабят! Караул!

Тихон вздохнул. Это не его дело. Воришек всегда было много в Граниканте, и, несмотря на все старания княгини, число бедных не уменьшалось. Преступность бродила по улочкам города неуловимой кошкой.

Сделав шаг в сторону, Тихон вскинул голову и увидел, как торговец и еще пара мужчин обступили низенькую девицу. Она хлопала ресницами и удивленно таращилась вокруг. «Не похожа на вора. – Тихон подошел ближе. – Да и на бедную тоже». Платье выглядело совсем новым. На пышной розовой юбке, что напоминала перевернутый бутон, сияли серебряные нити, ворот был украшен кружевом, а пальто подпоясано широким ремнем. У нее явно были средства, поэтому странное поведение озадачило Тихона.

– И много она украла?

Торговец зыркнул на него.

– Рогалик.

– Сколько?

– Четвертак.

Тихон не любил тратить деньги, но лицо несчастной было мертвенно-бледным от страха. Он достал монету из кармана.

– Возьмите. Наверное, барышня забыла заплатить.

Сжав деньги в кулаке, торговец хмыкнул и отпустил воровку. Тихон был практически уверен, что она сразу же повалится, но та ловко переступила ножками и отошла в сторонку.

– Если желаешь новых ощущений, – с расстановкой произнес Тихон, и морозный пар вышел из его рта, – то не стоит воровать у всех на виду.

– Воровать? – Голос у нее, оказалось, был звонкий. – Но я не воровала!

– Ага. Ты просто взяла чужое и не заплатила.

– Я не вор! – вскрикнула она, сверкнув васильковыми глазищами.

Тихон замер, желая хорошенько ее рассмотреть. Ниже его, худая и белокожая. На голове – смешная розовая шапка, что скользила по белокурым волосам дорогой атласной оборкой.

– А что ты делала? – мягко полюбопытствовал Тихон, уже чувствуя, что она может ответить.

– Я просто захотела есть.

– А-а-а…

Ну да, конечно. Он усмехнулся, дернув себя за аккуратные усики. Скорее всего, она выставляется напоказ только в редких случаях. Ее берут, наряжают в платьица, крутят, как статуэтку балерины, и говорят, какая красавица уродилась.

– Где твоя прислуга?

– Я тут одна, – нахмурилась она. – Я… – запнулась, словно не знала, достоин ли он ее объяснений, – ищу подарок очень дорогому человеку, хотела купить какой-нибудь амулет, но проголодалась…

– И просто взяла себе еды, – закончил Тихон, вздыхая.

Его это позабавило. Хоть девчонка и выглядела как его ровесница, повадки и голос у нее были совершенно чудные. Она излучала такую наивность, что двадцатилетний сын дворянина Тихон Тарлецкий, который уже вкусил горький хлеб земного ада, резко ощутил себя невероятно старым.

– Да. Я подумала, что рогалик можно взять.

Она была так спокойна и уверена в том, что не сделала ничего плохого, что Тихон сам перестал видеть логику.

– А деньги?

– У меня нет денег. Важный мне человек всегда покупает все, что я захочу. – Она усмехнулась. – Я даже никогда деньги-то в руках не держала.

Тихон хлопнул светлыми ресницами и внимательнее посмотрел на чудачку. Может, и правда кукла? Совершенно пустая, ничего не смыслящая? И есть у нее хозяин, который трется рядом, балует ее и на свет не пускает. Тихон качнул головой: мысли эти были запредельно тоскливые и гадкие.

– Как звать-то тебя?

Он бы не удивился, если бы она назвала себя длинным диковинным именем, но не угадал.

– Лина Новак. Я из простых, так что можно по имени обращаться.

– Лина? – Тихон глупо переспросил. – Хорошо. А я – Тихон Тарлецкий, но умоляю, без светлостей и сударей. Если хочешь, я провожу тебя до… куда тебе надо, а?

– Я ищу подарок. Ты же не откажешь барышне в просьбе и поможешь? – Лина мелодично засмеялась и легонько коснулась его плеча. – Я не займу много времени. Просто пройдись со мной по этим магазинчикам. А потом меня найдут.

Фраза показалась Тихону странной, и он приподнял бровь.

– Маркус, – мягко улыбнулась Лина, но от Тихона не скрылось, как резко похолодел тон голоса и как сжались пальцы в маленький кулак. – Его помощник, он всегда быстро меня находит, чтобы вернуть.

Не проводить. Вернуть. Не отвести. Вернуть.

Тихон медленно моргнул. Чувство было такое, словно он смотрел на очень красивый дорогой рисунок, но с каждым мгновением, с каждым новым снятым слоем краски выяснялось, что холст целиком покрыт копотью.

А Лина уже развернулась и качнула головой, зазывая его за собой. Легкая, игривая красавица. Снег хрустел под ее сапогами, как сахар. Тихон пошел следом. У него было немного времени, да и Лина показалась ему интересной – не как девушка, а как книга, написанная на незнакомом, но дивном языке.

– Я выгляжу глупой? – Голос ее вдруг зазвучал очень зрело и холодно.

– Да я не… – Тихон запнулся.

Лина остановилась и повернулась к нему. Визуально ничего не изменилось, но Тихон отчетливо вспомнил, что эту хрупкую девушку не провожают домой, а возвращают.

– Знаю-знаю, выгляжу младше своих лет и веду себя как дура. Не думай, что первый смотришь на меня так. – Она шмыгнула красным носом. – Все смотрят. Но ты чуть иначе. – Она закусила тонкую губу. – Ты глядишь по-доброму. Это хорошо.

– Ты странная, – прямо сказал Тихон и тут же пожалел: слишком резко.

Но Лина только чуть дернула головой и отвернулась.

– Ты будешь смеяться, – сказала тихо.

– Нет. Уверяю тебя, не буду.

– Обещаешь?

– Да.

Лина сделала короткий шаг вперед, снег мягко отлетел в сторону от ее подошв.

– В моем доме живет что-то темное и злое.

Он сразу понял, что Лина имеет в виду нечто одушевленное. По этому невесомому трепету в голосе, по тяжелому вздоху.

– Как это? Ты имеешь в виду привидение?

Лина тоненько засмеялась:

– Нет, точно нет. Но я не могу сказать больше.

Тихон уже пожалел, что пошел за ней, и вздохнул. Либо сумасшедшая, либо лгунья. Не ясно, что страшнее. Хотя, если бы она рассказала чуть больше, он, может, и поверил бы.

– Ты боишься? – спросил и посмотрел так уверенно, словно был готов прямо сейчас с мечом защищать несчастную.

Разговор казался чудным. Тело мерзло на холоде. Пора сворачиваться.

– Я просто чувствую в доме большое зло, и оно точно живое. Знаешь, как будто огромный спрут, который оплел щупальцами каждый уголок и теперь молча смотрит на жильцов. За себя совсем не боюсь, мне за моего барина страшно.

Тихон не понимал. Ничего, вообще ничего не понимал.

* * *

Дым невесомым кружевом поднимался к небу. Вместо красивого голубого цвета Маркус Лант видел серое, вместо пестрой рыночной толпы – черно-белые силуэты. В мире буйных красок Маркусу не досталось ни одной.

Два года назад

– Позвольте-с. – Суетливый официант подхватил тяжелое пальто гостьи и проводил ее к столу.

Баронесса Кристина Верденберг пришла одна, и это вызвало недоумение среди персонала и гостей ресторана. Даже повар, услышав беседу половых, выглянул из кухни, чтобы окинуть взором зал. Бордовый узорчатый ковер, мягкий, как гусиное перо, тяжелые занавесы, картины – несомненно, оригиналы, круглые аккуратные столики – это, бесспорно, лучший ресторан Граниканта, и вход сюда предполагал безумно высокий доход. В «Рюссо» ходили правители, бароны и министры, магнаты и те, перед кем не смели закрыть двери. Кристина была дочкой гениального архитектора, владела внушительным богатством и состояла в браке с человеком, чье имя произносили шепотом, мысленно расшаркиваясь. Но в тот день барон Верденберг не пришел с ней, и посетители ресторана разом выдохнули.

Сообразительный хозяин заведения тихонько подманил к себе Маркуса.

– Будь вежлив, словно с родной матушкой говоришь.

Маркус, который все время ходил с очень кислым лицом, кивнул и быстрым шагом пересек зал. Ему до одури не нравилось быть обслугой, но здесь отлично платили, поэтому он терпел.

– Баронесса уже выбрала, что заказать?

У него был отличный услужливый тон и взгляд раба, готового к любым требованиям. Кристина расправила плечи. Сверкнуло золотое ожерелье на ее шее.

Ее темно-бордовые губы были плотно сжаты, а лицо не выражало ничего, кроме дикой всепоглощающей скуки. Она словно наказывала себя за что-то и, судя по утомленному лицу, по ленивым движениям, очень сильно.

– Бокал вина и салат с грибами и теплой телятиной. Не солить.

Маркус переступил с пятки на носок:

– Что-нибудь еще?

– Если захочу, позову тебя. А пока – пошел прочь.

Маркус вздрогнул, как от удара хлыстом. Впервые ему не просто приказали – к нему отнеслись как к шавке и пнули ногой. Без применения власти или силы. Она даже не смотрела на него. Это показалось ему таким прекрасным и сильным, что до кухни он дошел в крайне взволнованном состоянии.

Может, это и искал? Власть и деньги. Власть и деньги. Стать нужным для человека, который поможет получить ему желаемое.

В дверях Маркус едва не столкнулся с другим официантом.

– Задумался, придурок, – протянул тот елейным голосом. – Что, снова сорвешь «чай»?

– Отвали.

Ему преградили рукой путь.

– Это Кристина Верденберг, – шепот у самого уха. – Ты, олух, знаешь, кто это?

– Нет.

– Женушка того самого. Если ей что-то не понравится, нас тут всех повесят и расстреляют. Последовательность верная, ее муженек тот еще псих. А твою требуху будут подавать как главное блюдо.

Маркус безразлично дернул плечом. Зашел на кухню и передал заказ повару. Стал ждать, прислонившись к стене. Суета, которая возникла из-за появления баронессы, ему определенно понравилась. Повар толкнул тарелку с салатом – делалось быстро, ингредиенты простые.

Маркус уже собрался возвращаться в зал, не желая заставлять Кристину ждать, но официант, который его бесил, снова возник рядом.

– Может, она угостит тебя объедками со своего стола, если будешь лапочкой.

Разворот на каблуках. Пальцы, сжатые в кулак, с размаху врезались в нос. Смачно хрустнул хрящ, разлетелись по сторонам брызги крови. Маркус схватил коллегу за ворот и прошептал одними губами:

– Я спешу. Извини, что не могу сейчас разломать твой череп. Поговорим потом.

Совершенно спокойно, будто ничего не было, Маркус вышел в зал. Он двигался быстро, без лишней суеты. Чинно поставил тарелку напротив гостьи и сделал шаг назад, собираясь идти за вином.

Кристина взяла вилку и посмотрела на блюдо. Среди свежей зелени салата, моркови и жареных грибов выделялись алые капли.

– Ты, – она заговорила с паузами, словно подавляя тошноту, – не увидел здесь кровь?

Маркус медленно качнул головой. Для него кровь – это что-то соленое и горячее.

– Слепой, что ли? – Кристина бросила на него удивленный взгляд. – И как тебя взяли на работу?

Маркус поджал губы. Обычно он не терпел подобного в свой адрес, но сейчас ощутил запах ее денег и заткнул гордость.

– Убери, – велела баронесса. – Поверить не могу! Эта бестолочь принесла мне грязную тарелку. – Она огляделась по сторонам, словно в поиске поддержки. – Кровь, представляете?

Маркус усмехнулся и посмотрел на нее повнимательнее. Сложно было определить ее возраст: морщин нет, только крошечная складка на лбу – как карандашом мазнули. Но баронесса бесспорно была красавицей.

– Не серчайте, госпожа. Не заметил я. В самом деле худо вижу.

Маркуса как-то угораздило пятого февраля родиться у чумазой злой бабы и ее муженька-подлизы. Он был их вторым ребенком, поэтому все прошло быстро, разве что на простыне остался коричнево-красный след испражнений. Муж суетливо подхватил младенца и обернул его рваным полотенцем, которым пять минут назад вытирал пот с прыщавого лба жены.

У новорожденного были белые волосики и глаза, которые он с трудом открывал. Позже как-то свыкся и взглянул на мир, безвольно хлопая черными глазами – отцовскими. Эти глаза он будет, конечно, ненавидеть всю свою жизнь.

Но сейчас впервые Маркус признал, что эта ненависть взаимна.

– Я не различаю цвета.

Красивые глаза Кристины на мгновение расширились. Но Маркус не видел их зеленого цвета, а только тоскливую серость. В ее взгляде мелькнуло что-то, смутно похожее на жалость, и уголки губ поползли вниз.

– Фортуна бывает жестока. – Она постучала аккуратными ноготками по скатерти и вскинула голову. – Как звать-то тебя?

– Мое имя Маркус Лант, госпожа, и я к вашим услугам.

Был бы правда собакой – замахал бы хвостом.

– Ты не из трусливых, – заметила Кристина и посмотрела на него совершенно спокойно, словно ничего не произошло. – Другие уже бы ползали тут на коленях, а ты держишься. – Она взяла салфетку и вытерла кровь с тарелки. – Тебе нечего делать здесь, Маркус. Приходи в дом на холме и скажи, что хочешь служить моему мужу.

Маркусу сразу стало не по себе. Точно увидел серое надгробие с высеченным на нем собственным именем.

4. Деконструктивизм

Едва рассвело, Флориан отправился на рынок. Торговцы бегали вокруг, разнося груженые ящики, кричали друг другу. Люди толкались, от них пахло то едой, то чем-то затхлым. Узкие ряды мешали удобному проходу, а пузатые бабки, которые звали попробовать их «удивительные пирожки только из печи, сынок!», вынуждали ускорить шаг.

В лавке было просторно. Вдоль стен, словно невесты на смотринах, стояли мешки с крупами. Флориан подошел ближе, подцепил двумя пальцами шершавую ткань и пригляделся: пшено хорошего желтоватого цвета, чистое, пахло чуть-чуть сладко.

– А вы рукой, барин, – посоветовал румяный продавец в белой просторной рубахе. – Зачерпните горстку и понюхайте.

Флориан поморщился, хотя пшено действительно выглядело очень неплохо, а в сравнении с той гадостью, что они закупали прежде, идеально. Он уже хотел узнать цену, как продавец бросил в сторону:

– Если надо помочь с выбором или чего, кликните меня.

Флориан заметил, что магазин делится на два отсека: в одном – крупы, а в другом – ряд полок с пузатыми цветными банками.

Словно уловив его взгляд, продавец спешно пояснил:

– Жена моя заготовила вареньице, вот и продаем.

Не хотите глянуть, господин? Хорошее-с.

– Нет. Не хочу.

Продавец кивнул. Видно, сразу понял, какой человек перед ним. Этот вряд ли будет покупать варенье, но предложить надо было. От него не убудет.

– Если куплю шесть мешков пшена, за сколько отдашь?

Обычно покупали половину. Еще чаще – ничего. Услышав вопрос, продавец аж побелел и судорожно стал высчитывать в уме итоговую сумму.

– Двести сорок устроит? – предложил Флориан.

Синие колючие глаза смотрели так требовательно, что мужчина медленно кивнул.

– Несомненно, устроит!

– А что доставка? – не сбавлял напора Флориан, который терпеть не мог делать закупки, которые даже не были его работой. – Сколько будет стоить доставка до штаба Теневого сыска? Или надо самим?

* * *

Сливовое и брусничное.

Малиновое и клубничное.

Красное, бордовое, фиолетовое.

Между банками с вареньем небольшие промежутки, и видно, как в другом отсеке ходят покупатели, как лихо пытается накрутить цену торгаш. Видно, как из распахнутых окон в зал влетает снег и оседает на подоконнике, как Флориан Винклер присматривается к крупам и морщится, просчитывая сумму.

