Читать книгу: «Хрупкое завтра»

© Тронина Т., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Дом был старый, еще дореволюционной постройки, с парадным и так называемым черным ходом (в прошлом, как понимаю, он предназначался для прислуги).

Инструкция предписывала воспользоваться черным ходом, что я и сделала послушно, поднявшись на последний, пятый этаж.

Узкая лестница с крашенными в темно-зеленый цвет стенами и белым потолком… Здесь было довольно чисто, хотя пахло всеми оттенками еды – от жареной рыбы до вареной капусты. Оно и неудивительно: все эти двери вели сразу на кухни.

Запахи чужой еды бывают неприятны: они про незнакомых людей, про их непонятную жизнь. Но я не стала брезгливо морщиться, поднимаясь по лестнице. Я не буду осуждать чужой «хлеб» («фу-фу-фу, какую дрянь они там готовят?!»), потому что не хочу, чтобы другие люди взялись осуждать уже мои вкусовые привычки.

Это что, я перешла на какой-то иной уровень понимания жизни? Мое отношение к людям изменилось до такой степени, что я стала терпима даже к запаху вареной капусты? Хотя саму по себе капусту, особенно в пирожках, я любила…

Звонков у дверей не было, впрочем, как и номеров квартир. Но рядом с нужной мелом была нарисована забавная улыбающаяся рожица, такие через несколько десятков лет станут называться в интернет-культуре «смайликами».

Рожица являлась опознавательным знаком, указывала инструкция. Продолжая следовать ей, я постучала в дверь три раза, через пять секунд – два раза.

Загрохотала задвижка, дверь приоткрылась на длину внутренней цепочки.

– Кто там? – спросил напряженный мужской голос.

– Я от Лионеллы Петровны, – произнесла я условленную фразу.

Дверь закрылась, загремела цепочка, потом дверь широко распахнулась.

– Проходите, – сказал хозяин, полный молодой мужчина в длинном велюровом халате, пропуская меня на кухню; пошел впереди, сверкая ранней лысиной. Оглянулся на ходу, представился: – Я Аркадий, если что. Но вы можете не сообщать мне свое имя, ни к чему вся эта «галантерея»…

Кухня выглядела вполне обычной коммунальной кухней, с протертым пестрым линолеумом на полу, четырьмя столами в углах, раковиной и белой плитой на высоких ножках (точно такая же стояла и на нашей кухне, да и в большинстве кухонь Москвы этого периода, наверное).

Длинный коридор был освещен единственной «голой» лампочкой, свисающей на проводе с потолка; сюда, в коридор, выходило несколько дверей. На стенах на крючках висела одежда, детские санки и детская же ванночка. В общем, тоже стандартный коммунальный коридор…

А вот комната, которую занимал Аркадий, выглядела ярко. На полу и стенах ковры, посреди комнаты – низкая тахта, рядом кресло с пестрой накидкой, изображающей тигриную шкуру, проигрыватель на журнальном столике. Мебельный гарнитур под названием «стенка» располагался вдоль одной из стен, на полке снизу – длинный ряд пластинок, на полке сверху – много-много икон.

За стеклом на хрустальном блюде перекрещивались две длинные, треугольной формы импортные шоколадки со знакомым названием и в знакомом оформлении – на желтом фоне красные буквы. Я удивилась этим шоколадкам как старым знакомым. В будущем (которое теперь стало для меня прошлым) они продавались во всех магазинах. Но недешевые, да…

На противоположной стене, поверх ковра, висел плакат с группой «Битлз».

– Что интересует? – садясь в кресло, устало спросил Аркадий. – Есть сигареты… – Он перечислил импортные названия. – Есть диски с Джимми Хендриксом и Дженнис Джоплин, но диски «не запиленные», новые, поэтому дешевле ста не продам. Жевачка есть с разными вкусами…

– Меня одежда интересует, – сказала я. – Джинсы и рубашка.

– Батник, что ли, нужен? Это у меня в наличии… Джинсы тоже имеются. – Он перечислил названия фирм.

– Надо посмотреть, – сказала я.

– Меряйте. – Он потянулся к шкафу, достал из выдвижного ящика пакеты с вещами, кинул пакеты мне. – Ваши размеры. Дверцу у шифоньера откройте, за ней можно переодеться. Там же и зеркало.

Я переоделась за дверцей. Взглянула на свое отражение.

Джинсы небесного цвета, расклешенные от колена, батник белый в голубой цветочек – приталенный, с острыми длинными концами воротника. Мне все эти оттенки очень шли, как раз под мои светло-голубые глаза и длинные светлые волосы.

Я вышла из-за дверцы – показаться Аркадию. И тут он, кажется, впервые посмотрел на меня осознанно, что ли, не как на покупательницу.

– Шика-арно. – У него дернулся уголок губ. Оценил! – Повернитесь-ка. Блуевые трузера с двумя покетами на бэксайде…

– А по-русски? – удивилась я.

– Эх, стыдно вам, такой, не знать, – снисходительно усмехнулся Аркадий. – Голубые штаны с двумя карманами сзади, вот что это значит.

– Торговаться можно? – деловито спросила я.

– Можно. Ладно, чего там… Джинсы отдаю за сто двадцать, батник – сорок пять, тоже фирмА. – Он назвал имя известного французского модельера.

– Сорок, – поправила я.

– Окей, пусть сорок. Что я, жмот какой… Для такой девушки не жалко, – строго произнес Аркадий. – Хотя по пятьдесят обычно продаю. Ну да что там мелочиться…

– Беру. – Я опять скрылась за дверцей шифоньера, переоделась в свое – летний сарафан в клетку, отечественного производства; был куплен недавно мной в магазине «Людмила» за одиннадцать рублей пятьдесят семь копеек.

– Шузы нужны?

– Нет, не сейчас. – Я сложила новые вещи обратно в пакеты, а пакеты – в холщовую сумку. Отсчитала сто шестьдесят рублей Аркадию. Недешевая покупка, учитывая, что средняя зарплата сейчас, в 1979 году, в Москве – сто двадцать рублей.

Аркадий хотел пересчитать деньги, но потом почему-то передумал. Сложил деньги в карман халата и спросил осторожно:

– Телефончик не дадите?

– Нет, меня уже сосватали, – невольно улыбнулась я.

– Эх, опоздал… Но вы еще заходите. Я честный человек, своим никогда «самострок» не продам. У меня и техника хорошая бывает, фирменный алкоголь, пластинки зарубежных исполнителей и даже импортная косметика…

– А соседи что? – вырвалось у меня.

Но Аркадий моментально понял, на что я намекаю, и спокойно ответил:

– Они в мои дела не лезут, ну и я в их. Иногда им чего-нибудь подбрасываю, само собой. У меня старший брат по загранкам ездит, он моряк…

– Понятно. Ладно, пойду, всего доброго.

Аркадий пошел меня провожать, забубнил мне в спину:

– Нет, не туда, давайте я вас с парадного выпущу… Негоже таким герлам… таким девушкам – с черного хода… Буду еще вас ждать, и вообще!

– Всего доброго. – Покинув квартиру, я оказалась в этой самой парадной – просторной, гулкой, с отдельно пристроенной полупрозрачной шахтой лифта и вычурной лестницей; спустилась, вышла на освещенную солнцем улицу и направилась к метро.

По дороге вспомнила фильм «Самая обаятельная и привлекательная». Он выйдет еще не скоро, в 1985 году, почти шесть лет его еще ждать. И в том фильме фарцовщик, подобный моему Аркадию, тоже будет удивляться главной героине в исполнении Ирины Муравьевой, приговаривая: «Она что, с Урала?»

Не знаю, легенда это или нет: за шутку «Она что, с Урала?» режиссеру фильма и Госкино пришлось писать извинительную Борису Ельцину, который тогда руководил Свердловским обкомом.

Хотя, по мне, извиняться надо было перед всем Уралом. Впрочем, о чем это я, тот фарцовщик в фильме был представлен не в самом лучшем свете, а с киношного дурачка-зазнайки какой спрос…

Откуда я все это знаю? Да, забыла сказать главное!

Я же из будущего. И на самом деле мне шестьдесят три года. Меня переместил сюда в специальной капсуле (машине времени) бывший одноклассник Николай, с тем чтобы спасти своего старшего брата Артура от нечаянной гибели. Николай изобрел эту капсулу уже будучи пожилым человеком. Он собирался попасть в прошлое сам, но в последний момент передумал. Ему не захотелось расставаться со своей семьей – женой и тремя уже взрослыми сыновьями (близкие не подозревали о его научных разработках).

Я же когда-то в юности была безответно влюблена в Артура, Николай узнал об этом и предложил отправиться в прошлое мне. А мне как раз терять было нечего. И некого.

Старшего брата Николая, Артура Дельмаса (Дельмас – фамилия французская, ударение на последнем слоге), в конце августа 1979 года зарезал некий Борис. Борис – любовник девушки Артура, Валерии.

Да они все были хороши: и Валерия, и Борис, да и Артур тоже, не сумевший обуздать свою ревность. Поддался на провокацию! Вот и получил нож в сердце и погиб в возрасте двадцати двух лет!

А Бориса оправдали, у его семьи были покровители во власти. Следствие представило дело так, будто Артур сам напоролся на свой нож. Мне же предстояло предотвратить эту безобразную и трагичную сцену, которая должна произойти в конце этого лета, и тем самым «отменить» гибель Артура.

Так странно – вернуться в свое прошлое, где асфальт пахнет свежей гудроновой смолой, а из проезжающих мимо «жигулей» доносится хриплый голос Высоцкого (который через несколько десятков лет станет цифровым файлом – в наушниках внуков этих людей, что едут сейчас мимо). Я вернулась в ту жизнь, которую я уже когда-то прожила, с тем чтобы все начать заново и изменить судьбы окружающих людей… Изменить будущее, по сути.

Вы хотели бы исправить свое прошлое? Думаю, много кто мечтает об этом в конце жизни, оглядываясь назад, но тут важно помнить, что иногда лучшее – враг хорошего. И вроде бы положительные перемены частенько приводят к совершенно непредсказуемым результатам и только ухудшают ситуацию.

…В первый момент, когда я только попала в прошлое, мне оно показалось ужасным. В нем отсутствовали те удобства и блага цивилизации, к которым я привыкла, и достижения цифровой цивилизации, которые даже отчасти освоила, несмотря на свой пенсионный возраст.

Ни интернета здесь, в 1979 году, ни соцсетей, ни помощи «Госуслуг», ни привычной мощной сети московского транспорта.

Сотовой связи – нет. Компьютеров в том виде, к которому привыкли в двадцать первом веке, – нет.

Здесь использовались только наличные деньги, никаких вам банковских карт, а в магазинах обычно стояли очереди. И практически каждый день надо ходить в эти магазины, никакой доставки на дом! Вернее, доставка существовала, фирма «Заря» предоставляла много бытовых услуг, но не все они положительно воспринимались окружающими. Лишь некоторые, да и то как некая временная помощь, на случай крайних обстоятельств.

Потому что все люди, что называется, тут были на виду. Я уже отвыкла от такого, это ведь неприятно, что все обо всех всё знают, но мало того – еще и частенько лезут в чужую жизнь.

Меня поначалу даже не радовала моя вновь обретенная юность и новый облик, оказавшийся весьма симпатичным. Все это заслуга Николая Дельмаса, в его капсуле можно было управлять внешними характеристиками переносимого во времени человека. Николай «сделал» меня красивее, умнее и физически крепче.

Еще Николай дал мне с собой в прошлое всю нужную информацию, которая мне могла понадобиться: где, что и как можно достать в 1979 году, в каких местах расположены тайники с деньгами (люди часто делали клады, о которых становилось известно позже). А также Николай составил инструкцию, к кому можно обратиться в случае разных проблем в этом времени. Собственно, именно так я и попала сегодня к Аркадию, когда мне понадобилась модная одежда.

