Читать книгу: «Наша тыквенная история», страница 2

Глава 2

Октябрь 2024

– Лиззи, беги к тому дяде и скажи, что мы уже выбрали свою красавицу-тыкву… – вполголоса, растерянно (и думая, что про себя, а на самом деле вслух) произнесла стоящая у афиши рыжеволосая студентка юридического факультета престижного нью-йоркского университета.

– Ты что-то сказала? Прости, не поняла, о чем ты… – не расслышала ее подруга, удивленно приподняв красиво, как с картинки, подведенные брови.

– Да так, ничего, вспомнилось вдруг что-то из детства. – И девушка вновь внимательно посмотрела на плакат, ясно гласивший, что «тридцать первого октября на мистику и ужасы объявлена амнистия», что «ведьмам и кровопийцам просьба подготовиться заранее и ни в коем случае не опаздывать: бал у Сатаны начнется ровно в девять вечера, а все опоздавшие пусть отправляются восвояси – на метле ли, на черте ли – без разницы», а «вступительный взнос небольшой, продавать душу дьяволу вам точно не придется, по крайней мере, не в этот раз». Составитель текста пребывал явно в ударе, сочиняя заманивающие строчки. Креатива, по крайней мере, ему точно было не занимать, это чувствовалось.

– А я бы пошла, – бойко, но при этом трогательно-мечтательно заявила подруга-брюнетка с роскошными формами. – А ты, Лиз, как? Пошла бы? Перевоплотилась бы в ведьмочку на полдня? Хотя какая из тебя ведьма? Так, фея-крестная скорее или подружка главной ведьмы…

– Я у Мэтта спрошу. Хорошо, Кейт? – тихо и полувопросительно ответила ее подруга, все еще не отрывая взгляда от афиши: ну до чего она была хороша!

– Спрашивай, Лиз. Мне-то что? Я в любом случае пойду – с тобой или без тебя. Обожаю Хэллоуин еще с раннего детства, и такое событие грех пропускать. Наверняка все наши соберутся, да и старшекурсники тоже. Все классные ребята там будут, я уверена! А музыка… Ты видела, кто указан в диджеях? Это же бомба! Нет, ты как хочешь, а я такое пропускать не намерена. Такой шанс оторваться потерять точно нельзя.

– Я тоже с детства люблю праздновать Хэллоуин, – робко призналась Лиз. – Мы с мамой всегда его отмечаем. Вернее, всегда отмечали, – едва слышно произнесла она окончание фразы. Впрочем, Кейт и не услышала его или же просто не обратила внимание, погруженная в свои мысли, явно не связанные с подругой и переживаниями из ее детства.

– Да? Это интересно. – Весь вид говорившей сейчас ясно показывал, что ей это было не особенно и интересно, но приличия требовали поддержать разговор, а иначе вышло бы невежливо. – И как же вы его отмечаете?

Октябрь 2012

Они еле тогда дотащили ее до машины – Лиззи, эта рыжеволосая хулиганка, и в самом деле выбрала одну из самых внушительных тыкв среди имеющихся на ферме – не самую большую, правда («И на том спасибо!» – вздыхала про себя Саманта), но и уж точно не самую маленькую. Посетителей в тот день было много: до самого праздника оставались считаные дни, поэтому донести всем покупателям их покупки до машины мистер Барнс бы не смог просто физически, хотя и стремился всегда помогать клиентам.

Саманта и Лиззи несли их сокровище, выбранное с любовью и вниманием, очень бережно, как что-то донельзя хрупкое, словно стеклянное, уже заранее предвкушая совместную радость, когда они доберутся до дома и займутся главным – процессом вырезания тыквы. Для чего же еще предназначен Хэллоуин, как не для этого?!

Женщина не ошиблась: весь следующий день дома только и разговоров было что об этом – как и чем они ее будут вырезать, кто начнет, где поставят, да и много чего еще они успели обсудить за тот день, казавшийся малышке практически резиново-бесконечным. Ей так нестерпимо хотелось приступить к главному, а любимая мамочка то и дело твердила: «Не сейчас. Не торопись, Лиззи, мы обязательно все успеем!» Дочка, впрочем, слушала вполуха (хоть и слышала все прекрасно!) и задавала, задавала, задавала столь же бесконечные ряды вопросов…

«И откуда у нее только силы берутся?!» – всегда удивлялась про себя Саманта неутомимому любопытству дочери, немного даже завидуя, ведь всем взрослым подольше хочется сохранить этот незамутненный и открытый детский взгляд на мир.