Когда Гретхен Альбур увидела его черные кучерявые волосы, то чуть отодвинула банку с малиновым вареньем и подождала, пока он заметит ее.

Она смотрела на него пару секунд, а потом сделала шаг назад и скрылась из виду.

* * *

Флориан не хотел играть роль, которую ему отвела Гретхен. Он вообще не хотел ничего. И если Гретхен думала, что Флориан подойдет к ней, то она полная дура.

Флориан пообещал продавцу, что за товаром прибудут солдаты, и вышел на улицу. Были вещи, которые вызывали у Флориана ощущение глубокой неприязни, когда хотелось задержать дыхание: высокомерие чванливых аристократов, обляпанные сапоги после дождя, слишком громкие звуки, бессмысленная жестокость, в конце концов. Список раздражающих вещей занял бы добрую пару страниц. А внизу размашистым курсивом обязательно было бы указано, что комиссар не выносил надоедливых мух, которые не знают, когда остановиться.

Он развернулся так резко, что Гретхен, которая выходила из лавки вслед за ним, пришлось отшатнуться.

– Надеюсь, выходка в лавке вызвана только твоим хорошим настроением, а не попыткой привлечь внимание, – холодно сказал Флориан.

Широкие брови удивленно поползли вверх, она опустила ладонь в небольшую сумку и достала блокнот.

Странно, что мы вообще увиделись.

– Все едят, – сухо обронил Флориан. – Можно ли считать совпадением встречу в бакалее?

Гретхен перелистнула страницу.

Обдумал мое предложение?

Ушла секунда, чтобы понять: девица настолько самоуверенна, что назвала свою просьбу пожить в штабе предложением. Эта беззастенчивая наглость заставила комиссара недолго молча наблюдать за ее самодовольным лицом. А потом на выдохе, устало, произнести:

– Не имею привычки тратить время.

Это будет выгодный уговор, я говорила.

Флориан мысленно усмехнулся. Говорила. Было в простом глаголе что-то печальное. Но Гретхен, казалось, не придала этому значение. Перелистнула страницу еще раз.

Не более недели, слово даю.

– Для меня интересы Теневого сыска – это вещь первостепенная, и здесь…

Гретхен внезапно шагнула на ступеньку ниже, поравнявшись с ним. Держалась чинно и уверенно, будто до сих пор оставалась наверху. Подняла раскрытый блокнот.

Умоляю!

Флориан тряхнул головой – терпеть не мог жалкие мольбы, терзания несчастных. Он уже хотел отрезать все пути и сказать, что тема закрыта сейчас и впредь, но заметил странное: в руках Гретхен не было карандаша или ручки. Винклер настороженно посмотрел на нее.

– Ты же не… – С легкостью выхватил блокнот и стал быстро его листать, чувствуя, как внутри плавно вздымается что-то тяжелое и злое.

Вы даже не заметите.

Обещаю, что не буду путаться под ногами!

Нет, вы не правы, я не пытаюсь вас подкупить.

Просто неделю – и вы больше не увидите меня.

Синие глаза невольно расширились.

– Ты что, – он уставился на нее, пытаясь разглядеть на девичьем лице крохи смущения, – написала себе речь заранее?

Она ни капли не переменилась: не закусила нервно губы, сгорая от стыда, не поморщилась, не покраснела. Так и стояла перед ним, сияющая спокойной уверенностью. Любой бы смутился или отвел взгляд, Гретхен же обиженно дернула нижней губой и протянула руку за блокнотом. Отлистала еще несколько страниц, достала из кармана карандаш и торопливо вывела:

Я думала, у нас будет мало времени и ты не захочешь слушать.

Флориан вначале заметил нелепое «слушать», потом – как резко исчез тон мольбы. Кажется, подготовка была нужна ей, чтобы отодвинуть гордость в сторону и опуститься до унизительного прошения. Такая хитрая, совершенно наглая манера поведения, от которой сразу же хотелось избавиться адекватному человеку, показалась комиссару кривым отражением солдатской прямолинейности. Гретхен знала, чего хочет, и была готова играть по-крупному, только бы получить все. Лишенная речи, она прекрасно осознавала, что в этом мире снисхождения ждать не стоит, и вырывала удачу зубами.

Мелкий колючий снег падал за шиворот. Флориан тряхнул воротник и заметил, как, тая, снежинки оставляют темные пятна на плечах его пальто. Почему-то вспомнил мать, которая стояла перед ним в залатанном плаще, дрожала, как веточка под тяжестью белого покрывала. София протягивала руку и манила сына к себе, умоляя, чтобы он не гулял так долго, а то ей пришлось искать его целый час. Флориану было стыдно, очень стыдно, и он, хватая ее тощее запястье, видел, как посинела от мороза кожа. И они шли домой, сминая изношенными ботинками грязный снег.

Флориан почувствовал, как его вытолкнуло из воспоминаний, вздохнул, потому что ощущение было такое же, как и при погружении в реку, срочно требовался воздух.

– Те, кто живет в замке сыска, обязаны рисковать собой и встречаться с Венцом. – Он не смотрел на Гретхен. – Да, есть и гражданские, но это люди, без которых мы не можем: врачи, повара, даже ветеринар. Замок скорее развалится, чем станет подобием постоялого двора. – Флориан пригладил аккуратный меховой воротник. – Поэтому больше не трать ни мое, ни свое время.

Он чувствовал ее взгляд на себе, прекрасно видел, как горят голубые глаза, как сосредоточено внимание. Гретхен ловила каждое его слово, жадно прислушиваясь к интонационным переливам.

– Оставь свою навязчивую идею.

На мгновение Флориану показалось, что она смиренно приняла его слова, а потом он заглянул в сверкающие глаза и коротко выдохнул, понимая, что эта мысль – ерунда.

Ни черта Гретхен не приняла.

* * *

«Пока Жандармерия бездействует, а власти, кажется, заняты совсем другим, в Граниканте случилась новая беда. Вечером в четверг исчезла Римма Солерова. Ее мать обратилась за помощью и к нам.

«Газета Горинова» просит всех сознательных граждан: если вы видели Римму, обязательно сообщите по указанным адресам».

Агнет Ренн свернула газету и устало посмотрела на брата: мужчина пил кофей, сосредоточенно поглядывая на разложенные перед ним карты.

Было около восьми утра, Ренны решили не тратить время зря и собрались обсудить планы. Газету Агнет нашла на подоконнике, раскрытую и измятую. Юстину из-за парализованной руки было сложно держать что-то объемное, поэтому он и помял одну из сторон. Читать свежую прессу им обычно некогда, поэтому Агнет удивилась. Да и раскрыта газета была не на важных для сыска новостях. Мало ли, сколько этих одинаковых смазливых девиц исчезает? Люди мрут как мухи, расплачиваясь за чужое барство, девчонки в поисках лучшей жизни падают все ниже и ниже. Бездна давно разевает свою пасть и алчно чавкает, радуясь новой жертве. Агнет не утратила сердечности, работая в сыске, и не стала хладнокровна, просто всегда были вещи, которые при грамотном сравнении теряли свою ценность.

Чуть поморщившись, Юстин оторвался от карты и внимательно посмотрел на нее.

– Говори.

Она встрепенулась и взмахнула рукой, украшенной тонкими серебряными браслетами.

– О чем, дорогой мой?

– У тебя лицо такое, – Юстин нарисовал карандашом в воздухе круг, – будто ты сейчас лопнешь, если не скажешь.

Агнет слабо дернула плечом, глубоко вздохнула, будто пыталась разом втянуть в себя все помещение, и быстро-быстро произнесла:

– Ты думаешь, в этом есть что-то необычное? – И чтобы Юстин сразу понял, показала пальцем на газету. Со страниц на них смотрела черноволосая девушка.

– С чего ты взяла?

– На следующей странице огромный текст про оружие, над которым сейчас работают. А ты остановился тут. Чем тебя так заинтересовала эта статья?

Юстин слабо кивнул, явно понимая, что отмахнуться не выйдет.

– У меня чутье.

Он сказал это спокойно, но Агнет, вздрогнув, отшатнулась. С губ слетел смешок.

– Ты шутишь? Юстин, какое, ко всем чертям, чутье?

– А такое. – Он отвел здоровую руку в сторону. – И со мной иногда бывает, сама знаешь.

– Если дело касается Венца! – раскатисто воскликнула она, чувствуя, как волнение постепенно вспыхивает в груди.

– Что бы ты сейчас там ни думала, – предостерегающе начал Юстин, – все со мной нормально.

– Ладно, – Агнет кивнула и рухнула на стул. – Я тебя слушаю.

Он плавно отодвинул от себя карты и встал. Обошел стол, о чем-то раздумывая.

– Сколько пропадало людей раньше?

– Много, – задумчиво ответила Агнет, поправляя юбку из голубого гродетура. – Да у нас тысячи живут без регистрационных документов, и их никто не считает.

– В точку, – взмахнул указательным пальцем Юстин. – Теперь-то понимаешь?

Агнет прищурилась. Ее гениальный мозг уже подкидывал одну идею за другой, и мысли хаотично носились, создавая нужную картину.

– Тебя волнует, что всем были безразличны смерти и исчезновения, а тут написали?

– Да.

Она снова кивнула. В чем-то Юстин прав, но все же оставался один простой вопрос.

– А при чем здесь мы?

Юстин замер посреди комнаты и вскинул голову так, что длинные седые пряди опустились до самой талии. Вздохнул.

– Я пока не знаю, Агнеша. Но что-то происходит. – И, заметив ее скептический прищур, добавил: – У меня правда чутье.

* * *

Старая Астрид не помнила себя молодой. Память ветшала, а когда-то весомые события превращались в совершенно незначительные. Но Астрид не беспокоилась, словно зная, что у нее есть вещи, которые в миллион раз важнее. Точно земная жизнь всего лишь ширма для более ценного.

У Астрид есть обязательство.

Будни она проводила за готовкой или за прялкой. Натягивала шерсть, осторожно гладила упругие нити, крутила колесо, покачивая головой в такт. Сколько себя знала, Астрид всегда любила работать руками, придумывая новые узоры. Иногда замирала, чтобы полюбоваться ими, и сама поражалась, как красиво получается.

Прохладным февральским днем Астрид готовила в чугунном горшке корни солодки. Ее напитки знающие люди назвали бы «ведьмовскими», но она только хохотала. По скромному жилищу распространялись приторные ароматы. Астрид была в необычайно хорошем расположении духа, мурлыкала детскую песенку и потому не расслышала скрежета в чулане. Звонко взяв высокую ноту, Астрид захлопнула рот и наконец замолчала. Услышала.

– Что такое? – спросила она себя.

Шаркая, добралась до чулана, открыла дверку и посветила свечой: в углу сидела, поджав длинный хвост, крыса. Астрид удивленно вскинула лохматую бровь.

– Не думала, что явишься так рано. Еще ничего не готово.

Ее голос стал зычным и совсем молодым, словно вмиг исчезли и старость, и время. Астрид придержала дверь, запуская крысу в основное помещение. У грызуна была гладкая серая шерстка и черные с золотым блеском глаза. Крыса совсем не боялась и ловко забралась на стул.

– Как всегда, наглая, – всплеснула руками Астрид. – Может, и правильно, что с тобой такая беда приключилась.

Глаза крысы вспыхнули золотом.

– Из-за твоей бестолковости у меня столько проблем!

Варево в котле зашипело. Астрид, не шевелясь, бросила строгий взгляд на огонь, и тот послушно потух. Крыса дернула хвостом.

– Иногда и мне лень, – пожала плечами старуха. – Но я стараюсь не тратить силы попусту. Мы теперь просто наблюдаем, дорогая, ибо то, что уже натворили, вряд ли легко закончится. – Она подошла ближе и по-деловому закатала рукава шерстяного платья. – А коли ты заявилась, потому что хочешь решить все поскорее, я тебя огорчу. У барона слишком много силы, и я не могу с ним сладить. Ты вывернула его судьбу.

Интерлюдия

Человеку нужен человек, а Густав Верденберг был практически святым.

Судьбы переплетались, линии скручивались плотным жгутом, и всюду человек был связан с кем-то. Рожденные в семье приговорены к тесным узам с родителями, потом, взрослея, обретают другую родню, чтобы приговорить к вечному циклу уже кого-то другого. Так круг за кругом.

Но Густав появился на свет с дрянной червоточиной. Маленький, почти незримый изъян, заметный только носителю: стоило ему чего-то сильно захотеть, все сразу летело в руки.

Отец Густава – простой жандарм, который ни разу не побывал на настоящем, боевом задании и до самой смерти мечтал о наградах. Мать – учительница музыки, вхожая в дом губернатора. Червоточина ребром ладони перемкнула тонкие ниточки, ведущие его к родительскому блеклому мирку.

В отрочестве Густав часто бродил по развалинам. Мать всегда говорила, что он однажды расшибется. А мальчишка смеялся. Он был ловким и сильным, прям как идеальный будущий солдат, только в военные никогда не метил. Слишком уж напрасное и жалкое занятие, по его мнению.

В тот особенный раз Густав добрался до развалин ближе к темноте. Ноги скользили по замерзшим лужам. Дома на окраине всегда манили тишиной и опасностью. Густав ощущал, забираясь сюда, как его сердце трепещет от восторга. Укладываясь эмбрионом на грязном полу, он переживал чувство невероятной тревоги, смешанной с эйфорией.

Раздался тихий скрип. Зашуршало негромко внутри дряхлой стены, и, как из шляпы фокусника, из черной норки вылезла худая крыса. Встала на задние лапы, принюхалась. Густаву это не понравилось. Когда грызун продвинулся чуть дальше, он бросил в него зажженную спичку. Огонь перекинулся вначале на сухие доски, затем на шерсть. Животное даже не пошевелилось. Так и смотрело на мальчика маленькими черными глазами с золотыми переливами.

Густав ощутил боль в груди. Увидел и солнце, и свет, и темноту ночи, и звезды – такие крупные, что были величиной с монеты, и глаза всех матерей, и собственное бьющееся сердце. Крыса превратилась в пепел, огонь погас, а Густав стоял, растерянно хлопая ресницами.

Он долго помнил блеклый образ мамы: выдрессированная самка, скучная особа, всю свою пустую жизнь учтиво воркующая с чиновниками и богачами. У нее, жалкой и усталой, ничего, кроме приглашений в губернаторский дом, и не было. Кое-как она закалывала дрожащими руками мягкие волосы, затягивая пучок так, что спереди появлялись уродские залысины. На нее, помимо супруга, никто никогда не глядел, да и муж оборачивался на ее зов, скорее всего, исключительно из жалостливого долга – и даже не перед ней, а перед самим институтом брака. Мать, которая прожила сорок лет замужем, умерла в пустой холодной кровати – на краю жизни осталась почти без рассудка и все силилась вспомнить важных ей людей. Имя мужа так и не всплыло в памяти.

Еще была первая слепая влюбленность. Они жили на одной улице, и Густав бегал за ней, чтобы дернуть за толстую, размером с запястье, косу. Девчонка пела в хоре, и Густав караулил ее у церквушки, чтобы крикнуть вслед колкость. А иногда, забравшись на пустой ящик, пялился в пыльные окна церкви. Девчонка была худенькой, в свои тринадцать выглядела на одиннадцать. Но когда раскрывала рот и мрачная церковь заполнялась ее раскатистым сопрано, кожа Густава покрывалась гигантскими мурашками. Он в этот сильный, тягучий голос влюбился раньше, чем в девчонку. Полтора года носился за ней приставучим фигляром, кривлялся и бросал ехидные замечания ей под ноги вместо цветов. Спустя, кажется, вечность, когда они оба стали взрослыми, он встретил ее случайно в Кинзаре: она была дурна собой, молчалива. И тогда, глядя на то, как его большая первая влюбленность обратилась в тучную бесцветную бабенку, он понял – красота ничтожна.