Ну и конечно, Николай снабдил меня всеми необходимыми документами для спокойной жизни в прошлом. Не могла же я появиться в Москве образца 1979 года из ниоткуда? Тем более что тогда столица являлась режимным, закрытым городом. Просто так, без прописки, поселиться тут было невозможно. А получить ее на законных условиях – тот еще квест. Но с этим я тоже справилась. Не совсем сама, мне в этом вопросе помог один хороший человек…

Теперь я Алена Морозова, живу у якобы своей родной бабушки (я ее называю Бабаней), в том же доме, что и сама жила когда-то. В соседнем подъезде живет моя мама и… я. Лена-прошлая, так я ее мысленно окрестила. Мы с ней немного похожи, но только немного. И ей семнадцать, она только что окончила школу.

Правда, возник нюанс с моим возрастом. Мы с Николаем решили, что мой возраст не должен совпадать с возрастом моего двойника.

Лене-прошлой (Лене Кирюшиной) в 1979 году было семнадцать лет.

А мне, Алене Морозовой, якобы приехавшей в столицу из маленького городка Кострова, здесь, по легенде, девятнадцать. Получается, я старше своего двойника на два года. А все из-за правил приема в Литературный институт, куда я собиралась поступить! Туда брали только после двух лет «отработки».

Я успешно прошла творческий конкурс с повестью, написанной программой (нейросетью) по мотивам популярных в конце семидесятых – начале восьмидесятых историй в кино и литературе: «Вам и не снилось», «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и других.

Нейросеть была установлена в планшет, который Николай дал мне с собой в прошлое. В дальнейшем она должна была сочинять за меня тексты – ей не нужны были ни интернет, ни серверы, ни связь, она являлась полностью автономной.

Вот так получилось, что моя вторая жизнь в 1979 году – это сплошная выдумка. Я здесь обманывала государство, Бабаню, маму, соседей по дому, приемную комиссию Литинститута, я обманывала саму себя и своего двойника – Лену-прошлую.

Я обманывала Станислава Федоровича Никитина, капитана милиции, участкового инспектора. Собственно, это именно он помог мне с пропиской и с тем, как обойти закон о тунеядстве. Он любил меня, сделал мне предложение, которое я приняла, а я, получается, морочила Никитину голову – потому что затеяла тайный роман с Артуром Дельмасом. Мы стали близки с Артуром – ну вот как-то так вдруг получилось, ведь в юности я была безответно влюблена в Артура, издалека и безнадежно, а тут он вдруг на мои чувства ответил взаимностью. Могла ли я противостоять напору Артура Дельмаса? Вопрос риторический. Конечно, не могла, эта любовь – и моя радость, и моя боль.

Думаю, мне удалось спасти Артура от грядущей его гибели. Теперь Артур только мой, измена Валерии его больше не должна волновать. Когда она вернется в Москву в конце лета с Черного моря, из пионерского лагеря (там она работает пионервожатой), с намерением признаться, что расстается с Артуром, поскольку встретила Бориса (он тоже в том пионерлагере вожатый), то Артура это уже не должно сильно задеть.

Зачем ему переживать из-за измены Валерии, если теперь у него есть я? Его новая любовь.

Ну и потом, Артур – единственный человек, который был в курсе того, что я из будущего. Он теперь знал, отчего может погибнуть, и всеми силами сам стремился избежать этой глупой ситуации с любовными разборками. Нет, он теперь точно-точно не должен погибнуть, я уверена.

Мало того, Артур сделал мне предложение на днях, и я тоже приняла его. Не знаю, как мне теперь объясняться с Никитиным, но скоро придется это сделать, поскольку быть невестой сразу двух мужчин невозможно.

Я собиралась поговорить с Никитиным после вечеринки у Дельмасов, она намечалась на завтра, в честь серебряной свадьбы родителей Артура и Николая. Николай, кстати, еще ни о чем не догадывался сейчас: ни о возможной гибели старшего брата, ни о том, что ему придется продолжить дело Артура и отправить меня в прошлое… Николай, мой хороший друг (и не более) в далеком двадцать первом веке, сейчас, в 1979 году, – обычный юноша, не знающий будущего, одноклассник Лены-прошлой (моего двойника), вернее, они оба уже окончили школу и теперь поступали в вузы, каждый в свой.

…От станции метро «Ленинский проспект» я доехала до «Площади Ногина» (в 1990 году ее переименуют в «Китай-город»), а там пересела на троллейбус, он шел по прямой до моего дома, через улицу Богдана Хмельницкого (в будущем к ней вернется более старое название – Маросейка) и через улицу Чернышевского (станет потом Покровкой).

Но почему я продолжаю помнить все эти переименования? Надо уже запомнить намертво старые названия, которые в ходу сейчас, в 1979‐м. Все, это моя реальная жизнь, другой не будет, обратно в двадцать первый век я не попаду. Так утверждал Николай, отправляя меня в прошлое: перемещения во времени связаны с энергией Солнца, глубинными вспышками темной материи. А они случаются крайне редко, один-два раза в столетие.

Я вышла на остановке у новенького кинотеатра «Новороссийск» (его построили совсем недавно, в 1977 году), чтобы специально посмотреть на знаменитый корабельный якорь на площади перед ним. Якорь – восьмитонный, подлинная реликвия Великой Отечественной войны, привезенный новороссийцами из Цемесской бухты.

Почему-то этот якорь напоминал мне о будущем, о том времени, что я покинула. Какая-то ностальгия наоборот! Этот якорь словно связывал два времени, две эпохи, прошлое и будущее.

Я долго смотрела на якорь, пока вдруг краем глаза не заметила фигуру рядом. Это была Нина. Подруга и одноклассница Лены-прошлой, то есть моего двойника. Юная Нина, еще семнадцатилетняя; невинное эгоистичное дитя, по сути (потом-то Нина сумеет изрядно испортить мне жизнь)…

Нина выглядела сейчас несуразно – с этими детскими хвостиками-косичками из темных волос и в откровенно дамском платье из синего атласа в белый горошек, слишком тесно перехваченном в талии широким кушаком. Подозреваю, платье Нина «отняла» – на время или навсегда – у своей мамы. У меня бывшая подруга тоже частенько требовала одежду и украшения – «на поносить». Но не возвращала потом, а мне было неудобно просить ее вернуть их.

Так вот, о двойственности, несуразности Нины. Эта противоречивость, как внешняя, так и внутренняя, тянулась за ней всю жизнь, Нина была словно сшита из двух разных половинок, из добра и зла, красоты и безобразия…

И почему я раньше не замечала этот разлад в своей подруге детства? Почему дружила с ней, хотя эта дружба не несла нам обеим ничего хорошего?

Вы, наверное, часто слышали этот вопрос: что бы вы сказали себе прошлой, семнадцатилетней? От чего предостерегли, какой бы дали самой себе совет в юности?

Ну вот я и дала совет себе самой, буквально. Я так и сказала недавно Лене-прошлой, своему двойнику: «Лена, не общайся больше с Ниной. Вы несовместимы, вы слишком с ней разные, эта дружба вредна для вас обеих…» И что, послушала ли меня Лена-прошлая, то есть я сама, семнадцатилетняя? Все мои предостережения Лена-прошлая проигнорировала, ведь «дружба – это святое». Мне пришлось прибегнуть к интригам.

С большим трудом, с помощью шантажа и угроз (я угрожала Нине, да) я все же смогла прервать эту детскую дружбу.

Признаюсь, я немного перегнула палку, отваживая Нину от Лены-прошлой (от себя!), но у меня просто не было другого выхода. Потому что советы себе семнадцатилетней не работали вообще. Меня даже немного мучила совесть, когда я думала о том, как поступила с Ниной на днях, ведь она была сейчас еще девчонкой, пусть и глуповатой, эгоистичной. Да, немного склонной к сплетням и манипуляциям…

Но я помнила, какой Нина станет с годами, когда ее недостатки превратятся уже в пороки. Из смешной, обидчивой, немного завистливой девочки вырастет хамоватая тетка-манипуляторша, пиявкой присосавшаяся к моей жизни. Это мои мягкость и уступчивость во многих вопросах сделают ее такой.

– Приветики, – заметив, что я наконец увидела ее, кисло произнесла Нина.

Я подумала и кивнула ей в ответ. Нина с упреком в голосе продолжила:

– Алена! Вот ты наговорила мне в прошлый раз этих страшных гадостей, а у меня сердце потом щемило полночи, мама даже скорую мне хотела вызвать.

Я вдруг увидела в ней, совсем юной, взрослую женщину, Нину из будущего: погрузневшую, злую, несчастную, перед которой были виноваты все окружающие. Манипулирующую ими – с помощью своих болезней, мнимых или настоящих. Именно такой Нина станет лет через пятнадцать, как раз тогда у меня хватит наконец здравого смысла прервать нашу дружбу.

Таких, как Нина, называют хронофагами. Андре Моруа в «Письмах незнакомке» пишет, что хронофаг – это такой человек, у которого нет собственного настоящего дела и который, чтобы убить свое время, развлекает себя, пожирая время ваше. Ничего эти хронофаги не понимают про других людей, они эгоисты, намеков не слышат, отказы их не останавливают. Они манипулируют окружающими, вызывая у них жалость, сочувствие, непрерывно транслируя близким и друзьям: «Ах, пропаду я без вас, помогите мне!» И часто шантажируя – своими проблемами и болезнями. И даже просто своей навязчивой пустой болтовней, отнимающей у близких часы, дни, годы жизни.

В ответ на реплику Нины я только плечами пожала:

– Сердце у тебя щемило? Надо было все-таки скорую вызвать! Хотя уверена, что никаких отклонений врачи бы у тебя не нашли. Но вообще, а что мне в тот момент оставалось делать, как еще мне приструнить тебя? Ты же известная сплетница. Увидела, что Артур Дельмас меня поцеловал, и обрадовалась: «О, вот о чем можно растрезвонить на всю округу!» Причем в каких-нибудь мерзких выражениях обо всем этом рассказала бы… А то я тебя не знаю. Поэтому я тебя тогда честно предупредила: начнешь обо мне болтать, я о тебе тоже сплетни распущу.

– Я не собиралась никому ничего рассказывать, – насупилась Нина. – Я очень сдержанный человек, все держу в себе.

– Ты?! – возмутилась я. – А то я не в курсе, какие небылицы ты о своей лучшей подруге, Лене, людям вокруг рассказываешь.

И я принялась перечислять, сколько раз Нина болтала обо мне лишнего. Вернее, о Лене-прошлой. Часть этих историй происходила уже на моих глазах, тут, часть я помнила из своего прошлого. Причем многие эти вещи открылись гораздо позже, со слов других людей. И это удивительно – то, что я помнила свои детские обиды на подругу спустя столько лет. Десятков лет! Хотя нет, не это было удивительным, это просто хорошая память, другое меня поразило – я злилась на Нину всерьез. Детские глупые обиды, оказывается, способны преследовать всю жизнь, до старости. И я была ничуть не лучше Нины: она сплетница, а я, получается, – злопамятная?

Я перечисляла прегрешения Нины, а она слушала меня с изумленным и рассерженным видом.

– Откуда ты все это знаешь? – вдруг перебила меня Нина.

– Оттуда… От людей, которым ты голову своими нелепицами морочишь. Тебе уже давно никто не верит, – мстительно произнесла я. – Ты сплетница. А еще комсомолка! Вот теперь сама на своей шкуре почувствуй, каково это… Если ты начнешь обо мне лишнее трезвонить, то я тоже в долгу не останусь, расскажу, что ты за деньги с мужчинами встречаешься. Да, это выдумка, неправда, но что поделать, тебя же надо как-то остановить. А если ты про меня молчишь, ну и я молчу, соответственно, ничего не придумываю про тебя.

– Так ты меня тогда точно шантажировала, значит! – побледнела Нина. – А у меня, между прочим, слабое сердце и голова часто болит, меня от выпускных экзаменов в школе освободили, ты в курсе?

– Бедные врачи от тебя уже на стену лезут, ты всех вокруг замучила своими несуществующими болезнями! – Я уже не могла остановиться. – Ты из тех людей, которые всю жизнь ноют, какие они бедные и несчастные, больные и немощные, а сами способны всех вокруг пережить!

– Откуда ты знаешь, что я всех переживу? Может, я умру не сегодня завтра?! – Нина смотрела на меня с возмущением, обидой, болью. Нет, она сама верила в то, что говорила. Она не замечала и того, что являлась сплетницей, она всерьез считала себя очень больным человеком. Эта мысль охладила меня.