– Мам, ну когда же? Когда мы начнем ее вырезать? А мне ведь тоже можно будет, да? Ну скажи! Ну что же ты молчишь, мам? Можно мне тоже? Я тоже хочу! Очень-очень хочу! Мам! Ты меня слышишь? – Лиззи весь день тормошила Саманту вопросами, но та умела оставаться непреклонной.

– Конечно, моя сладкая! Ты же моя главная помощница! – Саманта порою не успевала отвечать на неиссякающий поток вопросов ее маленькой помощницы. В солнечной макушке их копошилось слишком много – вопросов обо всем на свете. Но при этом подобное любопытство не раздражало – напротив, женщине всегда было чертовски приятно утолять любознательность маленькой леди и вспоминать в подобные моменты о том, что именно она мама этой очаровательной «всезнайки».

Тот день для Лиззи и вправду тянулся, кажется, бесконечно. Они успели с мамой и пообедать, и поиграть, и вкусно поужинать. Особой прелестью дня стала прогулка в парке. Как же красиво все-таки было в их местном сквере в разгар осени! Век бы бродить по этим тропинкам, усыпанным желтыми, хрустящими под ногами листьями, прямо как в любимом фильме Саманты «Осень в Нью-Йорке», только импозантного Ричарда Гира недоставало для полного счастья… Впрочем, Саманте с головой хватало для счастья и Лиззи.

Когда за окном наконец-то начало темнеть, мама зашла в детскую комнату и не успела даже произнести заветного: «Ну что, пойдем, моя красавица, вырезать тыкву к празднику? Ты готова мне помогать?» – как дочурка сломя голову уже бежала к ней, понимая все без слов: слишком долго она ждала этой минуты, чтобы медлить теперь. Конечно, она будет самой лучшей маминой помощницей, и у них получится самая красивая тыква на свете!

Этот вечер запомнился им тогда обеим надолго, если не на всю жизнь: Саманта впервые рассказывала дочери историю праздника и терпеливо учила ее вырезать его главный и неизменный атрибут. Давать семилетнему ребенку (да еще такой непоседливой егозе, как ее Лиззи) в руки острый режущий предмет Саманте дико не хотелось (боялась до ужаса, если честно признаться). Но обещала ведь! А как не исполнить обещание, данное этому чудесному ребенку? Поэтому как могла, твердо придерживая своей рукой ручонку дочери и осторожно ее направляя, вела ножом, даря тыкве, до этого полностью бездушной и обезличенной, настоящие глаза и рот. Да, их тыковка оживала и преображалась прямо на глазах! Малышка была в восторге, как и ее мама.

– Мам! У меня все хорошо получается? Все правильно я сейчас делаю? Так ведь надо? Мам? – Лиззи была в своей манере: умудрялась задавать своей мамуле тысячу вопросов в минуту и при этом – удивительное дело! – не надоесть и не достать человека, до того мило у нее это выходило.

– Конечно, мое солнышко! Давай, вот так, а еще здесь, да-да, не спеши только, не надо никуда спешить, у нас с тобой еще много времени, давай вот так, аккуратнее… Эй, осторожнее! Не поранься, моя красавица, нам ведь еще до Хэллоуина с тобой нужно дожить… – Саманта подбадривала дочь, отмечая ее успехи. А получалось, кстати, действительно неплохо.

«Классный будет Хэллоуин!» – подумала она про себя.

Затем, когда главный атрибут «Джек-с-фонарем» (история праздника Лиззи тоже очень понравилась!) был наконец готов (получилось на славу – что есть, то есть) и водружен на центральное место в их доме, обеденный стол в гостиной, они с огромным наслаждением принялись развешивать по всему дому зловещие фонарики, купленные накануне в небольшом магазинчике сувениров, что располагался неподалеку. Аккуратные и компактные фонарики-тыковки вспыхивали, словно искрясь, красными и желтыми огнями, будто бы ухмыляясь присутствующим и посмеиваясь над ними, а может даже и угрожая, совсем чуть-чуть, но все-таки…