Густав влюблялся и забывал наутро, сходил с ума и лечился новой подругой. Менял женщин на других женщин. В итоге имена сливались в одно – ненужное. Все симпатии, взгляды, липовое кокетство, жжение в области сердца – кому это нужно? Лучшие куртизанки Граниканта могли дать столько нежности и тепла, сколько любимая не даст и за всю жизнь. Густав отринул само понятие любви, поставил крест на всяком романе, помыслив, что это единственный разумный выход, чтобы избежать мук прижизненного ада. Когда решение было принято, он, конечно же, влюбился.

Ему исполнилось девятнадцать лет, и Густав, оставив все на родной земле, перебрался в Граникант. Он был необычной внешности, и это тоже одна из помарок судьбы: скучное, бледное лицо матери, невысокий рост и несколько шрамов, что пером зачеркнули его левую щеку. Когда брился, глядел на себя и думал: какой урод! Но все это оборачивалось чем-то искусно притягательным и волшебным, вынуждая женщин смотреть ему вслед, не скрывая страстного придыхания.

В Граниканте, едва попав в город, он сразу влился в разношерстную шайку. Молодые, дурные лица, шум и гам, напыщенное желание выжить и стать больше, чем пыль. Они бродили по городу, спали где придется и ели что найдут. Густав еще не совсем понимал, зачем сросся с ними.

В той банде обосновалась цыганка. У нее были черные с серебряным блеском волосы, которые она заплетала в тонкие косы, чуть раскосые карие глаза и крупные веснушки на смуглом лице. Цыганка была молчалива и практически ни с кем не общалась, но на все вылазки ее брали и всегда смотрели с поразительным уважением, будто настоящим лидером считалась она. Густав, который привык к тому, что девка исключительно для развлечений, все крутился рядом, приглядывался. Цыганка носила длинные широкие платья, играла на тонкой дудочке и, когда смотрела, всегда наклоняла голову чуть-чуть набок. В ней не было ничего красивого, но за ней, как за птицей, хотелось наблюдать.

Однажды ночью, когда банда разбила небольшой лагерь под каменным мостом и ела накануне украденных куриц, он наконец собрался и подошел к ней. Протянул руку, делая вид, словно прежде они не были знакомы:

– Густав, я тут новенький. А ты давно?..

Она замерла, держа в руках жаренное на костре куриное крылышко, медленно подняла взгляд.

– Я тут с начала.

Он не знал, как давно основалась эта банда: может, год назад, а может, десять.

– Ты хорошо знаешь шефа? – осторожно спросил, поглядывая на лидера – худого парнишку в черной куртке, что напыщенно рассказывал остальным старенькую байку. – Или того, кто был до него?

– Допустим, – она вытерла жирный рот широким рукавом и усмехнулась. – Я была.

Огонь отражался в карих глазах цыганки. Густав опустил голову, чтобы лучше разглядеть ее.

– Иди-ка сюда. – Она протянула ему руку, предлагая сесть рядом. – Я покажу тебе кое-что.

Густав сел так близко, что их бедра соприкоснулись, но отодвигаться было бы глупо. Она засунула руку в складки юбки и через мгновение достала колоду старых, потрепанных карт.

– Я подарю тебе пророчество, о котором ты никогда не сможешь забыть. Садись и слушай меня, Густав.

Когда она держала его руку и заглядывала в широко распахнутые от волнения глаза, Густав чувствовал, как каждое сказанное слово пробирается в него паразитом.

Ветки трещали в огне, другие члены банды что-то бурно обсуждали. Густав не мог отвернуть голову и посмотреть на них. Все его сознание было приковано к цыганке напротив, вернее, к ее словам.

В какой-то момент ему показалось, что она шутит и вот-вот весело рассмеется, но цыганка, поглаживая тыльную сторону его ладони, несла пророчество.

Когда замолчала, Густав не мог пошевелиться и еще пару минут молча смотрел на нее.

– Это правда? – выдавил, когда вернулись силы и морок спал.

– Что, мой хороший? – лукаво улыбнулась цыганка.

– То, что ты сказала мне.

– Я сказала всего три вещи. И это не правда и не ложь. Это то, чего тебе не миновать. Ведь предсказания можно изменить, а всякие пророчества крепки, как гранит.

Густав поморщился:

– Ты хоть раз ошибалась?

Цыганка смотрела на него с таким пугающим сожалением, словно правда видела его жизнь, что так неумолимо тянулась от родительского дома до гроба.

– О нет. Мои пророчества всегда сбываются. Это же не лотерея на ярмарке, – она криво усмехнулась.

Густав медленно кивнул. Опустил взгляд и заметил, что до сих пор держит ее за руку. Вздрогнул, испытав почти смущение. За спиной раскатисто смеялись товарищи, главарь хрипло рассказывал старый анекдот. Густав хотел пойти и послушать, но цыганка потянула его за ткань брюк.

– Женщины принесут тебе только разрушение.

Густав схватил ее за руку, и цыганка, выпадая из транса, моргнула.

– Значит, мне придется разрушить их раньше.

Больше они не разговаривали. Густав вышел из банды через неделю, осознав, что не нуждается в коллективе, а цыганка осталась. Как остались и ее слова, произнесенные той ночью у костра. Густав, как бы иронично ни относился к гаданию, с каждым прожитым днем все больше и больше проникался ими. В итоге пророчество сожрало все, что было до него или могло появиться после.

Перешагнув через сорок лет, Густав смиренно признал, что у него есть все. Абсолютно все. Просторный дом мечты – его мечты: с большими светлыми окнами, тяжелыми занавесами и уютно скрипящими половицами; выдрессированная обслуга, которая трусливо опускала головы, когда он шел мимо; подчиненные – горстка разбойников, что слушалась беспрекословно. Большой обеденный стол – не сказать, что важная деталь в калейдоскопе идеального бытия, но, черт, как же приятно сидеть за ним, раскинувшись на стуле из красного дерева. И всегда подавалось множество блюд, которые сложно найти на обычном рынке, но Густаву доставляли самое лучше и свежее: мясо со скотобойни, теплое молоко с фермы, ароматные фрукты. Он брал крепкое яблоко и сжимал в руке, любуясь глянцевым блеском. Мать с отцом даже не пробовали такие красные и сочные, да и не мечтали. А он все получил. Не напрягаясь. Просто так должно было случиться. Тот мальчишка, что сжег крысу в брошенном доме, впитал все, что жизнь ему дала, и радостно устроился среди роскоши и достатка.

Но самое прекрасное, что с ним случилось, – его женщины.

Когда начался ужин, Густав спустился из кабинета, еще на лестнице улавливая аппетитный запах. В зале уже не было слуг, но он слышал, как на кухне гремела посуда. За столом его ждала возлюбленная супруга, которая с каждым днем, вопреки возрасту, становилась все краше: густые волосы собраны в прическу, накрашенные рубиново-красной помадой губы плотно сжаты, на пальцах блестят драгоценные камни. Густав подошел сзади и опустил ладонь ей на шею, легонько касаясь выпирающего позвонка.

– Ты такая красивая, – прижался сухими губами к коже, и она задержала дыхание. – Почему не носишь ожерелье, что я подарил?

Она вздохнула и опустила лицо, будто подсказка была написана на тарелке.

– Оно тяжелое, и мне неудобно.

– Брось, Кристина, тебе оно очень идет. Прошу, в следующий раз обязательно надень его перед ужином. Хорошо?

Она, разумеется, сделает так, как он скажет. Кристина там, за пределами дома, могла быть властной и сильной, а здесь все подчинялось только его воле.

Наверху хлопнула дверь, застучали по лестнице каблучки. В залу впорхнула Лина – привычно цветущая, воздушная, нежная. Ее бледно-розовое платье напоминало облако на рассвете, а белые волосы были переплетены лентами. Она подбежала к столу и вцепилась пальцами в стул, переводя дыхание. Густав ненавидел, когда опаздывали на ужин. Лина посмотрела на него, боясь, что он злится, но Густав лишь усмехнулся. Как он мог злиться на прелестную Лину, когда на ней такое дивное платье, да и вся она выглядит, как ангел на картине?

– Чудесно, что ты спустилась. – Густав потянулся за темной бутылкой вина.

Кристина никак не прореагировала на появление Лины – только медленно подняла бокал и посмотрела на то, как ударяется напиток о хрустальную грань.

– Твоя шлюха ест с нами каждый день.

Баронесса, прожив с Густавом больше двадцати лет, была уверена в одном: он никогда ее не оставит. Это была взаимная игра, и оба привязаны. Сколько бы мужчина ни забавлялся с юной Линой, он навсегда принадлежал Кристине, и даже смерть не разлучит их.

– О! – Его губы растянулись в кривой улыбке. – Лина не моя шлюха. Лина – часть семьи.

Кристина вздохнула, крепче сжав ножку бокала. Ей неизменно казалось, что она в театре абсурда, только это не премьера, а уже давно всем наскучивший концерт. Она уставилась на Лину, вынуждая ту трусливо отвести взгляд и вжаться в стул.

– Что, потаскуха, семьи своей боишься? – ехидно процедила Кристина.

– Боже мой! Любимая! – Густав ударил ладонью по столу. Звякнули столовые приборы. – Я же просил.

Кристина безразличным взглядом глядела в никуда. Лина судорожно вздохнула и продолжила есть, хотя из-за дрожащей руки кусок еле-еле попадал в рот, а туго затянутый корсет начинал давить на ребра.

Густав наколол кусочек мяса на серебряную вилку. Телятина у повара сегодня удалась на славу. А обожаемые женщины радовали глаз. Что может быть лучше? Его губы растянулись в счастливой улыбке.

Все были в сборе.

Святое семейство.

5. Ренессанс

Теневой сыск за крупой прислал сухощавую Катерину Ферхову и двух солдат с телегой. Солдаты спокойно общались меж собой и без особого напряжения затаскивали тяжелые мешки на деревянный поддон.

Мелкий снежок покрывал груз, уже лежащий в телеге. Бил копытом конь, нетерпеливо просясь в дорогу. Торговец добродушно поправлял мешки, стараясь, чтобы снег не попал внутрь и не намочил товар. Он наклонился к завалившемуся набок мешку, когда сзади послышались шаги. Кряхтя, торговец приподнял голову и широко улыбнулся.

– Видала, сколько купили?! – Хоть его и переполняли эмоции, говорил он шепотом. – Но это, конечно, правильно, правильно… У меня отличнейшая крупа.

Гретхен не сомневалась – сама постоянно тут отоваривалась. Солдаты, несмотря на мороз, работали без верхней одежды, и под хлопковыми рубашками просматривалась рельефная мускулатура.

– Там, кажись, еще один, – сообщил долговязый шатен по имени Герман Яковский, вытирая платком со лба капли пота. – Пойдем дотащим…

– Не удивлюсь, если Катерина уже его несет, – хихикнул Филат, который казался полной противоположностью друга: лысый, коренастый, круглоглазый.

Дверь лавки распахнулась, ударившись о стену, и на улицу вышла Катерина. Чтобы не волочь мешок по мокрому снегу, она подняла его накачанными руками. Гретхен удивленно вскинула бровь и посмотрела на солдат, но те даже не шелохнулись.

– Теперь все, – простонала Катерина, опуская ношу на телегу.

Не дожидаясь реакции, она молча развернулась и пошла обратно в лавку. Филат и Герман пошли за ней.

Торговец смачно щелкнул себя по лбу и поспешил следом, сокрушенно причитая:

– Бумаги!.. Бумаги! Я же должен дать вам квитки, но у меня тут чернила закончились. Обождите пару секунд… я мигом!

У него имелись запасные чернила для штампа. Они лежали на складе. Склад – в соседнем помещении. Чтобы найти все нужное и проставить печати, понадобится минут пять – в это время солдаты уже оденутся и останутся ждать.

Гретхен нащупала в кармане смятую бумажку, в которую завернуты растертые в муку семена белены.

Из лавки послышался шум. Торговец нашел чернила. Гретхен видела в маленьком окне, как солдаты окружили стол, терпеливо дожидаясь, пока он, близорукий и суетливый, проставит все печати.

Завязка с мешка снялась легко. Гретхен лишь оттянула узелок, и веревка ослабла. Вытащила из кармана руку, погрузила ладонь в мешок, чувствуя приятное тепло крупы. Затем поддела согнутыми пальцами веревку и потянула на себя. Шурх – и, переплетаясь, вернулся узелок.

* * *

У Гретхен леденели пальцы. Она стучалась в дверь, нуждаясь в заботливых руках, которые обнимут и погладят по голове, как маленькую.

Дверь распахнулась, и Гретхен кинулась на Астрид. Старушка ахнула, но трепетно обняла ее. Гретхен прежде не приходила к ней домой, поэтому первые секунды сердце Астрид сильно билось от удивления, а потом уже от волнения и тревоги.

– Милая, голубка моя, что такое? – Она гладила Гретхен по кудрявым рыжим волосам, пытаясь хотя бы немного успокоить. – Что стряслось?

Гретхен хотела взять себя в руки и показать Астрид, что с ней все хорошо. Но чем сильнее обнимала ее старушка, тем тяжелее на сердце становилось. По-детски шмыгнув носом, она кивнула внутрь дома.

Они вошли в комнату, соединенную с кухней. На огне стоял котел с варевом, на столе, покрытом горчичной скатертью, – пара чашек.

Гретхен достала из кармана карандаш. Кажется, впервые руки дрожали, когда она писала. Астрид не торопила, молча смотрела на нее, и в этом заботливом взоре, преисполненном тревоги, таилось столько тоски и силы, что Гретхен хотела рыдать. Она не была достойна такой любви.

Гретхен ничего, ничего, кроме виселицы, не достойна.

Я отравила крупу для сыска.

Блеклые глаза Астрид округлились.

– Ты не шутишь?

Кивок.

– Но зачем, милая?

Действительно.

Смешок прозвучал как кашель. Гретхен села на кровать и, скрестив ноги, посмотрела вниз на красный, расписной ковер.

Что написать? Что ответить?

Гретхен ведь не хотела убивать. Ее учили знать травы и лечить тех, кто зовет на помощь, оберегать цветы и любить, любить, любить. Гретхен все время пыталась оправдать собственные надежды, стать достойной своего дара. Но звенящий колокольчик на двери, и терпкий запах трав, и сухие цветы, и птичья трель по утрам над головой – это все счастливая, хорошая жизнь, которая случилась с Гретхен слишком поздно, чтобы стать настоящей.

Из семени вырастает цветок, из цветка возьмется семя.

Из мертвого ребенка – Гретхен.

* * *

Рядового солдата Теневого сыска, сына деревенских крестьян Филата Ольхова пробудила нестерпимая жажда. Простонав, он раскрыл глаза и с трудом поднялся. Легкой тряски хватило для того, чтобы в животе у Филата что-то с силой стянулось. Он попытался встать, но боль была такой, что Филат через силу шевелился. На соседней кровати ворочался Герман, который всегда просыпался до рассвета и выходил во двор наслаждаться зарей.

– Я заметила, что у ребят сильный жар, – раздался у двери зычный голос Агнет Ренн, и щелкнул замок. – Отправила их спать пораньше, но уже пробило одиннадцать, а они до сих пор в кроватях. Думала, это обычная простуда, – тараторила она, – зимой всякий может заболеть, тем более мальчики раздетые бегают.

– Да-да, – седовласый доктор Штерн подошел к кровати Германа.

Тот лежал, стискивая пальцами простыню. Брови сведены на переносице, уголки губ криво опущены. Штерн, опираясь на трость, аккуратно пощупал лоб Германа ладонью и пару секунд о чем-то думал.

– Жар сильный, – резюмировал доктор. – У меня есть кое-какие лекарства, может, собью. Но сами знаете, мы потратили почти все после последней операции. Вы тогда мне столько раненых привезли, что я до сих пор не могу запасы восполнить.

– Не хочу и слышать! – решительно парировала Агнет. – Все, что может как-то помочь, надо задействовать. Попросите в больнице, где угодно. Вы же врач!

– Милая сударыня, – мягко улыбнулся Штерн, и в его взгляде мелькнула жалость, – в подобных условиях я такой же врач, как и вы.

Ее щеки тут же порозовели.

