Читать книгу: «Cон»

Неоценимую поддержку в работе над книгой мне оказали – мой муж Лукаш Орловски и моя подруга – Ирина Клестова. Спасибо, что вы всегда рядом.

© Светлана Орловска, 2016

© Лукаш Орловски, дизайн обложки, 2016

© Лилия Коледа, иллюстрации, 2016

ISBN 978-5-4483-5462-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ход в Зазеркалье

Перед нами книга талантливого писателя и профессионального психолога. Герои её сюжета вплетены в тонкую ткань событий, то и дело соскальзывающих из реальности в мир, где нет привычных координат. Он творится прямо у нас на глазах игрой сознания или вдруг рождается стихийно, никому не подчиняясь. Этот мир странно подсвечен изнутри, словно отражен забытыми силуэтами в старом пыльном зеркале.

Ход в Зазеркалье – это мистическая колея, ведущая глубоко внутрь, а кажется что вовне, в другую Вселенную. В нее проваливаешься, не успевая даже на миг осознать происходящее и на всякий случай схватить хоть глоток воздуха, чтобы там осмотреться и принять новое своё местонахождение.

Сначала просто принять, двигаться, не разбирая дороги перед собой и не стремясь пока ничего осмысливать. Но между тем уже и не бросаясь срочно искать щель выхода, которая очевидно там же, где был вход. Пугающее очарование встреч с собой, своими притаившимися страхами и фобиями, вытесненными и застрявшими где-то на дне подсознания маленьким, спящим невротическим клубком, тревожит, бередит и даже ранит. Нужна перезагрузка. Не там, где движется обыденная реальность. А в этом замутненном, искривленном Зазеркалье, с его аллегориями и обнаженными нервами. Внутри себя.

Это параллельная драматургия сознания, текущая по своим правилам на фоне и в глубине прочтения текста. Вокруг него. Он обладает собственной языковой магией, заставляющей неотрывно цепляться за нить повествования. Аллюзия такая, как от просмотра длинной съемки распускающегося бутона, многократно ускоренной оператором до ожившего цветения. Это – о языке, слове, смысловой гамме чувствования. По ходу развертывания сюжета в драматургии появляются пружины, раскачивающие сознание от экзистенций к пронзительному опыту погружения в глубины любви – душевной и телесной, в их неразрывность. Эти сцены прописаны на такой высокой ноте истинного таинства между людьми, что если им суждено будет просочиться из Зазеркалья в реальный мир, то он засветится еще одним маяком. В этом тонусе ожидания автор книги оставляет читателя в конце первой её части. Надеемся, оставляет ненадолго.

Шлейф, ощутимый позади, после прочтения – художественно-терапевтический. Перезагрузка. Ясность, бодрость и ничем не измеряемая благодарность. Каждый читатель увидит в книге себя – самое лучшее, что нужно для познания. Текст для читателей умных и глубоких. Для тех, кто слышит шепот в глубине событий.

Музыковед, кандидат искусствоведения,

доцент, профессор кафедры теории музыки

Национальной музыкальной академии

Украины имени П. И. Чайковского Т. В. Филатова

Сон в руку

Хмм… Что делает здесь сосед из моего детства? Помню его смутно и только потому, что однажды он, можно сказать, спас меня от падения в канализационный люк. Кому-то, зачем-то понадобилась тяжелая, металлическая крышка от него. А я была еще слишком мала, чтобы уверенно управлять тормозами нового двухколесного велосипеда. Кто знает чем бы все это закончилось – не подоспей вовремя сосед.

Не помню его имени, да кажется и не знала никогда. Не слышала его голоса… Был тихим, неприметным человеком со странной татуировкой на внутренней стороне кисти. Не помню, чтобы он с кем-нибудь заговаривал в нашем дворе.

Сейчас он что-то говорит и даже жестикулирует, помогая мне его услышать. Но я не слышу. Я ведь не знаю его голоса, хоть и изо всех сил стараюсь познакомиться с ним.

К тому же вклинивается навязчивый, как в старом, испорченном транзисторе, визгливый голос Людки из 15 кв. Надо же! И она здесь. Та самая, в сущности неплохая, сердечная девица, которую пенсионеры, дежурившие на лавке возле подъезда, всегда провожали укоризненными взглядами.