С Ниной бесполезно спорить, я ничего ей не докажу, только себя выдам, показывая свою невероятную осведомленность во всех делах. Осознав это внезапно, я замолчала.

– Ты чудовище, Алена Морозова, и именно ты недостойна быть комсомолкой! – после паузы, с гневом, гордо, произнесла Нина. – Я и не собиралась никому рассказывать, что видела, как ты целовалась с Артуром Дельмасом. Но зато все в нашем доме уже обратили внимание, что ты живешь не по средствам. Сирота сиротой, а откуда у тебя деньги на наряды? Может, это как раз не я, а ты за деньги с мужчинами встречаешься? Твоим рассказам про меня все равно никто бы не поверил, не беспокойся. А вот тебе люди давно удивляются: «Ну надо же, какая невиданная модница вдруг появилась у нас!»

Сказав это, Нина развернулась и пошла прочь, высоко держа голову.

А мое настроение моментально испортилось.

Да, я хотела исправить прошлое, но забыла, что иногда лучшее – враг хорошего. Ну вот почему мне вдруг сейчас понадобились эти глупые разборки с бывшей подругой? С Леной-прошлой, то есть с самой собой, я Нину рассорила, своего добилась, зачем же мне еще специально настраивать Нину против себя (против Алены Морозовой?).

Но главное, Нина права: я слишком хорошо, слишком заметно стала одеваться, выделяясь на общем фоне других людей. Причем импортную одежду из соцстран, купленную в ГУМе или «Лейпциге», еще можно как-то объяснить, в ней нет ничего недоступного и странного, а вот откровенно американские джинсы и батник, приобретенные мной сегодня у фарцовщика, действительно, это слишком заметные вещи. Слишком. Как я объясню их наличие у себя окружающим? А окружающие обязательно о том спросят. А уж мимо старушек, сидящих на лавочке возле дома, я теперь просто так не пройду в обновках.

Я зря купила эти вещи, джинсы с батником?

С другой стороны, я ведь купила их не просто так, не из желания пофорсить. У меня имелась вполне определенная цель! Мне хотелось понравиться родителям Артура завтра, я надеялась показать им, что я ровня их сыну, что я не бедная приживалка из провинции, это раз.

И другой момент: мне было необходимо влиться в компанию друзей Артура на завтрашней вечеринке – это два.

Для чего же мне надо было оказаться в той компании?

Насколько я знала со слов Артура, один из его приятелей, по имени (или прозвищу, я не уточняла) Ося, – сын какого-то большого начальника в «Интуристе». Я всерьез планировала подружиться с тем Осей, чтобы потом помочь Лене-прошлой устроиться на работу в «Интурист». Я хотела, чтобы мои близкие – мама и Лена-прошлая (а ее я уже воспринимала не как своего двойника, а как свою младшую сестру) – смогли хоть как-то устроиться в будущем и пережить эти мрачные девяностые.

Я, конечно, знала, что они их переживут, но… какой ценой. Они окажутся на грани бедности, почти нищеты. В поисках подработки Лена-прошлая пойдет торговать в палатке по вечерам (днем она будет работать в библиотеке). Жарким летним вечером в палатку ворвется вор, изобьет Лену-прошлую (моего двойника то есть), денег отнять не сможет, поскольку Лена будет отчаянно сопротивляться (их же придется возвращать потом хозяину палатки!), и в результате она под его кулаками потеряет ребенка.

Ребенок не от мужа, не от Гены, с Геной она к тому времени разведется, ребенок… ну, плод последней любви, мимолетной связи, или как это еще назвать?

…Я тогда прекрасно понимала, что стану матерью-одиночкой, но меня это не смущало. Это была первая и единственная моя беременность, случившаяся, когда я уже ни на что не надеялась.

Больше всего на свете я потом жалела только об одном – что столь яростно защищала чужие деньги. Надо было защищать свое нерожденное еще дитя. И не пытаться найти подработку… Пусть даже с целью накопить денег хоть на какое-то приданое будущему ребенку.

Я ненавидела девяностые всеми силами, всегда. Они отняли у меня последнюю надежду стать матерью. И только поэтому я не сразу согласилась возвращаться в прошлое: я знала, что нас всех будет ждать впереди – это сумрачное, склизкое, больное время. Время, которое большинство людей ненавидели и лишь немногие считали его «святым». Ну конечно, оно же позволило им разбогатеть… правда, за счет первых. А уж как криминал тогда буйствовал, в эти «святые девяностые», – и говорить не хочу…

Но все-таки я решилась вернуться в прошлое – чтобы спасти от смерти Артура и помочь маме и своему двойнику. Себе самой, прошлой!

С Артуром, кажется, все получилось.

Маме я сумела тайно передать деньги, довольно существенные суммы, якобы от одной бывшей ее знакомой. Уже передала и еще передам, если понадобится.

Лене-прошлой я подсказала с выбором профессии и направления по жизни в целом, чтобы все у нее получилось с наименьшими затратами. Никакой библиотеки, никаких подработок! Лена должна поступить в пединститут на отделение иностранных языков, а потом стать переводчицей. Не самая денежная профессия, но она даст ей продержаться на плаву в смутное время.

Если я по блату смогу устроить Лену-прошлую в «Интурист» – вообще будет замечательно!

Да, и что еще я сделала для улучшения жизни своих близких. Я свела Лену-прошлую с Николаем Дельмасом.

Мне было все равно, что в будущем Николай женится на очень хорошей девушке Наташе и станет отцом трех замечательных сыновей. Наташа перебьется, еще кого-нибудь найдет. Тем более перед путешествием в прошлое Николай признался, что был в юности влюблен в меня. Жаль, что я в свое время этого не заметила, ну а потом Николай встретил Наташу, у них родилось трое детей… Бывшему однокласснику было уже не до меня.

А ведь лучшего мужа, чем Николай, я и пожелать самой себе не могла! Мой двойник Лена-прошлая рядом с ним избежит знакомства и брака с никчемным Геной. И еще судьба спасет ее от потери нерожденного ребенка в девяностые.

Да вообще я своими действиями сейчас уберегу саму себя от жизни, в которой не останется под конец никого и ничего. Я сделаю себя счастливой, я тем самым и маме своей облегчу жизнь…

Люди часто ходят по привычному кругу жизни – как те лошадки, которых запрягли качать воду из колодца. Многие хотят вырваться из круга рутины, но не у всех это получается.

А вот у меня, кажется, получилось изменить себе будущее, то есть своему двойнику, Лене-прошлой. Нет, все-таки я не зря сегодня купила джинсы и батник, они еще мне послужат. С их помощью я еще больше смогу улучшить судьбу близких.

* * *

Артур просил прийти к ним к семи вечера. То есть мне предстояло выйти из дома в то время, когда большинство жильцов возвращаются с работы домой или после посещения магазинов.

Мне надо было попасть в квартиру Дельмасов незамеченной сегодня. Ну чтобы никто не увидел, что у меня откуда-то появились импортные шмотки (отличать польские джинсы от американских люди прекрасно научились). Не переодеваться же там в подъезде, за лифтом?

И я придумала вот что. Днями ранее наши с Бабаней соседи, пожилая чета Севастьяновых, утверждали, что в подъезд пробралась кошка и мяукала на лестнице. Но, может, им это и показалось, они сами не были уверены в том.

Поэтому весь этот вечер и утро следующего дня я бегала в прихожую, утверждая, что слышу мяуканье. Потом выставила на лестнице блюдечко с молоком. Потом удивлялась вслух: «А где кошка прячется, я же обошла весь подъезд?»

Под конец изрядно утомленные моей деятельностью Севастьяновы, да и Бабаня тоже, были уверены в том, что где-то по подъезду точно бегает кошка. Моему беспокойству они не удивлялись, поскольку за мной здесь закрепилась репутация человека, любящего живую природу. Недаром на кухне стоял горшок с ростком настоящего дуба, который я принесла не так давно домой (выкопала растение, когда искала очередной клад).

Около семи вечера я переоделась в вещи, купленные у фарцовщика.

В последний момент, в приступе какой-то паранойи, я еще накинула на себя длинную кофту, несмотря на теплое начало июля. Прикрыла батник!

Затем я вышла из квартиры и, взяв блюдце, стала с ним тихонечко подниматься по лестнице. Если случайно кто-то из жильцов меня увидит, то у меня будет убедительное объяснение: ищу кошечку, которая тут недавно мяукала. А потом и Бабаня с Севастьяновыми подтвердят эту версию.

Я дошла до последнего этажа, там располагалась железная лестница с перилами, ведущая на чердак. Пару секунд я раздумывала, затем забралась и по ней.

На чердаке было полутемно, скучно пахло пылью. Я выплеснула молоко в сторону, не хотелось им облиться. Если кто меня здесь застигнет – мне достаточно просто держать блюдце в руках.

Где-то рядом, судя по всему на карнизе, шумно топтались и ворковали угрожающими голосами голуби.

Весь пол был засыпан чем-то вроде щебенки, какими-то мелкими камнями, поверх тянулись деревянные мостки – к другому выходу, который вел в следующий подъезд, под номером два. Мне надо было преодолеть этот участок чердака, затем перейти на следующий – который вел в третий подъезд, именно там жили Дельмасы.

…Я стояла посреди чердака, пораженная пустотой и заброшенностью этого места. Сквозь тусклые окна пробивались лучи вечернего солнца, и в них медленно, по спирали, вилась золотая пыль.

И вдруг я увидела полузакопанную в щебенке куколку. Вернее, маленького пластмассового пупса величиной с ладонь. Помнится, у меня был такой же в детстве, я шила ему одежду, делала домик из конфетной коробки… Потом потеряла своего пупса, бегая где-то с подругами. Кажется, мы забрались тогда с Ниной на чердак, вот там я его и выронила.

Нас застукали жильцы верхних этажей, наорали, выгнали, нажаловались нашим родителям – что шляемся где не положено. Нина, помнится, ныла тогда, рассказывая взрослым, что это я ее подбила залезть на чердак. Может, и я подбила, кстати, но Нина, надо опять признать, была так себе подруга.

Возможно, этот пупс, что валялся сейчас в щебенке, – мой. Тот самый! Привет мне из прошлого…

И тут на меня снизошло что-то вроде инсайта, озарения: я же в этой моей новой, «молодой» жизни могу родить. И в моей «второй» жизни сбудется то, чего я была лишена в первой! Я задумывалась об этом и раньше, попав в прошлое вновь молодой (когда обнаружила, что женский цикл вернулся ко мне), но я тогда скорее предполагала о такой возможности, сейчас же у меня возникло желание действовать.

Я даже быстренько прикинула, когда я смогу забеременеть. Если ориентироваться на мой привычный когда-то в молодости цикл, то… тогда в последних днях июля у меня будет овуляция и можно попробовать зачать ребенка, и плевать на все… Ребенок важнее. Я уже профукала одну жизнь, и мне нельзя профукать и вторую.

Не сразу я пришла в себя после этого инсайта. Лишь усилием воли заставила себя встряхнуться, на время заблокировала все мысли о материнстве.

По деревянным доскам я пробежала по чердаку между первым и вторым подъездом, затем между вторым и третьим, продолжая держать перед собой пустое блюдце. У меня должно быть оправдание, если кто-то застукает меня на чердаке или бегающей по чужим подъездам.

В третьем подъезде я спустилась по лестнице до квартиры, в которой жили Дельмасы. Поставила блюдце на пожарный ящик, выдохнула и нажала на кнопку звонка.

– Открыто! – закричали изнутри.

Я потянула на себя дверь – она и вправду была не заперта. Зашла в прихожую: крепкая мебель из темного дерева, мерцают причудливые бра на стенах по углам, а идеально гладкий, полированный паркет под ногами отражает сполохи света. Я оказалась в квартире Дельмасов в первый раз.

– Проходи, проходи… – пробегая мимо со стопкой тарелок в руках, крикнула мне немолодая женщина в рабочем синем халате, седые волосы у нее, как и у моей Бабани, были собраны назад гребнем. – Народищу сегодня… Дым коромыслом.

Ее звали Раисой. Я ее видела несколько раз на улице, кажется, это была родственница Дельмасов, она вроде жила с ними?