Украшая фонариками дом, Саманта немного боялась, что этот предмет интерьера напугает ее впечатлительную дочку, но все волнения в итоге оказались напрасными: к удивлению женщины, Лиззи зловещие тыковки, напротив, показались милыми и очаровательными существами. Будто завороженная, она, почти не шевелясь, сидела в полутемной гостиной и молча наблюдала за тем, как вспыхивают и погасают скалящиеся улыбки подвешенных тыкв. В голове при этом у действительно впечатлительной Лиз (тут мама была права на все двести процентов!) проносились мириады образов – один чудней другого. Оживали прослушанные сказки, слышались голоса. Она мысленно сочиняла собственную историю, глядя на эти мерцающие в темноте огоньки. Они манили своей тайной, не обещая разгадки. Они весело подмигивали, и Лиззи очень хотелось подмигнуть им в ответ – жаль только, что в темноте это было незаметно. Саманта же с большим удивлением наблюдала в тот вечер за дочерью, такой непривычно сосредоточенной она казалась женщине. Смотрела – и будто не узнавала. Лиззи, эта суматошная егоза, неспособная обычно усидеть на месте ни секунды (что уж говорить про минуты!), сейчас, неожиданно притихшая, молча следила за огоньками и думала о чем-то…

«О чем? – вопрошала про себя Саманта. – Какая разница? – спохватывалась она тотчас. – Главное, чтобы не грустила при этом, а все остальное – такая ерунда…»

Она осторожно подошла к дочке и присела с ней рядом на диване, чуть приобняла, поцеловала в макушку, нежно погладила по плечу.

– Ну что, тебе нравится? – Вопрос этот, впрочем, можно было бы и вовсе не задавать: все эмоции она наблюдала сейчас воочию на лице Лиззи, но спросить все же хотелось – нужно было подтверждение, что все и правда не зря, что удалось-таки порадовать самое любимое в мире существо и подарить частичку праздника. Саманта с детства обожала Хэллоуин, ассоциировавшийся с родными, так быстро и нелепо ушедшими когда-то из ее жизни, и ей очень хотелось передать эту любовь и дочери. Глядя на Лиззи, она понимала: похоже, ей это удалось.

А через несколько дней, под самый вечер, они с Лиззи – впервые в жизни малышки – ходили по соседям. Накануне Саманта наконец-то поведала своей девочке про чу'дную традицию, без которой хэллоуинский праздник и вовсе немыслим («сладости или жизнь?»). Лиззи была скромной и даже застенчивой девочкой (шалила она в основном в присутствии матери, в компании же посторонних людей быстро замыкаясь в себе), но, когда мама шепнула ей, что это совсем не страшно – ну вот нисколечко! – Лиззи ей отчего-то тогда поверила на слово. И правильно сделала, что поверила: соседи оказались добрыми и отзывчивыми людьми и надарили соседской девочке в тот вечер горку приятно охлаждающих леденцов, просто тающих во рту карамелек и вкуснейших шоколадных батончиков.

«Кто бы сомневался! – думала про себя Саманта. – Разве можно отказать в сладостях такой симпатичной девчушке?»

И, хоть мама и не разрешила тогда все это сразу съесть («Лиззи, животик потом будет болеть»), а Лиззи действительно намеревалась это сделать, первый хэллоуинский вечер в ее жизни оказался едва ли не лучшим днем, да и подготовка к нему надолго запомнилась как девочке, так и ее маме. С тех пор Лиззи всегда с особым благоговением относилась к этому «страшному» (на деле – совсем не страшному) осеннему празднику, каждый год предвкушая новую встречу с ним. Потом уже они с мамой начали выбираться и на костюмированные вечеринки Ночи всех святых, неизменно поражая окружающих дивной красоты костюмами (причем они особенно и не старались, просто так получалось). Им нравилось проводить Хэл- лоуин как в компании, так и вдвоем друг с другом. Словно лучшие подружки, они вечно не могли наговориться. Новый год и Рождество пахли хвоей и мандаринами, Адвент – горячим шоколадом, а Хэллоуин всегда приносил с собой освежающее дыхание конца осени, пронизывающий до мурашек ветер, когда нестерпимо хотелось потеп- лее укутаться в воротник пальто или куртки, запах прелых листьев и чуть уловимый аромат тыкв. Это был один из тех теплых семейных вечеров, которые вспоминаешь потом с придыханием всю оставшуюся жизнь…

Глава 3

Октябрь 2024

– Эй, подруга, ты опять там замечталась, что ли? Или вообще уснула? Эй, Лиз, да что с тобой сегодня такое творится? Вечно ты в своих облаках витаешь…

– А? Что… – будто очнувшись, спросила девушка.