А те, что побойчее да позлобней, и шалавой могли назвать. Изнывающие от жары и от скуки старики, сфинксами сидевшие у подъезда, всегда с какой-то плотоядной радостью оживлялись на вид очередного, обнимающего Людку ухажера. А она будто и не замечала их неодобрения. И что интересно, не было это нарочито вызывающей, демонстративной позицией, показывающей всем средний палец. И не то чтобы ей совсем не было ни до кого никакого дела. Было в ней, чтo-то такое, что дается видимо от рождения. Какая-то гостеприимность души, радушие ко всему живому. Такое можно встретить, и то не часто, только у старших людей, которым повезло прожить интересную, полную жизнь. Повстречав такого человека, мы точно знаем определение тому, что он излучает, в свой особый способ относясь к людям и к жизни в целом. Мы зовем это мудростью.

Но Людка… Откуда взяться мудрости у ПЭТЭУшницы, 20 с небольшим лет отроду, для которой тройка в школе была той максимальной высотой, за которой зеленым светом облегчения мигал значок- переведена? И все же было в ней какое- то интуитивное понимание того, что не бывает абсолютно плохих людей – бывают несчастливые. И что жизнь неоднозначна и скоротечна. И что радоваться ей значительно приятней чем тратить понапрасну на склоки. Видимо это и раздражало особо ядовитых пенсионерок. Тех, что и потаскухой обозвать и плюнуть вслед ей могли. И столько злобы и горечи в этом было, что казалось плевок сейчас зашипит как капля на раскаленном утюге. Похоже молодая жизнелюбивая девушка невольно расстравливала их старые раны непрожитой жизни, сочащиеся горечью одиночества, неразделенной любви, упущенных возможностей. Завистью к тому, что и в их жизни могло бы быть, но не случилось…

Она все та же, какой я ее чаще всего видела. В безвкусном, ярко малинового цвета платье, которое тем не менее было ей к лицу, гармонично вписываясь в целый образ. В колготках- сеточках, геометрический рисунок которых нарушался штопкой над левой пяткой. Правда заметен этот шов был только вредным теткам- соседкам, мне и моим подружкам. Маленьким еще девочкам, но уже жадным к атрибутам взрослой и, как нам тогда казалось, настоящей женской жизни. Поклонников же девушки такие детали мало, похоже, интересовали. Как правило, их взгляды растекались на пышном, слишком приветливо – открытом декольте. Правда случались и такие, что в глаза ей заглядывали. Интересная метаморфоза в тот момент случалась с ней. Откровенный, раскатистый смех, обычно вырывающийся лавиной из жизнелюбивой Людкиной груди, вдруг рассеивался на другие нотки. Чуть более низкие, мягкие, вкрадчивые, с правильно выдержанными паузами. Она была невероятно хороша в такие моменты. Жаль, что сейчас не один из них. Нет не только ее чарующего смеха. Нет ни одного привычного Людкиного поклонника. Диссонирует совсем пустая скамейка. Я никогда не видела ее такой сиротливо- покинутой. У нас, молодежи, практически не было шанса посидеть на ней. Она всегда была оккупирована пенсионерками так же как ветки тополя, растущего в нашем дворе, стайкой сорок. Сейчас не было ни тех, ни других. Интересно, что их спугнуло?

Только одинокая фигура в кричащем платье стоит лицом к окнам старой пятиэтажки и громко что-то выкрикивает кому-то в одном из этих окон. Я поднимаю глаза в том же направлении и всматриваюсь в окна, пытаясь понять, кому она кричит. Перебираю взглядом одно за другим поблескивающие на солнце окна. Есть чтo-то противоестественное в их одинаковости. Как-будто высосана из них жизнь вместе с занавесками, шторами, геранью и распахнутыми форточками. После нескольких тщетных попыток увидеть хоть что- то, появляется чувство, что отыскать в этих окнах признаки жизни равносильно тому, что поймать взгляд слепого человека, натыкаясь на стекла его очков.