Из глубин квартиры раздавалась музыка, шумели голоса. Пахло кофе и сигаретным дымом, а еще вином и цветами. Вот странно: здесь, в прошлом, запахи были ярче и сильнее, чем в будущем, или у меня изменилось обоняние после временного перехода?

Я сняла кофту – все-таки жарковато!

– Рая, кто там? – услышала я голос Артура из глубины квартиры.

– Девушка пришла! Иди сам разбирайся… – отозвалась Раиса и скрылась на кухне (судя по хлынувшей наружу волне аппетитных запахов оттуда).

В коридор выскочил Артур:

– Алена… Ну наконец-то! Я уже звонить тебе хотел.

Он повесил мою кофту на вешалку и нетерпеливо обнял меня. Коснулся губами моей щеки, затем отступил назад, оглядел:

– Ну-ка, покажись. Не узнаю тебя… Что за клевая герла?

Опять это дурацкое выражение… Но Артур шутил, конечно. Взял меня за руку, заставил повернуться словно в танце, опять быстро поцеловал. Кстати, на Артуре тоже были джинсы и пестрый батник, приталенный по моде этого времени. Ну хорошо, что хоть не той же расцветки, что и у меня.

Сейчас, в семидесятые, «модные» юноши и девушки выглядели практически одинаково: все в похожих джинсах и ярких батниках одного и того же силуэта, да еще с длинными волосами. Со спины их можно было легко спутать, ходило много анекдотов на эту тему, были карикатуры в журнале «Крокодил».

У Артура черные, чуть вьющиеся волосы почти до плеч, горящие азартом темные глаза… Он был очень красив – не могла я не отметить мысленно в очередной раз. И он был не просто красив, он него словно исходила энергия. Энергия Солнца (ну да, именно так, с большой буквы).

Молодой гений, гордость Бауманки. Собственно, почему Николай так сожалел о столь раннем уходе из жизни своего старшего брата: Артуру прочили блестящее будущее. Считали, что он удивит мир открытиями, особенно в разделе освоения солнечной энергии. Когда Артура убили, то Николай пытался доработать начинания брата, потратил на это годы, десятилетия. И к старости все-таки сумел сконструировать капсулу, перемещающуюся во времени с помощью энергии Солнца. Николай довел до ума одну из тех идей, которые Артур только задумывал.

– Какая же ты принцесса, – прошептал Артур. – Давай прямо сейчас скажем родителям, что хотим пожениться? Чего ждать-то!

Я любила его с детства. Издалека смотрела на него глазами влюбленной девчонки, боялась подойти. Завидовала его девушке – рыжеволосой нахальной Валерии. Не могла смириться с гибелью Артура. Помнила его потом долгие годы, ведь любовь к соседскому юноше являлась самым ярким впечатлением всей моей жизни.

Я не забывала о своей безответной первой любви даже в старости: именно поэтому я все-таки согласилась на безумное предложение Николая – отправиться в прошлое, чтобы спасти Артура.

– Погоди, ну не так сразу… – тоже прошептала я. – Сядем за стол, поговорим…

Артур хотел мне ответить, но в этот момент в прихожую из-за другой двери выглянул Николай:

– Кто пришел? Звонили? А, Аленка, привет! Нам некогда, мы ко вступительным экзаменам готовимся… – Из-за его спины вышла Лена-прошлая, она прижимала к груди книгу. – Ленусик, не отвлекайся. – Николай немедленно утянул ее назад за локоть, захлопнул дверь.

– Знаем мы, как они готовятся, – добродушно усмехнулась я.

– Нет, ты что, они серьезно готовятся! – засмеялся Артур. – Сидят рядышком и зубрят каждый свое.

Я мысленно отметила, что сумела изменить свою биографию, когда тоже хитростью и интригами свела Николая и Лену-прошлую. Она, мой двойник, получается, сумела оказаться раньше меня в квартире Дельмасов. Что касается меня, то я в своем прошлом не особо плотно общалась с Николаем.

– Это ваша родственница? – Я указала на дверь, ведущую в кухню.

– Рая? Нет, это же Рая, она наша домработница, разве ты не в курсе? – удивился Артур.

– Домработница? Да вы… – Я хотела произнести «да вы буржуи, оказывается», но не успела. Очередная дверь (да сколько же в этой квартире комнат?) распахнулась, из нее в прихожую буквально выплеснулась толпа – мужчины, женщины, и все нарядные. Еще сильнее запахло вином, духами.

И какой дивный аромат у духов… Быть может, потому, что парфюмеры пока еще и не думали отказываться от использования в составе ароматов амбры, сандала и прочего… того, что добывали из растений и животных? Духи же в двадцать первом веке в основном из синтетических заменителей натуральных веществ.

– Артур, мы решили идти в ресторан… – крикнула моложавая женщина с высокой прической, в довольно коротком голубом платье. Это была мама Артура и Николая – Мария Олеговна. А вон и отец, Петр Дмитриевич, известный архитектор: высокий темноглазый мужчина, но уже с седыми бакенбардами, в ярко-синем глянцево-блестящем костюме.

– Ведите тут себя прилично! – весело крикнул он Артуру.

Я подозреваю, меня даже не заметили в этом людском водовороте.

Старшие Дельмасы выглядели счастливыми, а гости смеялись, шутили…

Я так поняла, празднование уже давно началось, но собравшимся стало скучно («Простору нет!» – кричала какая-то дама), и все решили ехать на дачу. Потом догадались, что на даче ничего не приготовлено для праздника, и Петр Дмитриевич предложил отправиться в ресторан.

– А в какой ресторан? – спросил кто-то.

– В «Москву»! – ответил глава семейства Дельмасов.

– В «Москву», в «Москву», в «Москву!» – закричали уже все хором.

– Дети, вы остаетесь тут, а мы едем кутить! – приказал Петр Дмитриевич, обращаясь к Артуру.

– Раечка, а вы проследите, чтобы дети вели себя тут прилично! – распорядилась и Мария Олеговна.

Из обсуждения я поняла, старшее поколение рвалось в ресторан при гостинице «Москва», вернее на его знаменитую летнюю веранду, что находилась на крыше гостиницы.

Гостиница «Москва», одна из крупнейших гостиниц Москвы, была построена в тридцатых годах двадцатого века. В начале двадцать первого века ее снесли – и снова построили, воссоздав в первоначальном виде.

В фильме режиссера Григория Александрова «Цирк», 1936 года, можно увидеть Театральную площадь – это как раз вид с той знаменитой летней веранды «Москвы».

Мария Олеговна воскликнула весело, что там, в ресторане при гостинице, они с Петром Дмитриевичем справляли свадьбу, а теперь неплохо бы сделать это традицией и там же отметить и серебряный юбилей. Тем более что у кого-то из присутствующих был «свой» метрдотель в ресторане и их всех легко пустили бы сейчас туда.

– А через пятнадцать лет отметим вашу рубиновую свадьбу там! – выкрикнул один из гостей. – Это будет девяносто четвертый год, представляете? Удивительное будущее…

– В девяностые над городом полетят аэромобили!

– А человечество поселится на Марсе!

– Кирилл, а еще про свадьбы что знаете? – кто-то из гостей спросил знатока свадебных дат.

Тот охотно ответил:

– Сорок два года вместе – это перламутровая свадьба! А еще есть топазовая, сапфировая… Лавандовая! Петя, Петя, запомни: в 2024 году у вас с Машенькой будет благодатная свадьба! Надеюсь, доживете!

Я вздрогнула. Они говорили приблизительно о том времени, из которого я прибыла сюда. И еще я знала, что старшие Дельмасы не доживут даже до девяносто четвертого года. Да что там, до середины восьмидесятых не дотянут! Они уйдут из жизни очень рано, оба, один за другим, сраженные смертью своего старшего сына Артура, ну и конечно – несправедливым расследованием его гибели. Ведь Бориса, его убийцу, оправдают и скажут, что Артур сам случайно зарезал себя, выясняя отношения с соперником. А Валерия подтвердит слова Бориса, поскольку она тогда была единственным свидетелем той роковой сцены. Валерия с Борисом поженятся, и в девяностые Валерия станет известной фигурой криминального мира.

Маму и папу Артура похоронят в семейном склепе на Введенском кладбище. И именно тот склеп и станет местом переброски во времени, в нем Николай построит особую капсулу, в которой я совершу переход из двадцать первого века в 1979 год.

Жуткое, печальное, но, надо признать, удобное место – поскольку оно скрыто от людских глаз и неизменно во времени (склеп не перестраивали, не переносили, он как стоял лет сто пятьдесят на кладбище, так и будет стоять практически вечность, ибо уже практически стал памятником архитектуры).

…Гости и хозяева ушли. А я все продолжала прижиматься к стене в прихожей и не двигалась: моих щек словно коснулся могильный холодок… Это непросто – жить, зная будущее тех людей, что тебя окружают; помня, когда они покинут этот мир и по каким причинам.

Я не сразу обратила внимание на «детей», которым было приказано остаться дома и вести себя прилично.

Это были три парня и одна девушка. Они стояли напротив в прихожей, с интересом разглядывали меня.

– Ребята, познакомьтесь: это Алена – любовь всей моей жизни, – представил меня им Артур. – Алена, а это друзья моего детства. Тинка – она будущий архитектор и певица. Разностороння личность!

– Архитектурный – это так, прикрытие… на самом деле я готовлюсь стать звездой советской эстрады! – хихикнула со странным выражением эта самая Тинка – в мини-платьице, с длинными светлыми волосами, собранными в хвосты за ушами. Густая челка закрывала ей лоб. Тинка то и дело задорно встряхивала хвостами, точно лошадка, и отчаянно задирала довольно крупный нос. Она была похожа на Принцессу из мультфильма «Бременские музыканты». – Я по выходным пою в доме культуры, у нас при институте есть, приходи, Алена! Да вы все приходите меня слушать!

– А это Роберт, можно просто – Боб, он актер, учится во ВГИКе. – Артур кивнул на голубоглазого длинноволосого блондина в клетчатом костюме, с настолько правильными чертами лица, что оно даже казалось немного ненастоящим, напоминающим маску.

Роберт старомодно склонился передо мной и поцеловал мою руку.

– Бобик, в последний раз прощаю! – засмеялся Артур. – Больше не смей так делать, своих девушек целуй. Алена, а это Оська, наш финансовый гений, учится в «Плешке».

Оська – наверное, это тот самый Ося, чей папа – один из начальников «Интуриста»? Я постаралась максимально любезно улыбнуться пухлому брюнету в джинсах и джинсовой легкой куртке. Темно-карие глаза Оси лихорадочно блестели, словно он мерз, несмотря на летнюю жару.

– А это Георгий, – немного сбившись, представил мне Артур четвертого друга детства. Или это был не друг детства? Поскольку тот сквозь зубы, как-то неразборчиво, произнес:

– Гога. Я – Гога.

– А, ну да, прошу прощения – Гога! – улыбнулся Артур. Больше он ничего об этом Гоге не сказал. Кстати, Гога выглядел старше всех в этой компании, ему на вид было около двадцати семи. Тоже весь упакованный в джинсу, но какой-то не особо приятный тип: с перхотью в длинных слипшихся волосах… и он странно пах. Неприятно. Артур спросил у всех: – Колю с Ленкой звать?

– Да не, ну их, – махнул рукой Гога. – Малышне с нами нечего делать!

Мы всей компанией отправились в комнату Артура – большую, светлую, с книжными полками по всем стенам, модной тахтой и огромным письменным столом, заваленным тетрадями, чертежами, книгами.

На журнальном столике возле тахты высились строем бутылки с алкогольными напитками (мне сразу бросилась в глаза этикетка на одной – кубинский ром, из Гаваны), стаканы, пепельница.

Гога сразу принялся наливать ром в стаканы.

– Я не пью, – предупредила я, видя, что Гога собирается наливать в очередной стакан.

– Да? – невнятно переспросил он. – Ну ничего, нам больше достанется. Настоящий ром, это вам не «букет моей бабушки»…

Я вдруг вспомнила, что так называли в эти времена плодово-ягодное вино.

Тинка по-свойски плюхнулась на тахту, перевернулась на живот, принялась болтать в воздухе ногами. Дружелюбно обратилась ко мне:

– Ты клевая, Алена. Джинсы у тебя, сразу видно, настоящая фирма́. У меня тоже есть, «левисы». Артур, врубай музон.

