Читать книгу: «После шести»

Глава 1. До закрытия

В восемнадцать ноль семь Марина обнаружила в кассе лишние пятьсот рублей.

Она пересчитала купюры ещё раз, расправляя загнувшиеся углы. От денег пахло чужими руками и немного — резиной: весь день они лежали в ящике под тугой чёрной лентой. На экране сумма не менялась. Пятьсот рублей оставались лишними, и это было хуже недостачи. При недостаче можно было хотя бы вспомнить, кому неверно дала сдачу. Здесь выходило, что она взяла чужое и спокойно проводила человека к дверям.

За стеклянной перегородкой уборщица Вера Семёновна двигала стулья. Их металлические ножки коротко вскрикивали на плитке.

— Под вами можно?

— Сейчас. Минутку.

Марина подтянула к себе журнал. Последние записи она делала уже стоя: в половине шестого пришли одновременно мужчина за результатами анализов, женщина с дочерью и курьер с коробкой перчаток. Девочка плакала, потому что думала, что кровь будут брать опять. Мужчина требовал объяснить, почему результаты отправили жене, хотя адрес жены он сам указал в анкете. Курьер держал коробку на колене и просил побыстрее.

В журнале возле фамилии девочки расплылось синее пятно.

Телефон завибрировал на стойке, сдвинулся к краю.

— Да, пап.

— Ты ещё на работе?

— Уже заканчиваю.

Она прижала трубку плечом и открыла следующую запись.

— Я тебе только сказать. Из поликлиники звонили. Во вторник теперь не к одиннадцати, а к половине десятого.

— Почему?

— Врач раньше уходит.

— К какому врачу?

— Марин, к тому же. К кардиологу.

— Подожди, я запишу.

Ручка не писала. Она провела остриём по краю старого чека, потом ещё раз, сильнее.

— Ты ничего не записывай, у меня всё есть, — сказал отец. — Я на календаре отметил.

— Во вторник, девять тридцать. Кабинет прежний?

— Не спросил.

Марина перестала водить ручкой.

— Пап, ну как не спросил? Ты приедешь, а там другое крыло.

— Узнаю на месте.

На заднем плане звякнула крышка кастрюли. После больницы отец начал готовить себе ужин с какой-то нарочитой обстоятельностью. Даже картошку чистил сидя за столом, над расстеленной газетой, но стоило ей приехать — вставал и переносил всё к мойке.

— Ты ел?

— Вот собираюсь.

— Что?

— Еду, Марина.

Он сказал это без раздражения, даже с усмешкой. Она всё равно почувствовала, как напряглась шея.

— Я не просто так спрашиваю.

— Знаю. У тебя там люди, наверное. Заканчивай.

— Я уточню кабинет и перезвоню.

— Не надо никуда звонить. Там на первом этаже спрошу.

Связь оборвалась. На чёрном экране осталось отражение её щеки, приплюснутой к телефону.

Марина положила рядом с клавиатурой листок: «Папа. Вт. 9.30. Кабинет». Подчеркнула последнее слово. Теперь вторник надо было перестроить. С утра она собиралась забрать заказ в пункте выдачи, потом заехать к отцу, отвезти его и успеть в клинику к часу. Если приём раньше, можно было попасть на работу без спешки, но пришлось бы выехать в самый плотный поток. Лучше заказать машину. Хотя в машине его укачивало, если водитель резко тормозил.

Вера Семёновна стояла перед стойкой, опираясь на швабру.

— Так я потом под вами?

— Да, простите. Я быстро.

Уборщица кивнула с привычным недоверием.

Клиника работала до восьми, но смена Марины заканчивалась в шесть. Вторая администратор, Лена, сидела в дальнем конце стойки и объясняла по телефону, что подготовка к исследованию обязательна, даже если пациент всегда завтракает плотно.

— Нет, чай с сахаром тоже нельзя, — сказала она, прикрыв глаза.

Марина вернулась к пятистам рублям.

Утром пожилая женщина расплатилась за приём наличными. Потом был молодой человек с десятитысячной пачкой мелких купюр — он пересчитывал их прямо на стойке, смачивая палец. Потом та самая девочка. Марина открыла её карточку, посмотрела оплаченные услуги и наконец вспомнила: мать дала две тысячи, а сдачу она отложила рядом с принтером. В этот момент девочка начала снимать пластырь со сгиба локтя, увидела точку крови и закричала.

Марина заглянула под принтер. Там лежала только скрепка.

Значит, деньги она убрала обратно.

Она нашла номер и позвонила.

Женщина ответила не сразу. В трубке шуршали пакеты.

— Добрый вечер. Это из клиники, администратор Марина. Вы сегодня были у нас с дочерью. Мне кажется, я не отдала вам сдачу, пятьсот рублей.

— Правда? — Женщина помолчала. — Господи, а я ещё в магазине подумала, куда дела. Решила, в карман сунула.

— Простите, пожалуйста. Я отложу их в конверт. Сможете зайти?

— Мы завтра мимо пойдём, после школы.

Марина записала фамилию на конверте, вложила купюру и только тогда выдохнула. Всё стало на место. Небольшое, стыдное происшествие получило размер, имя и способ исправления.

— Лен, завтра придут за сдачей. Я в журнале оставлю.

Та подняла большой палец, всё ещё слушая человека, который искал разрешённый завтрак.

На телефон пришло сообщение от Кирилла: «Ты можешь договор посмотреть? Там на две минуты».

Следом — шесть фотографий.

На первой стол был в резкости, текст — нет. На второй край страницы закрывал его палец. Марина увеличила снимок и прочла: «Срок выполнения работ…»

«Пришли документом», — написала она.

«У меня только бумага».

«Тогда ровно сними при хорошем свете».

«Я уже ушёл от них».

Она посмотрела на часы. Восемнадцать двадцать шесть.

«Что именно смущает?»

Брат сразу позвонил.

— Да вроде ничего не смущает. Просто ты лучше видишь эти штуки.

— Какие штуки?

— Ну, где могут нагреть.

Марина выдвинула ящик, достала зарядное устройство. Телефон показывал двенадцать процентов.

— Я не юрист, Кирилл.

— Я знаю. Мне не экспертиза нужна. Ты просто глазами пробеги.

Он произнёс это легко, на ходу. Судя по звуку, переходил дорогу: рядом взревел двигатель, кто-то коротко посигналил.

— Ты подписал уже?

— Нет.

— Хорошо. Не подписывай пока.

— Там сегодня надо ответить.

— До скольких?

— Ну, я сказал, вечером.

Марина воткнула зарядное устройство в розетку под столом. Шнур зацепился за ручку сумки, и сумка съехала набок. Из открытого кармана выпали ключи — её и отцовские, на отдельном кольце с маленьким фонариком.

— Пришли хотя бы последнюю страницу нормально, — сказала она, поднимая их. — И ту, где про оплату.

— Спасибо, Мариш.

Он уже собирался отключиться, но она успела спросить:

— Ты с ними раньше работал?

— Один раз.

— И как заплатили?

— Нормально. Только поздно немного.

— Насколько поздно?

— Недели на три. Но всё отдали.

Она закрыла глаза и потёрла переносицу.

— Пришли страницы.

Возле стойки остановилась начальница, Елена Викторовна. Пальто она уже надела, но пояс ещё не завязала; концы свисали почти до колен. В одной руке был прозрачный контейнер с нетронутым обедом, в другой — телефон.

— Марин, хорошо, что ты здесь.

Марина отложила трубку экраном вниз.

— Что случилось?

— Пока ничего. На завтра вечером человека нет. Лена до четырёх, у неё ребёнка некому забрать. Я думала, Олег выйдет, но у него по графику с утра. Ты не можешь до восьми остаться?

Завтра Марина работала с восьми.

Она посмотрела на бумажку про отца, хотя приём был только во вторник. Потом на конверт, который ещё надо было убрать в сейф, и на сумку под столом.

Завтра вечером она собиралась домой. Просто домой: вымыть голову, поставить стирку, съесть что-нибудь не над раковиной. Назвать это планами вслух было неловко.

— Могу, — сказала она. — Только я тогда днём на полчаса отойду.

— Конечно. Вы тут между собой решите.

Елена Викторовна улыбнулась устало и с облегчением.

— Спасибо тебе. А то я уже сижу и не понимаю, кого дёргать.

— Я останусь.

— И ещё: Соколовой звонили насчёт результатов?

— Сейчас проверю.

— Посмотри, пожалуйста. Она мне на личный написала, говорит, никто ничего не сообщил.