Вместе с пониманием этого растет раздражение на соседку, которая продолжает выкрикивать какие-то отдельные фразы. Уже раздражает ее голос, ее дурацкая, не по сезону накинутая сверху платья теплая, шерстяная кофта. Зачем-то на ней теплые, не по погоде ботинки. Стоп! А действительно, почему она так тепло одета? Ведь сейчас градусов 30 – не меньше. А ей похоже вообще не жарко. В то время, как я начинаю чувствовать себя муравьем, пойманным увеличительным стеклом мальчишек – садистов на солнце. Стоя так под прямым солнечным прицелом, я чувствую как раздражение постепенно сменяется тревогой. Ты только не паникуй – уговариваю я себя. Это в жаре все дело. Она на тебя так действует. На секунду удается сдержать тревогу, но этого хватает только на глубокий вдох. А следом в голове загорается предупреждающая лампочка сирены- Бежать! Спасаться! Ноги, не дожидаясь команды сверху, несут меня к подъезду. Мой основной инстинкт включается раньше, чем до сознания доходят признаки того, кого я никогда не видела, но чувствовала убегающей спиной всю его опасность. Не раз слышала его дыхание. Догоняющее, прилипающее к позвоночнику. Ползущее вверх по затылку тысячами иголок, от которых волосы на голове начинают шевелиться.

Страх подполз к горлу, съежившись в один тяжелый, твердый ком. Хочется кричать, но открытый в ужасе рот издает звуков не больше, чем выброшенная на берег и бьющаяся в агонии рыба. ОН лишил меня голоса, хладнокровно обрезав провода сообщения с внешним миром.

Ноги не сдаются. Они несут меня по знакомым ступенькам к родной квартире. Перескочив последние две, оказываюсь на своем этаже и буквально налетаю на дверь… заперта! Бешено колочу по старому дермантину руками и ногами. Задыхаясь, из последних сил нажимаю пальцем на кнопку дверного звонка, вложив в него все свое желание жить.

Пробуждение

Дверной звонок зазвучал мелодией будильника на телефоне. Я не сразу поняла, что проснулась. Сердце бежит как после марафона, пижама вся пропиталась потом, а одеяло беспорядочным комком сброшено на пол. Фух… Ну надо же такому присниться! Как же хорошо понять, что это был всего лишь сон! Тело в облегчении обмякает, мышцы постепенно расслабляются. Я тяну на себя одеяло, начиная замерзать под влажной тканью пижамы. Какое- то время лежу, глядя в потолок в полной прострации. Так хочется зависнуть надолго в этой депривации, пока мозг перегружается после ночного кошмара. Но мой мозг загружается быстро, слишком быстро. То, что происходит потом, похоже на взрыв. В голове вспыхивает ярким светом мысль – она умерла! и беззвучными, быстрыми клубами боли расползается по телу. Почему-то вспомнилась хроника Хиросимы и Нагасаки, которую я увидела впервые в бабушкином черно- белом телевизоре с испорченным звуком. Наблюдая за немoй картиной смерти, я слышала доносившееся из кухни шипение бабушкиных оладьев на сковородке.

Не помню, чтобы я тогда испытывала сострадание к японцам. То ли была еще слишком мала, то ли уютный запах бабушкиных оладьев окружал меня невидимой пеленой безопасности. Пока бабушка была жива- это чувство всегда было со мной. Казалось, что так будет вечно. Но сегодня ровно девять дней, как ее нет. Смерть проткнула мой пуленепробиваемый вакуум легко и внезапно, как мыльный пузырь, оставив один на один с болью. Беспощадной, неумолимой… Я не знаю как с ней справиться. Только сильней сжимаюсь в калачик, как-будто это поможет увернуться от ритмичных, в такт моему пульсу, ударов проклятой боли. Бабушка больше не защитит, не прогонит обидчицу, не положит компресс на разгоряченный лоб, не помажет зеленкой содранные коленки. Не обуздает своим волшебным «тшшшш… Все пройдет» – любую проблему.

«Бабулечка, моя любимая, как же я тоскую по тебе», – шепчу я, тихо поскуливая, как брошенный слепой щенок, оторванный от матери. Слезы, ничем не сдерживаемые, заливают лицо, скатываются по вискам, попадая в уши. Затекают в полуоткрытый рот, заставляя пробовать вкус соленой горечи утраты.

Не знаю сколько времени лежу так, пока слезы не заканчиваются и отчаяние сменяется опустошением. Медленно приподнимаясь, сажусь на кровати, привыкая к вертикальному положению. Автоматически шарю ногами по холодному полу, нащупывая тапочки. С трудом встаю и направляюсь в ванну. Холодная вода приводит в чувства. Надо бы что-то съесть, но единственное, что сейчас я могу в себя впихнуть – это чашка крепкого, горячего кофе. Заваривая его, успеваю перехватить булькающую жижу, прежде чем она зальет всю плиту. Горячая чашка согревает приятно руки.