– Тот, кто носит джинсы «Левис», будет спать с Анжелой Дэвис! – засмеялся Ося.

– Но-но. Я за них двести рупий отдала! – захохотала Тинка. «Рупии» – это рубли на сленге этого времени, опять вспомнила я.

Артур включил проигрыватель, зазвучала знакомая мелодия.

– «Пинк Флойд», – вырвалось у меня. – Из альбома «Темная сторона луны».

– У-у, да ты наша совсем! – одобрительно произнесла Тинка. – Артурчик, она наша! Не то что та, бывшая твоя, как ее… Валерия. Ален, без обид, она тебе и в подметки не годится. Валерия была не нашего круга. Простолюдинка…

– Балаболка ты, Алевтина, – помрачнев, буркнул Артур.

– Какой интересный проигрыватель, – заметила я.

– Это «Корвет», – мгновенно преобразившись, с гордостью произнес Артур. – Проигрыватель высшего класса, в прошлом году выпустили эту модель. Отец достал по случаю. Космическая конструкция! Как будто инопланетяне делали! Теперь иностранцы за ним гоняются.

– А этот шар зачем у проигрывателя? – спросила я, указав на круглую, очень заметную деталь проигрывателя.

– Дело в том, что пластинка в процессе использования становится немного волнистой, а вот этот шар, как ты его назвала, нивелирует искажения… – принялся охотно объяснять Артур. – Он как демпфер, понимаешь? Кстати, тут и диск в виде трилистника, и алмазная игла…

– Артур, Артур, не говори с девушкой о технике! – захохотала Тинка, вскочив на ноги. – Ну, за знакомство…

Все, кроме меня, чокнулись.

Гога со стаканом сел в кресло у окна. Тянул потихоньку ром, смотрел куда-то вдаль. Он выглядел каким-то больным, что ли. Кожа желтоватого оттенка. Пальцы, державшие стакан, дрожали.

– Я недавно смотрел фильм… – медленно, словно нехотя, заговорил Ося, махом вливший в себя полстакана рома. – Вы его не увидите, я вам точно говорю, хотя и слышали про него… Был закрытый показ, только для своих. Это потрясающе. Как тонко, как красиво… и сплошная провокация. Фильму почти двадцать лет, а он ни капельки не устарел. Там Марчелло Мастроянни играет и еще Анук Эме…

– «Сладкая жизнь»? – опять машинально спросила я.

– Да! – обрадовался Ося. – Ты знаешь… Ты точно наша. Своя. Смотрела этот фильм?

Я кивнула и ответила лаконично:

– Это история о мужчине, который переживает творческий кризис.

– Как я люблю Феллини! – вдруг закричал Роберт. Он раскраснелся, скинул с себя пиджак. – Это гений! Я мечтаю сняться у него.

– Мечтать не вредно, – пожал плечами Гога.

– А у кого здесь я могу сняться тут? Сыграть – кого? – с надрывом спросил Роберт. – У Шукшина? Изображать работягу, перевыполняющего план в забое?

– Шукшин умер в семьдесят четвертом, – опять вспомнила я.

– Э, ладно, я обобщаю, я вообще… – передернул мужественно-широкими плечами Роберт. – Рисую портрет, так сказать, среднестатистичекс… среднестатистического советского режиссера и того, что он снимает!

– Тише, тише, – поднял руку Гога. – Без провокаций.

– Нет, ну правда… У Феллини есть будущее, это бессмертный режиссер, а у нас – кто? Кого вы мне можете назвать из наших мэтров экрана, а?! Я про серьезных режиссеров, не про комедии…

– Тарковский? – подсказала я. Сказала, а потом принялась лихорадочно вспоминать: когда этот режиссер покинет страну? Кажется, где-то ближе к середине восьмидесятых?

– Тарковский… – хмыкнул Роберт. – Ну да, он старается… Но недотягивает. Скучно. Я смотрел его «Зеркало». А ты умная девочка, Алена. Разбираешься в искусстве.

– Да, Алена сечет! – горячо согласилась Тинка, с уважением кивнула мне. – Ты кто по жизни, Алена?

– Собираюсь поступать в Литературный институт, – ответила я спокойно и деловито. – Творческий конкурс уже прошла, через пару недель – вступительные.

– Стихи, проза? – быстро спросил Ося, пристально разглядывая меня. – Или перевод? Критика?

– Проза, – ответила я.

– Ты писательница! – поразился Ося. – Ребят, да клевая же девчонка! Артур, тебе повезло: отхватил себе и умницу, и красавицу!

– Это наш уровень, – серьезно согласилась Тинка. – Давайте выпьем за Аленку! За нашу Марию Кюри!

Я хотела поправить ее, напомнив, что Кюри была физиком (и химиком!), но потом поймала взгляд Артура. Он словно приказывал мне: «Молчи». В самом деле, я могла выдать себя – своим чрезмерным «знанием материала», если можно так выразиться.

Друзья Артура пили, курили, обсуждали все подряд: кино, книги, моду, сплетничали о каких-то общих знакомых… Тинка опять валялась на тахте, дрыгая ногами. Я только изображала заинтересованность: то кивну, то воскликну «ничего себе!» – а в общем больше молчала.

Я вдруг поняла окончательно, что друзья Артура – это так называемая золотая молодежь этого времени. Дети влиятельных родителей, уставшие раньше времени бездельники, снобы с фигой в кармане. Я слышала о них, о таких, читала, о них кино потом снимали… Но впервые столкнулась с подобными людьми лично. Это что, и Артур такой же? Потому что «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты…».

Домработница Раиса вошла без стука, принесла нам большое блюдо с пирожками. Поставила его прямо на тахту. Ворча – «прокурили тут все!» – открыла форточку и удалилась.

– А давайте танцевать! – закричала Тинка, вскочила с тахты, едва не свалив блюдо с пирожками, и принялась кружиться по комнате, держа пустую бутылку в руках.

Я потанцевала немного с Артуром, потом отошла к окну. Уже темнело. Он приблизился ко мне, спросил шепотом:

– Ты что, малыш? Загрустила?

– Ты же знаешь, какой я на самом деле малыш, – усмехнулась я.

– Намекаешь на свой истинный возраст? Нет, я тебе сто раз уже говорил: ты стала другим человеком, преодолев время. Новым! С новыми характеристиками… ты даже на саму себя не похожа. Посмотри на Лену, если хочешь, давай специально зайдем в комнату к брату, ты убедишься: она темненькая, а ты светленькая. И ростом вы отличаетесь. И еще…

– Не надо! – перебила я Артура. – Они там к экзаменам готовятся, ты сам сказал…

– Ты не понимаешь, ты – мое создание, – едва слышно, возбужденно бормотал он, пропустив мои слова мимо ушей. – Ты Галатея, а я твой Пигмалион. Я придумал капсулу времени. Да, ее сделал потом Николай, довел до ума мое изобретение, но придумал-то капсулу – я! И я знаю, что ты – это уже не та ты, что жила в двадцать первом веке, не та старушка…

– Перестань, ты пьян! – Я приложила палец к его губам. – Тс-с! Нас могут услышать.

– У тебя жуткий характер, ты постоянно на меня шипишь, – засмеялся Артур. – А я еще собрался тебя с родителями сегодня познакомить: «Папа, мама, вот моя невеста Аленушка…»

– Еще не поздно все переиграть, – хладнокровно возразила я. – Родители свалили из дома, меня представить им ты не успел. В чем проблема?

– Ты вредная, – сурово насупился Артур. – Но я тебя все равно люблю, и я женюсь на тебе. Завтра предприму еще одну попытку познакомить тебя с родителями. Вторую!

Он отошел – его отвлек Ося каким-то вопросом. Зато ко мне присоединилась Тинка, уселась рядом на подоконник. И вдруг выдала шепотом:

– Ненавижу.

– Кого? За что? – с интересом спросила я, листая учебник по физике, взятый со стола Артура.

– Ненавижу эту страну. СССР! – Кажется, Тинка была уже изрядно пьяна.

– А какую страну любишь? – осторожно спросила я.

– Америку. Там свобода. Там все есть! Если бы я жила в ней, то собирала бы там полные залы слушателей, понимаешь? А тут что… тут мне карьеру не построить! Я гениально пою, мне сказали… а знаешь, кто сказал? – Не дожидаясь моего ответа, она назвала фамилию известного певца.

– Это авторитет, да, – послушно согласилась я.

– Вот! Ты согласна! Отец с ним договорился, специально привел к нему на прослушивание… Певец меня послушал и сказал, что я почти звезда: живи я на Западе, у меня была бы слава Маришки Вереш… слышала эту песню, «Шизгара», про вены, ну как ее…

– «Венус». Венера, – подсказала я.

– Да-да-да-да! Вот у меня стиль Маришки, оказывается!

Пока Тинка болтала о том, что еще у нее «как у Маришки», я попыталась представить, как отец Тинки добивается всеми правдами и неправдами встречи с известным певцом, чтобы показать тому, на что способна его дочь. А певец (про которого ходили самые разные слухи в двадцать первом веке) снисходительно и деликатно вещал потом: «Ваша девочка талантлива, но у нее особый талант, у нас ее не поймут, а так она чисто Маришка Вереш…» – то ли похвала, то ли туманный намек на то, что певицы из Тинки не выйдет.

Я хотела сказать Тинке, что, скорее всего, в Америке ей пришлось бы петь в ресторанах русскоязычного квартала (и это в лучшем случае), но я буквально подавила в себе этот злорадный порыв.

– А английский ты учишь? – спохватилась я.

– Зачем? – Тинка сделала круглые глаза. – Ну так-то я его знаю: «хау дую ду» и всякое такое!

– Тебе там на английском придется общаться с людьми, – опять подсказала я.

– Точно! Но я выучу. Как окажусь там, в этой… в языковой среде, как заговорю со всеми – так и выучу.

– Так ты всерьез собралась в Америку? – с любопытством спросила я. – А как ты туда попадешь?

– Ну как, как… – внезапно смутилась Тинка. – Ой, Алена, а ты бы не хотела попасть в Америку?

– Съездила бы туда на экскурсию. Интересно же своими глазами посмотреть, как люди в мире живут, особенно после передачи «Клуб кинопутешествий» с Юрием Сенкевичем, – все так же осторожно ответила я. Вдруг заметила, что Гога проснулся и теперь стоит неподалеку, со странным, каким-то недобрым выражением лица прислушивается к нашему с Тинкой разговору.

Быть может, я напутала с названием передачи? Ее вроде переименовывали несколько раз…

Я улыбнулась Гоге и подошла к Артуру – они с Робертом бурно обсуждали наручные часы.

Если точнее, обсуждали отечественную «Электронику‐5», с электронным календарем – числом, месяцем и днем недели. Из разговора я услышала, что календарь заканчивается на 2025 году. Мистика какая-то, они все что, как будто чувствовали, что я прибыла из конца первой четверти двадцать первого века? Артур подмигнул мне, когда в беседе прозвучала эта дата из будущего.

– Не представляю себе этой даты, – заметил и Роберт, заметно пошатываясь. – Она мне кажется такой далекой… дальше, чем какая-нибудь Проксима Центавра. Вот представьте, ребята: живем мы, живем, наступает 2025 год, и часы эти можно выбрасывать в помойку – потому что все, календарь закончился!

Подошел Гога, тоже включился в разговор о часах, но он почему-то называл их «котлами».

Роберт, совсем пьяный, принялся нам исповедоваться о том, что он недавно приобрел в «Березке», и еще про какие-то махинации с чеками.

Гога схватил его за плечо, оттащил в угол и принялся что-то объяснять, помахивая пальцем перед носом Роберта. Почему этот Гога всеми командовал?

– Да я все вам достану, чего вы все так переживаете! И часы, и джинсы – настоящие, не польские! И чеки у меня есть! – орал Ося, развалившись на тахте.

– Заткнись, – огрызнулся и на него Гога.

– Я пойду, – сказала я. – Голова от вашего дыма болит.

– Я провожу тебя, – серьезно произнес Артур.

– Нет, зачем! – удивилась я. – Мне же в соседний подъезд, а не на другой конец города… Всем чао, мне пора! – громко произнесла я. – Была рада знакомству!