Лиз при этом выглядела растерянной и даже немного удивленной, ей действительно было сейчас неловко: воспоминания о доме и маме всегда согревали ее, но это все-таки оставалось чертовски личным, подобным точно не хотелось делиться вот так, между делом, ни с кем – даже с лучшей университетской подругой, стоящей сейчас напротив нее и ожидающей хоть какого-то более-менее вразумительного ответа от замечтавшейся Лиз Беркли.

Учась вдали от родных стен, она до сих пор очень скучала по маме, хотя и боялась признаться в том даже себе, не то что окружающим. Им бы это наверняка показалось смешным и глупым, а сама Лиз – наивной и отсталой, а ей бы этого не хотелось.

Чтобы не так сильно грустить – о доме и оставшейся там любимой маме – она всегда пыталась мысленно приободрить себя, напоминая себе же о том, для чего все это делает, мысленно повторяя уже в который раз, что учеба в престижном университете большого города (шутка ли – самого Нью-Йорка!) – это ее шанс на лучшую жизнь, на прекрасную специальность и достойную оплату труда в будущем, и шанс этот ни в коем случае нельзя сейчас упускать из рук.

Вот только все эти красивые мечты и логично выстроенные планы о далеком будущем, которое еще, возможно, сто раз переменится, прежде чем станет ее настоящим – реальным настоящим, а не призрачным будущим, – не могли изгнать тяжести, давящей на сердце и душу, этого непонятного, изъедающего внутренности чувства всеобъемлющего одиночества. У нее была подруга, у нее был молодой человек, но одиночество, вгрызаясь мертвой хваткой, отчего-то так и не покидало ее – странно, конечно, но именно так она себя чувствовала. С мамой Лиз, кстати, часто созванивалась и переписывалась в мессенджерах и по электронной почте (мама отчего-то предпочитала именно почту), но этого общения, в большей степени виртуального, было мало обеим: Саманта скучала по дочери, Лиззи – по маме. Им обеим не хватало теплых посиделок и разговоров обо всем на свете, недоставало секретиков и женских бесед. С Кейт, к сожалению, все было не таким, а словно искусственным, дешевым и пластиковым, а почему – она и сама толком не понимала…

Странным чувство одиночества было действительно еще и оттого, что одинокой она в общепринятом смысле этого слова не являлась. Напротив, ей завидовали чуть ли не все девчонки с их многочисленного курса. Еще бы! На невзрачную, по сути, Лиз (из достоинств был, пожалуй, лишь яркий – огненно-рыжий – цвет длинных волос; но при развитой сфере индустрии красоты разве это качество могло иметь решающее значение?) обратил внимание сам Мэттью Стикс – звезда их потока, богатенький мажор, а вдобавок еще и дико сексуальный парень.

Он был старше почти всех своих однокурсников по одной простой причине: изначально парень хотел связать свою жизнь с медициной, но, проучившись несколько лет на врача, ясно понял, что эта сфера «не его» и удовлетворения не приносит. Окончательно разуверился в выбранном прежде курсе жизни, решительно сменил специальность, круг друзей (неспециально, просто само собой вышло) и с легкостью поступил на юрис- пруденцию. В свободное от учебы время парень раскручивал еще и свой бизнес, небольшой пока, правда, но довольно перспективный: ему очень не хотелось зависеть от обеспеченных родителей в материальном плане. А потому все его мысли сейчас были заняты, помимо учебы, только стартапом, из книг предпочитал бизнес-руководства, вечеринки и прочие сборища друзей и однокурсников не игнорировал, но и не являлся заядлым их посетителем, скорее редким. Был сдержан на слова и скуп на эмоции. Последнее, возможно, потому и привлекало к нему внимание хорошеньких однокурсниц: девушек ведь вечно манит к себе все загадочное и таинственное.

В общем, всем был хорош Мэттью… Так отчего же, даже состоя с ним в отношениях, она чувствует себя настолько одинокой?! Лиз упорно не могла этого понять, хотя и пыталась время от времени разобраться в себе. Выходило, впрочем, не очень. Не могла понять – и все тут.

Он был надежным и правильным (без занудства), за ним она чувствовала себя как за каменной стеной, но чувство одиночества – это противное, склизкое, копошащееся где-то внутри мерзкое чувство – уходить из ее сердца и со дна души отчаянно не желало, будто найдя там уютный домик и поселившись навечно.