Mедленными, ароматными глотками возвращаю себя к способности коe-как жить. Не выпуская чашки из рук, плетусь длинным коридором в свой кабинет. Надо попробовать поработать. Работа всегда мне помогала. Окунаясь в эскизы, я забывала про реальность, погружаясь в свой собственный мир, в котором все жило по моим законам.

В тишине коридора я слышу только шарканье собственных тапочек да легкое поскрипывание старых, деревянных полов. Прогибаясь, половицы сдержанно вздыхают, переживая вместе со мной утрату их любимой хозяйки.

На середине коридора задерживаюсь перед массивным, инкрустированным по дереву серебром, бабушкиным зеркалом. Я его помню столько же, сколько себя. Когда-то моя подруга, знаток и большая поклонница антиквариата, предложила выставить зеркало на аукцион.

«Эх! Была бы я побогаче, сама бы вам кругленькую сумму за него отвалила! Но мне и за три жизни на такое произведение искусства не заработать. А вы, продав его, можете вообще уже ни о чем не беспокоиться. Денег хватит на всю оставшуюся жизнь!» – сказала Мила.

Я видела как бабушка, поджав нижнюю губу, что было признаком ее крайнего недовольства, сказала: «Не тот богат, у кого много, а тот, кому хватает. Нам, с Божьей помощью, всего хватает». И остаток пребывания гостьи у нас, – уже сидела отстраненная, не участвуя в беседе, как с Милой мы не пытались ее разговорить. Но, как только я закрыла за Милой дверь, бабушка уже стояла у меня за спиной. Обернувшись, я испуганно вскрикнула от неожиданности.

«Бабушка, Господи, как ты меня напугала! Ты вообще понимаешь, что такие телепортации в твоем возрасте не так уж безопасны для здоровья и для моих чувствительных нервов!»

Но похоже именно в тот момент, что редко случалось вообще- то, бабушку мало интересовали мои нервы. Ее зеленые глаза, всегда такие любящие и ясные, совсем не похожие на выцветшие глаза ее сверстников, сейчас блестели осколками холодного стекла.

«Пообещай мне, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ты не продашь это зеркало! Обещай, что передашь его своей дочери и проследишь за тем, чтобы она передала его своей. Что будешь беречь его как зеницу ока и сделаешь все от тебя зависящее при жизни, чтобы зеркало осталось в нашей семье!»

Она говорила низким, очень тихим голосом, но не услышать ее было невозможно. Я поспешно пообещала, видя как это важно для нее. Мне конечно хотелось у нее спросить почему она так привязана к этому зеркалу, но бабушка всем своим видом показала, что тема закрыта. В своем неподражаемом стиле, как умела только она – сказать, поставить точку, не произнеся ни слова. И я отступила.

Но уже вечером, за нашим традиционным чаепитием, снедаемая любопытством, я все же попыталась ее разговорить.

Бабушка с задумчивой грустью тогда посмотрела н«а меня. Потом мягко накрыла мою ладонь своей сухой, холеной, с невероятно длинными пальцами кистью и спокойно сказала: Жизнь по разному учит людей. И тебе, моя девочка, тоже придется пройти до конца ее школу. Иногда уроки, которые она преподает, валят с ног. Знай, сила, которая всегда поможет тебе подняться, как бы жизнь не укладывала тебя на лопатки, заключена в этом зеркале. В него смотрелось не одно поколение женщин нашего рода. И, упреждая мои дальнейшие вопросы, добавила: «Придет и твое время все узнать».

…Это время настало, бабушка! Я сейчас не то что на лопатках, я разобрана на кусочки, как тряпичная кукла, с болтающимися конечностями на тонких, потертых нитях. Разве может быть хуже?! Как же мне может помочь твое зеркало?!

Задрапированное куском черной кружевной ткани, которую привезла с собой Мила, оно безмолвно и безучастно. Как лицо вдовы под черной вуалью.

Глядя на его винтажные бока, вспоминаю как маленькой девчушкой я подолгу занимала ванну, то прихорашиваясь, то строя рожицы перед зеркалом.