Начальница ушла, на ходу затягивая пояс. Автоматическая дверь выпустила её в мокрую темноту, и на несколько секунд до стойки дотянулся холод с улицы.

Лена закончила разговор.

— Ты чего согласилась? У тебя же завтра двенадцать часов получается.

— А кому ещё?

— Не знаю.

В этом «не знаю» не было ни вызова, ни равнодушия. Лена действительно не знала и, судя по тому, как спокойно взяла следующую карточку, могла с этим жить.

Марина убрала конверт в сейф и проверила журнал звонков. Соколовой звонили в пятнадцать сорок, та не ответила. Потом отправили сообщение. Можно было написать об этом Елене Викторовне и уйти, но пациентка всё равно ждала.

Со второго раза женщина взяла трубку.

— Наконец-то.

Марина извинилась, хотя утреннее обещание прислать результаты до вечера клиника ещё не нарушила. Проверила адрес, продиктовала время работы врача, объяснила, что сама толковать показатели не может. Женщина прочитала ей три строчки из заключения.

— Это плохо?

— Врач посмотрит всё вместе и объяснит. Я могу записать вас на консультацию.

— А вы не можете у него сейчас спросить?

Марина посмотрела в коридор. У кабинета врача горела лампа: шёл приём.

— Сейчас он с пациентом. Я оставлю ему вашу просьбу перезвонить.

— Только не забудьте.

— Не забуду.

Она записала ещё одну фамилию.

К семи у неё пересохло во рту. В кружке за монитором оставался чай, покрытый тонкой радужной плёнкой. Марина сделала глоток и отставила его: холодный, горький. Утром она положила туда лимон, теперь от ломтика пахло мокрой кожурой.

Из кабинета вышел Олег с папкой. Он остановился возле принтера, забрал несколько листов.

— Ты ещё не ушла?

— Кассу закрывала.

Он посмотрел на убранный кассовый ящик, потом на её телефон, где светилась фотография договора.

— Ясно.

— Брат прислал. Там непонятно с оплатой.

— Он чем занимается?

— Делает мебель на заказ. Сейчас берёт работу для небольшой гостиницы.

— Так пусть у них и спросит, когда заплатят.

— Он спросит. Ему скажут: потом. А в договоре вообще написано, что после подписания акта. И сколько они этот акт могут не подписывать — ни слова.

Олег пожал плечами.

— Пусть добавят срок.

— Я ему так и напишу.

Она почему-то произнесла это чуть резче, чем хотела. Будто он поймал её за ненужным занятием, хотя занятие было нужным: брат три недели ждал денег, занимал до оплаты, потом отдавал частями. Можно было сейчас потратить десять минут и не повторять всё сначала.

Олег ушёл в кабинет. Марина переслала Кириллу замечание, попросила проверить размеры и перечень материалов. На последней странице сумма отличалась от той, которую он называл ей вчера.

«Это без доставки», — ответил брат.

«А доставка где?»

Несколько секунд над строкой появлялось и исчезало сообщение о наборе текста.

«Блин. Точно».

Она придвинулась к телефону.

Вот поэтому и надо было посмотреть.

В половине восьмого клиника стихла. Последний пациент сидел у кабинета, положив ладони на ручку трости. Вера Семёновна прошла по коридору с жёлтым ведром; вода внутри плескалась уже не прозрачно, а серо, с отдельными островками пены. Где-то за стеной работал пылесос.

Марина наконец встала, и колено болезненно распрямилось. Она взяла со стойки два забытых направления, отнесла их в кабинет забора крови, оставила врачу записку с номером Соколовой. Вернувшись, обнаружила сообщение от отца: фотография календаря. Вторник был обведён неровным овалом, рядом крупно написано время приёма.

Под снимком стояло: «Всё записано».

Она увеличила фотографию. На краю стола, попавшем в кадр, лежал раскрытый пакет с сушками. Марина начала печатать: «Ты одними сушками ужинаешь?» — и стёрла. Возможно, он ел их после ужина. Лучше спросить по телефону.

Но сначала надо было уточнить кабинет.

Поликлиника уже не отвечала. Записанный голос перечислял часы работы, потом предлагал дождаться сотрудника, потом снова перечислял часы. Марина прослушала два круга и отключилась.

На листке она дописала: «Позвонить утром».

— Иди уже, — сказала Лена. — Тут один остался.

— Если Соколова перезвонит…

— Врач видел записку. Я помню.

— И сдача в сейфе, в конверте.

— Ты сказала.

Марина надела пальто. Шарф застрял в рукаве, пришлось вытаскивать. Она собрала листочки, проверила, взяла ли зарядное устройство, провела рукой по столу: телефон, пропуск, ключи. Чужое расписание лежало в сумке рядом с её вещами и занимало совсем немного места.

У выхода она задержалась.

— Лен, а завтра кто в процедурном с утра?

— Ирина.

— Она знает, что поставка не вся пришла?

Лена молча посмотрела на неё.

— Всё, ухожу.

На улице моросило. Над парковкой горел фонарь, и в его свете дождь казался мелкой металлической пылью. Марина дошла до остановки, встала под край навеса. Пальцы зябли, но убирать телефон было рано: Кирилл прислал новый снимок.

«Так нормально?»

Она прочла исправленный пункт. Теперь оплату обещали в течение пяти рабочих дней после приёмки. Про срок самой приёмки по-прежнему ничего не было.

Автобус подошёл почти пустой. Пока Марина дописывала ответ, двери закрылись. Она подняла голову, сделала шаг к краю тротуара, но водитель уже смотрел вперёд.

До следующего оставалось семнадцать минут.

Марина вернулась под навес и позвонила отцу.

— Кабинет утром узнаю, сейчас не берут.

— Я же просил не звонить.

— Мне нетрудно.

Он вздохнул. Слышно было, как уменьшилась громкость телевизора.

— Ты дома?

— Почти.

— Поешь нормально. Не бутерброд свой.

Она улыбнулась, глядя на воду, которая собиралась в продавленном углу навеса.

— Ладно.

Отец сообщил, что сварил суп. Ещё сам сходил за хлебом — до магазина и обратно, не торопясь. Марина хотела спросить, зачем он вышел в такую погоду, но он уже рассказывал о продавщице, которая отложила для него свежий батон. Голос был довольный. Она выслушала, попросила положить телефон на зарядку и попрощалась.

Пришло сообщение от Кирилла: «Отправил им. Спасибо. Чуть доставку не подарил».

Следом написала Елена Викторовна: «Завтра на тебя рассчитываю».

Марина ответила обеим коротким сообщениям, проверила время следующего автобуса и только после этого убрала руки в карманы. В животе неприятно тянуло от голода.

Пятьсот рублей нашлись. Брат заметил недостающую сумму до подписи. Завтрашний вечер в клинике был закрыт человеком, а не пустой клеткой в расписании. Отец поел и знал, когда идти на приём. Оставался кабинет, но это уже утром.

Под навесом стояла женщина с букетом хризантем. Она бережно стряхивала капли с упаковки; внутри сухой бумаги желтели тугие цветочные середины. Марина подумала, что дома надо сразу поставить чайник. Пока вода греется, можно проверить, хватит ли отцу таблеток до вторника.

Телефон коротко дрогнул в кармане.

ГЛАВА 2. Три звонка

Марина достала его раньше, чем успела согреться.

На экране высветилось: «Папа».

— Да?

— Ты уже встала?

За окном серело. Ночь не ушла, только отступила к крышам и дворам, оставив на стекле мутные разводы. Марина лежала, подтянув одеяло к подбородку. Будильник должен был прозвонить через двадцать минут.

— Уже, — сказала она, хотя это было неправдой.

— Я хотел спросить про кабинет. Ты вчера говорила, что узнаешь.

— Сейчас посмотрю.

Она села, нащупала ногами тапочки. В комнате было холодно: батарея едва тёплая, подоконник отдавал сыростью.

— Только не надо никуда звонить, — предупредил отец. — Я сам на месте спрошу.

— Пап, если можно узнать заранее, почему бы не узнать?

— Потому что ты опять начнёшь перестраивать весь день.

Марина включила свет. Лампочка мигнула, и на секунду лицо отца в памяти стало таким, каким она видела его после больницы: серым, осунувшимся, с прозрачными руками поверх одеяла.

— Я не буду ничего перестраивать, — сказала она.

В этот момент на экране появилось второе уведомление. Кирилл.

Звонок отца продолжал идти через телефон, а брат уже оставлял голосовое сообщение.

— Подожди, Кирилл звонит.