– Господи, да какой я… да что вы? Я людей-то никогда не лечила, так… балуюсь слегка.

– Вот и мне остается разве что баловаться, – Штерн тяжко вздохнул. – Лекарств правда нет, а больницы… – Старый доктор потер морщинистый лоб. – Там шутят, что вам лучше сразу могильщиков искать. Прошу меня простить. – Заметив, как ее брови поползли вверх, а голубые глаза наполнились слезами, Штерн поторопился исправиться. – Я лишь хотел сказать, что вам не стоит ждать чей-либо помощи. И, будьте уверены, госпожа Ренн, я сделаю все, что в моих силах.

Вошел Тихон Тарлецкий, который проснулся несколько часов назад и успел и умыться, и позавтракать, и забрать форму из стирки.

– Что-то случилось? – захлопал он глазами.

– Вот, молодой человек, скажите, вы же спите в этой комнате? А это, как я понимаю, ваши соседи?

Вы не замечали ничего особенного? Как эти двое провели ночь?

Тихон сел на край кровати, отодвинул от себя одеяло и опустил глаза в пол. На бледную скулу упала длинная тень ресниц.

– Боюсь, что не могу порадовать вас какой-то информацией, доктор.

Штерн немного помолчал, задумчиво поглаживая острый подбородок, к которому была словно приклеена козлиная бородка.

– Когда я учился в академии, нам говорили, что у болезни есть три степени. Первая – когда затронуто тело. Это самая частая степень, для которой, собственно, я здесь и работаю: раны, ушибы, переломы, простуда. Вторая куда любопытнее: это болезни, идущие изнутри человеческого тела. И третья степень… Полагаю, именно она сейчас перед нами, господа. Что-то, пришедшее извне, но влияющее на само сознание. – Доктор Штерн окинул больных печальным взором и развел руками. – Это отравление. Я не знаю, как и чем отравились эти двое, но сомнений никаких нет. Som koi som. Как говорили древние, факт есть факт.

– Что делать? – сухо поинтересовалась Агнет, сжимая в кулаке вышитый носовой платок.

В этот момент Филат простонал и повалился на кровать без сил, прижал руки к вздымающейся груди. Доктор Штерн обеспокоенно коснулся его взмокшего лба и покачал головой.

– Промоем им желудки. Сейчас принесу марганец, а вы, молодой человек, – он повернулся к Тихону, – будьте добры, притащите сюда два медных таза и литра три воды.

– А дальше что? – раздался ровный негромкий голос.

Флориан Винклер стоял, уперевшись обеими руками в дверные косяки, и смотрел вглубь комнаты.

– О, – улыбнулся Штерн, которому очень нравился молодой комиссар. – Вам, наверное, известно, что после промывания желудка надо провести несколько часов в…

Винклер качнул головой:

– Я не про это. Думаешь, проблюются и сразу на ноги встанут? Если все так просто, то пусть пальцы в рот засунут, а мы подождем.

Тихон затаил дыхание. Штерн был единственным лечащим врачом сыска, и с ним никто никогда о лечении не спорил – разве что госпожа Агнет, но она имела право, так как изучала медицину. Но мнение комиссара Винклера было столь же важным, как и приказы Юстина Ренна.

– Я веду к тому, – продолжил Винклер, отбивая паузой каждое слово, – что без нужного лечения ваш способ будет лишен смысла. Или я не прав?

Агнет скрестила руки на груди:

– Прав. Нужны лекарства.

– Могу поспорить, их у нас нет.

Он знал точно. За дни, пока занимался бумагами, Винклер успел прийти к простой истине: в сыске практически ничего не было. В медицине они занимались лечением ран и переломов, но никак не отравлений.

– Что ж. – Агнет решительно двинулась к выходу. – Пока мы здесь болтаем, мальчики страдают. Надо делать то, что можем. Тихон, неси воду!

Тарлецкий выбежал из комнаты, на ходу засучивая рукава белой рубашки. А Винклер наконец вошел в спальню, ощутил сладковатый запах пота и скривил нос.

– Жить-то будут? – осведомился, словно о состоянии кур, которым случайно отрубили головы.

– Сделаю все для этого, – степенно ответил доктор.

– Есть идеи, старик?

– В общем-то, да. – Доктор опустил крючковатые пальцы на воротник и с трудом расстегнул верхнюю пуговицу. – Я когда-то знал женщину. Она умела делать лекарства, помогала всем. Лечила от всего, от любой хвори. Но вот при отравлениях ее снадобья были особенно хороши.

– И как ее найти?

– Умереть, – грустно усмехнулся Штерн, и его пальцы вздрогнули. – Она мертва уже три года. Но… – Он словно боялся говорить. Ему было тяжело дышать, а лоб покрылся холодной испариной.

– Продолжай.

– У нее была ученица. Гретхен.

Винклеру не хотелось снова с ней общаться.

– А никого другого ты не знаешь? Серьезно, во всем городе только она единственная может помочь?

– Нет, – спокойно подтвердил Штерн. – Будем честны, комиссар, возможно, в городе есть иной человек, который разбирается в ядах и травах, но вряд ли он делает это лучше Гретхен.

* * *

За ней отправили Тихона.

Лавку он нашел сразу. Округлая дверка темно-бордового цвета, мелкий колокольчик, увитый фиалками. Тихон сразу вошел внутрь. Перед ним среди полок и стеллажей, как по волшебству, раскинулся дивный сад. На полу, перебирая сухие стебли, сидела рыжая девушка.

– Я здесь по приказу комиссара Винклера, – хорошо поставленным голосом отрапортовал Тихон. – У двоих солдат отравление, и мы были бы благодарны за вашу помощь, госпожа Альбур.

Хрустнул блокнот. Тихон чуть приблизился и прочитал по губам: «Вы все в теневом так сжимаете кулаки?»

Золотистые ресницы удивленно вздрогнули. Тихон поднял глаза и посмотрел на лицо Гретхен, пытаясь понять, шутит она или нет. Поразительно, конечно, что после его фразы про помощь сыску она задала только такой, странный вопрос.

– Я разве… – запнулся. Надо было подбирать вопросы так, чтобы сразу понять ее письменные ответы. – Меня прислали просить о вашей помощи.

Гретхен тяжко вздохнула и взяла в руки карандаш.

Рассказывай.

– Я не врач, поэтому говорю со слов других, – облегченно начал Тарлецкий. – Среди симптомов: судороги, жар, боли в животе.

Она слушала его, не моргая, внимательно ловя каждое слово. Все в ней было точно птичье: и длинное платье цвета воронова крыла, и пристальный холодный взор, и молчание.

Гретхен сняла с полки потертый мешочек.

Тактичный Тихон негромко напомнил:

– Нам следует поторопиться. Комиссар сказал, что если вы поможете, то получите то, о чем просили.

Гретхен развернулась так быстро, что Тихон невольно задержал дыхание.

– Неделя, – нерешительно молвил он, – за каждого.

Он не цитировал Винклера, потому что фраза «надеюсь, эта сука будет довольна» не казалась ему располагающей и гостеприимной.

По широко распахнутым глазам Гретхен, по совершенно счастливой улыбке сразу стало ясно: плата принята.

* * *

Перед воротами замка, что располагался на окраине Граниканта, Гретхен нетерпеливо оглянулась. Тихон достал из кармана потертую карточку и протянул постовому. Ажурная калитка открылась с тихим скрипом, и перед Гретхен предстал внутренний двор. Времени рассматривать ухабистую из-за льда и снега лужайку не было, но вот куда идти дальше, она не знала, поэтому нерешительно глянула на офицера.

– Прошу сюда, – он указал на невзрачную дверь в каменной стене.

Они прошли по узкой тропе, покрытой коркой льда. Он трещал, как леденец, и Гретхен, опустив голову, видела свое отражение, разбитое на части. Тихон открыл дверь и отряхнул плащ от снега.

– Подъем тут не самый удобный, пожалуйста, держись правой стороны.

Лестница, каменная и крутая, шла по спирали. Когда Гретхен делала шаг, в разрезе между ботинком и черным платьем появлялась полоска белой кожи. Чулки Гретхен, вопреки моде, не любила.

Сановники ввели негласное правило на закрытые ноги, и барышни, которые выходили в свет, оголив части тела, могли столкнуться с осуждением. И, словно в тени, параллельно с этим некоторые дамы вводили моду на брючные костюмы. Из-за закрытия границы вокруг княжества в Соральдо не доставляли журналы, а свежие сплетни терялись по пути среди снежных гор, потому ушлые барыни, взяв в помощь модисток, пытались изобрести собственные веяния. Украдкой они косились на молодую княгиню, но Леонор, несмотря на то что была диво как хороша, отличалась равнодушием к собственной внешности. Был слух, что ее высочество как-то обронила, что родилась сразу почтенной старушкой и теперь доживала свой век.

В этом Гретхен находила их удивительное сходство, потому что порой ощущала резонанс между своим телом и сознанием, будто ее душу, мысли и характер поместили в чашу, созданную для другого. Словно она жила совершенно не так, как по Божьему замыслу должно было жить это тело.

Тихон повел Гретхен дальше – по коридорам, заполненным тусклым светом. Им никто не встретился, и только доносившиеся откуда-то голоса напоминали, что это не заброшенный дом, а действующий военный штаб. Возле одной из дверей Тихон сдул со лба золотистый мягкий локон и, пригладив тонкие усики, заметил:

– Полагаю, им лучше.

У Гретхен пересохло во рту. С момента отравления прошло, по ее подсчетам, часов восемь или больше, скорее всего, яд еще можно вывести. Переступила порог и на мгновение выпала из реальности: если бог будет ее судить, то сможет ли она сшить кольчугу из своих совестных мук?

В комнате было душно, пахло потом и рвотой. Ставни распахнутого окна ударялись о стены. Тихон поморщился, прижимая узкую ладонь к аккуратному маленькому носу. Доктор Штерн, который сидел на стуле, медленно поднял голову и ласково улыбнулся.

– Альбур, – произнес он одними губами.

Гретхен не удостоила его и кивком. Сразу же подошла к Герману, что, обхватив ладонями каштановую голову, лежал на спине, коснулась пальцами его лба и посчитала до десяти, отмеряя температуру. Лоб теплый, но сам солдат бледен. Никаких покраснений на лице нет. На губах Гретхен на мгновение возникла легкая улыбка. Она достала из сумки свернутые в рулон травы, аккуратно положила их на кровать. Герман заерзал. Гретхен обеспокоенно вскинула голову и, закусив нижнюю губу, погладила веточки приготовленных растений.

– Как дела в лавке? – поинтересовался доктор Штерн дрожащим голосом. – Давненько я там не бывал.

Гретхен посмотрела на него сверху вниз и, не торопясь, вынула из сумки блокнот.

Она временно закрыта.

– Жаль, жаль, – промямлил доктор. – Когда была Васса, лавка работала даже в праздники.

Гретхен застыла, как от боли, и наконец внимательно посмотрела на старика.

Что ж, я не моя мать.

Гретхен понимала: Штерн знал о Вассе мало. Ее приемная мать не была особо болтливой, да и предпочитала говорить о других больше, чем о себе, скрывая любые проблемы глубоко внутри. Но одну вещь Васса, конечно, ему бы поведала: всю свою жизнь с самых ранних лет она грезила о ребенке. Но сколько бы Васса ни пыталась забеременеть, ничего не получалось. Она меняла партнеров, уходила от любимых мужчин. Но – ничего. Попытки в разные дни, месяцы, в полнолуние и затмение. Ничего. Разок повезло. Но плод вышел из нее густой кровавой слизью. Пятнадцать лет беспробудной ненависти к себе закончились сначала истошной истерикой, а потом смирением. Васса перестала ждать счастье и решила навсегда отказаться от мечты.

Как-то, прихрамывая из-за подагры, Штерн добрался до лавки, распахнул дверь, уже вне всяких сомнений предвкушая, что вслед за звоном колокольчика раздастся низкий голос Вассы: «Снова ты! Как же давно не заходил!» Но ничего не случилось. Дверь захлопнулась за его сгорбленной спиной, и никаких звуков не последовало. Доктор медленно подошел к небольшому прилавку, на котором лежали крупные деревянные счеты. За ними стояла Гретхен.

Васса была уже мертва.

* * *

Гретхен вытащила блокнот как раз в тот момент, когда подошли Флориан и Юстин. Если комиссар не уделил ей ни секунды внимания, то Юстин, наоборот, посмотрел с нескрываемым интересом и попытался, правда, неудачно, поймать руку для поцелуя.

– Ты Грета Альбур? Мой друг, комиссар Винклер, рассказывал о тебе.

Флориан вздохнул: «рассказывал» – это сильно завуалированное «поставил перед фактом».

– Гретхен, – вставил замечание доктор Штерн.

Мышцы на ее лице дрогнули. От раздражения Гретхен сильнее давила на карандаш.

Для вас Гретхен. Не Грета. Не помню, чтобы мы роднились. А вы – Юстин Ренн, верно?

Юстин кивнул. Его большие глаза, окруженные пушистыми ресницами, чуть сощурились.

– Как быстро ты их вылечишь?

Я знаю одну особу, которая считает вас самым красивым мужчиной во всей империи, хотя иногда вы уступаете первенство князю Бонро-Клеменскому.

Бровь Юстина поползла вверх, и он повернулся к Флориану. Тот лишь скрестил руки на груди.

– Я тебе говорил.

Минут тридцать назад он доложил Юстину, что на их территорию попадет гражданская. Тот особо не вдавался в подробности, полностью доверяя комиссару, но все же проявил интерес и в итоге пришел сюда. Несмотря на разный жизненный опыт, Юстин был намного мягче Флориана и порой получал настоящее удовольствие от общения.

– Надеюсь, я как-нибудь встречу вашу знакомую, – ухмыльнулся он, когда Флориан наградил его испепеляющим взглядом.

Ей больше 70, и будет сложно организовать встречу, но обязательно передам ваше желание.

Смотря на ошеломленное лицо командующего, доктор Штерн не удержался от смеха.

– Не волнуйтесь. – Он негромко стукнул тростью, привлекая к себе внимание. – Она со всем справится, не стоит донимать барышню вопросами.

Тихон облегченно выдохнул.

– Погоди-погоди, – затараторила Агнет, которая все это время молча сидела на краешке стула. – Так, значит, ты тут на две недели, верно?

– К сожалению, – не удержался Флориан.

Широкий рот Агнет расплылся в улыбке.

– Так это же чудесно! Меня зовут Агнет. Очень рада нашему внезапному знакомству! – Она прижала ладони к рюшам на груди. – Я давно хотела пообщаться с кем-то, кто использует подобную медицину. Как думаешь, на Венец твои травы могут повлиять? А ты умеешь делать целебные повязки?

Гретхен озадаченно нахмурилась, а Агнет тем временем уже схватила ее под локоть и развернула к выходу.

– Не волнуйся, голубка, я тебя не тороплю. Сейчас покажу твою комнату, а потом сразу же отведу в нашу лабораторию. Времени-то у нас ужасно мало!

Флориан вздохнул и вдруг услышал смешок Юстина:

– Моя дорогая сестра умеет развлекать гостей.

Флориан не знал, что его злило больше: то, как спокойно офицеры приняли девицу из ниоткуда, или же собственное беспокойство от ее присутствия. Зачем она так стремилась сюда? Что ей нужно? Если это игра скучающей барышни, то Гретхен зашла слишком далеко.

– Интересная особа, – отметил Юстин и погладил костяной набалдашник трости, с которой иногда ходил, пусть никаких проблем с ногами не имел.

– И что же в ней такого интересного? – Флориан хотел, чтобы вопрос звучал отстраненно, но вышло уж больно агрессивно, поэтому пришлось быстро прикрыть глаза и коротко выдохнуть.

– Сам скажи. Это ты смотрел на нее так, словно ждал, как она украдет что-то и выскочит в окно.

– Девчонка уж слишком сильно стремилась попасть сюда. Не знаю, с каких пор в штабе медом намазано.