Бабушка терпеливо ждала когда я накривляюсь, а потом, заплетая мои косы сказала, что зеркало человеку может как добрую службу сослужить, так и злую.

Мое знакомство с мифологией началось с мифа о Нарциссе, который она мне тогда первый раз рассказала. А потом добавила: «Зеркало как мед – в малых дозах лекарство, а в больших – яд». Позже я от нее узнала о предании, как злые духи однажды подарили людям зеркало. «Они не хотели, – рассказывала она, – чтобы человек оставался наедине с собой, со своими мыслями и душой. Зеркало обманывало человека, создавая иллюзию, что он не одинок. Уводя его далеко – далеко от понимания себя. Помни об этом внучка, чтобы не попасться в эту коварную ловушку».

…Эх, бабушка! Я сейчас и на иллюзию согласна, только бы уменьшить боль одиночества. Я стою так близко к зеркалу, что вижу слабые очертания своего силуэта сквозь тонкое кружево. Мне почему-то совсем не хочется сходить с этого места. Словно, что-то удерживает меня. Неужели я действительно надеюсь и жду помощи от зеркала? Дааа… Если так и дальше пойдет, то похоже Мила меня таки познакомит со своим новым другом психиатром. Ему должен быть интересен новый зеркальный метод лечения, как альтернатива классической психиатрии. Хотя, памятуя одну из моих клиенток, – даму эксцентричную и с большой претензией, которая в результате как оказалось, была довольно известным в определенных кругах психиатром, я понимаю, что этот вопрос может оказаться спорным. Исход напрямую может зависеть от того, чьи аргументы будут убедительней. И будем мы, как Рагин с Громовым из шестой палаты Антона Павловича, вместе в зеркало заглядывать.

Как говорила бабушка, «в жизни все может быть». Даже то, чего не может быть.

Нуу не может же быть например, чтобы твой силуэт в зеркале шевелился, в то время как ты сама стоишь неподвижно? Правда? Это просто оптический обман. Или галлюцинация? – cпрашиваю у себя. И что я должна сама себе ответить? А может дружным хором всех голосов моего дебютирующего психоза спросим у зеркала? Ну типа: «Cвет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи…!» Если ответит – звоню Милке, решила я, но сначала сниму кружево. Похоже это оно своей кружевной паутиной создает эффект движения. Не успеваю протянуть руку, как снова мерещится. Я же еще не дотронулась до ткани, а она сама медленно стекает по зеркальной глади. Шутить уже не получается и я просто зажмуриваю глаза от страха, как в детстве. Тогда этот фокус выручал. Если не вижу того, что пугает – значит и нет страшилки. А если и есть, то она меня не увидит. Я же ее не вижу! О, блаженная детская наивность! Как легко тогда можно было спрятаться подобным образом от проблемы. Бабушка, заставая меня в такой обороне, всегда мягко отнимала мои запотевшие ладошки от лица, гладила по волосам, а потом мы вместе шли посмотреть на то, что меня так сильно напугало. И всегда оказывалось, что ничего страшного-то и не было. Но я все равно чувствовала себя победительницей и героиней. Бабушка улыбалась тогда, глядя как я раздуваюсь от гордости. И всегда добавляла: «Mоя смелая девочка, помни, врага всегда нужно знать в лицо. Иначе как ты сможешь его победить?»

Как же мне пригодились эти уроки позже, во взрослой жизни. Сколько раз хотелось спрятаться, успокоив себя тем, что люди все хорошие, любят меня или, по крайней мере, не желают мне зла. Но бабушкины уроки не давали усыпить саму себя и увести от реальности. Mне приходилось узнавать под маской сердечности и доброжелательности – холодное безразличие; за комплиментом слышать зависть; за уверениями в дружбе – корыстные ожидания. Конечно это не было вкусной частью жизни и скорей походило на горькие микстуры или же напоминало ненавистную пленку в чашке детсадовского какао, от которой меня всегда воротило. Но чем сильней горчило от этой стороны жизни, тем вкусней были десерты, которыми она тоже, не скупясь, потчевала. Тем ценнее и радостней было находить настоящее в людях. Бабушка была самым выдающимся из всех кого я знала, знатоком человеческих душ.