— Не бери, — сказал отец. — Мы разговариваем.

— Я только узнаю, что ему нужно.

— Марина.

Она нажала на вызов брата.

— Да, Кирилл.

— Ты отцу звонишь?

— Он мне позвонил. Что случилось?

— Я не звонил, я сообщение отправил. Слушай, они договор посмотрели. Говорят, срок приёмки всем понятен и отдельно писать не будут. Мне сегодня к ним ехать или нет?

Марина прикрыла ладонью другой телефон, хотя отец находился за сотни километров и всё равно слышал только обрывки.

— А ты сам как считаешь?

— Я тебя поэтому и спрашиваю.

— Пришли, что они ответили.

— Я переслал ночью.

— У меня пока нет…

На дисплее возник третий звонок. Елена Викторовна.

Марина почувствовала, как внутри всё быстро и привычно сжалось: три голоса, три просьбы, три дела, которые нельзя было оставить без ответа.

— Кирилл, я перезвоню через минуту.

— Только не через твою минуту, а через настоящую. Мне в девять надо выходить.

— Хорошо.

Она приняла вызов начальницы.

— Марина, доброе утро. Ты помнишь, что сегодня с восьми?

— Помню.

— Лена сможет только до трёх, не до четырёх. Я перепутала. Значит, тебе одной до восьми, если Олег не согласится выйти раньше.

— Я буду.

— Ты уже едешь?

Марина посмотрела на часы. Без четверти семь. До клиники добираться сорок минут, если автобус не встанет на перекрёстке у рынка.

— Да.

— Хорошо. И ещё: привезли новые бланки, их нужно разложить по кабинетам. Не срочно, но до обеда желательно.

— Сделаю.

Отец всё ещё оставался на линии. Кирилл тоже, судя по маленькой мигающей отметке, никуда не делся.

— Марин, ты меня слышишь? — спросила Елена Викторовна.

— Да, слышу. Я буду вовремя.

— Отлично. Тогда до встречи.

Марина отключилась и сразу вернулась к отцу.

— Пап, ты здесь?

— Здесь.

Голос у него изменился. В нём появилась усталость, которую он старался спрятать за сухостью.

— Я только хотела узнать номер кабинета.

— Не надо.

— Хорошо. Я не буду.

— И ко мне сегодня не приезжай.

Марина молчала.

— Я серьёзно, — продолжил отец. — У тебя работа. Приедешь во вторник, если захочешь.

— Я и собиралась во вторник.

— Вот и приезжай во вторник. Не надо сегодня проверять, есть ли у меня хлеб, лекарства и голова на плечах.

— Я не проверяю.

— Проверяешь.

Он сказал это спокойно, без упрёка. От спокойствия стало хуже.

— Я просто могу заехать, — произнесла она. — Мне всё равно по пути.

— Тебе никогда ничего не бывает по пути. Ты делаешь крюк, потом говоришь, что это несложно.

Марина посмотрела на кухонный стол. На нём лежали ключи, кошелёк и список, который она составила ещё вчера: забрать заказ, заехать к отцу, уточнить кабинет, проверить лекарства, потом в клинику. Внизу, под всеми пунктами, она приписала: «не забыть поесть».

— Я перезвоню, — сказала она.

— Не надо.

— Папа…

— Марина, я сам доеду до врача. А кабинет найду. Ты не обязана сопровождать меня до каждой двери.

Он отключился.

Несколько секунд она держала телефон у уха. Потом услышала в другом вызове дыхание Кирилла.

— Ты ещё тут?

— Тут. Что отец?

— Ничего.

— Поссорились?

— Нет.

— По голосу похоже.

— Что с договором?

— Они говорят, что всё нормально. Я тебе переслал.

Марина открыла переписку. Ночью гостиница прислала ответ: «Сроки обсуждаются по факту готовности». Ниже стояла подпись управляющего. Фраза была короткой и расплывчатой, как пятно на бумаге.

— Это не ответ, — сказала она.

— Я тоже так думаю.

— Скажи им, что нужен точный срок.

— Я скажу.

— И про доставку не забудь.

— Не забуду.

— И материалы пусть перечислят отдельно, с количеством.

На том конце повисла пауза.

— Марин, я уже всё отправил вчера. Они меня ждут через час.

— Тогда возьми с собой распечатку.

— У меня нет принтера.

— Я могу распечатать на работе.

— Не надо. Я сам в копировальном центре.

— Там могут неправильно…

— Марина.

Он произнёс её имя негромко, но так, что она остановилась.

— Что?

— Я понял. Правда. Срок, доставка, материалы. Я запишу.

— Хорошо.

— Мне ещё нужно, чтобы ты забрала у тебя ключи от мастерской. Я вчера забыл.

— Они у меня.

— Я знаю. Ты можешь сегодня заехать?

Она посмотрела на список. Пункт выдачи находился в другом конце района, отцовский дом — почти по дороге к клинике, мастерская Кирилла — в промышленной зоне, за железнодорожным переездом.

— Когда тебе нужно?

— До двух.

— Я постараюсь.

— Не надо стараться так, будто от этого зависит чья-то жизнь. Если не успеешь, я сам заберу завтра.

Марина хотела сказать, что всё равно будет рядом, но промолчала.

— Тогда вечером напишу.

— Договорились.

— Кирилл.

— Да?

— Не подписывай сегодня, если срок не уточнят.

— Не подпишу.

Он отключился.

В квартире стало тихо. Не той вечерней тишиной, в которой можно было лечь и слушать, как остывают трубы, а утренней — требовательной, почти деловой. Она торопила даже воздух.

Марина умылась холодной водой, поставила чайник и достала из холодильника творог. Есть не хотелось, но после вчерашнего голода в животе уже ныло. Она положила на тарелку два хлебца, открыла сообщение от начальницы и снова проверила время.

Семь часов.

До автобуса оставалось девять минут.

Чайник щёлкнул. Марина налила воду в кружку, бросила пакетик чая и тут же вспомнила про отца. Он сказал, что не надо ехать. Но, возможно, просто не хотел обременять её. В холодильнике у него, скорее всего, лежала вчерашняя картошка. Таблетки она проверяла в воскресенье — там оставалось на четыре дня, а приём был во вторник. Значит, хватало. Если он не перепутал утреннюю дозу. Если не забыл принять лекарство после еды. Если ночью не стало хуже.

Она поставила кружку на стол и позвонила в поликлинику.

Автоматический голос долго перечислял часы работы. Марина смотрела, как над раковиной дрожит тонкая струя воды: кран снова плохо закрывался, из носика падали редкие капли.

— Для соединения с регистратурой оставайтесь на линии, — произнесла запись.

Марина осталась.

Автобус ушёл через две минуты.

Она услышала его из окна: тяжёлое шипение, скрежет дверей, потом удаляющийся гул. Марина бросила трубку, схватила пальто и выбежала на лестницу. Чай в кружке остался на столе, хлебцы — рядом, подрагивая от хлопка двери.

На остановке никого не было, кроме мужчины в оранжевой рабочей куртке. Он курил, прикрывая сигарету ладонью от ветра.

— Уехал? — спросила Марина.

Мужчина посмотрел на неё так, будто она спрашивала не о расписании, а о чём-то очевидном.

— Только что.

Следующий автобус должен был прийти через двенадцать минут. Марина набрала номер клиники. Елена Викторовна ответила после первого гудка.

— Да?

— Я задержусь минут на десять.

— На десять от восьми или на десять от сейчас?

Марина посмотрела на часы. Семь двадцать две.

— Я буду к восьми десяти.

— Хорошо. Только Лена сегодня уходит раньше, помнишь?

— Помню.

— И бланки.

— Я разложу.

— Марин, я не ругаюсь. Просто предупреждаю.

— Я поняла.

Она отключилась и сразу увидела сообщение от Кирилла: «Ключи можешь не везти, я нашёл запасные».

Под ним было ещё одно: «Только если ты уже не выехала».

Марина набрала: «Я не выехала».

Ответ пришёл почти сразу: «Тогда не надо».

Она убрала телефон в карман.

Автобус пришёл переполненный. Марина вошла последней, прижала сумку к груди и встала возле двери. От мокрых курток пахло улицей, шерстью и дешёвым табаком. На стекле расползались серые капли, за ними дома проплывали мутными прямоугольниками.

Она собиралась доехать до пункта выдачи после работы, но сегодня работала до восьми. Значит, заказ придётся забрать завтра. Или попросить продлить срок хранения. Марина открыла приложение, нашла номер пункта и позвонила. Ей ответили после пяти гудков.