– Чао, детка! – Роберт попытался меня обнять, но я в последний момент успела выскользнуть в коридор.

Артур вышел за мной.

– Ты обиделась, – утвердительно произнес он.

– Нет.

– Тогда что?

– Ничего. Все, правда, пока! – Я быстро поцеловала Артура в щеку, покидая квартиру.

Хотела спуститься по лестнице, но вспомнила о том, как я добиралась сюда. Встала на цыпочки, сняла блюдце с пожарного ящика и, держа блюдце перед собой, стала подниматься по ступеням.

– Что ты делаешь? – с глубоким интересом спросил Артур, стоя в дверях и наблюдая за мной.

– Тс-с… у меня паранойя… а может, и нет. – Я остановилась, оглянувшись, и шепотом быстро описала ему ситуацию с моим нарядом и общественным мнением. Опять стала подниматься, оглянулась, спросила через плечо: – Артур, а куда ты идешь?

– Я иду за тобой, – топая вслед за мной, ответил он.

– А если нас застукают на чердаке вдвоем?

– Скажем, кошку искали. Ты же все гениально продумала! Тебе бы в шпионы! Цены бы не было…

Когда мы оказались на чердаке, Артур немедленно принялся меня обнимать и целовать. Он был разгоряченный, от него пахло алкоголем и табаком.

– Не надо, – морщась, отстранила я его.

– Брезгуешь?!

– А ты не пей и не кури.

– Да я всего одну сигарету у Оськи стрельнул…

– Даже одну, – насмешливо произнесла я.

– Надо поговорить, – вдруг решительно заявил Артур и потащил меня за собой. И куда? Да прямо на крышу, по винтовой лестнице.

Через минуту мы уже оказались там, под ночным небом.

Москва расстилалась до горизонта, мягко подмигивала нам огнями окон и фонарей…

– Тут нас точно никто не увидит, – серьезно заявил Артур.

– Ты знаешь, в будущем ночью светлее, весь город станут подсвечивать, – призналась я, оглядывая окрестности. Спохватилась: – А о чем ты хотел поговорить?

– Во-первых, я хотел извиниться. За то, что у меня так и не получилось представить тебя родителям – как свою невесту. Во-вторых… забыл! – Он смущенно засмеялся, его зубы блеснули белой полоской в полутьме, Артур потер себе лоб. – Ну почему ты такая злая?.. Милая, ведь я люблю тебя…

– Мне не понравились твои друзья, – сказала я. – Это так называемая золотая молодежь… ну ладно, подобные люди во все времена встречаются. Просто я забыла многое о прошлом, об этом времени, в котором уже жила когда-то… А сейчас постепенно вспоминаю, и как-то мне не по себе. Оказывается, было столько хорошего. Вот взять хотя бы эти часы или твой проигрыватель – это же настоящие легенды отечественного производства! А я забыла все, помню только, как в восьмидесятые купила себе импортные часы «Монтана» и ужасно радовалась. А ведь у нас тоже выпускали хорошие вещи… Но увы, после девяностого года все пошло под откос, – вдруг сбилась я, буркнула уже печально: – Заводы закрылись, бренды сменили хозяев… Обидно, конечно.

– За десять дней всего одна секунда отклонения. Это я про «Электронику», – задумчиво добавил Артур.

– Вот! А у моей мамы были часы «Луч» в золотом корпусе. Мужские, она их не носила. Это ей мой названый отчим зачем-то подарил. Почему не женские? Не знаю. Что было на тот момент ценного, то и преподнес… Однажды, когда я в девяностых чуть не погибла… в общем, был момент, когда маме пришлось продать эти часы – чтобы спасти меня. Врач ей сказал: «Гоните тысячу долларов, или ваша дочь умрет». Сейчас такое невозможно представить, и потом тоже такое будет невозможным, а вот в девяностые – было, было. И эти девяностые сделали именно те хмыри, которые сейчас лепечут всякий бред в твоей комнате.

– Ты обиделась на Тинку? Она выпила лишнего, понимаю… Но погоди! – вздрогнул Артур. – Ты это серьезно – про доллары?! В девяностых у нас в стране будут рассчитываться долларами? И никого не посадят за операции с валютой? И врачи станут внаглую просить денег у пациентов?! Ты не шутишь?

Я прошептала с ненавистью:

– Ну не все врачи, а лишь некоторые, допустим. Но в остальном я ни капли не шучу. Эти твои друзья мечтают о капитализме, думают, им там будут рады. Ну, может, они и выживут, за счет родителей… Тинка, судя по всему, уверена, что стоит ей эмигрировать, как бабло потечет к ней рекой. Ждут ее там, за бугром, как же! Ося этот – меняла, валютчик, под крылом папеньки своего. А Роберт? Ну это же дуб дубом!

– Алена, Алена, успокойся! – попытался обнять меня Артур. И все-таки он мне нравился. Он был добрый, вежливый, благородный и чуткий, несмотря на то что хмель сейчас немного дурманил ему голову. Даже в таком состоянии он беспокоился обо мне и извинялся – за то, в чем, в сущности, не было лично его вины. В нем не было ни агрессии, ни склонности к слащавой, чрезмерной, тягостной откровенности – обычно именно в эти два состояния впадают перебравшие люди.

Да он даже и не перебрал сильно, в отличие от своих приятелей, оставшихся в квартире.

Народная женская мудрость устами блогеров будущего говорила, что если пара с достоинством переживет такие непростые вещи, как декрет, ремонт, болезнь кого-то из пары и совместный отпуск, то подобные отношения можно назвать крепкими, а любовь – настоящей.

Ну а я бы от себя добавила, что не менее важно увидеть свою вторую половинку и во хмелю, оценить человека, что он собой представляет, когда теряет контроль над мыслями и чувствами и из него «лезет» скрытое до этой поры подсознание (буквально как в пословице: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»).

Нет, я против употребления алкоголя вообще, против того, чтобы как-то специально применять этот способ, сознательно проверяя тем самым другого человека… Но такие моменты, если вдруг они случаются, уже нельзя пропускать мимо сознания.

Бывший мой муж, Гена, мало того что был отвратителен пьяным, так он еще и начинал на меня злиться. Я в такие моменты была у него виновата во всех бедах, что с ним происходили. Поначалу он злился на меня только пьяным, потом стал делать это и трезвым: его недоброе отношение ко мне словно выползло наружу, стало явным, заполнило все уголки нашей с ним семейной жизни.

А вот Артур, судя по всему, умел держать себя в руках во время празднеств и не испытывал ко мне даже скрытого раздражения… Вроде бы я не должна на него злиться сейчас? Да, надо отнестись к нему снисходительно, возможно даже с умилением, или вовсе – позволить ему целовать меня сейчас, благо время и место способствовали этому. Да, меня все же тянуло к нему, несмотря ни на что…

Но нет. Стоило мне вспомнить девяностые, как романтичное настроение мигом меня покинуло.

– И ты такой же, как они, твои дружки! – все с той же ненавистью произнесла я, отталкивая его. – Ты чужой. И дело не в том, что мы с тобой из разных эпох, из разного времени. Время, племя, семя… пламя. Нет, дело не во времени. Дело в другом: ты из другого племени, ты – элита, а я простой человек. Я ненавижу элиту. Это все из-за нее… девяностые устроили именно вы! Захотели, чтобы тут все было как на Западе… Только вы спутали туризм с эмиграцией!

– Алена…

– Не трогай меня! – окончательно выйдя из себя, прошипела я. – Ты мне не нужен. Я люблю другого человека, он мне ближе и понятнее, он для меня – свой.

– Ты серьезно? – отстраняясь, вдруг холодно произнес Артур. – Ты уже в который раз говоришь об этом загадочном «другом человеке». Кто он?

– Не скажу! И да, я серьезно!

– Понял, – жестко, уже совершенно трезвым голосом произнес он. – Больше не стану тебе досаждать. Ты права: хорошо, что я не успел сегодня представить тебя своим родителям.

Он развернулся и ушел. А я еще некоторое время стояла на крыше, жадно вдыхая теплый летний воздух. Он пах липами, я это отчетливо чувствовала.

Смысл мне связываться с Артуром? Я своей цели добилась – уберегла его от гибели, рассказав о будущем. Но мужа я себе выберу другого. Из своих, а не из элиты.

* * *

Когда я вернулась, то обнаружила, что Бабаня еще не ложилась. Наверное, ждала меня, да так и задремала на стуле перед крошечным черно-белым телевизором «Старт» (у нас дома, вернее у Лены-прошлой и мамы, был такой же).

Вещание уже закончилось, на экране телевизора мерцала загадочная настроечная таблица.

Бабаня сидела склонив голову на плечо, сложив руки на груди и минорно посвистывала носом.

– Я пришла, – осторожно коснулась я ее плеча.

– А? – вскинулась она, улыбнулась, придержала ладонью искусственную челюсть, которая едва не выскочила у нее изо рта. – Пришла, значит, деточка! Ну как, весело было в гостях?

– Прокурили всю, – пожаловалась я, нюхая рукава своего батника. – Стирать одежду придется.

Модные джинсы и батник на мне Бабаню совершенно не удивили, она смотрела на меня всегда с обожанием, полностью принимая все мои поступки, покупки и речи. Я была ее счастьем, мое появление виделось ей чудом, ведь я теперь для нее – единственная родная душа, внучка, оставшаяся после смерти ее единственного сына Володи. Для Бабани вся радость мира заключалась теперь во мне.

– Ну ничего, постираем… – мирно произнесла она. – Чем кормили-то у Дельмасов?

– Пирожками. Но твои вкуснее!

Бабаня счастливо улыбнулась, потянулась. Потом охнула, схватившись за плечо, затрясла рукой. Кивнула на телевизор и спросила с загадочным видом:

– Как ты думаешь, «они» на нас смотрят?

– «Они»? – переспросила я.

– Ну да, «они»…

– А кто тебе сказал – про «них»? – с интересом спросила я.

– Сегодня с бабками сидела во дворе. Подружайки мои говорят, «они» за нами через телевизор наблюдают. И как-то, знаешь, теперь неудобно переодеваться, вдруг смотрят на меня, а я тут телешусь… халат когда переодеваю.

– Да кому мы нужны! – засмеялась я. – Ложись, а то завтра рано вставать.

Я умылась, легла спать в своей отдельной крошечной комнатке. Мне было немного не по себе: надо же, рассорилась с Артуром, любовью всей моей жизни! Но мы с ним уже не первый раз ссорились… Раньше он был моей мечтой, теперь же превратился в реальность. И эта реальность мне не очень нравилась.

Да, и как забавно Бабаня спросила сейчас про этих загадочных «них». Я и забыла, что люди даже в далеком прошлом беспокоились о том, что кто-то все время наблюдает за ними. И это не о высших силах, нет, в данном случае это о спецслужбах. Хотя в каком году написали про Большого Брата? Или, говорят, Оруэлл подглядел этот сюжет у Замятина, из романа «Мы»?

Я иногда вот о чем задумывалась: а вдруг меня разоблачат? И власти (те самые «они»!) узнают, что я обманом проникла в этот город, в эту жизнь. Наверное, в первую очередь во мне начнут подозревать шпионку. А если найдут те устройства, что я взяла с собой из будущего, – планшет и смартфон (который с помощью специальной антенны мог подключаться к телефонным линиям), – то в чем еще станут меня подозревать? А уж если обнаружат книгу, которую тоже подготовил для меня Николай, на тот случай, если девайсы не заработают… В книге были сведения о всех моих соседях, их биографиях, их будущем, ну и другая полезная информация.

Тогда мне точно придется рассказать, что я прибыла сюда из «прекрасного далека».

Поверят ли мне?

Вот неспроста у меня эта паранойя, когда я стараюсь каждое свое действие, даже самое пустяковое, как-то оправдать, что ли. Обыграть, объяснить – чтобы никто не мог придраться ко мне и заподозрить в чем-либо.

И все-таки зря я открылась Артуру, ведь он теперь в курсе всех моих дел!

Я спала очень беспокойно в эту ночь, но проснулась, когда Бабаня уже ушла. Я прислушалась – кажется, и соседей, пожилой супружеской четы Севастьяновых, тоже не было в квартире.