– Посмотри, – говорила она, – как природа гениально, одним мазком доброты может осветить красотой лицо, далекое от правильных пропорций. А прекрасное изуродовать внутренней пустотой. Детские глаза наполнить такой болью и способностью к состраданию, что смотришь и не можешь понять – ребенок или взрослый перед тобой. Пожилое лицо незрелостью довести до карикатурности. Но квинтэссенция ее гениальности – это умение в одном человеке совместить противоположное. В некрасивом – красивое, в низменном – благородное, в эгоистичном – жертвенное. Уникально и может быть неповторимо, как единоразовое цветение Удумбары, когда в скупом человеке вдруг проявляется царственная щедрость. А в тихом интеллигенте – смелость героя.

Очень важно научиться правильно различать тона и полутона, чтобы хорошо ориентироваться в жизни и в людях, моя дорогая.

Вихрем проносятся в голове воспоминания. Чувствyю как кружится голова и тело начинает кренить вперед. Bидимо я слишком сильно зажмурила глаза. Резко распахиваю их, чтобы не упасть, и упираюсь взглядом в свое отражение в зеркале.

– Hу вот, все в порядке. Никакие черти в зеркале не пляшут. Есть только я, – говорю вслух, чтобы прогнать тишину, от которой уже звенит в ушах и подкрадывающееся чувство, что я здесь все- таки не одна. Понимание, что это так и есть приходит не сразу.

Не сходятся пазлы между мной и тем как выглядит мое отражение. Я из пижамы еще не вылезала, а отражение одето в элегантное, черное, шелковое платье. Да и волосы той, другой меня, тщательно уложены, в отличие от моих, давно не мытых. Окончательно пронзает несоответствие эмоций на Еe лице и того, что происходит в моей душе. Страх, подступающая паника должны были исказить гримасой это мое чужое лицо. Но лицо той другой, незнакомой мне женщины, выглядит спокойным, с надменно – приподнятым подбородком и застывшими, не мигая, смотрящими прямо на меня xолодными, зелеными глазами. Эти глаза не позволяют мне ни отвернуться, ни убежать, ни даже попробовать сморгнуть видение. Когда она протягивает ко мне руку, земля начинает уходить из- под ног. На тонкой, скользящей ко мне руке, змеиным глазом мерцает любимый бабушкин изумрудный перстень, который она никогда не снимала и в котором я ее похоронила.

Светлячки

Невесомость отрывает меня от земли и несет навстречу изумруду, который увеличивается в размерах так быстро, что вскоре занимает собой все пространство. Я не вижу ничего, кроме этой разрывающей мозг зелени. Глаза режет так, что снова зажмуриваюсь. Сколько я времени в таком состоянии? Не знаю. Никаких звуков или это у меня уши заложило от такого полета? Телом ощущаю под собой опору. Она мягкая и почему-то пахнет свежей землей и какими- то полевыми растениями.

Тело начинает затекать, но я на всякий случай лежу, как настоящий опоссум, ну разве что пену изо рта не пускаю. Стараюсь незаметно, сквозь узкие щелочки глаз рассмотреть, что происходит. Первое, что вижу – это снова сплошной зеленый цвет. Мало того, он мне еще нос и подбородк щекочет.

Ой! – доходит до меня. Это ж я в траву лицом уткнулась, а сама на земле лежу. Ну все ж лучше думаю, чем под землей! Kакое- никакое, а утешение!

Широко открываю глаза, приподнимаюсь над травой, осматриваясь. От великолепия, представшего передо мной, захватывает дух. Я даже забываю, что это не прогулка по собственному желанию. И что сама ситуация требует либо пробуждения от ночного кошмара, либо вмешательства психиатра. Но если это все-таки сон, то красивее сновидения я в жизни своей не видела. Как будто отмеренная огромным циркулем большущая поляна пестрит сочно- зеленой травой с разноцветными вкраплениями ярких полевых цветов. Порхающие над ними бабочки взлетают мини салютами, дублируя в воздухе крыльями всю красоту цветков. Птицы, на окруживших поляну деревьях, напоминают мне рыбок из музея Кусто. С той лишь разницей, что вместо плавников- крылья. Я хочу рассмотреть их поближе. Эти волшебные краски оперений могли бы вдохновить любого дизайнера. Хочется подбежать, но боюсь вспугнуть и поэтому стараюсь сдерживать торопливые шаги. Подхожу уже совсем близко и, еще в кустах, замечаю семейство горящих светлячков. Прелесть какая! Светлячки средь бела дня светятся. Птичка вблизи оказывается еще ярче. Cине – зеле – желтые перья ее хвостика раскладываются на множество оттенков основных цветов. Пока рассматриваю и подсчитываю сколько же тонов в оперении маленькой пичужки, боковым зрением замечаю, что стайка светлячков выстраивается в шесть пропорционально светящихся пар. А после… Происходит то, во что я отказываюсь верить. Kусты оживают, на моих глазах преобразовываясь в стаю животных. Так обрадовавшие меня вначале светлячки, оказываются горящими глазами на шести оскалившихся мордах гиен. Сосредоточившись на мне, они застывают в позе, готовой к прыжку.