Юстин сам считался напористым человеком, для которого не существовало преград, потому черты его лица вмиг разгладились, а в глазах заискрилось любопытство.

– Нам даже повезло, не дуйся. Она вылечит ребят. Готов поставить пятьсот золотых, что скоро ты перестанешь быть таким подозрительным и вы поладите.

– Через две недели забуду о ней, как о страшном сне.

Через два года, запирая на ключ лавку трав на старом рынке, Флориан несколько секунд молча постоит и посмотрит на дурацкий колокольчик. Словно плесенью, сердце обрастет чем-то страшным.

* * *

Коридоры замка походили на бесконечные подземные пещеры. Вокруг стоял полумрак, от которого не спасали ни факелы, отбрасывающие длинные змееобразные тени на каменные стены, ни множество маленьких окон. Иногда коридор словно прогибался и становился ниже – приходилось чуть наклоняться, чтобы не задеть макушкой потолок.

– Зануда комиссар выдал тебе комнату в башне, – хихикнула Агнет, идя впереди. – Ты же знаешь, откуда взялось его имя? Читала ту сказку? «Рыцарь Флориан и волшебная свеча».

Агнет быстро чеканила шаг и все время болтала, не останавливаясь.

– Там могут быть мыши, но ты не пугайся. Они не опаснее Фло-Фло. – Немного помолчала и, наклонив голову, уточнила: – Под «там» я, конечно, имею в виду комнату, а не сказку.

Гретхен хотела написать, что ладит со всеми животными и ничего не боится, а сказку не читала, но не успевала даже блокнот раскрыть.

– Совсем маленькая, но зато теплая.

Гретхен провела пальцами по шершавым стенам. Остановилась у деревянного комода, запачканного краской. Окно было квадратным, темно-бордовые шторы плотно закрыты.

– Ты же знаешь историю замка? – спросила Агнет, стягивая с малочисленной мебели пыльные чехлы. – Знаешь, почему башня чуть светлее?

Гретхен не обернулась. Так и стояла, смотря на закрытое окно, чувствуя, как сильно бьется сердце.

– Когда я только пришла сюда… О, это было так давно! – Агнет придвинула табуретку ближе к маленькому столику и смахнула пыль. – Мне сразу сказали про одну страшилку. В башне жил призрак, который по ночам распахивал окна и выл на луну.

У каждой легенды есть причина.

– Так ты что-то знаешь? – На хорошеньком лице Агнет вспыхнуло удивление.

Мелочи. Моя приемная мать была очень умной женщиной и много рассказывала мне про Граникант и его дома. Например, замку 80 лет, и прежде здесь был второй корпус Жандармерии. Поэтому тут такие длинные коридоры, а в подвале камеры.

– Кто знает, каких монстров видело это здание, – вздохнула Агнет.

А башню сделали позже, отсюда и ее другой цвет.

– Говорят, ее архитектор был убит возле своего дома кучу лет назад.

Грацевич.

Гретхен впервые написала это слово и резко отняла карандаш от бумаги, будто ошпарилась. Посмотрела на свои руки, которые вдруг мелко задрожали.

Она никогда не стремилась к чему-то уникальному. Жила-была девочка. И вот этот дефис – как стрела между тем, чего хотелось, и тем, как оно все обернулось.

– Грацевич? Ты про что?

Разве не так его звали? Павел Грацевич. Васса очень любила его работы.

– Не знаю, – пожала плечами Агнет. – Я так глубоко не копала. Ну ладненько, располагайся и отдыхай. Помолюсь, чтобы злой призрак тебя не украл.

Агнет закрыла дверь и ушла, а Гретхен снова посмотрела на окно. Сердце так сильно стучало, что мешало думать. Рывком она распахнула тяжелые занавесы.

Когда пыль осела, Гретхен смогла подойти ближе к ок-ну. Отсюда, с башни штаба сыска, открывался потрясающий вид на город. Красные, яркие крыши домов, аккуратный шпиль церкви, узкие, витиеватые улочки, похожие на ручейки.

Но Гретхен не удостоила эту красоту вниманием и сразу подняла взгляд выше – туда, к небольшому зеленому холму, что располагался аккурат напротив башни, и ничто не мешало наблюдать ни за самим холмом, ни за большим бледно-розовым домом, что стоял там уже сорок пять лет.

6. Брутализм

На собрании у Ренна привычно скучно. Заметно осунувшиеся от усталости офицеры смотрели на статхаудера без особого интереса и лишь изредка поддакивали ему. С парализованной рукой, с фиолетовыми синяками под выпуклыми глазами, в накинутой на плечи шинели Юстин Ренн выглядел как пугало – в лучшем случае. Он изрядно исхудал в последнее время, и мощная челюсть стала сильнее выделяться на благородном лице. Проходя мимо стола, он бросал взгляды на чашку чая и, замечая в ней свое несуразное отражение, гневно поджимал губы.

– Пришло письмо из деревни на юге. – Он указал кончиком карандаша на карту. – Староста пишет, что стоит засуха, а мокрой землей воняет. О чем это нам говорит?

– Венец, видать, – флегматично отозвался крепенький майор с густой шевелюрой и по-акульи мелкими зубами. – Будем заранее людей гнать или пускай живут? Вдруг обойдется?

– Они уже напуганы, – вздохнула Агнет. – Но переселяться не хотят. Все как обычно: там скот, могилы предков, идти некуда.

– Беда, – вскинул голову Архип, поджарый офицер, который нынче был у Реннов в немилости. – Значит, будем, как привычно, сторожить деревню. Может, и правда обойдется все.

– В нашем деле на «может» полагаться не стоит. Отправим нескольких волонтеров для наблюдения, пусть Ядвига этим займется. – Агнет накрутила завитую прядку на палец. – Да, – она наклонилась вперед, упирая ладони в бедра, – хорошо бы поторопить оружейников.

– Я веду переписку с госпожой Скавронской-старшей, – поморщился Ренн и замолчал, заметив, как сверкнули глаза сестры. – Но не стоит рассчитывать на ее прыть. Гениальные инженеры бывают возмутительно нерасторопны. – Он окинул взглядом кабинет, на миг остановившись на люстре, сиявшей нежным газовым светом. – Отправимся на юг в полном составе. Продовольствие можно будет забирать, например, в Аргофе, договоримся заранее с Комитетом охраны.

– Они неделю будут тянуть с нас все соки! – присвистнула Агнет и уронила лицо на ладони.

Юстин остановился напротив стола, заваленного различной канцелярской дребеденью, шумно вдохнул слабоватый запах остывшего чая и чернил.

– А ты куда-то спешишь?

– Нет, нет, конечно. – Сестра удивленно уставилась на него, нахмурив тонкие подвижные брови. – Но, Юстин, ты считаешь это удачным решением? Знаешь же, как Комитет охраны и Жандармерия относятся к сыску. Я скорее поверю, что Комитет позволит нам сдохнуть от голода. Мы никогда не выходили так далеко. Я не могу просчитать и понять заранее, с какими рисками мы там можем столкнуться. Тащить все слишком долго, нам понадобятся фонари, оружие, я уже не говорю о запасе еды. Придется положиться на Комитет, который нас терпеть не может. – Она немного помолчала, разглядывая карту за спиной брата, и добавила тихо: – А как получим новое финансирование, то лояльных к нам людей и не останется.

– Насколько ценно истребление Венца в том месте? – веско спросил Архип. – Пусть это станет проблемой ее высочества. Она вполне может организовать эвакуацию. Нас-то не послушают, а если она издаст указ…

– Вот как? – мрачно усмехнулся Флориан, который незаметной тенью стоял в самом углу кабинета. – Мы теперь сваливаем работу на княгиню, а сами боимся высунуться?

– Умоляю, не начинайте… – простонала Агнет, но Юстин остановил ее, вскинув ладонь.

– С оружием проблема, с Комитетом проблема, – загибал пальцы Флориан. – Еще и люди плохие – не хотят дома свои бросать. Я все верно понял? Господа, – он проворно забрался на край стола и качнул ногой, – в планировании вы, конечно, сильнее меня, но солдат я учу не сдаваться до начала. Если завоняло мокрой землей, значит, появится Венец, и нам надо – с оружием или без – ехать в ту деревню.

– Стало быть, договорились, – выдохнул Юстин, не скрывая, что порядком устал и желает скорее прогнать всех офицеров. – Мое решение не обсуждается. Я лично договорюсь с Комитетом. Но было бы, конечно, уместнее сперва съездить и проверить, как дела в шахте… Свободны!

Флориан встал и, подойдя к окну, осмотрелся. Февраль достиг своего пика, деревья все белые, словно в сахаре, сугробы внизу аж по колено. Если за две недели снег не растает, операция будет трудная.

– Хочешь помереть? – От его дыхания остался мутный след на стекле.

– Конечно, нет, – энергично ответил Юстин и стиснул пальцы в кулак. – Но посижу здесь среди бумаг и духоты еще немного – совсем свихнусь.

– Ты ненормальный, – повел плечом Флориан. – Надеюсь, бог убережет нас от лишней драмы, и с тобой ничего не случится.

– Понял, – сказал Юстин, и на его лице заиграла веселая улыбка, – буду осторожен, как мышь, лишь бы не потревожить твою ранимую душу.

– Н-да. – Флориан подошел к двери и, опустив ладонь на ручку, добавил: – Я считаю твою идею сумасшедшей, но спорить с приказом не буду.

* * *

Гретхен он встретил, когда та выходила из спальни больных солдат. Травница увидела его и улыбнулась, оголяя зубы. Флориан шумно вздохнул, ощущая, как усталость давит на плечи.

– Тебе что-то надо?

Это я была вам нужна. – Он прочитал написанное и услышал усмешку сквозь текст. – Это вы послали ко мне солдата, чтобы я помогла вам. Это вы, комиссар, и весь сыск позвали меня, потому что знали, что я нужна.

Отвратительное ощущение. Будто стало жарко до липкого пота и зловония, хотя мороз рисовал узор на окне.

– Ты настырно пыталась попасть сюда, пристав ко мне как муха, а сейчас несешь все это. Тебе надо было очутиться здесь, и я не знаю зачем, но, слово даю, выясню.

В таком случае мне придется вас убить.

Это она писала быстро, и Флориан бы посмеялся, были бы силы, но только поднял голову и посмотрел в ее глаза.

– Не стоит угрожать, если не справишься.

Ее смех напоминал сухой кашель, грудной и рычащий. Ничего очаровательного или красивого. Гретхен ведь довольно симпатичная, но вот она стояла, раскачиваясь, смеялась, и звук получался до мурашек отвратительный. Затихла так же внезапно, как и начала.

Желаете спор?

– Разумеется, нет.

Флориан уже хотел пойти по делам, как она, не желая дотрагиваться до него самого, легонько коснулась рукава.

У меня есть настойка из облепихи. Вкусная и крепкая. Хотите?

– Зачем мне это?

Это вкусно.

– У меня много дел, и… – Сложно найти причины, когда дела – это гора корреспонденции, от которой уже мутит, а выпить очень хотелось. В последний раз Флориан пил вино, которое делала кухарка, оно было приторным и очень крепким. – И я не могу тратить время.

Сейчас десять утра, куда сбегут ваши дела?

– Кажется, тебе неизвестно ничего о дисциплине.

Знаете, что я вижу, смотря на вас?

Он приподнял брови. Сам же посмотрел в ее глаза – такие светлые, что казались прозрачными, бледно-голубые, ярко контрастирующие с густой щеточкой черных ресниц.

Вам надо отдохнуть и немного расслабиться. У вас же глаза старика. А сколько вам? Двадцать пять? Через полчаса приду к вам в кабинет. Выпьем, вам будет полезно.

Он молча смерил ее долгим равнодушным взглядом, а затем развернулся и ушел.

Флориан посмотрел на часы – одиннадцать – и вернулся к бумажной рутине. Ренн нанял его, чтобы тренировать солдат, но секретарь сыска, хиленькая старушка в пышном парике, что делал ее похожей на шампиньон, ушла на пенсию, и часть документоведения свалилась на комиссара. Он, конечно, недовольно хмурился, показывая свое отношение к такой работе, но все же получал удовольствие от спокойных часов в кабинете, что напоминали ему время, когда он учил детей среди шелеста бумаг и постукивания деревянных счетов.

Флориан перевернул заполненный бланк и механически расписался в нем. Если сложить все бумаги, которые исходят из сыска, то их можно будет стелить здесь вместо ковров. В два слоя. От этих мыслей у Флориана разболелась голова.

Без стука дверь раскрылась одновременно с его утомленным вздохом.

– Не заблудилась, – печально заметил Флориан. – А жаль.

Гретхен проигнорировала его и закрыла дверь, толкнув ногой. Он, откидываясь в кресле, наблюдал за ее почти хозяйскими жестами: вот поставила бутылку на его стол, открыла его шкаф, достала его стаканы.

– Ты, черт возьми, не у себя дома.

Даже не остановилась. Поставила стаканы рядом с бутылкой, и стекло мелодично звякнуло. Подняла голову, кивая на бутылку, любезно улыбнулась. Чертова торгашка!

– Утром пьют только идиоты и тунеядцы.

Гретхен усмехнулась, откручивая крышку, и плеснула немного бледно-желтой жидкости.

– Ты еще и оглохла?

Она взяла стакан и, покачав его в руке, поднесла к губам. Пока пила, внимательно смотрела, сощурив глаза, на него. От напитка пахло немного сладко, но Флориан улавливал и тонкие кислые ноты. Он опустил глаза и заметил собственное отражение в мутной жидкости. Ее стакан с грохотом вернулся на стол. Голубые глаза посмотрели с вызовом.

– Иди к черту, – бросил Флориан и осушил до дна.

Настойка была приторная и крепкая, но пилась отчего-то легко, поэтому только после двух стаканов Флориан ощутил небольшое головокружение и, отодвинув от себя спиртное, встал. Размеренно посчитал в уме до десяти, расценивая состояние организма, убедился, что кабинет не плывет, а мысли в голове разложены по полочкам. Глянул на бутылку и поморщился.

– Гадость.

Гретхен уже сидела на диване и, поставив стакан у ног, с интересом разглядывала кабинет.

– Кто научил тебя делать такое?

Она заправила волосы за уши и написала в блокноте:

Васса. Моя приемная мама.

– И выпивать тоже она учила?

Легонько дернула плечом.

А это я сама.

– Действительно. По тебе видно, что выпивать ты совсем не умеешь.

Флориан раздраженно посмотрел на то, как мелко дрожит ее рука, сжимающая карандаш. Гретхен пила быстро, не делала паузы и, кажется, не собиралась останавливать себя. В этом, наверное, и была вся она: дикая, импульсивная, упрямая, не знающая, где остановиться. Флориан хлебнул из горла.

– Самое ужасное: мне нравится, – признался он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Я могу делать алкоголь из всего.

– Почему ты не готовишь на продажу? Можно зарабатывать неплохие деньги. Кому нужны твои травы, если вот, – тряхнул бутылкой, – золотое дно.

Это не лечит.

Флориан хмыкнул и, сделав еще один глоток, мрачно заметил:

– Ошибаешься.

Гретхен не ответила. Подняла голову и посмотрела на книжный стеллаж, на заставленные документами полки – с каждым днем их в его кабинете становилось все больше и больше.

Вы не выглядите как учитель.

Эту игру они уже проходили. Флориан скрестил руки на груди, готовясь к долгой баталии.

– А на какого я, по-твоему, похож?

На того, кто убивает.

Она медленно прошлась вдоль стеллажа, еле касаясь пальцами книг. На выдохе обернулась и снова посмотрела на комиссара.

И слишком часто умирает.

Флориан тихо засмеялся, смотря на нее из-под опущенных ресниц.

– Говоришь так, будто что-то знаешь о смерти.

Я знаю только то, что мне позволено.

Флориан приподнялся, чтобы удобнее сесть в кресле, и чуть нахмурился.

– Полагаю, ты из тех, кто считает, что все в жизни решено богом или судьбой.

Посмотрите на меня.