А может, все дело в том, что Лиз сама не чувствовала себя достойной такого парня, потому и не спешила верить в долговечность их союза? Кто знает…

Прагматик до мозга костей, практичный и целеустремленный, вкупе с потрясающей внешностью – темно-русые, почти черные волосы, темно-карие, глубоко посаженные красивые глаза с чертовщинкой и загадочная улыбка (ему бы отлично подошла и актерская стезя, выбери однажды он для себя и третий путь, не связанный с медициной или юриспруденцией!) – он был желанным мужчиной для многих, а вот выбрал отчего-то ее, Лиз.

Она и сама порою действительно задумывалась над этим – над тем, что именно он тогда, на первом курсе, когда все только узнавали друг друга и осторожно присматривались, в ней нашел. Ведь нашел же, значит, было в ней это что-то!.. Про него ей все сразу стало понятно: он просто не мог не понравиться. Это утверждение было чем-то вроде аксиомы и никаких доказательств для себя никогда не требовало. Под его обаяние отчего-то попадали абсолютно все и сразу (даже преподавательницы – что молодые, что зрелые), и Лиз, разумеется, исключением не стала, быстро пополнив ряды его поклонниц. Скромная и тихая по жизни, она, конечно же, шагов к сближению с красавчиком Мэттью никогда не делала, даже крохотных, и уж точно ни на что не надеялась, в отличие, кстати, от прочих своих однокурсниц. Уж те флиртовали с ним в открытую и напропалую, почти не переставая, благо что был он, несмотря на всю свою сдержанность и скупость в проявлении эмоций, все же общительным парнем, умел и любил заводить ни к чему не обязывающие знакомства и всегда оказывался душой компании, хотя к тому особо и не стремился, оставаясь в кругу друзей сам по себе. Удивительным и притягательным свойством Мэтта являлось и то, что ему с самим собой никогда не бывало скучно.

Лиз глядела в его сторону исключительно украдкой, чтобы ни в коем случае не заметил ее к нему интереса (а интерес был!) и постепенно растущей симпатии. Впрочем, все ее уловки и хитрости оказались напрасными, и парень все-таки заметил небольшие, но яркие (по яркости и цвету они точно могли посоперничать лишь с примечательным цветом ее волос, тут же обращающим на себя внимание всех окружающих) искорки в ее красивых глазах серо-зеленого оттенка, проскальзывающие при взгляде на него, а выезд на природу общей компанией (университетские соревнования часто проходили за городом) все решил тогда для них обоих окончательно.

При этом Лиз не спрашивала себя, любит ли она действительно этого мужчину и хочет ли быть с ним в отношениях. Рефлексия, как выяснилось впоследствии, вообще не была ее сильной стороной. Желание быть с ним казалось необсуждаемой данностью – а потому стоило ли задумываться над чем-то еще? За этим парнем она чувствовала себя как за крепкой стеной. Он был надежным, сильным, обеспеченным, красивым – чего еще надо? Разве можно его не любить? Ну вот как так? Разве можно в принципе мечтать в жизни о чем-то большем? Нет же? Нет? Вот и Лиз не мечтала. Вот и она, никогда не имевшая опыта в отношениях с мужчинами, думала так же, искренне радуясь, что выбрали в результате ее (из всех красавиц курса – а их было немало!), и в то же же время от всего сердца печалясь о том, что до сих пор чувствует себя невероятно одинокой, несмотря на постоянное присутствие этого обаятельного мужчины в ее жизни.

Отношения с Мэттью действительно были первыми серьезными отношениями в жизни девушки. Во время учебы в школе у Лиз с парнями отчего-то не складывалось: то ли в силу ее какой-то совсем уж крайней застенчивости и нелюдимости, то ли в силу каких-то других причин, а каких – она и сама не знала, предпочитая на эту тему и вовсе не задумываться, чтобы лишний раз не расстраиваться и не бередить сердце, с грустью наблюдая за счастливыми одноклассницами.

Девушка часто списывала свое одиночество, свои проблемы с мужским полом на внешность – на нее ведь и вправду часто легче всего списать все свои жизненные трудности. Нет друзей – значит, несимпатичная, не такая, как все; нет мужчины – значит, уродлива, раз никто не позарился. Психология ее была простой, понятной, по-своему даже логичной, вот только ничего похожего на истину там, разумеется, не было и в помине. Хотя подруги и мама, напротив, называли ее милой и симпатичной, ну уж никак не хуже других, и действительно всегда удивлялись, почему Лиз – такая чудесная девушка – до сих пор одна.