Я в ужасе инстинктивно делаю шаг назад и, не удержав равновесия, падаю. Это служит сигналом к действию самого крупного из них – он без промедления кидается на меня, метя в шею. Я лишь успеваю заметить желтизну оскаленных клыков, да на верхней ветке дерева облюбованную мной птичку, из глазной орбиты которой на меня смотрит зияющая пустота.

Страх моментально замораживает душу, заставляя тело безвольной массой покорно ждать своего конца. Как в замедленном кино смотрю прямо в пасть нависающего надо мной чудовища. На мгновение вспыхивает темнота- словно экран кино погас. Но уже в следующую секунду я понимаю, что это огромная черная масса молнией вклинилась между гиеной и мной. Cеро – черным комом они катятся по траве, рыча и брызгая кровавой пеной. Потом черная масса отслаивается, оказываясь сверху. Это крупная, взрослая волчица. По ее сильному телу волнами мышц расходится напряжение, пока она держит мертвой хваткой горло противника. Развязка битвы так же стремительна, как и начало.

Я слышу отчаянный хрип, беспомощно скатывающийся в недра груди умирающего в конвульсиях животного. Дождавшись пока последняя судорога стихнет, волчица оставляет труп и занимает позицию между мной и оставшимися пятью гиенами. Они пока не атакуют, но и уходить похоже не собираются. Удерживая их в поле внимания, волчица смотрит на меня своим пронзительно зеленым глазом, в доли секунды включая у меня в голове все ту же сигнальную лампочку. Беги! Спасайся! И дежавю уже управляет моим телом с той лишь разницей, что нет знакомых ступенек и спасительной дермантиновой двери. Убегая, слышу за спиной рык, хрипы и звук рвущейся плоти. Но вскоре все это вытесняет стук сердца в ушах. Я во всю прыть мчусь к противоположному краю поляны и, разрезая собой кусты, скрываюсь за широкими деревьями.

Наказание

Не помню сколько времени я так бежала. Потом еще долго иду быстрым шагом, насколько позволяют мне мои измученные ноги. Страшно хочется пить. Язык пересох от жажды. Я уже ни о чем не могу думать, кроме воды. На счастье, замечаю родничок, спрятанный между двумя большими валунами. Припав к нему пересушенными губами, жадно вбираю чистейшую, ледяную влагу. Напившись вдоволь, зачерпываю воду ладошками и ополаскиваю лицо. Становится легче, но щеки все еще продолжают гореть. Я устраиваюсь в густой тени, полулежа под валунами, прикладывая пылающее лицо к приятной прохладе мха. Ни о чем не хочется думать и ничего анализировать в этот момент. Клонит в сон…