— Срок хранения можно продлить ещё на три дня, — сказала девушка.

— Хорошо. Продлите, пожалуйста.

— Назовите номер заказа.

Марина стала искать его в сообщениях. Автобус качнуло, чья-то сумка ударила её по локтю. На экране высветился новый звонок — отец.

— Пап, я в автобусе.

— Я хотел сказать, что нашёл номер кабинета.

— Какой?

— Сто двадцать четыре. Второй этаж, направо от лестницы.

Марина выпрямилась, стараясь не толкнуть стоявшую рядом женщину.

— Ты сам узнал?

— Позвонил соседке. Она там недавно была.

— Я тоже почти дозвонилась.

— Вот видишь, не зря не дозвонилась.

В его голосе мелькнула улыбка.

— Ты завтракал?

— Не начинай.

— Я просто спрашиваю.

— Каша. Полная тарелка. Даже сфотографировать могу.

— Не надо.

— Тогда всё. У меня всё нормально.

Марина хотела спросить про давление, про головокружение, про таблетки, но услышала в трубке его кашель. Короткий, сухой, будто он подавился крошкой.

— Пап, тебе плохо?

— Я поперхнулся. Не выдумывай.

— Точно?

— Точно. Ты на работе будешь?

— Да.

— Тогда иди. У тебя наверняка уже три человека ждут.

Марина посмотрела на табло автобуса. До клиники оставалось шесть остановок.

— Я после работы заеду.

— Не надо.

— Я привезу хлеб.

— Хлеб есть.

— Тогда что-нибудь другое.

— Ничего не надо. Марин, правда.

Он отключился раньше, чем она успела ответить.

У клиники она вышла в восемь двенадцать. На стеклянных дверях висели капли, внутри уже горел яркий свет. В коридоре сидели трое пациентов, Лена говорила по телефону, а возле стойки стояла коробка с бланками.

Елена Викторовна увидела Марину через стекло и подняла руку — не укоризненно, а предупреждая: не беги.

Марина всё равно ускорила шаг. На каблуке застрял мелкий камешек, нога подвернулась, но она удержалась. Влетела внутрь, сняла мокрый шарф и положила сумку под стойку.

— Простите, автобус…

— Я знаю, — сказала Лена, прикрывая микрофон ладонью. — Утро.

Марина кивнула и включила компьютер. На экране вспыхнуло сразу семь уведомлений. Одно — от Кирилла: «Они согласились прописать пять рабочих дней. Я еду подписывать».

Она перечитала сообщение дважды. В нём не было вопроса, просьбы или тревожного знака. Брат просто сообщил, что решил вопрос.

Марина положила телефон экраном вниз.

— Бланки сначала или пациенты? — спросила она.

Лена пожала плечами.

— Решай сама.

За дверью кабинета зазвонил внутренний телефон. В коридоре женщина с ребёнком начала нервно искать паспорт. Принтер выплюнул чистый лист и зажужжал, требуя заменить бумагу.

Марина сняла крышку кассы, достала новую пачку и поставила её на лоток. Потом взяла коробку с бланками.

Она пришла позже, чем обещала. Пункт выдачи остался на завтра, отец отказался от её визита, Кирилл справился без ключей и, кажется, без её дальнейших подсказок. Утро не рассыпалось. Просто прошло не так, как она его заранее разложила.

— Марин, — позвала Лена, — у тебя телефон опять звонит.

Марина посмотрела на экран.

Неизвестный номер.

Она сняла трубку.

ГЛАВА 3. Без неё

— Администратор, слушаю.

— Марина Сергеевна? Это из поликлиники. Сергей Павлович у вас отец?

Она сжала телефон крепче.

— Да. Что случилось?

— Ничего страшного. Он был у нас утром. Попросил изменить время следующего приёма и оставил ваш номер на случай, если не сможет дозвониться сам.

Марина посмотрела на коробку с бланками. Белый картон, ровные края, чёрные буквы — всё на месте. Только внутри вдруг стало тесно, словно кто-то незаметно придвинул стены.

— Какого приёма?

— Кардиолога. Врач принимает во вторник не в половине десятого, а в восемь сорок. Сергей Павлович сказал, что ему так удобнее.

— Он сейчас у вас?

— Уже ушёл. Я звоню, потому что он попросил уточнить, записали ли изменение.

Марина не сразу поняла смысл услышанного.

— Он сам перенёс время?

— Да. Подошёл к стойке после приёма.

— Почему мне не позвонили?

На том конце повисла короткая пауза.

— Мы не обязаны звонить родственникам, если пациент совершеннолетний.

— Я понимаю.

Она сказала это автоматически, хотя ничего не понимала. Отец не просто узнал номер кабинета. Он приехал, дождался своей очереди, сам поговорил с регистратурой и перенёс приём. Сам — слово поднялось в ней тяжёлым, упрямым предметом.

— Восемь сорок — это уже во вторник?

— Да. Вторник, кабинет сто двадцать четыре. Мы всё отметили.

— А если он перепутал?

— Он записал в календарь.

— В какой календарь?

Снова пауза, теперь более осторожная.

— В бумажный. У него с собой был блокнот.

Марина представила этот блокнот: старый, с потёртой синей обложкой, где отец записывал показания давления и суммы за электричество. Он мог написать не ту цифру. Мог перепутать день. Мог выйти из поликлиники, забыть, что сделал, и вернуться домой по скользкому тротуару, держась за ограды.

— Спасибо, — сказала она. — Я проверю.

Она положила трубку.

— Что там? — спросила Лена.

Марина не ответила сразу. Женщина с ребёнком у стойки протянула ей паспорт. Мальчик в пухлой куртке тёр ладонью глаза, на ресницах у него блестели слёзы.

— Фамилия? — спросила Марина.

Женщина назвала.

Марина внесла данные в компьютер, распечатала талон, объяснила, где снять верхнюю одежду. Голос звучал ровно. Руки двигались привычно. Только в голове всё время стоял отец, который один разговаривал с регистратором, один менял запись и один уходил из поликлиники, не предупредив дочь.

Когда очередь у стойки рассосалась, Марина позвонила ему.

Отец ответил не сразу.

— Да?

— Ты был сегодня в поликлинике?

— Был.

— Ты перенёс приём кардиолога на восемь сорок?

— Перенёс.

— Почему не сказал?

— Потому что ты бы начала выяснять, кто мне разрешил, зачем так рано и не лучше ли оставить всё как было.

— Я бы просто записала.

— Ты бы записала на отдельном листе, прикрепила его к холодильнику и поставила три напоминания.

Марина отвернулась к окну. За стеклом мокрый двор клиники выглядел бесцветным. У мусорного бака стоял дворник, отжимал тряпку в пластиковом ведре.

— Ты мог перепутать время.

— Не перепутал.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что записал.

— В блокнот?

— В блокнот.

— А если ты утром плохо себя почувствуешь?

— Тогда позвоню врачу.

— А если не сообразишь?

— Марин.

Он произнёс её имя почти мягко, но в этом мягком тоне была усталость.

— Что?

— Мне семьдесят один год, а не семьдесят один день.

Она закрыла глаза.

— Я не считаю тебя беспомощным.

— Считаешь. Может, не словами. Но считаешь.

В коридоре хлопнула дверь. Лена что-то сказала пациентке, затем зазвонил внутренний телефон.

— Пап, ты давление мерил?

— Вот именно.

— Что именно?

— Ты уже задаёшь следующий вопрос.

— Я беспокоюсь.

— Знаю.

Он помолчал.

— После больницы я сам до магазина дошёл, сам приготовил, сам в поликлинику съездил. Это не подвиг, Марина. Это обычная жизнь.

— А если станет плохо?

— Тогда я попрошу помощи.

Её раздражение вспыхнуло мгновенно.

— Когда? Когда уже станет плохо?

— А когда мне просить? До того, как станет?

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Мне не нужна охрана.

Марина посмотрела на телефон. На тёмном стекле отражалось её лицо — бледное, с влажными прядями у висков. Она вдруг заметила, что всё ещё не сняла пальто.

— Я после работы приеду, — сказала она.

— Нет.

— Папа…

— Не приезжай.

— Мне нужно убедиться, что ты дома.

— Я дома.

— Что поел.

— Поел.

— Что принял лекарства.

— Принял.

— И что записал время.

— Я могу прочитать тебе запись.

— Не надо.

— Тогда зачем звонить?

Вопрос был простой, но Марина не нашла на него ответа.

Отец вздохнул.