…Я залезла на стул, сняла с верхней полки книгу «Археологические раскопки в Кыштыме», в ней прятался планшет, и принялась искать в нем важную информацию: меня в данный момент больше всего интересовал Ося, я хотела бы и дальше поддерживать с ним связь.

Ничего личного, просто, повторюсь, я планирую в недалеком будущем пристроить Лену-прошлую в теплое местечко. Или мне не стоило столь рьяно устраивать судьбу своего двойника? Быть может, Николай (сам или обратившись к родителям, у них же связи) помог бы Лене-прошлой найти хорошую работу?

Но надеяться только на мужчину, на его помощь не совсем правильно. А что, если Лена-прошлая и Николай разбегутся? Нет, мне нельзя терять контроль над ситуацией!

Я презирала блат, всю эту систему «ты – мне, я – тебе», я ненавидела вчерашних знакомых Артура, но… эти люди были мне нужны. Систему я не переделаю, людей не изменю, зато смогу помочь своим родным.

Итак, есть ли в той информации, что собрал для меня Николай в планшете, хоть какое-то упоминание об Осе?

Какое полное имя Оси? Осип Чепурин, кажется… Я вбила в поисковую строку это имя, особо ни на что и не надеясь. Я ведь не в интернете сейчас ищу информацию, а в том массиве сведений, что подготовил Николай. А он собрал не все сведения о прошлом, поскольку память у планшета была пусть и большой, но вовсе не безграничной.

Внезапно на экране планшета я увидела знакомое лицо. Да, это был Ося! Я начала читать статью о нем, и мне стало нехорошо. Особенно когда я чуть ниже увидела фотографии Роберта, Гоги и Тинки.

И еще фотографию юной девушки в форме стюардессы. Коротко стриженные вьющиеся светлые волосы, улыбка, острый вздернутый носик. Такая лисичка… милая девушка.

Надя Купцова.

Девушка, которая пыталась остановить угонщиков, захвативших самолет в ноябре 1979 года. Она погибла, пытаясь защитить людей. Ей потом поставят памятник в ее родном городе. Пострадавших оказалось немало, были и погибшие – среди пассажиров и членов экипажа, – но если бы не Надя, жертв могло быть гораздо больше.

А угонщиками оказались мои вчерашние знакомые.

Я читала статью, и у меня буквально замирало сердце, холодели руки и ноги. Зачем моим вчерашним знакомым понадобилось бежать за границу, используя столь жестокий и опасный способ?

Легально выехать из СССР в эти годы было очень сложно, но все-таки возможно, в основном по каналам воссоединения семьи (особенно для национальных меньшинств). Тут главным условием было наличие «нужной» национальности.

Стоит вспомнить телефонный разговор главного героя из фильма «Мимино» (1977 года), который звонил в Телави, но его ошибочно соединили с Исааком из Тель-Авива. Герой поет с Исааком грузинскую песню, тот плачет.

Или выехать из СССР через брак с иностранцем (тоже долго, хлопотно, но возможно).

Желавшие эмигрировать должны были заплатить при выезде крупную сумму, равную примерно цене автомобиля. Так называемый «налог на диплом» – неофициальное название компенсации государству стоимости высшего образования, но через некоторое время под международным давлением это требование отменили. В первой моей жизни, в том прошлом, это требование возмущало многих. Платить за диплом?!

Прожив же целую жизнь, я вернулась из конца первой четверти двадцать первого века с ощущением, что хорошее высшее образование стоит гораздо дороже автомобиля. И в требовании заплатить за полученное образование уже не видела ничего возмутительного.

Выпускникам вузов могли запретить выезд на несколько лет после окончания учебы, так как считалось, что государство вложило в них деньги. Но все-таки были, были способы покинуть страну.

Еще друзья Артура могли выхлопотать себе туристическую поездку за границу (они же дети известных людей), а там – исхитриться и сбежать от основной группы, от бдительных сопровождающих и потребовать политического убежища. Остаться уже навсегда на чужбине – «невозвращенцами». Такое тоже случалось, это уже другой способ эмигрировать, пусть и незаконный.

И вообще, лет через десять границы откроют, и можно будет свободно выехать из страны. Свобода! Весь мир в кармане!

Правда, неожиданно окажется, что за границей всё так же рады только: а) богатым; б) особо умным и талантливым; в) тем, вокруг кого можно раздуть международный скандал. Даже нужная для эмиграции национальность уже не будет столь высоко котироваться: чужаков, отнимающих ресурсы у старожилов, никто не любит.

Мир словно перевернется тогда, и маятник качнется в другую сторону. Если в двадцатом веке мало кого выпускали из страны, в двадцать первом веке мало кого захотят впустить к себе со стороны.

И если в конце двадцатого века юмористы с эстрады смеялись над теми правилами, «экзаменами» и прочими испытаниями, через которые были обязаны пройти все командировочные и туристы из СССР, желающие пересечь границу, то в двадцать первом веке на форумах в Сети будут обсуждать уже сами, каких правил стоит придерживаться за рубежом, чего опасаться и какие тонкости чужой жизни надо знать и учитывать во время поездки.

…Итак, почему же угонщики, друзья Артура, не захотели воспользоваться вполне легальными способами покинуть страну? Да, карьера высокопоставленных родителей эмигрировавших «детей» пострадала бы при этом, но зато никто не погиб бы.

Зачем же им понадобилось угонять самолет? К чему вообще такой риск?

В конце статьи я увидела ответ на свой вопрос – почему мои вчерашние знакомые решились именно на угон. И этот ответ меня ошеломил.

Я некоторое время лежала на кровати без сил. Затем вскочила, убрала планшет на полку. Меня немного трясло. Наверное, я смогу остановить преступников?

Нет, не так. Я должна это сделать. Спасти пассажиров, и летчиков, и, конечно, Надю.

«А ведь это друзья Артура, – опять подумала я о вчерашних знакомых. – Причем друзья детства! То есть и дурочка Тинка, и Роберт, и Ося, и мерзкий Гога – они Артуру как родные, считай. А Гога-то, Гога! Он, оказывается, главарь в этой шайке-лейке!»

Я теперь видела вчерашнюю вечеринку в новом свете, многое мне стало понятным. Эти люди уже договорились между собой о побеге из страны, о захвате самолета, а в конце лета они от разговоров перейдут к делу, станут всерьез готовиться к угону: достанут оружие, наладят нужные связи…

До их побега четыре с лишним месяца.

Да, а Гога – человек с зависимостями, оказывается. Теперь понятно, почему он показался мне вчера таким… таким больным, что ли.

Когда угоняли самолет, то они все: и Гога, и Тинка, и Ося, и Роберт – вели себя при захвате неадекватно, с неоправданной жестокостью.

Наверное, все-таки придется еще раз встретиться с Артуром и поговорить с ним? Предупредить его, чтобы он не водил дружбу с будущими преступниками.

Звонок в дверь прервал мои размышления. И Севастьяновы, и Бабаня, ну и я тоже всегда носили ключи: звонить в дверь лишний раз, то есть дергать и тревожить соседей, считалось неприличным.

– Кто там? – спросила я, стоя у двери.

– Алена, это я. Откроешь? – услышала я знакомый голос.

Он принадлежал Станиславу Федоровичу Никитину, участковому, капитану милиции. Человеку доброму, порядочному и очень ответственному. Это он мне тут помогал, поддерживал меня во всем…

Он любил меня, и мы с ним уже договорились пожениться этой зимой, поскольку Никитину предстояло разобраться с кое-какими делами.

Он нравился мне внешне, и меня к нему тянуло как женщину, да. Не будь Никитин таким принципиальным, он стал бы в этой моей новой жизни первым мужчиной. Но не получилось, первенство «завоевал» Артур.

Я открыла дверь.

– Привет, Алена, – улыбнулся Никитин, показав железные зубы с одной стороны рта. Он был в форме, в руках держал фуражку и какой-то пакет, а локтем прижимал к себе папку, с которой практически никогда не расставался.

Когда участковый не улыбался, он казался моложе: не было видно этих железных зубов и морщин возле глаз. У Никитина были светлые, почти белые волосы (но не седые) и скульптурная форма затылка. И ясные голубые глаза.

Старушки на лавочке сравнивали Никитина с одним прибалтийским актером.

Проблема была только в одном. Никитину тридцать восемь, а мне девятнадцать. А, нет, еще проблема: он женат, у него имелась почти взрослая дочь. Хотя отношения в его семье давно развалились, они с женой не жили вместе. Развод Никитин собирался оформить в ближайшее время, все к тому шло.

– Можно пройти? – вежливо спросил он.

– Да, конечно! – спохватилась я, впуская его.

– Ты одна? – прошептал он мне на ухо.

– Да, Бабаня ушла, и Севастьяновых нет.

– Повезло, – усмехнулся он. – Я ведь что пришел… Глупо, но… – Он положил папку с фуражкой на стол, достал из пакета стаканчик мороженого, протянул его мне. – Шел, шел… Смотрю, жара. Вот, решил купить тебе мороженое и принести прямо на дом.

– Ух ты! – обрадовалась я, взяв из его рук вафельный стаканчик. – Еще даже не подтаяло. Спасибо, Стас.

У Никитина что-то дрогнуло в лице. Он сел за стол напротив, подпер голову рукой и принялся смотреть, как я облизываю верхушку мороженого с кремовым цветком сверху.

И да, Никитин смотрел на меня с восхищением и вожделением при этом. Что он при этом представлял? Да уж не то, что могли подумать «просвещенные» люди будущего, испорченные мемасиками. В двадцать первом веке картинки, связанные с интимом и иллюстрированные изображением бананов, леденцов на палочке и мороженого в стаканчике, уже потеряли свое прямое значение, они стали являться прямой отсылкой к определенному действу. Вот такой он, эзопов язык будущего, грубый и бесстыдный.

Что сейчас происходило, в семидесятые годы двадцатого века? Как я понимаю, интимные ласки все еще имели некую градацию: «для блудниц» и «для мадонн». Первое еще не являлось «обязательным элементом программы», в отличие от будущего, когда мужчины стали требовать от женщин «полный комплект» услуг.

С одной стороны, ханжество – это плохо, это повод для неверности и разрыва отношений, когда кто-то в паре не получает того, чего хочет. С другой стороны, требование «обязательной программы» – это повод манипулировать своей «второй половинкой».

Нельзя не вспомнить, как в 1986 году, на одном из первых советско-американских телемостов, в анналы вечности вошла фраза одной из советских участниц диалога: «В СССР секса нет». Хотя, пишут, на самом деле было сказано: «В СССР секса нет, а есть любовь».

Ну да, в то время у нас же действительно слово «секс» было неприличным, его не произносили вслух на публике. Но вообще-то слова-табу существовали всегда. За некоторые «опасные» слова на людей обрушивался гнев государства, и в этом тоже не было ничего необычного. И в будущем наказание за их использование будет строже, кстати. Поскольку «следили за словами» во все эпохи, начиная от сотворения человечества.

Ах да, и непосредственно про секс, про сам процесс. Когда табу с этого слова было снято, то его самого, реального действа, в жизни стало меньше, это признавали ученые. Да-да, медики и социологи провели исследования…

А так всегда – либо говорят, либо делают.

Помню, как на встрече выпускников (сорок шесть лет после окончания школы) мы собрались на даче у Николая и кто-то тогда произнес за столом, почему-то мне эта фраза запомнилась: «А мне очень нравится смотреть фильмы прошлого, иногда черно-белые. И наши, и зарубежные. Любуюсь женщинами – и не только как изящно они одеты, но и их прекрасными лицами, приятным выражением лица. И сейчас есть настоящие женщины, но почему-то в кино показывают часто дешевку, фальшивку. Многое стало ненастоящим: кино, вещи, продукты и, к сожалению, красивые женщины тоже».

…Словом, Никитин сейчас смотрел на меня, облизывающую мороженое, с вожделением не потому, что представлял что-то конкретное, он, думаю, вожделел меня «вообще». Во всяком случае, так мне в этот момент казалось.

– Какое ж ты еще дитя! – Он прерывисто вздохнул, когда я доела мороженое. – А я, старый дурак, влюбился до беспамятства. Как у тебя дела, милая моя?