Она сделала пару шагов назад и, раскрыв руки, словно для объятий, предстала перед ним. Флориан без особого любопытства вновь окинул ее беглым взглядом: черное платье с горловиной, старые грубые ботинки, темно-рыжие кудри. Скорее всего, кто-то считал ее весьма хорошенькой, Флориан – нет. Он вообще ни черта не считал. Только количество спиртного, чтобы сохранить трезвость ума.

Гретхен плавно покружилась на месте, позволяя лучше себя рассмотреть. А потом остановилась и, отогнув ворот платья, показала розовый шрам на шее. Целое мгновение стояла, не шевелясь.

Если бог и есть, то он дал мне лишь этот шрам.

– Откуда он у тебя?

Только бог знает.

Гретхен рассмеялась беззвучно, и Флориану показалось, что он очень давно не слышал такой невыносимой тишины.

– Значит, благодарности к богу ты не испытываешь.

Это поднимает меня в ваших глазах?

В вопросе он уловил вызов и не смог не усмехнуться. Флориан прекрасно понимал, что они присматривались друг к другу, выискивая смутные поводы для недоверия, чтобы затем практически радостно кивнуть, удостоверившись, что и этот человек – мразь. Он не был особо придирчив, но всегда оставалась гранитная стена, через которую проходили только редкие гости, которые потом нервно озирались по сторонам, так и не веря, что Флориан их пропустил.

– А должно? Впрочем, – он повернулся к столу и взял бутылку, – зачем тебе об этом волноваться?

Держите меня на расстоянии, комиссар?

– Считаю уместным держать тебя там, где тебе и место, – холодно отозвался он. – Сейчас ты исключительно наемный работник. – Во рту стоял приторный вкус, как будто облизал ложку меда. – Но тебе не помешало бы ознакомиться с дисциплиной. Пойми, ничего личного, но я в некотором роде ответственен за здешний молодняк и обязан следить за всем, что тут происходит. Иногда кажусь себе занудным старикашкой, вот дерьмо, но что поделаешь? Кто-то же должен.

Флориан услышал тяжелые, шаркающие шаги: Гретхен обходила его кабинет по кругу.

– По правде говоря, я благодарен тебе за спасение ребят. И этого достаточно, чтобы не вышвырнуть тебя силой отсюда, но… Черт, вот что ты делаешь?

Гретхен застыла на месте, пойманная, словно ребенок за шалостью. Она стояла одной ногой на сиденье кресла, другую занесла на спинку, явно желая поближе рассмотреть стройный ряд книг на верхней полке. Хорошо хоть, сняла ботинки.

Флориан подошел к ней, намереваясь немедленно схватить и опустить на пол, но остановился. Ее босые ноги, вытянутые на носочках, выглядели очень гибкими, плотная ткань платья задралась, демонстрируя гладкие колени. Подумав, что слишком уж долго бестактно пялится на женские ноги, он отвел взгляд.

Гретхен тем временем аккуратно вынула книгу из ряда собратьев. Захрустел переплет, как черствый хлеб.

– Тут не мои книги. – Это не должно было звучать как оправдание, и Флориан качнул головой. – Конечно, некоторые мои, но часть притащила сюда Агнет, потому что у нее уже места нет.

Гретхен кивнула. Вернула книгу на место и, повернув голову, взяла блокнот, который опустила мгновением ранее на полку.

Не надо про благодарность. И про дисциплину. Я делаю то, что могу, а если получится, то больше. И если потом вы ощутите вину за то, что выпивали со мной, то этого тоже не надо.

– И не подумал бы.

Гретхен улыбнулась.

Он чувствовал, что ей нравилось общаться с ним. И дело, разумеется, не в алкоголе. Просто Флориан не смотрел на нее, как другие, что боязливо относились к ней с притворной жалостью. Ах, бедняжка, такая молодая и хорошая, а вот калека, обидно, конечно! Флориан же старался говорить с ней так, словно Гретхен могла отвечать ртом, выдавать звуки, которыми так просто балуются полноценные люди. Возможно, даже женщина, воспитавшая ее, так и не смогла привыкнуть к немой девочке рядом; так и не полюбила, как родную; до самой смерти смотрела на Гретхен, точно на случайно подобранную во дворе кошку. Но всему обучила и голой не оставила. Только в лавке среди цветов и сборов Гретхен ощущала себя по-настоящему живой, и Флориан это заметил сразу. Гретхен наверняка верила, что умрет такой же печальной, как эти увядшие цветы, и превратится в шелестящую труху. Будет лежать одна, поглощаемая временем, разлагаться и падать все ниже и ниже в мягкую почву, чтобы потом из сердца выросли новые молодые цветы.

О чем вы мечтаете, комиссар?

У него ответ словно всегда вертелся на языке.

– Я уже много лет ничего не хочу.

Много денег?

– Что? Нет. Я же сказал.

Счастье для всех и исчезновение Венца?

Другой бы застонал. Она точно паразит, что не мог упустить цель, пока не выпьет из нее все соки.

– Разве это не желание каждого?

Я не заглядывала так далеко.

Короткий вздох. Непонятное чувство, словно внутри стало шероховато и неудобно.

– В таком случае о чем мечтаешь ты?

О доме.

У нее глаза вдруг заблестели серебром. Флориан не был глуп и сразу понял, что Гретхен ждала этот вопрос. Возможно, не от него, но ей явно хотелось рассказать. Ну что ж. Сам напросился.

Странно, да? Но более всего я хочу иметь дом, в котором всегда будет весело и тепло. Из которого меня никто не сможет выгнать. Большой дом и семья. Хочу много детей. Меня удочерили, поэтому, конечно, я заберу немного детишек с улицы.

Как в театре после монолога, она вскинула голову и выдохнула, хотя ни фразы не произнесла. Флориан перечитал ее слова, потому что в его маленьком, потрепанном мирке «семья и дети» являлось чем-то сказочным и чужим.

– Не ожидал.

Глупо, верно?

– Нет.

Васса подарила мне дом и дала все, что я знаю, но дети, которые выросли без семьи, всегда к ней тянутся.

Она писала очень быстро. Как говорящий человек под действием бурных эмоций.

– Не могу согласиться с тобой, – отрезал он.

Гретхен ухмыльнулась и взяла бутылку. Сделала глоток, задержала напиток во рту, словно пробуя на вкус сладковатый шарик. Флориан посмотрел на часы, стрелка которых лениво тянулась к часу дня.

Брось! Хоть ты и бука, но солдаты тебя обожают.

Она легко коснулась сжатым кулаком его плеча. Отвратительная фамильярность!

– Это не значит, что я этого хотел.

Губы расплылись в приторной улыбке.

Так чего же хотел ты?

– Тишины.

Она уронила блокнот к нему под ноги и захохотала: никаких звуков, только странное горловое дребезжание. Флориан невольно двинул плечом, точно отряхиваясь от чего-то.

Невыносимо.

Да, то слово, которое было у него в черепушке и плавилось внутри тела. Не-вы-но-си-мо. Он не был ей ничем обязан, и если окажется удачлив, то после этих недель более ее не встретит, поэтому с ней, как со случайным попутчиком в дороге, должно быть просто и свободно. Но боже! Мурашки по коже от беззвучного смеха, от этой отвратительной тишины, от того, как она резко останавливается, словно снова становясь настоящей.

Алкоголя осталось только на дне, и Флориан не заметил, как Гретхен разом выпила все.

Мне нехорошо.

Написано крупными буквами и где-то с краю.

Заскрипели рамы, Гретхен распахнула окно и пустила в кабинет морозный воздух. Снежинки легли на подоконник.

– Закрой. – Флориан поднял бумаги, которые ветер сдул со стола.

Она даже не повернулась. Стояла, держала руки на створках. Ветер касался ее волос. Флориан подошел и резко ударил по раме, закрывая одну половину. Гретхен, медленно повернув голову, посмотрела на него с непонятной злостью.

– Что? – выдохнул он, без всякого такта отодвинул ее от окна и посмотрел вниз: на снегу прямо под окнами лежало что-то маленькое и темное.

– Могла бы сразу его в окно выбросить. С каждой минутой, Альбур, ты кажешься мне все глупее и глупее. Есть ли этому предел?

Гретхен, забравшись на подоконник, высунулась на улицу так, что в комнате остались только ее ноги и зад. Флориан обреченно закатил глаза.

– Какого черта ты творишь?!

Она бы не ответила – он сам это знал. Его начинало немного беспокоить то, что Гретхен висела вниз головой, пьяная и, как Флориан давно понял, невозможно упрямая. Он подошел ближе, ловко обхватил ее за талию и потянул на себя.

– Второй этаж, – мрачно произнес он. – Разобьешься, идиотка. Теневой сыск уже закрыл бюджет в этом месяце, мы на твои похороны не станем тратиться.

Гретхен тяжело дышала. Обычно бледное лицо теперь украшал пунцовый румянец, вызванный алкоголем, светло-голубые глаза, так странно похожие на лед, влажно блестели, растрепанные рыжие кудри падали на лицо. Она напоминала густой хвойный лес, средь которого осторожно золотится рассветное солнце.

– Пойдем. Найдем твой блокнот.

Флориан накинул на плечи плащ, раскрыл дверь, пропуская слегка шатающуюся Гретхен, и вышел следом. Они торопливо прошли по коридору, но, когда оказались у лестницы, Гретхен вдруг остановилась.

– Ну?

Она медленно приблизилась и, словно пробуя воду, аккуратно опустила ногу на ступеньку. Затем так же осторожно сделала еще шаг. Флориан, который смотрел на это безобразие, чуть приподняв смоляную бровь, не выдержал:

– Поверить не могу! Ты напилась.

Одарив его испепеляющим взглядом, Гретхен кое-как сделала еще пару шагов и довольно кивнула. Флориан быстро догнал ее и схватил за локоть. Хотелось опустить ее в снег, в ледяную воду, сделать так, чтобы она немедленно отрезвела.

Небольшая дверка во внутренний двор распахнулась со скрипом. Белый снег под чистым синим небом блестел до рези в глазах. Чувствуя бодрящий холод, Флориан сделал два решительных шага и толкнул Гретхен в сугроб.

– Умойся.

Она повалилась, раскинув руки. Черное на белом – как ворона, раскрывшая крылья. Лежала, смотря на небо. Флориан подошел к ней с блокнотом в руке и наклонился, чтобы поднять. Не было никакой заботы в его быстрых, порывистых движениях. Наверное, с большей нежностью он бы поставил мешок с картошкой.

– Что меня раздражает, – почти усмехаясь, начал он, – ты же, несомненно, знала, что легко пьянеешь, но при этом все равно пила, не думая о последствиях. Если считаешь, что твои проблемы могут и будут решать другие люди, то ошибаешься. Ты достаточно взрослая, чтобы взвешивать ситуацию и брать ответственность хотя бы за себя.

Они стояли во дворе, мелкий снег падал на головы и таял на волосах. Вокруг белым-бело. Серые стены и высокий коричневый тополь, угрюмо росший в углу, были штрихами в унылой картине. Гретхен закинула голову и, распахнув рот, как шебутной ребенок, смотрела на небо. Флориан почувствовал себя великовозрастным идиотом и дураком. Неумелый учитель, который и с людьми-то ладит паршиво.

Чего же он хотел? Может, Гретхен права и ему пришлось бы по нраву всеобщее счастье? Кто бы знал.

Флориан обхватил ее за плечи и повел вверх по лестнице. Гретхен, которая не могла говорить, отчего-то была феерически шумной: она часто-часто дышала, постоянно спотыкалась, зачем-то хлопала ладонями по стенкам и издавала горловые звуки, похожие на рычание.

Флориан бросил взгляд на лестницу: всего три пролета. Бесконечных три. Позволить ей идти самой он не мог: вот расшибется, а терпеть зубодробительные речи Юстина ему.

Гретхен запрокинула голову и посмотрела на него, криво усмехнувшись. Его сильные руки давили ей на плечи и толкали вперед.

– А что тут у вас? – раздалось вверху.

– Это точно не касается тебя, Агнет, – раздраженно бросил Флориан.

Послышались энергичные шаги и шелест юбки.

– Ты напоил девушку?! – Агнет перегнулась через перила. – Фло-Фло! Уж от кого, от кого, но от тебя не ожидала.

– Спятила? – флегматично поинтересовался Флориан.

Агнет нахмурилась. Ее взволнованный взгляд перебегал с него на Гретхен и обратно.

– А что тогда случилось?

– Слушай, – они дошли до верхнего этажа, где располагалась комната Гретхен, и Флориан остановился, – возможно, ты совсем отстала от мира со своими исследованиями и прочим, но некоторые люди – идиоты, которые не думают о последствиях.

До комнаты в башне еще совсем немного, и Гретхен уже шагала сама. Пока Флориан тащил ее по лестнице, она вполне пришла в себя.

– Хорошо, что ты позаботился о ней, – заметила Агнет. – Здесь и мы, и наши гости – это одна большая семья.

Флориан с трудом подавил тяжкий вздох.

– Я просто избавил себя от лишней мороки.

Агнет не растерялась и лучезарно улыбнулась:

– Даже если так.

Гретхен опустила ладонь на блокнот, а потом, тряхнув головой, снова посмотрела на комиссара. Пальцы коснулись грудной клетки, вздох, короткий кивок, не закрывая глаз.

Винклер не успел ничего сказать, а ее дверь уже захлопнулась.

– Что это было? – растерялся Флориан.

– Я думаю, «спасибо». – Агнет погладила его по плечу и ушла, а Флориан все же немного постоял на месте, смотря на закрытую дверь.

Если бы Флориану вдруг пришло в голову вернуться и, не дай бог, открыть дверь, то он увидел бы, как Гретхен ревет, закусив кулак.

* * *

Лина словно играла, проверяя, насколько терпелив Маркус. Она то была покорна, ходила, опустив глаза в пол, говорила тихо и вздыхала так безропотно, точно являлась самым беспомощным существом на земле. И когда Маркус успокаивался, полагая, что его ругань укротила ее, а в дурной белокурой голове нашлись капли рассудка, Лина снова сбегала. Она никогда не делала это по-настоящему. Не брала вещи, не пряталась. Уходила днем в одном из пышных розовых платьев, так похожих на цветок пиона, и вечером, когда Маркус вел ее обратно, выглядела счастливой.

Густав не боялся ее исчезновения и не запирал. Она была для него словно птица, которая может наслаждаться небесным простором, но всегда вернется в клетку. В Граниканте, хоть жандармы и следили за порядком, для хрупкой и наивной Лины было небезопасно.

В пятницу, когда солнце осветило небо бледно-розовым закатным сиянием, она крутилась у штаба сыска в поисках Тихона Тарлецкого. Солдаты убирали во дворе снег, и среди черно-красных мундиров.

Лина никак не могла рассмотреть знакомое изящное лицо.

Зимой замок сыска напоминал белую крепость. Массивные каменные стены покрылись ледяными наростами, узкие окна бликовали белым ярким светом. Конусы темно-зеленых елей, что, как оловянные солдатики, сторожили подъездную дорожку, облепил снег. На фоне молочного неба замок из светлого камня терялся, но именно из-за этого у смотрящего на него возникало странное чувство, будто штаб не стоит на земле, а плывет внутри огромного облака.

Лант от скуки смотрел в окна. Первый этаж. Второй. Третий. Взгляд застыл. Глаза сдавило от острой боли. Это был цвет, это был чертов цвет! На третьем этаже стояла молодая женщина, и ее волосы сияли оранжевым.

* * *

Маркус не мог спокойно жить дальше, до сих пор ощущая то пугающее чувство, которое возникло, когда он увидел в окне силуэт. Ему не везло, и он уже не впервые столкнулся с подобным, но сейчас, когда это не было ему в новинку, все стало куда хуже. Теперь Маркус не мог списать это на случай.

Тяжелый камень, который лежит на груди и давит на нее. Холодная земля, покрытая льдом, грязная и черная. Чувство, словно смотришь на торнадо, находясь внутри него, не в силах пошевелиться. Маркус был готов разрыдаться.