— Ты вчера говорила, что у тебя длинная смена.

— Говорила.

— Вот и отработай её. Не бросай всё из-за меня.

— Я не бросаю.

— Ты уже мысленно вышла из клиники и стоишь у моего подъезда.

Марина посмотрела на дверь. Ей действительно казалось, что она видит подъезд: тёмное стекло, песок у порога, жёлтый свет на лестнице.

— Я просто хочу помочь.

— Помощь — это когда тебя просят.

Он не повысил голоса. От этого слова легли точнее.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Я не приеду.

Отец замолчал.

— Правда?

— Правда.

— Тогда вечером позвоню.

— Сам?

— Сам.

— Ладно.

Она отключилась и некоторое время держала телефон в руке. Потом открыла заметки и набрала: «Вторник, 8:40, кабинет 124». Пальцы остановились над экраном. Она могла отправить запись отцу. Могла поставить напоминание. Могла позвонить ещё раз и попросить прочитать её вслух.

Марина стёрла цифры.

Через минуту набрала снова — уже на бумаге. На обороте рекламного листка написала крупно: «Сергей Павлович. Вторник. 8:40. Кардиолог». Потом сложила листок вчетверо и убрала в ящик стойки.

— Ты в порядке? — спросила Лена.

— Да.

— У тебя такой вид, будто ты мысленно кого-то арестовала.

— Отец перенёс приём.

— Сам?

Марина кивнула.

— И это плохо?

— Он мог ошибиться.

— Мог. А мог и не ошибиться.

— Лена, он недавно лежал в больнице.

— Знаю.

— После этого люди иногда делают вид, что им лучше, чем есть.

Лена сняла очки и протёрла их краем халата.

— Иногда. А иногда родственники делают вид, что человеку хуже, чем есть.

Марина посмотрела на неё.

— Вы тоже?

— Я ничего не знаю о твоём отце. Но знаю тебя. Ты сейчас не проверяешь, правильно ли он записал время. Ты проверяешь, имеешь ли право не ехать к нему.

Эти слова задели сильнее, чем хотелось. Марина резко повернулась к коробке.

— Бланки нужно разнести по кабинетам.

— Нужно.

— Я займусь.

— Займись.

В кабинете терапевта пахло бумагой и пылью от старого шкафа. Марина разложила бланки стопками, пересчитала каждый комплект, подписала папки. В хирургическом кабинете медсестра попросила оставить документы на подоконнике. В процедурном пришлось заменить пустую коробку для перчаток.

Работа была мелкой, но требовала внимания. Она цеплялась за неё, как за поручень в автобусе.

В половине десятого позвонил Кирилл.

— Я не могу говорить, у меня посетитель, — сказала Марина.

— Я на минуту. Подписал договор.

— Срок пять рабочих дней?

— Пять.

— Доставку внесли?

— Внесли.

— Материалы?

— Перечнем.

Марина замолчала.

— Ты хотела что-то спросить? — сказал Кирилл.

— Нет.

— Тогда я пошёл.

— Кирилл.

— Да?

— Хорошо, что сам съездил.

На том конце стало тихо.

— Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

— Тогда до вечера.

— До вечера.

Она убрала телефон и обнаружила, что улыбается. Улыбка вышла неловкой, почти виноватой, словно она застала себя за чем-то запрещённым.

В одиннадцать отец прислал сообщение: «Доехал нормально. Таблетки принял. Не приезжай».

Марина прочитала его три раза. В первом предложении была информация, во втором — отчёт, в третьем — приказ. Она хотела ответить: «Я и не собиралась», но это было бы неправдой. Хотела спросить, что он ел, — и тоже остановилась.

Написала только: «Хорошо».

Потом добавила: «Если что-нибудь понадобится, позвони».

Отец ответил: «Позвоню».

Слово осталось на экране, маленькое и окончательное.

В течение дня Марина несколько раз тянулась к телефону. Ей хотелось уточнить, не кружится ли у отца голова, не забыл ли он положить блокнот в сумку, не слишком ли рано поставил будильник. Каждый раз она заставляла себя опустить руку.

После обеда пришла Соколова — та самая пациентка, чьи результаты Марина вчера пыталась устроить между врачом и лабораторией. Женщина нервно перебирала край шарфа.

— Мне сказали, что заключение уже готово.

— Сейчас проверю.

Марина открыла карточку, нашла файл и распечатала его. Соколова взяла листы обеими руками.

— Вы вчера обещали перезвонить.

— Да.

— Я думала, вы забудете.

Марина хотела сказать, что не забывает. Уже открыла рот, но вместо этого произнесла:

— Извините, что пришлось ждать.

Соколова кивнула и ушла в кабинет врача. Марина смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась. Передать чужое дело оказалось почти физически непривычно.

К восьми вечера клиника опустела. Лена ушла ещё в три, а Олег подошёл к стойке перед закрытием и молча поставил рядом с Мариной стакан воды.

— Ты сегодня ничего не пила, — сказал он.

— Пила утром.

— Это не считается.

Она взяла стакан.

— Олег.

— Да?

— Если отец сам что-то решает, это нормально?

Олег пожал плечами.

— Смотря что решает.

— Переносит приём. Едет один. Не сообщает.

— А ты хотела, чтобы он каждый раз подавал заявление в двух экземплярах?

— Я хотела знать.

— Знать и распоряжаться — разные вещи.

Марина провела пальцем по холодному стеклу.

— Я боюсь пропустить что-то важное.

— Все боятся.

— А если правда пропущу?

— Тогда разберёшься.

Ответ был слишком простой. Марина ждала другого — разрешения тревожиться, обещания, что с отцом ничего не случится, пока она занята. Но Олег вернулся к своему компьютеру, и стало ясно: больше он ничего не добавит.

В двадцать ноль пять Марина закрыла кассу. Лишних денег не оказалось. Она пересчитала купюры, сверила чеки, убрала ключ в ящик. Отец не позвонил. Кирилл тоже.

На улице пахло мокрым асфальтом и угольным дымом. Марина вышла со двора клиники и остановилась у ворот. Автобус к отцу должен был прийти через семь минут. Домой — через четыре.

Она достала телефон. В переписке с отцом всё ещё стояло последнее слово: «Позвоню».

Марина убрала аппарат в сумку и пошла к своей остановке.

Дома она разогрела суп, но есть сразу не стала. Поставила тарелку на стол, сняла пальто, вымыла руки. Потом заметила на холодильнике пустое место, где обычно крепила списки.

Раньше она непременно написала бы: «Отец — позвонить в 21:00». Теперь не написала.

В девять минут пятого телефон зазвонил.

— Да?

— Это я, — сказал отец. — Хотел сказать, что всё нормально.

Марина села на стул.

— Хорошо.

— Ты дома?

— Дома.

— Ела?

Она посмотрела на остывающий суп.

— Сейчас буду.

— Тогда ешь. Я тоже поужинал.

— Что?

— Кашу.

— Сам приготовил?

— Нет, соседка принесла. Не волнуйся, я не геройствую.

Марина усмехнулась.

— Я и не волнуюсь.

— Врёшь.

— Немного.

Отец тоже засмеялся, но быстро закашлялся. Марина напряглась.

— Пап?

— Всё нормально. Вода не туда пошла.

Она уже поднялась со стула, хотя между ними лежали десятки километров.

— Сядь, — сказал он. — Я сижу.

Марина остановилась.

— Хорошо.

— Завтра я сам схожу в магазин.

— Ладно.

— И во вторник сам поеду к кардиологу.

Она посмотрела на пустую стену напротив.

— Ладно.

Слово далось труднее, чем обещание приехать.

— Если передумаешь, можешь приехать, — сказал отец.

Марина закрыла глаза. В его голосе не было ни разрешения, ни упрёка. Только оставленная ей дверь.

— Я позвоню утром, — сказала она. — Не приеду. Просто позвоню.

— Подойдёт.

Они попрощались.

Марина наконец взяла тарелку. Суп успел покрыться тонкой плёнкой, хлеб подсох на краю. Она поставила чайник и села ждать, пока вода зашумит.

Телефон лежал рядом, экраном вверх. Он молчал.

Марина не перевернула его. Но и не держала в руке.

ГЛАВА 4. Правильный маршрут

Утром Марина позвонила отцу ровно в восемь.

Он ответил после второго гудка.

— Проснулся?

— Уже час как.

— Давление измерял?

— Измерял.

Она услышала за его спиной звон ложки о стакан.

— Сколько?

— Сто тридцать на восемьдесят.

— Пульс?

— Марина.