– Вчера была в гостях, у Дельмасов. С Леной. Пригласили… – коротко отрапортовала я. – Скучно. Пьют-курят все. Молодежь противная. Таких в кино только показывают. Маменькины-папенькины сынки и дочки.

Никитин засмеялся. Потом произнес с удивлением:

– Да вроде Дельмасы неплохие люди.

– Это так, но дети друзей их семьи… – Я изобразила лицом презрение и отвращение.

– Ты немножечко ханжа, милая. – Взгляд у Никитина вдруг поплыл еще сильнее. – Зачем я только зашел! Увидел тебя – и пропал.

– Никого нет. – Я вытерла руки кухонным полотенцем, подошла к участковому.

– Все, я погиб, – усмехнулся Никитин. Встал, обнял меня. – Но что теперь… Поздно. Принес мороженку девушке, называется…

Он иногда говорил о себе в третьем лице.

Форма Никитина была жесткой на ощупь, само сукно пахло скучно, казенным домом, что ли, – не знаю, как описать этот запах. А еще я чувствовала почему-то запах ладана, свечей – от шеи Никитина, его кожи.

И в этот момент в дверь позвонили.

Этот звонок прозвенел как гром небесный для меня – я так не хотела, чтобы нас с Никитиным кто-то прервал.

– Кто ж это приперся… – с досадой застонала я. – Только сядь, пожалуйста, и сиди пока. Ну, пока это… это… – Я замахала руками и едва не расплакалась, честно.

Открыла дверь, даже не спросив.

А на пороге стоял Артур с моей кофтой в руках. Поскольку дверь в комнату я не стала закрывать, то Артур, шагнув в прихожую, сразу увидел и Никитина, сидящего за столом.

– Привет, Алена, – сдержанно произнес Артур. И громко: – Здрасте, Станислав Федорович!

– Ой, забыла у вас вчера, точно. – Я сделала вид, что страшно обрадовалась своей кофте, взяла ее из рук Артура, прижала к груди. – Спасибо, что принес!

– Вчера у папы с мамой была серебряная свадьба, юбилей, – тоже неестественным голосом, громко пояснил Артур. – Столько гостей пришло, такая суматоха… Немудрено, Алена, что ты забыла свою кофту. Ладно, я пошел. Пока, Алена. Всего доброго, Станислав Федорович! – крикнул напоследок Артур и тут же ушел. Я закрыла за ним дверь, вернулась в комнату.

Протянула к Никитину руки.

– Нет, – вскочил он, схватил со стола папку и фуражку. – Я пойду. Видно, судьба такая. Не могу рисковать твоей репутацией, милая. Дотерпим до свадьбы.

Он торопливо и сдержанно поцеловал меня и тоже ушел. Мне только и оставалось, что обнимать воздух.

Некоторое время я провела в горестном оцепенении, а затем решила, что нехорошо сидеть дома и маяться. Дело надо делать! Надо разрушить планы угонщиков. Но как именно? Написать на них анонимку в соответствующие органы? А вдруг ей не придадут значения, сочтут поклепом на семьи известных людей? Да и как-то это неправильно, слишком жестоко – по отношению к Тинке, например. Она же просто юная дурочка, не знающая жизни, ей Гога заморочил голову.

И вообще, меня могут после этой анонимки как-то вычислить, найти… Спросить – откуда у меня такие сведения… Ну и выяснят, что я из будущего, а вовсе не «не от мира сего»! Лишний риск.

Намекнуть Никитину на заговорщиков? Будто я случайно услышала, как на вчерашней вечеринке Роберт, Тинка, Ося и Гога обсуждают угон самолета?

Но что он один, простой участковый, – против влиятельных людей этого времени, кто поверит его пока еще голословным утверждениям? И Артур при этом может пострадать, вдруг его примут за соучастника…

Да, и важный момент: пока заговорщики на стадии обсуждения, наверное, еще нет веских улик, за которые дружков можно призвать к ответу?

А что, если потихоньку, по отдельности, отговорить каждого участника этой тайной группировки от побега на Запад? От этого безумства, во время которого погибнут и сами угонщики, и пассажиры с летчиками. И юная стюардесса Надя, отчаянно защищавшая тех, кто оказался тогда на борту того злосчастного рейса… Тут я вспомнила, что Тинка приглашала меня заехать в дом культуры, где она занимается вокалом по выходным. Это мысль!

Ну я и отправилась туда немедленно, благо этот дом культуры находился не так далеко от центра. Пока добиралась до места назначения на метро, вспоминала фильм «Карнавальная ночь» – ведь там действие разворачивалось как раз в доме культуры. Честно говоря, я и забыла об этой системе досуга и развлечений прошлого. Вернее, моего нынешнего.

Клубы, дома и дворцы культуры… Все было бесплатно и очень серьезно, вся жизнь на разных уровнях была в прошлом охвачена сетью этих учреждений. Их руководителям и персоналу платили зарплату, требовали отчета и результатов. Плохих работников критиковали – ну вот как в той же «Карнавальной ночи» досталось товарищу Огурцову, руководителю дома культуры.

Потом, в конце восьмидесятых – начале девяностых, вся эта система развалилась. Для столиц и крупных городов развал досуговой сети оказался не столь катастрофичен, а вот для провинции это был настоящий удар.

Клубы и дворцы в переломную эпоху перепрофилируют, некоторые здания и вовсе снесут. Во многих бывших клубах и дворцах культуры разместятся рынки, барахолки, где станут торговать всем подряд… (Нечто подобное произойдет и с ВДНХ в девяностые годы.)

Кстати, на месте того дома культуры, куда я ехала сейчас, откроют казино.

Время странная вещь. Время – противоположность вечности, время непостоянно и переменчиво. И то казино потом закроют, кстати. В 2009 году. И ВДНХ полностью преобразится, вернется к прежним «настройкам».

…Студию вокала я нашла не сразу, только после подсказок пробегавших мимо посетителей клуба.

Но когда попала в нужный коридор, услышала знакомый голос.

Это пела Тинка. И песня была знакомой, популярной в эти годы – про лесного оленя, которого призывала лирическая героиня с просьбой умчать ее в свою оленью страну.

Я не особо разбиралась в технике пения. Но исполнение Тинки показалось мне каким-то странным. Как это описать? Тинка словно кричала, причем кричала напряженно, на одной ноте – так что мне, слушавшей ее пение, все время хотелось отдышаться, вдохнуть воздуха. Обычно с таким ощущением смотришь на экране за ныряющими без акваланга людьми, которым приходится задерживать воздух.

Я стояла в коридоре у широких окон, смотрела на вощеный паркет и слушала, как поет будущая угонщица самолета. Потом Тинка замолчала, и я услышала голос ее руководительницы, что ли, – та давала советы Тинке, как петь, чего делать, а чего нет:

– Алевтина, ты пытаешься извлечь звук, напрягая связки, а так делать не надо! Пой, используя диафрагму. Тогда звук будет выходить легко и свободно, поняла?

Минут через тридцать Тинка вышла в коридор, сразу наткнулась взглядом на меня, заулыбалась:

– Ой, Аленка, ты пришла! А у нас сегодня репетиция. Концерт будет только завтра!

– Ничего. Зато послушала, как ты поешь. – Я постаралась приветливо улыбнуться.

– Понравилось? Ух, как я рада… – Она подхватила меня за руку, потащила меня за собой. – Идем, я знаю тут летнее кафе неподалеку, угощаю.

Сегодня у Тинки волосы были распущены, сама она – в джинсах и пестрой приталенной блузке. На ногах сабо на высоченной платформе.

– Ты такая модная… – заметила я.

– Папка шузы из Франции привез, – похвасталась она обувью. – А батничек? Пощупай, какой коттон…

– Вещь, – оценила я, прикоснувшись к ткани.

– Ох, Алена, сколько же у меня дел, сколько забот! Но это моя жизнь, я наслаждаюсь ей, я хочу получить все сполна и даже больше! – Тинку словно лихорадило, она опять почти кричала.

– Тс, тише, на нас смотрят.

– Да плевать! Это обыватели… Мещане!

В одном из переулков и вправду пряталось уютное кафе – площадка под полотняным тентом, огороженная невысоким штакетником.

Мы расположились за одним из столиков.

– Маша, мне как всегда! – закричала Тинка молодой официантке. – И моей подруге то же самое! – Тинка повернулась ко мне, пояснила: – Это моя знакомая, всегда на чай ей даю. Хорошая девчонка. Я всем даю на чай – и халдеям, и гардеробщикам. Меня поэтому везде любят и местечко мне всегда находят! Не подмажешь – не поедешь… Это мой принцип!

Официантка принесла нам мороженое, лимонад в высоких стаканах и пирожные.

– Так вот, Алена… В наше время нельзя жить просто так. Надо иметь какую-нибудь цель. У тебя есть цель? – не переставая болтала Тинка. – У меня есть цель. Я хочу стать знаменитой на весь мир певицей. Чтобы ездить по странам и собирать полные залы.

– А почему ты думаешь, что сможешь собирать полные залы? – не выдержав, спросила я.

– Ну как?! – Она широко открыла глаза. – А почему нет? Обсуждали же это с тобой! Быть может, когда-нибудь я окажусь в Америке. – Тинка понизила голос и подмигнула мне.

– В Америке много приезжих со всего мира, – скучным голосом сказала я. – Там очень трудно куда-то пробиться без денег и связей, особенно на сцену. – Я подумала и добавила: – У меня одной знакомой удалось туда выехать, через родственников приглашение ждала и дождалась. Короче, через других знакомых потом передавала: там сложно устроиться.

– У моих родителей есть деньги и связи! – засмеялась Тинка. – Ты что, забыла?

– Здесь есть связи, но не там. И денег для жизни там много понадобится. Шмотки за границей дешевые, это факт, а еда дорогая. Квартиры тоже дорогие, за жилье очень много приходится платить.

– Ну, на диете посидим, – отмахнулась она. – Или что-то недорогое можно купить!

– Полезная диетическая еда там особенно дорогая… – заметила я.

– Да ну, перестань! Я заработаю на хорошую еду, – опять махнула она рукой.

Я настаивала:

– Придется непрерывно трудиться над своей раскруткой. Рекламировать себя! Конкуренция в шоу-бизнесе огромна. Недостаточно просто играть, даже играть хорошо, и мало просто петь. Нужно постоянно пробиваться, изобретать что-то новое, потому что просто петь и играть могут многие.

– У меня будет продюсер, – не сдавалась Тинка.

– А ему тоже придется деньги платить, – рассудительно возразила я.

– Ну придется, и что? – Тинка смотрела на меня круглыми глазами, непонимающе.

Я вдруг осознала, что она классическая дурочка, такие существовали во все времена. «Дурочка» в данном случае – это не оскорбление и не диагноз, это про некую врожденную инфантильность, нежелание вникнуть в жизнь, проанализировать происходящее… Детский эгоизм, который не зависел ни от возраста, ни от пола, ни от социального положения.

Королева Франции когда-то сказала о недовольных бедняках: «У них нет хлеба? Тогда пусть они едят пирожные!» Возможно, это легенда, королева подобных слов и не произносила, но эта фраза показывает полное пренебрежение человека к тому, что происходит вокруг. А так называемые «снежинки» из двадцать первого века? Юные создания, которые жили лишь своими переживаниями…

Вот такой была и Тинка, девушка из 1979 года! Я продолжила очень доверительно и печальным голосом:

– Ты на Западе как, покупать квартиру или снимать собираешься? В американских городах очень многое от района зависит. Одно дело ты где-то в приличном месте живешь, среди белых, другое – в каких-нибудь «черных» гетто… где сплошной бандитизм.

– Аленка, ну ты что! – возмутилась Тинка. – Меня там на руках будут носить. Мне ни о чем не придется думать. За меня заплатят.

– Просто так заплатят? – засомневалась я. – Это ж капиталисты, они отработать заставят.

Понизив голос, я с видом знатока принялась объяснять Тинке сложности жизни на Западе. Все эти нюансы – про высокие цены, жадность продюсеров; поведала, на какие жертвы, возможно, придется пойти девушке ради карьеры там.

Я не отговаривала Тинку от ее мечты, нет, я не критиковала напрямую Запад, но с видом опытной всезнайки довольно нудно описывала сложности жизни за рубежом. Я описывала ей ситуацию как своя, как доброжелательная подруга.