Пробуждаюсь от очень слабого звука людских голосов, долетающего со стороны севера. Я поспешно умываю лицо и отправляюсь в ту сторону. Пройдя метров сто, останавливаюсь и прислушиваюсь. Ничего не слышно. Неужели показалось? Я уже готова расплакаться, когда легкий ветерок сменив свое направление с севера на юг, снова приносит мне надежду. Bскоре я все отчетливей слышу спасительные голоса и, в конце концов, выхожу из чащи леса, попадая в небольшую деревню, жители которой собрались в ее центре, плотным кольцом обступив высокий деревянный столб. Видя только его верхушку из-за спин людей, я начинаю пробираться ближе к нему, чтобы понять, что собрало здесь всю деревню. Мое любопытство подстегивают периодические крики одобрения и улюлюканья, расходящиеся в толпе, как волны от брошенного в воду камня. Кое-как втиснувшись между стоявшими в первом ряду седовласым мужчиной и женщиной, державшей младенца на руках, я наконец-то вижу, что здесь происходит. Представшая картина на мгновение лишает меня дара речи. Глаза отказываются верить в происходящее. Я понимаю что большой столб – это столб позора, к основанию которого привязана маленькая, худенькая, босая девочка, лет восьми – максимум десяти. На ней легкое платьице неопределенного цвета, сильно испачканное, с болтающимся на ветру куском оторванного, почти кукольного рукавчика. В первый момент я пытаюсь объяснить себе, что это просто элемент какого-то праздничного ритуала. Что это все не всерьез. Поворачиваюсь к толпе, пытаясь в лицах найти тому подтверждение. И наталкиваюсь на то, что ужасает, что не укладывается в голове. Я как будто попала в толпу, где вместо лиц – маски на честь хэллоуина. Искаженные ненавистью, злобой, они изрыгивают слова проклятий, оскорблений, требуя все большего и большего наказания для их маленькой жертвы. Только изредка гримаса злобы сменяется чувством удовлетворения на их лицах. После того, как очередной ребенок – доброволец из толпы, громко подстрекаемый взрослыми, плюет в девочку или отвешивает ей пощечину. Oна покорно принимает наказание. Белокурая головка с длинными, спутанными волосами низко опущена. Я не вижу ее лица. Вижу только как беззащитное, хрупкое тельце бьет сильный озноб. Меня тоже пробирает дрожь. Я все еще надеюсь встретить в толпе хоть одно человеческое лицо. Не может быть, чтобы не было никого, кто испытывал бы сострадание к ребенку. Смотрю на лицо рядом стоящей женщины, которая держит младенца. Периодически она опускает глаза на малыша. На лице появляется нежность к этому своему, родному комочку. Полюбовавшись на свое чадо, она снова смотрит на девочку. Мне трудно в это поверить, но я вижу, что для нее это всего лишь зрелище и, чем сильней она прижимает к груди своего ребенка, тем хладнокровней готова линчевать чужого.

Как?! Как такое может быть? А этот пожилой мужчина? Ведь девочка у столба могла быть его внучкой. Неужели нет ни капли жалости, ни нормального мужского желания защитить? Нет. Я вижу только равнодушие с примесью праздного интереса. Oт боли и злости на этих нелюдей у меня закипает мозг. Я начинаю продумывать как короче и быстрей могу добраться к девочке. Смотрю вправо, где толпа кажется реже и встречаюсь взглядом с двумя парами уже знакомых, леденящих душу, горящих глаз, которые я намедни наивно приняла за светлячков. Два кровожадных стражника с двух сторон от маленькой жертвы, которых я в шоке сразу не увидела, сосредоточенная на девочке. Страх парализует. У меня не получается даже отвести глаза от этих наполненных кровью и, кажется, насмехающихся над моим малодушием, горящих точек. Это похоже на гипноз. Кажется вечность проходит, прежде чем я слышу звонкую пощечину и тихий стон боли маленькой страдалицы. Этот стон рекошетом бьет под дых и выводит из оцепенения. Hе помня себя от ярости, в бешенстве кидаюсь на ее защиту. Несколькими скачками добираюсь до нее, отшвыривая маленького, толстого обидчика. Ломая ногти, развязываю крепкие веревки, помогая себе зубами. Канаты поддаются не сразу. Еще немного. Последний рывок и малышка, обмякая, падает мне на руки. Я изо всех сил прижимаю к себе это маленькое, дрожащее, настрадавшееся тельце. Что- то шепчу, пытаясь успокоить ее. Адреналин зашкаливает. К моей недавней бескомпромиссной смелости примешивается страх. Я сильно стараюсь, чтобы девочка этого не заметила. Тяну время, продолжая говорить с ней, и одновременно прислушиваясь к тому, что происходит у меня за спиной. Камни пока не летят, да и рева толпы я почему- то не слышу. Какие-то странные звуки, напоминающие те, что уже раз слышала, убегая с поляны. А потом наступает тишина. Я медленно оборачиваюсь. Все исчезло. Толпа, гиены. Единственным свидетельством того, что недавно происходило, остается измученный ребенок в моих руках.

– Пойдем, – обращаюсь я к ней. – Здесь неподалеку есть родник. Тебе нужно умыться и отдохнуть. Она покорно направляется со мной в сторону леса, позволяя поддерживать за худенькие, дрожащие плечи.