«Уверенности в себе тебе не хватает, Лиз!» – упорно твердила мама, вздыхая украдкой, глядя на подросшую красавицу-дочку, не верящую в себя, а немногочисленные подруги (вернее, приятельницы) поддакивали и чистосердечно утешали незадачливую девушку, упорно считающую себя хуже всех остальных, неинтересную, по ее собственным же словам, скучную и вдобавок некрасивую – опять же, так считала исключительно она, остальные не находили в ней сколько бы то ни было примечательных недостатков или отталкивающих черт. Лиз им не верила, подсознательно продолжая считать себя хуже, некрасивее, неинтереснее других. «Со мной, видимо, просто неинтересно и скучно», – любила она повторять про себя. Что такое «интересно» – она себе, правда, не вполне представляла.

Вот потому тот простой факт, что Мэттью – сам Мэттью, звезда их курса и потока, умный и целеустремленный Мэтт! – обратил когда-то на нее свое внимание, выделив из толпы красивых, как на подбор, однокурсниц, уверенных в себе, сексапильных и стильных, необычайно грел ей сейчас сердце и душу. Уверенности в себе это осознание, правда, не особо прибавляло, но все же последнее обстоятельство было ей до сладости приятно. Все казалось правильным, думалось, что все так живут и мыслят.

Она проводила много времени с Мэттом, с интересом слушала его рассказы о бизнесе, который он потихоньку развивал, о трудностях начинающего предпринимателя, с которыми ему приходилось ежедневно сталкиваться на этом пути. Трудностей и забот в самом деле хватало, из-за чего ему часто приходилось отменять в последний момент встречи со своей девушкой со словами: «Лиз, ты же понимаешь, это бизнес…» – она понимала, как никто другой, не возражала и поддерживала все его начинания. Ее всегда увлекали и его четко выстроенные, прописанные до самой ничтожной мелочи планы на жизнь. В них все казалось таким ясным, твердым, определенным и основательным! Не то что у нее…

Да и не было у нее, по сути, никаких своих планов. Были лишь оправдания ее учебе, жизни вдали от родного дома, города, матери. Четких планов не было, как давно не было и мечты о чем-то большем, вдохновляющей утром просыпаться с рассветом, торопливо бежать навстречу новому дню, что-то делать, чего-то добиваться. Последней ее ясно осознаваемой мечтой было поступ-ление в нью-йоркский университет (отчего-то учиться она всегда она хотела именно здесь, в Нью-Йорке) на престижную специальность. Юридический факультет казался именно таким – престижным во всех смыслах. Она поступила, но в ходе обучения быстро во всем разочаровалась. Это оказалось ей чуждо – не ее стезя, не ее песня, не ее путь.

И потому о себе, своей жизни, намерениях и проблемах в их разговорах с Мэттом девушка обычно предпочитала отмалчиваться – так было спокойнее. Обожала слушать, но никогда не любила выступать на первых ролях. Поначалу, когда они только-только начали встречаться, она изредка чистосердечно, не подумав, делилась с ним своими личными переживаниями и сомнениями, вот только Мэтт чаще осаживал ее жесткими замечаниями вроде: «Моя глупышка Лиззи! Как же можно не знать, чего ты хочешь от этой жизни? Чего ты хочешь добиться здесь, на Земле? Как можно не знать, чем будешь заниматься завтра? Как вообще можно метаться от одного к другому? У тебя должна быть четкая цель и стройный план, как к ней однажды прийти».

Она не решалась напомнить парню, что и тот сам не сразу пришел к пониманию того, что его путь – это юриспруденция, а не медицина. Ей казалось нетактичным напоминать любимому человеку о том, о чем бы он сам предпочел забыть. А планов на жизнь у нее действительно не было, так что Мэттью, ее любимый Мэттью, здесь был абсолютно прав… И она молча выслушивала его наставления и справедливые, как ей казалось, упреки в собственной «бесцельности существования». Выслушивала всегда с искренней благодарностью: ей действительно было это приятно – знать, что кому-то ты небезразличен и кто-то беспокоится за тебя. Заботу она видела именно такой – в наставлениях и советах. Что у людей бывает и по-другому, она не задумывалась, как и о многом другом в своей жизни, предпочитая в последнее время просто плыть по течению. Ей казалось, что судьбе виднее, что скоро – уже вот-вот! – тот самый поворот, за которым она обретет свое долгожданное счастье: уверенность и любовь к себе, избавится от непонятного чувства одиночества. Поворот, однако, все никак не виднелся, сценарист жизни, видимо, забыл прописать его в сценарии…