— Что?

— Ты обещала просто позвонить.

Она замолчала. На подоконнике темнела чашка с вчерашним чаем. За окном двор медленно выбирался из ночи: дворник сгребал мокрые листья, машины ползли по серой улице, и на каждой крыше лежала тонкая корка снега.

— Просто звоню, — сказала она.

— Вот и хорошо.

— Ты завтракал?

— Сейчас буду.

— Что?

— Каша.

— А лекарства?

— После каши.

Марина закрыла глаза. Внутри неё уже складывался привычный порядок: сначала еда, потом таблетки, через час измерить давление, в полдень сходить в магазин, вечером позвонить. Отец стоял в центре этой схемы, как человек на перекрёстке, которому она расставила указатели.

— Ладно, — сказала она. — Я сегодня после работы…

— Не приезжай.

Он произнёс это без раздражения, почти буднично.

— Я не говорила, что приеду.

— Ты подумала.

— Папа.

— Я тебя знаю.

Марина провела ладонью по столу. Крошки, оставшиеся от вчерашнего хлеба, прилипли к коже.

— Мне нужно заехать в магазин.

— Мне ничего не нужно.

— Я могу купить продукты.

— У меня есть продукты.

— Проверю.

— Не надо проверять.

Она хотела возразить, но отец уже попрощался. В трубке осталась тишина.

Марина поставила телефон рядом с раковиной и пошла собираться на работу. В прихожей долго искала перчатки, хотя они лежали на верхней полке. Потом обнаружила в сумке связку ключей. Маленький серебристый ключ от отцовской квартиры был прикреплён к кольцу с аптечным жетоном. Марина взяла его двумя пальцами и положила обратно.

На работе утро началось с поломки принтера. Из него выходили листы с бледными полосами, будто текст проступал сквозь туман. Елена Викторовна вызвала мастера, а Марина записывала пациентов в журнал, отвечала на звонки и объясняла мужчине в пуховой жилетке, что результаты обследования нельзя получить без паспорта.

К десяти часам в клинике стало жарко. От батарей пахло старой краской, мокрыми куртками и пылью. Марина сняла кардиган и повесила его на спинку стула. Телефон лежал экраном вниз, но она всё равно знала, где он.

Отец не писал.

В одиннадцать пришло сообщение от Кирилла: «Сегодня привезут доски. Я сам приму».

Марина набрала: «Нужна помощь?» — и не отправила. Стерла вопрос, оставив только: «Хорошо».

Кирилл ответил почти сразу: «Именно».

Она прочитала это слово и почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Раньше она бы решила, что он сердится. Потом перезвонила бы, выяснила, кто привозит доски, во сколько, куда поставить, не повредит ли грузчики лестничную клетку. Теперь просто убрала телефон в ящик.

До конца смены оставалось семь часов.

Отец позвонил в начале второго.

— Ты где?

— На работе.

— Я знаю, где ты работаешь. Я спрашиваю, где ты сейчас.

Марина взглянула на стойку. Перед ней сидела старушка в вязаной шапке и терпеливо ждала, пока освободится администратор.

— На стойке.

— Понятно.

— Что случилось?

— Ничего.

— Точно?

— Точно.

— Ты ел?

Отец хмыкнул.

— Теперь ты спрашиваешь меня то, что я обычно спрашиваю тебя.

— Я просто…

— Я знаю.

Он замолчал. Марина увидела, как старушка поправила на коленях сумку.

— Пап, мне нужно работать.

— Тогда работай.

— Вечером созвонимся.

— Созвонимся.

Он отключился.

Марина обслужила пациентку, внесла данные, выдала квитанцию. Потом ещё несколько минут смотрела на пустую строку журнала, словно ждала, что отец сам появится там и напишет, чего от неё хочет.

В шесть Елена Викторовна отпустила её.

— Можешь идти.

— Я должна закрыть кассу.

— Кассу закроет Олег.

— Но я обычно…

— Сегодня не обычно.

Елена сказала это спокойно, без намёка. Марина надела пальто, застегнула его до горла и вышла на улицу.

Она не собиралась ехать к отцу.

Это решение продержалось до остановки.

Автобус пришёл переполненный. Марина осталась на тротуаре, пропуская людей внутрь. Следующий должен был быть через десять минут. Она смотрела, как задние огни исчезают за поворотом, и думала о кухонном столе отца. Там лежали счета, аптечные упаковки, блокнот с синей обложкой и бумажки, которые он никогда не выбрасывал: старые квитанции, записки из поликлиники, номер телефона слесаря.

Наверняка всё перемешано.

Отец после больницы плохо различал названия лекарств. Он говорил, что различает, но похожие белые коробки стояли рядом, а на одной из них дата назначения была написана врачом так, что цифра «три» напоминала «восемь».

Марина достала телефон. Палец сам открыл переписку с отцом.

«Я заеду на полчаса. Ничего не делай».

Она перечитала сообщение. Потом добавила: «Только разберём лекарства и бумаги».

Ответ пришёл, когда подъезжал автобус.

«Не надо».

Марина убрала телефон.

Она всё равно села.

Дорога заняла сорок минут. У отцовского дома на лавке сидели две женщины и обсуждали цену на картофель. В подъезде пахло сырой шерстью, кошачьим кормом и краской, которой недавно замазали стену возле почтовых ящиков. Лампочка на втором этаже мигнула и погасла.

Отец открыл не сразу.

— Я же написал, — сказал он.

— Я видела.

Он стоял в серой рубашке, застёгнутой не на ту пуговицу. На лице после болезни проступила резкость, которой раньше не было: скулы обозначились сильнее, кожа под глазами потемнела. Но держался он прямо.

— Проходи, раз приехала.

Это не было приглашением. Скорее признанием факта.

В квартире работал телевизор. Ведущий говорил о погоде, но звук был приглушён. На кухне остывала каша. Рядом лежала раскрытая пачка таблеток и ложка, оставленная в тарелке.

— Ты ел, — сказала Марина.

— Видишь.

— Лекарства принял?

— Видишь.

— Я вижу пачку.

— И пустой стакан.

— Где блокнот?

Отец посмотрел на неё.

— Зачем?

— Хочу проверить запись.

— Ты уже проверяла.

— По телефону.

— Я прочитал её тебе.

Марина сняла перчатки.

— Где блокнот?

Сергей Павлович кивнул на подоконник. Она взяла синюю записную книжку. На нужной странице действительно стояло: «Вторник, 8:40, кабинет 124». Ниже отец приписал: «Выйти в 7:50». Почерк был крупным, неровным, но всё читалось.

Марина вернула блокнот на место.

— Всё правильно.

— Я не сомневался.

Она оглядела кухню. На столе стояли сахарница, солонка, кружка, миска с яблоками и несколько листков, наложенных друг на друга. Один был счётом за электричество, второй — направлением на анализы, третий — старым рецептом.

— Почему бумаги здесь лежат?

— Потому что стол для этого и нужен.

— Здесь невозможно найти нужное.

— Я нахожу.

— Папа, у тебя направление под квитанцией.

— И что?

— Ты мог его потерять.

— Не потерял же.

Она уже собирала листы в стопку. Счёт к счетам, медицинское — отдельно, старые квитанции — в сторону. Отец молчал и смотрел, как её руки передвигают его жизнь с одного края стола на другой.

Марина нашла конверт с результатами анализов, раскрыла его, проверила дату. Потом обнаружила в ящике кухонного шкафа три упаковки гречки, две пачки макарон и банку гороха, срок годности которой заканчивался через месяц.

— Завтра нужно сходить в магазин.

— Я сам схожу.

— Я могу купить по дороге.

— Не надо.

— Тебе всё время «не надо».

— Потому что мне не надо.

Она поставила банку гороха на стол.

— Тогда зачем ты звонил днём?

— Я хотел спросить, во сколько ты заканчиваешь.

— Зачем?

— Просто спросить.

— Но ты ничего не попросил.

— Значит, ничего не нужно было просить.

Марина почувствовала, как в груди поднимается знакомая обида. Она приехала через весь город, отложила ужин, устала после смены, а отец говорил с ней так, будто она пришла без спроса. Хотя именно так и было.

— Ты мог сказать, что хочешь меня видеть.

— Мог.

— Но не сказал.

— Не сказал.

Он не защищался и не оправдывался. От этого спор терял привычную форму.

Марина открыла холодильник. На верхней полке стояла кастрюля, внизу — творог, яйца и половина батона. В дверце лежали таблетки в пластиковом пакете.

— Лекарства почему здесь?