– Я недавно видел девушку, шеф, и, честное слово, она напоминает вас.

Маркус почувствовал, как земля начинает очень-очень быстро крутиться под ногами.

– Вчера я заметил одну девушку, – повторил он, понимая, что голос звучит тихо и сдавленно, будто из-под подушки. – Она стояла далеко, поэтому я не мог рассмотреть ее лицо, но она точно рыжая, и… – Вздох.

Не в силах сопротивляться он поднял голову и посмотрел на Густава. – Знаете, когда слышишь похожие песни, то часто думаешь: «Они могли быть от одного музыканта»? Люди часто оставляют какой-то знак, не осознавая этого. Та девушка и вы словно отмечены. Цветом.

– Неужели? – Голос звучал насмешливо, но Маркус видел, как барона била мелкая дрожь, а за напускным ехидством не получалось скрыть волнение.

– Вы же знаете, шеф, что в вас необычная сила. Да это все знают. – Он шмыгнул носом. – И у нее было что-то очень, очень похожее. Я стоял довольно далеко, но все чувствовал. Да и цвет. До этого видел только ваш и баронессы.

– Может, тебе просто понравилась баба, – ядовито сказал Густав.

– Нет, господин Верденберг.

Густав достал из кармана брюк помощника пачку сигарет. Маркус удивленно присвистнул: шеф всегда предпочитал более качественный табак. Щелкнула зажигалка. Затянувшись, барон прижался спиной к стене дома. Вид у него был нарочито расслабленный.

– Расскажи мне о ней.

– Да я уже, в общем-то, все сказал.

– Давай снова. Ничего не упускай.

Сколько они знакомы? Больше двух лет? С тех пор как Кристина пригласила его в дом на холме и порекомендовала для работы в семье, он стал помощником Густава Верденберга и практически всегда следовал за ним. Барон был для него самым важным человеком; тем, чьи повадки, привычки, черты он изучил полностью. Но то, что Маркус наблюдал сейчас, было совсем другим. Он не знал, как вести себя с таким шефом – взволнованным и нервным.

– Я был рядом с сыском.

– Что ты там делал?

– Наша дурочка там шаталась. А я от нехрен делать на замок смотрел. В одном из окон стояла женщина. Сложно было рассмотреть лицо, но, чую, она совсем молодая. У нее длинные волосы, и цвет почти как… – Маркус посмотрел вначале на сосредоточенное лицо, затем на копну блестящих рыжих волос, – как у вас.

– Рыжих много, – флегматично заметил Густав.

– Ну да, много.

– Еще что?

– Потом ощутил, как в груди стало тяжело. Знаете, когда я вас впервые встретил, то понял, что вы – очень сильный человек и мне надо следовать за вами, – буднично произнес Маркус.

– Когда увидел ту бабу, тоже захотел за ней идти?

– Нет, – усмехнулся Маркус. – Скорее захотел сбежать куда подальше.

Он боялся спрашивать, но, смотря на непривычное поведение Густава, просто не сумел остановить себя. Бежал через горящий лес и не мог из него выбраться.

– Шеф, помните, мы с вами были в игорном доме?

Красный полумрак, тяжелые шторы, спертый воздух, упоительно пахнущий разными духами, звучные, охрипшие от табака голоса, игральные карты на зеленом сукне. В стакане плескался алкоголь, таяли кубики льда. Пьяный Густав смеялся задорно и легко, как мог бы только смертный.

– Допустим, помню.

– Тогда вы много выпили, и мы чуть поговорили. Я рассказал вам про то, как ненавидел свою мать, и про родную деревню. Я всегда стыдился своей семьи, и для меня было важно, что вы выслушали меня. А потом я сказал, когда у меня будут дети, я не позволю им жить в нищете. Помните? – Маркус смущенно вытер нос. – Я еще спросил, почему вы, такой богатый и могущественный, не имеете детей.

Он посмотрел на Густава и вздрогнул: барон тяжело дышал и, распахнув глаза, глядел в пространство перед собой. Отступать было поздно.

– Вы тогда сказали, что потеряли ребенка. Как можно поте…

Тяжелый кулак ударил его в скулу. Маркус часто-часто заморгал. Густав схватил его за ворот рубашки и прижал к стене так сильно, что пришлось встать на цыпочки.

– С детьми многое может произойти. – Голос Густава был обманчиво ленивым. – Мой сын умер при рождении, когда акушерка повредила ему шею. Ребенок прожил пару минут, не кричал и не плакал. – Он глубоко вздохнул и внимательно посмотрел на Маркуса. – Кристина до сих пор не отошла от той трагедии, поэтому лучше дай мне слово, что больше никогда не заговоришь об этом.

– Хорошо, хорошо!

– Вот и славно, – кивнул Густав и разжал пальцы. – Мы оба не хотим печалить ее, верно?

Под пристальным взором не оставалось ничего, кроме как согласиться, но, к несчастью для самого Маркуса, зерно сомнения уже пустило в нем корни.

Интерлюдия

Во всем Граниканте не нашлось бы человека счастливее Кристины Грацевич.

У нее, как в сказке, было все – абсолютное, всеохватывающее все. Даже больше, если такое вообще возможно: красота, деньги, здоровье и цветущая молодость. Она никогда не болела чем-то тяжелее простуды, не жаловалась на головные боли или тошноту, ее лица не касалась косметика, а волосы были такими густыми, что их еле удерживали сразу несколько заколок. Не проходило ни дня, чтобы заботливый папенька не подарил ей диковинку, лишь бы увидеть радость в ясных глазах.

Весной того далекого года Кристине только исполнилось девятнадцать лет, и она, едва вступив во взрослую жизнь, уже готовилась провести ее счастливо.

Будучи человеком умным, Павел Грацевич никогда не позволял себе строгости, оттого Кристина не смела жаловаться на тиранию родителя. Грацевичи были богаты до зубного скрежета завистников. Видные сановники и сам государь обращались к Павлу. За утонченный, словно кружевной, дворец в столице Грацевич получил несколько сундуков, полных золота. Единственной тратой стал дом – бледно-розовый дом в Граниканте, увенчанный темно-красной крышей, с большими окнами и крепким деревянным полом.

Дом на холме.

Кристина не знала других мест. Ее первый шаг случился на цветастом ковре в гостиной, первое слово она произнесла в люльке под балдахином. В юности она показывала гостям дом, с любовью касаясь стен и благоговейным шепотом рассказывая о чудесах, что виделись ей, когда она блуждала по коридорам еще совсем крохой.

Четвертое апреля

Вторник

Даже в день смерти Кристина бы помнила об этом дне. Они вместе с папенькой отбывали в деревню, чтобы провести у тетушки несколько дней. Утомительные дни, полные невыносимых старушечьих рассказов. Кристина с удовольствием осталась бы дома, но отец настоял на поездке. Он пытался набросить ей на плечи свое пальто. Только апрель, милая, еще холодно. Кристина смеялась звонко и легко, шутливо отходя в сторону – ну, папенька, мне хорошо. Не волнуйся.

Она была высокой и статной, с узкой талией и большой белой грудью, что вздымалась в декольте хлопкового желтого платья. Длинные волосы цветом напоминали лепесток белой лилии, ясные глаза чудесно щурились, когда она задорно смеялась. Болтали, что в Соральдо нет никого прекраснее молодой девицы Грацевич.

Поклажу загрузили в карету, кучер сел на облучок. Павел нетерпеливо распахнул двери и глянул на дочь: Кристина – ох, ну что за ребенок! – забыв обо всем на свете, играла с дворняжкой. Рыжая собака счастливо лаяла, вертела хвостом, а девушка смеялась и гладила ее по розовому брюху.

– Хозяйка! – ахнула служанка и взмахнула пухлыми руками. – А если тяпнет?!

Кристина подняла голову и улыбнулась, демонстрируя белые зубки.

– Да ты только посмотри, какая чудесная шерстка.

– Цветочек, пожалуйста, садись в карету. Мы спешим!

Папеньку Кристина слушалась беспрекословно, потому сразу же распрямилась и, отряхивая платье, двинулась к экипажу. Но собака побежала за ней. Клацнули зубы, и животное, играя, потянуло ткань. Кристина запрыгала на одной ножке, пытаясь не упасть, но все же не смогла удержаться.

От встречи с брусчаткой уберегла чья-то рука, которая вовремя схватила ее за талию. А затем мгновение – и ее перевернули, позволяя поудобнее встать. Кристина захлопала ресницами.

– Б-большое спасибо.

Она подняла блестящие глаза и застыла. Мужчина чуть старше ее. Некрасивый, одет паршиво, сюртук на плече порван, голубая сорочка старая и будто с чужого плеча. Но рыжие локоны так интересно падают на лицо, а глаза сияют столь маняще, что сердце Кристины на секунду замерло.

Незнакомец не спешил и крепко удерживал за талию. Время вдруг остановилось, словно позволив обоим хорошенько присмотреться друг к другу. В тот миг никто, кроме ее отца, не понял масштаба беды. А Павел, устало смотря на так не вовремя повзрослевшую дочь, смог только с грустью вздохнуть и отвернуться.

Тряхнув рыжей шевелюрой, незнакомец вышел из оцепенения.

– Густав. – Он сжал кончики девичьих пальцев.

Ее зеленые глаза сверкали, как капли росы на молодой траве, на щеках играл пунцовый румянец. Хоть Кристина и привыкла к вниманию, никогда прежде на нее не смотрели так пристально.

Впереди долгая, утомительная дорога, а Кристина все ловила взгляд Густава и улыбалась до боли в точеных скулах.

– Я еще вас увижу? – Голос у Густава безэмоциональный, сухой, и от этого у Кристины еще сильнее кружилась голова.

– Да! Конечно, да!

Миллион раз.

* * *

Как его звали?

Мягкое и липкое на языке, как будто карамель слизнула с ложки.

Кристина прижимала подушку к лицу и крутилась на кровати. Густав-Густав-Густав. Не помнила, как именно он произнес свое имя, на какую букву сделал ударение, но ясно воображала его глаза, которые словно все на свете знали. Большие черные зрачки и тонкая голубая радужка. Никогда Кристина не видела ничего интереснее.

В детстве перед сном, смотря на невесомые тени на стене, она воображала, как герой ее романа непременно появится внезапно и осветит всю и без того светлую жизнь, показав, что мир куда больше и прекраснее. Кристина, которая в жизни не сделала ничего тяжелее реверанса, уже была готова идти за ним и в огонь, и в воду, и на старую ферму, потому что любовь, как она верила, – это когда все вокруг превращается в угли, а ты следуешь за сердцем в самое пламя, ни о чем не жалея.

Так, впрочем, и случилось.

Кристина, щурясь, смотрела на костер, в котором трещал хворост. Вот тебе, молодая Грацевич, пламя, после которого останется пепелище. Она чувствовала жар огня и боялась приблизиться. В ее глазах отражались оранжевые всполохи.

– И часто вы сюда приходите?

Густав вскинул голову и улыбнулся.

– Реже, чем хотелось бы. Раньше в этих местах было полно оборванцев и хулиганов.

– У вас была дурная компания?

Он посмотрел на нее, и сердце ушло в пятки.

– Любая компания дурная, если она вам не симпатична, барышня.

Сделал ударение на последнем слове, будто подчеркивая пропасть между ними. Дворянское звание Павел Грацевич получил в дар от его величества еще до рождения Кристины.

– Прежде я сюда часто приходил, но с некоторых пор у меня нет ни времени, ни желания.

– Вас терзает прошлое?

Густав мягко засмеялся, откинув огненно-рыжие волосы.

– Прошлое не волнует только мертвых. Уверен, даже в твоей чудесной жизни есть что-то, что заставляет переживать.

Они знакомы месяц, может, чуть меньше, но Густав видел до самого края души. Только он, он один во всем свете мог решить, что такая прекрасная и богатая барышня о чем-то печалится. Кристина задыхалась от восторга.

Они могли бы пойти в приличное место, она бы заплатила – и не сожалела бы об этом, но Густав настоял, что покажет ей город так, как никто бы не смог. В тот раз пришли к старому мосту, где вечерами горели большие костры. Густав купил у старухи на рынке яблоки. Он дал за фрукты три монеты, хотя они стоили две, и от сдачи отказался. Кристина уже устала восторгаться им. Она не знала, откуда у него деньги – сама все получала от папеньки, но ничего у Густава не спрашивала. От него пахло горько и пряно. После она, конечно, узнает, что это порох и вино.

Густав подал Кристине яблоко, и их пальцы на миг соприкоснулись. За месяц – впервые. Она вздрогнула, покраснела, но взгляд не отвела. Он так и стоял над ней, как дурак, с протянутым яблоком.

Кристина Грацевич, самая красивая девушка княжества, краснела от его взора и задыхалась каждый раз, когда он обращался к ней. Густав усмехнулся и, отбросив в темноту уже ненужное яблоко, склонился к розовым губам.

Павел бы ни за что не понял, если бы она однажды, приведя Густава, сказала, что это ее суженый. Кто бы понял? Юноша хоть обаятелен и со средствами к существованию, полученными таинственным путем, но явно не их круга. Отец не позволял себе мысли о глубокой привязанности. Ну, поиграется девочка да забудет. С кем не бывало?

Ни с кем.

Другим повезло встретить кого-то заурядного, закрутить роман, насладиться терпкой надеждой на счастье и обжечься. А Кристине нет. Она с разбегу врезалась в свою судьбу, и капкан тут же захлопнулся.

Павел, уверенный в том, что его цветочек скоро найдет новую забаву, просто не знал: это не любовь, это что-то выше, больше, сильнее. Кристина – часть пророчества, литая деталь, и даже если бы она захотела, то не смогла бы выпутаться.

Она и не хотела. Зачем ей, если Густав, восхитительный Густав, любил ее и заботился о ней. Если только с ним она так счастлива. Если все девятнадцать лет до него взять и выбросить, а с ним – вечное, счастливое лето.

Служанка, которая прежде помогала Кристине принимать ванну, теперь не допускалась в комнату, – так велел Густав.

Никто с ним не спорил.

Никогда.

Павел Грацевич, резко постаревший, все чаще покидал дом, занимался делами и будто боялся посмотреть правде в глаза: нет, не разлюбит. Этот человек без статуса въелся в их семью, как хищник в добычу. Когда они все же встречались, Павел хотел что-то сказать, разозлиться, вцепившись в ворот рубашки мерзавца, потребовать, чтобы сукин сын исчез навсегда. Но Густав улыбался и проходил мимо.

Кристина ждала ребенка. Павел Грацевич, который не мог смириться с рождением наследника вне брака, хорошенько напившись с горя, пригласил в дом священника, заплатил ему за молчание. Держа в руке стакан коньяка, он взмахнул для благословения, и пролил пару капель на дорогущий ковер.

Никогда больше не цветочек, не юная Грацевич, а бледная и пузатая Верденберг бродила по коридорам, рыдала по ночам и молчала, молчала, молчала. Прежде дом был ее крепостью, надежным пристанищем от всех бед, а ныне она не видела в нем ничего радостного. Все здесь уничтожил и испортил ее дорогой супруг. Густав пришел в дом на холме, проник в его нутро и разворотил все, стирая хорошее и доброе, зажигая лишь боль и ненависть.

Он должен был стать для нее путеводной звездой, за которой она бы пошла на край света, а оказался и цепью, и кнутом. Кристина, придерживая рукой живот, шла по лестнице. Может, когда ребенок родится, все обернется? Не может быть, что сердце Густава оказалось правда таким злым. Ведь он, ее дорогой возлюбленный, как и всякий человек, склонен к перемене настроения и, наверное, рано или поздно вновь станет с ней нежен.

Главное, верить.

И ждать.

– Дорогая моя, – равнодушно обронил Густав, избегая смотреть ей в глаза. – Наш сын, – пауза, – умер.

– Ты врешь.

Густав, ее дорогой возлюбленный, как и всякий человек, склонен к перемене настроения.

Густав – не всякий человек.

Густав – не…

Во всем Граниканте не нашлось бы женщины несчастнее Кристины Верденберг.