— Чтобы не забыть.

— Они должны быть отдельно от еды.

— Я не путаю творог с таблетками.

— Я не это имела в виду.

Она достала пакет и положила его на стол. Потом взяла чистый контейнер из шкафа, переложила лекарства, приклеила на крышку листок: «Утро. День. Вечер».

Отец всё это время сидел на табурете. Его руки лежали на коленях. Он не останавливал её, но и не помогал.

— Это лишнее, — сказал он наконец.

— Так будет удобнее.

— Кому?

Марина не ответила.

Она нашла ещё один листок — свой, оставленный неделю назад. На нём были записаны номера кабинетов, часы приёма, названия лекарств и короткое: «Не забыть позвонить». Бумага пожелтела от времени и загнулась по углам.

Отец взял её со стола.

— Это тоже выбросить?

— Можно.

— Ты сама написала.

— Уже не нужно.

Он разгладил листок ладонью.

— Почему?

— Потому что я теперь знаю расписание.

— Ты знаешь. А я?

Марина посмотрела на него.

— Что?

— Ты всё записываешь для себя. Не для меня.

— Я хотела помочь.

— Знаю.

Отец положил лист рядом с блокнотом. Потом осторожно сдвинул в сторону аккуратно разложенные конверты.

— Здесь был мой порядок.

— Какой порядок? Тут квитанция лежала на направлении.

— Я знал, что направление под квитанцией.

— Но зачем хранить всё вместе?

— Чтобы не искать.

— Ты всё равно искал.

— Искал, но знал где.

Марина стояла посреди кухни, держа в руках пачку бумажных салфеток. Ей внезапно стало ясно: она не навела порядок. Она заменила отцовский порядок своим, потому что его способ казался ей неправильным.

— Тебе тяжело разбираться в бумагах? — спросила она.

— Иногда.

— Что именно тяжело?

— Когда ты их перекладываешь.

В комнате тикали часы. За окном проехала машина, шины прошуршали по мокрому снегу.

Марина положила салфетки обратно.

— Я могу вернуть всё как было.

— Уже не помнишь, как было.

Это прозвучало без злости. Просто факт.

Она посмотрела на стол. Теперь бумаги лежали ровными стопками, лекарства стояли в контейнере, сахарница оказалась у стены, а яблоки — в миске посередине. Кухня выглядела чище. И чужой.

Отец поднялся.

— Будешь чай?

— Буду.

Он достал две кружки. Одну поставил перед ней, другую оставил возле чайника.

— Пап.

— Что?

— Я правда думала, что помогаю.

— Ты и помогала.

— Но ты не просил.

— Не просил.

— Почему не сказал остановиться?

Он налил кипяток в кружки. Пар поднялся между ними.

— Хотел посмотреть, сколько ты сама продержишься.

Марина усмехнулась, но без веселья.

— Это жестоко.

— Я твой отец. Мне положено иногда.

Она взяла кружку обеими руками.

— И долго ты собирался смотреть?

— Пока не заметишь.

— Что?

— Что я не разваливаюсь, если ты отойдёшь на шаг.

Марина опустила взгляд. На чае плавал крошечный тёмный листок.

— Я боюсь, что однажды отойду и будет поздно.

— А я боюсь, что ты подойдёшь так близко, что мне не останется места.

Она поставила кружку на блюдце.

Отец вернулся к столу и взял связку ключей, лежавшую возле хлебницы. На кольце, среди двух старых ключей, был маленький серебристый.

— Ты всё ещё носишь мой ключ?

Марина посмотрела на связку в его руке.

— Да.

— Зачем?

— На случай, если понадобится.

— Мне не понадобится?

— Может понадобиться.

— Тогда он должен быть у меня.

Она не сразу поняла, что он говорит всерьёз.

— Папа, я же не захожу без разрешения.

— Я знаю.

— Я никогда…

— Марина.

Он протянул ладонь.

— Отдай.

В его голосе не было просьбы. Но и приказом это не звучало. Скорее границей, которую он наконец провёл сам.

Марина достала ключ из сумки. Металл успел согреться от её руки. Несколько секунд она держала его на ладони, затем положила отцу.

Сергей Павлович сжал пальцы.

— Так будет правильно.

Марина кивнула.

На столе остались её аккуратные стопки. Отец посмотрел на них, потом начал возвращать бумаги на прежние места. Не торопясь. Счёт под направление, старый рецепт в ящик, блокнот на подоконник. Лекарства он не переложил обратно: контейнер оставил возле стены.

Марина наблюдала молча.

— Я могу оставить список, — сказала она.

— Один.

— Один?

— С датой приёма. Больше ничего.

Она взяла ручку и на чистом листе написала: «Вторник, 8:40. Кардиолог. Кабинет 124». Потом положила бумагу рядом с блокнотом.

Отец прочитал.

— Этого достаточно.

— Выйти в 7:50 ты сам записал.

— Сам.

Марина допила чай. Он был крепким и слишком горячим, но от него стало легче.

На лестнице она долго не могла вставить ключ от собственной квартиры в замок — рука по привычке искала связку. Потом вспомнила, что серебристого ключа больше нет.

Отец не запер её снаружи.

Он просто запер свою дверь сам.

ГЛАВА 5. Ключи

На улице Марина остановилась под козырьком и застегнула сумку. Молния заела на подкладке. Она дёрнула бегунок, потом ещё раз, сильнее, и только когда ткань затрещала, разжала пальцы.

В сумке остались её ключи, пропуск, зарядное устройство, пачка бумажных платков. Ничего необходимого она не забыла. Можно было ехать домой.

Из подъезда вышел мужчина с таксой. Собака прижалась брюхом к мокрому асфальту, упираясь короткими лапами. Мужчина подождал, переступил через поводок и пошёл в другую сторону. Такса сразу потрусила следом.

Марина отошла, освобождая дорожку.

Отец мог сейчас смотреть из окна. Она почти подняла голову, но удержалась: если он увидит её под козырьком, придётся махать рукой, изображать, будто всё хорошо. Или возвращаться к разговору, который для него уже закончился.

Она пошла к остановке.

В перчатке мешал шов. Марина поправляла его, вытягивала ткань на среднем пальце, но неприятное чувство не проходило. Ладонь помнила маленький ключ, хотя острых краёв на нём давно не было: за годы зубцы сгладились, у круглой головки потемнела выемка.

Его дали ей не после больницы.

Она получила этот ключ, когда сняла первую квартиру, с продавленным диваном и газовой плитой, у которой зажигались только две конфорки. Отец тогда приехал повесить карниз. Просверлил стену, собрал пыль в газетный кулёк, а перед уходом положил на подоконник запасной экземпляр.

— Мало ли, — сказал он.

Марина спросила, что именно «мало ли».

— К нам захочешь.

Она засмеялась: для этого можно позвонить в дверь.

— А нас нет. Подождёшь, чаю выпьешь.

Тогда ключ означал, что переезд ничего не отменяет. У неё появилась своя квартира, но место за прежним кухонным столом сохранялось. Можно было прийти без повода, открыть холодильник, найти в хлебнице подсохшую горбушку и съесть её стоя.

Сегодня отец забрал, как ей казалось, именно это.

У остановки женщина продавала носки из открытой хозяйственной сумки. На крышке картонной коробки лежала пара с синими пятками. Отец носил похожие, только резинка на его носках растянулась. Марина замедлила шаг.

— Тёплые, — сразу сказала женщина. — Мужские остались.

Она уже наклонилась к товару, собираясь проверить шерсть пальцами, и выпрямилась.

— Спасибо. Не надо.

Продавщица пожала плечами и прикрыла коробку полиэтиленом.

В автобусе было свободное место у окна. Марина села, поставила сумку на колени. Стёкла запотели до середины; сквозь прозрачную полосу внизу проплывали колёса машин, ботинки прохожих, грязные сугробы возле водосточных труб.

Она достала телефон.

В переписке с отцом последним оставалось его «Не надо». Выше — её обещание приехать на полчаса. Слова «Ничего не делай» теперь читались иначе. Утром она могла бы написать их пациенту, ожидающему звонка врача, или сотруднице, которая не знала, как исправить запись. Отцу, сидевшему у себя дома, они были зачем?

Марина набрала: «Доехала?»

Посмотрела на написанное и стёрла. Доезжала она, не он.

Потом открыла переписку с Кириллом.

«Папа попросил вернуть ключ».