7. Сюрреализм

Устроить встречу с начальником Комитета охраны оказалось удивительно легко.

Ферхов, нагулявшись накануне на юбилее у одного из своих бесчисленных заместителей, вел себя как дальний родственник и вместо крепкого рукопожатия расцеловал Юстина в обе щеки. Веселость Ферхова могла бы озадачить кого угодно, но Юстин отлично знал, что этот тучный краснощекий мужчина, похожий на быка, ни врать, ни лицемерить не умеет. Генерал Ферхов был стерилен, как спирт. Даже немного скучно. Глава жандармов Азаров хитрил больше для формы, чем из-за собственного коварства, а глава охраны прямой, как удав.

Он не попытался прикрыться бумагами или помощниками, когда Юстин забрал на службу в сыск Катерину. Сам пришел. Стучал здоровенным красным кулаком по полированному столу и грозился вызвать его на дуэль. Только Агнеша спасла. Вбежала в кабинет: в одной руке нюхательная соль, в другой – револьвер.

Потом, когда Ренны выпили немного ядреного коньячка, Юстин осторожно полюбопытствовал, правда ли она собиралась стрелять. Та смеялась, говорила, что не знает.

А на Ферхова этот револьвер хорошо подействовал. Генерал сразу заикаться начал, отступил.

– Вы же сами понимаете, единственная дочь!

Юстин понимал. Да он бы сам любого порвал за своего ребенка, вот только его Доры нет рядом уже много лет, и никто за это не заплатил. Он улыбнулся, отметая свою личную боль. Потом. У него вся жизнь на страдания. Он целую армию создал, чтобы тосковать по дочери было интереснее.

– Дочка – это замечательно, просто прекрасно. Вот только, клянусь, чем захочешь, она сама пришла сюда!

Не поверил. Юстин понял это сразу, и не по взгляду. Просто он сам никому уже не верил. Ферхов ушел громко – казалось, он захлопнул даже несуществующие двери.

Теперь они снова встретились. Короткий диалог, похожий на перебрасывание мяча, пара хиленьких шуток, чтобы перейти к обязательной части – перемыванию костей Азарова. Как бы ни скандалили генералы, обсудить третьего у него за спиной – святое обязательство. И когда весь церемониал исполнен, можно переходить к сути.

Как же хохотал Ферхов! Ладонь била по креслу, из мясистого рта брызгала слюна. Юстин цедил чай, закусывал безвкусным сухарем и ждал. Он знал, что так развеселило собеседника: путь сыска лежал на юг и стоил огромных денег, а финансы обеих организаций хромали. Юстин отбивался как мог. Небольшие средства из банка под хорошую ссуду – да, он готов вложиться лично, а еще есть меценат, которого предстояло, как дикую кошку, обласкать, чтобы стал податливый и отзывчивый.

– Проси ее, – негромко посоветовал Ферхов.

Юстин сдвинул лохматые брови. А вот это было вообще не смешно!

– Что бы ты обо мне ни думал, Эд, я, честно, предпочту, чтобы ее высочество выделила средства вам. Охрана границ нам нужна всегда.

– Границ Соральдо или ее лично? – без капли веселья поинтересовался Ферхов.

Старая традиция: прежде Комитет охраны вел почетный караул у покоев княгини. Она тогда боялась повторить судьбу матери и с придирчивостью параноика отбирала каждого солдата. Но потом появился Юстин и приблизил к княжне уже жандармов, причем тех, кто был у него на коротком поводке. Многих видных офицеров охраны выставили вон, и на это Ферхов тоже обиделся.

– Разве в этом есть разница? – спросил Юстин и засмеялся, хотя было совсем не весело.

Леонор взошла на престол в юном возрасте и опасалась шумного, напористого Ферхова и тихого, увертливого Азарова. Ренн, который, с одной стороны, был в подчинении Азарова, но из-за графского титула и видного ума мог уделать обоих, оказался для Леонор хорошей опорой.

Приняв ее смущенную просьбу как приказ, он помог ей вначале с проверками во дворце, затем с чистками. Причастных к бунту сослали куда подальше. Леонор выступила категорически против казни. Юстин смотрел на нее как на наивного несчастного ребенка, и на губах его теплела улыбка. Лакеев отобрали по большей части новых, вместо мрачного алого портрета княгини Ираиды повесили изображение Леонор – она была в саду, и черные волосы пугающе выделялись на фоне нежно цветущей яблони. У нее они и простились.

Юстин желал вернуться к семье и службе, а княгиня должна править без костылей. Ей пятнадцать, и трепетный взгляд, которым она награждала Юстина, лучше всего говорил, что ему действительно пора. Но слухи о тайной страсти юного сердца разрослись широко.

Покинув Ферхова, Юстин торопливо пересек шумную улицу. Конь ждал его, привязанный к столбу возле небольшого кабака.

– Прошу прощения!

Он замер, оглянулся. К нему бежала высокая женщина: шерстяное платье грязно-серого цвета, жиденькие черные волосы, падающие на лицо, в руках сверток. Юстин едва не закатил глаза – спасла только вымученная вежливость. Довольно часто солдатские родственники просили передать «для ребеночка» какую-нибудь выпечку. Он всегда ссылался на устав и отказывал.

– Вы вблизи еще красивее! – ахнула женщина.

– Польщен, конечно. Но…

– Знаете, – вкрадчиво произнесла она таким голосом, словно собиралась поведать ему государственную тайну, – смотрела на вас издалека, и всегда казалось, что у вас глаза чуть темнее. А сейчас смотрю, и – ба! – они у вас голубые-голубые. Но это, наверное, из-за бровей так кажется. Я тут шла мимо, гляжу – вы идете, решила вот подойти.

– Если у вас есть какая-то просьба или гостинец, – он бросил взгляд на сверток, – то по уставу…

– О нет! – засмеялась и совсем уж фамильярно хлопнула его по широкой спине. – Я правда лишь хотела поговорить.

– Для таких случаев у меня есть кабинет. Приходите, когда угодно. Думаю, адрес вам известен.

Он потянул поводья и попытался отойти чуть в сторону, но женщина, улыбнувшись, опустила ладонь на коня.

– Послушайте, – его терпение сходило на нет, и Юстин сам заметил, как агрессивно зазвучал голос, – у меня нет времени на болтовню. Хотите что-то передать или сообщить – то обращайтесь непосредственно в штаб.

– Обычно ты так не убегаешь от меня, – посмотрела исподлобья.

– Мы знакомы?

Он попытался вспомнить. Может, кто-то из старых добрачных пассий? Да разве, кроме Анны, был кто-то, чье лицо он запомнил? Или она когда-то служила с ним? Да нет, вряд ли. Лет сорок, серая, тощая до впалости щек, глаза навыкате. Красавицей точно не назвать, но внешность, конечно, любопытная.

– Пока не знакомы, – протянула женщина.

Она погладила коня, и животное дернулось.

– Он обычно более дружелюбен, – удивился Юстин.

– Со мной так и надо. – Женщина заправила прядку сальных волос за ухо и снова посмотрела на Юстина. – Вам не кажется, что животные всегда чувствуют чуть больше, чем люди? Или помните, когда шестьдесят лет назад крысы принесли чуму в Денфельд? Страшно было.

– Я тогда еще не родился.

Да и она не должна была. Юстин бросил взгляд на часы, давая понять, что ему пора, и торопливо повел коня по улице. Ноги слабели с каждым шагом.

– Да погодите же вы! – визгнула женщина и схватила его за руку.

Юстина замутило. По-настоящему. До противного комка в горле и желания согнуться. Он медленно, сдерживая рвотные позывы, повернул голову и увидел, как женщина держит его за парализованную руку. Он не должен был что-то чувствовать. Как и час назад, как и утром, как и день назад, и все дни с тех пор, как получил травму. Но Юстин чувствовал ее касание.

– Кто вы такая? Имя! – раскатисто потребовал он.

– Оно вам ничего не даст. Лучше просто выслушайте меня, статхаудер. Сегодня можно не убегать.

– Имя!

– Упрямец. – Вздох. – Сдалось тебе оно? Давай буду Августой. Так годится?

– Что ты хочешь от меня, Августа?

– Поговорить. Точнее, чтобы ты меня внимательно слушал и запоминал.

Она провела большим пальцем по ткани его мундира, и Юстин ощутил легкое касание к руке.

– Как ты это делаешь?

– О, я просто талантливая!

– Хорош талант.

– У меня случилась беда, – грустно сказала она. – Я встретила необычного мальчика и подарила ему кое-что ценное. Это был слишком большой подарок, как оказалось.

– Какое мне дело до этого?

– Мальчик вырос хищником. – Августа потянула за рукав, вынуждая склониться. – Скоро ты сам увидишь, как что-то надвигается на всех вас.

Она встала на цыпочки и начала шептать ему в ухо, и чем больше она говорила, тем тяжелее становилось у него на сердце.

– И главное, – добавила, отпуская его руку, – позволь этому случиться.

Ласково улыбнулась.

Юстин стоял, смотря перед собой, даже думать было тяжело.

– Мы с тобой еще свидимся и совсем скоро. У тебя будет шанс уйти, и ты уйдешь наполовину.

Августа старомодно поклонилась и неторопливо ушла, вороша сапогами снег. Юстин недолго смотрел ей вслед, а затем, вздохнув, развернулся. Невольно посмотрел на название кабака, возле которого они стояли, – «Август». И засмеялся громко, с некрасивым похрюкиванием, словно очень довольный шуткой, но и взволнованный тем, что жертвой стал именно он.

* * *

Флориан никогда не открывал дверь без стука, считая это непозволительной дерзостью, но и не ждал реакции с той стороны. Стук, секунда – и он вольно распахивал дверь, чтобы застать начальство за чтением.

– Что за срочность? Не мог подождать?

Юстин вздохнул и откинулся на спинку стула. Вызвать офицера к себе ранним утром – идея не всегда хорошая, особенно если это касалось раздражительного комиссара.

– Присядь. – Кивок на диван. – Надо кое-что обсудить. Хочешь чай? Компот? Хороший, кизиловый.

– Юстин, – Флориан скрестил руки на груди, – ты вызвал меня в семь часов, чтобы попить компот? Если забыл, у меня по утрам построение, которое, кстати, и тебя касается.

Тот лишь махнул рукой.

– Уверен, Архип прекрасно с этим справится. А ты все-таки сядь.

Юстин неторопливо вынул из шкафа два стакана, плеснул в них из пузатого графина рубиново-красный компот. Поднес стакан к лицу, с наслаждением вдохнул сладковатый аромат.

– Ты пьешь таблетки? – прищурился Флориан. – Выглядишь блаженным каким-то.

– Стараюсь наслаждаться жизнью. Тебе тоже бы порекомендовал, но, боюсь…

– Юстин, – в голосе комиссара прозвучали предостерегающие нотки, – что происходит, а?

– Я познакомился с интересной особой.

Флориан медленно кивнул и все же сел.

– На старости лет решил обзавестись романом? Будь добр, не води свою пассию сюда, чтобы не провоцировать лишние разговоры среди солдат. Ей сколько лет? Надеюсь, она не в браке? Хотя твоей репутации уже мало что повредит, – раздраженно заметил Флориан.

– Ты закончил?

– Вполне.

– Что ж, – Юстин присел на диван рядом, поставил стаканы с компотом на пол, – это знакомство иного толка. Будь уверен, я не решил внезапно завести любовницу, а даже если бы завел, то ты бы вряд ли так скоро узнал.

– Есть что-то, что я о тебе не знаю? – не сдержал смешок Флориан.

– Уж поверь. Да и, что касается женщин, твоя наблюдательность оставляет желать лучшего. Честно говоря, я бы мог обзавестись гаремом, а ты все равно ничего бы не заметил.

– Мне это было бы неинтересно.

Юстин вздохнул:

– Слушай, я ж вообще не это хотел обсудить. Вот скажи, с тобой случались странные вещи?

Флориан тоже вздохнул и, вскинув голову, внимательно посмотрел на друга.

– Да вся наша жизнь – одно чертово шапито. О чем ты конкретно говоришь?

– М-м-м, происшествия мистического характера.

– О, я угадал с таблетками. Говорил об этом с Агнет или врачом?

– Флориан, – усмешка появилась на тонких губах, – я более чем серьезен. Вчера после встречи с Эдуардом я познакомился с женщиной. Она показалась мне довольно интересной. – Он чуть повысил голос, делая акцент на последующих словах. – Но не в романтическом смысле, а как нечто, требующее внимания. Она представилась Августой, но я уверен, что это имя – фальшивка. Августа рассказала мне кое-что, и, честно сказать, в ее слова я поверил.

– Юстин.

– Не начинай.

– В следующий раз ты поверишь цыганке на базаре?

– Не вижу ничего предосудительного.

– Ладно, и что наговорила тебе твоя новая знакомая? – изобразил интерес Флориан.

– Не могу сказать.

– Ты свихнулся.

– Возможно. Очень давно, ты знаешь.

– Вызвал меня, чтобы доказать это? В самом деле?

– Комиссар. – Он одним большим глотком допил компот, вытер тыльной стороной ладони рот. – Мне бы не хотелось напоминать тебе о субординации и доверии, но все же. Есть кое-какая информация, которой располагаю только я, и хоть она получена при подобных обстоятельствах, нам придется ей доверять. Пока буду держать все в тайне, но если ты или кто-то из наших будет под угрозой, то немедленно подниму эту тему на собрании. До тех пор попрошу тебя верить мне и следовать приказам.

– Понял.

– Знал, что на тебя можно положиться, – довольно заключил Юстин.

Флориан встал, желая немедленно вернуться к своим ежедневным обязанностям, но Юстин коротко, но многообещающе вздохнул. Пришлось остановиться.

– Что-то еще? Тебе являлся призрак деда и дал какие-то наставления?

Статхаудер сдержанно улыбнулся:

– Нет, но я обязательно тебе про это сообщу. Тут другое. – Он подошел к письменному столу, заваленному документами, порылся среди бумаг и вытащил аккуратно сложенный лист. – Ночью доставили письмо. – Срочная рассылка.

– Ночью? Какие-то важные новости от Леонор? И ты тратил время на болтовню?

– Лучше прочти.

Бумага оказалась плотной, хорошей и дорогой. Чернила черные, текст мягко струился по ровным строчкам:

«Достопочтенный статхаудер Юстин Ренн!

С уважением и сердечной благодарностью приглашаем вас на деловой обед. Ваше присутствие необходимо, поэтому не сочтите за труд явиться по указанному на конверте адресу.

Со своей стороны добавим, что многоуважаемый комиссар Флориан Винклер тоже должен явиться. Мы будем всенепременно ждать вас обоих с трепетом и огромным нетерпением.

С уважением, Густав Верденберг»

– Что это за чушь? Куда я должен явиться? – прищурился Флориан.

– Адрес на конверте, – любезно подсказал «достопочтенный Юстин Ренн». – Это рядом. Нас зовут на обед в тот дом на холме.

– Очень рад. Я не иду.

– Флориан.

– Знаешь же, я не хожу на обеды, ужины, приемы, балы, банкеты… что там еще? Фуршеты? Бери с собой сестру.

– В письме ясно указан ты.

– Не мои проблемы.

– Я не могу взять Агнеш. Они ждут тебя, и ты пойдешь.

– Сам зачем туда намылился? Не помню, чтобы ты любил званые обеды.

– А я не помню, чтобы меня так витиевато куда-то звали. Нахожу это любопытным. – Юстин пригладил длинные волосы. – Брось, Флориан, от тебя не убудет, если ты пойдешь со мной! Посидишь, поешь хорошей еды. Компания соберется весьма любопытная.

– Я могу не идти? – не скрывая надежду, спросил Флориан. – Или это уже приказ?

– Пока нет, но я в шаге от него.

– Ладно, – смирился комиссар. – Обед так обед.

Решив, что Юстин выдал уже все новости, Флориан спешно открыл дверь. За спиной прозвучал настойчивый голос:

– И оденься поприличнее.

– Обойдетесь!