Палец задержался над стрелкой отправки. Брат наверняка позвонит. Спросит, что случилось, и придётся рассказывать про бумаги, холодильник, контейнер. Можно будет опустить половину. Сказать: приехала помочь, а он забрал ключи. В таком изложении всё становилось простым, и Марина уже слышала нужное ей: «Да он после больницы нервный, ты не обращай внимания».

Она удалила сообщение.

На следующей остановке вошли подростки с длинным свёртком. Один придерживал его у дверей, другой извинялся перед всеми подряд. Из-под упаковочной бумаги торчала ножка стула.

— Аккуратнее, — сказала Марина, хотя до неё было далеко.

Мальчик кивнул.

Она отвернулась к стеклу.

До своего дома пришлось ещё идти через двор. У детской площадки стояла глубокая лужа; днём её присыпали снегом, и теперь сверху плавала рыхлая белая каша. Марина обошла её по бордюру, придерживаясь за ограду.

Перед собственной дверью она высыпала содержимое бокового кармана сумки на ладонь. Ключи нашлись сразу. Их оказалось непривычно легко развернуть.

В прихожей пахло сухим бельём. На сушилке висела наволочка, зацепившаяся краем за рукав рубашки. Утром Марина собиралась всё снять и убрать. Теперь прошла мимо.

Сапог не хотел стягиваться с пятки. Она села на маленькую скамью, расстегнула молнию до конца и вдруг осталась сидеть с одним сапогом в руке.

За стеной двигали стул. Где-то наверху ребёнок несколько раз пробежал из комнаты в комнату. Обычные звуки дома, в который она ежедневно возвращалась слишком поздно, чтобы их замечать.

Отец уже, наверное, убрал вторую кружку.

Эта мысль задела сильнее, чем протянутая ладонь. Марина представила, как он берёт её чашку за ручку, выливает остатки, споласкивает. Протирает стол там, где лежала сумка. Освобождает кухню от её присутствия.

Она поставила сапог на коврик.

Можно было позвонить и спросить прямо: ты не хочешь, чтобы я приходила? Но он ответит, что хочет. А затем снова скажет про бумаги и про то, что его нужно слушать. Получится, будто она добивается ещё одного объяснения только потому, что первое ей не понравилось.

На кухне лежала записка, оставленная самой себе: «Купить лампочку. Забрать заказ».

Марина отлепила её от шкафчика. Под листком обнаружился старый след от клейкой ленты, тёмный по краям. Она провела ногтем, соскоблила немного и бросила бумажку в мусорное ведро.

Заказ можно было забрать завтра. В маленькой комнате по-прежнему работал торшер.

Она открыла холодильник. Яйца, сыр в надорванной упаковке, огурец, мягкий с одного конца. Готового ничего не было. Марина достала сковороду и поставила на плиту.

Телефон зазвонил, когда она разбивала второе яйцо.

Она резко положила скорлупу на стол, оставив на нём прозрачный след, и схватила трубку.

— Да?

— Марин, ты квитанции за сегодня в верхний ящик убрала? — спросил Олег.

— В нижний. Слева, в синей папке.

Послышался стук, потом шелест.

— Нашёл. Всё, спасибо.

— Касса сошлась?

— Да.

— Там ещё возврат был. Ты видел?

— Видел.

Масло на сковороде начало потрескивать.

— А журнал…

— Марина, я только папку искал.

Она убавила огонь.

— Поняла.

— У тебя там что-то горит?

— Ужин.

— Тогда спасай ужин.

Он отключился прежде, чем она успела предложить вернуться, если найдётся какая-нибудь ошибка.

Яичница прилипла по краям. Марина поддела её лопаткой, разорвала желток и переложила на тарелку. Хлеб оказался чёрствым, но идти за другим не хотелось. Она поела у стола, не включая телевизор.

В клинике ещё горел свет. Олег закрывал кассу, убирал квитанции, проверял двери кабинетов. После его короткого звонка почти ничего не изменилось: он спросил, получил ответ и продолжил работу.

Марина собрала хлебные крошки мокрой ладонью.

Когда отец протянул руку, она ведь не сразу полезла в сумку. Сначала посмотрела на часы. Затем отставила кружку подальше от края. Сказала что-то о том, что в больнице врачи советовали не оставаться надолго одному, хотя речь тогда шла о первых днях после выписки.

Он ждал.

Ей хотелось, чтобы ожидание стало для него неловким. Чтобы он сам опустил ладонь, отмахнулся: ладно, носи. Не потому, что она нашла убедительный довод, а потому, что ему жалко её расстраивать.

Вспомнив это, Марина встала из-за стола.

Она вымыла сковороду, потом тарелку, потом чистую ложку, случайно попавшую в раковину. У крана скопился известковый налёт. Марина потёрла его губкой, потянулась за средством и остановилась.

Ей вовсе не хотелось мыть кухню.

Телефон лежал рядом с хлебницей. Она взяла его и набрала отца.

— Ну? — отозвался Сергей Павлович.

По одному этому слогу нельзя было понять, рад он звонку или приготовился терпеть новые расспросы.

— Я дома.

— Хорошо. Поужинала?

— Да.

— Что ела?

Марина коротко засмеялась.

— Яичницу.

— Нормально.

Некоторое время оба молчали. У него работал телевизор, но слов она не различала.

— Пап.

— Слушаю.

Она стала ногтем оттирать засохшую каплю у края стола.

— Ты тот ключ… Куда его положил?

— В ящик в прихожей.

— Понятно.

— А что?

— Ничего.

Отец убавил звук. От этого ей стало труднее продолжать: теперь он специально слушал.

— Я его столько лет носила.

— Знаю.

— Раньше тебя это не беспокоило.

Он ответил не сразу.

— Раньше ты приходила и рассказывала, что у тебя случилось.

Марина посмотрела на тарелку, поставленную сушиться боком.

— Я и сейчас рассказываю.

— Сегодня не рассказывала.

— Я устала.

— Вот с этого и могла начать.

Ей захотелось сказать, что рассказывать особенно нечего. Принтер ломался, пациенты звонили, она опять не забрала заказ. Не новости, а один и тот же день, немного переставленный местами. Зачем было везти ему через весь город ещё и это?

— А если бы я пришла просто так? — спросила она.

— Посидели бы.

— Ты же написал, чтобы не приезжала.

— Потому что ты собралась разбирать мои лекарства.

Она прижала телефон плечом и сложила полотенце вдвое.

— Можно было иначе сказать.

— Можно, — согласился он. — Только я уже несколько раз говорил.

В этом не было утешения. Марина почувствовала, что начинает сердиться — не сильно, но вполне отчётливо. Он мог бы хоть сейчас смягчить голос, назвать её как-нибудь по-детски, дать понять, что она остаётся хорошей дочерью, несмотря на всё случившееся.

Отец спросил:

— Ты завтра работаешь?

— Да.

— С утра?

— С восьми.

— Тогда ложись пораньше.

Она чуть не спросила, во сколько ляжет он.

— Постараюсь.

— Ну, отдыхай.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной.

На этот раз после разговора она не стала смотреть, когда он последний раз появлялся в переписке.

Но сумку всё-таки открыла.

Достала ключи и положила перед собой на стол. Аптечный жетон остался на кольце; отец взял только серебристый ключ. Чтобы снять его, ей пришлось раздвинуть ногтем тугие витки, и теперь под ногтем виднелась тонкая красная полоска.

Марина нажала на неё большим пальцем. Было больно.

Она не знала, сможет ли в следующий раз спокойно стоять перед его дверью и ждать. Не прислушиваться к каждому шороху, не считать секунды между звонком и шагами. Сегодня ожидание уже казалось унизительным: прежде она могла войти, а теперь ей будут открывать.

И всё же он сказал «посидели бы».

Не «ты здесь больше не нужна».

Она оставила ключи на полке в прихожей, где им и полагалось лежать. Зарядное устройство вынула из сумки и отнесла к розетке возле кровати. Потом сняла с сушилки наволочку.

Остальное бельё осталось висеть.

Укладываясь, Марина услышала, как телефон коротко дрогнул на тумбочке. Отец прислал фотографию: на кухонном столе лежали очки с одной дужкой, обмотанной прозрачной лентой.

Под снимком было написано: «Забыла?»

Она приблизила изображение и улыбнулась.

«Твои. Старые».

Ответ появился через минуту.

«Точно».

Марина начала печатать: «Надо тебе новые заказать».

Остановилась. Стерла.

Отец мог сам купить очки. Мог попросить её. Мог ещё неделю пользоваться этими — неудобными, починенными, своими.

Она положила телефон рядом с подушкой. Выключать звук пока не стала.