Читать книгу: «Вертикаль. Горизонт»

ПРОЛОГ. ПРЕДПРИЯТИЕ «ГОРИЗОНТ»

Зал Совета

Воздух в Зале Совета был спёртым, несмотря на фильтры, — пять человек, запертые в круглой комнате уже третий час, способны выдышать любой кислород. Стены здесь были голыми — Архитектор не любил украшений, а новый режим ещё не придумал, чем их заменить. Единственным пятном цвета был герб Совета, выжженный на металлической двери: пять шестерён, сцепленных в кольцо, и реактор в центре.

Алексей сидел во главе стола, но не на председательском месте — формально он не председательствовал. Он был Хранителем, а Хранитель не правит. Он наблюдает. И сейчас он наблюдал за тем, как четверо Операторов пытаются разорвать друг друга на части — вежливо, с цифрами в руках, но от этого не менее яростно.

Оператор Логистики, сухой мужчина с въевшейся под ногти мазутной пылью, говорил первым. Он всегда говорил первым — логисты вообще не умели ждать.

— Сигнал подтверждён, — он разложил на столе карту Запретки, нарисованную на дублёной грибкоже. — Вторая Вертикаль. Расстояние — около трёхсот километров по прямой. Семь-восемь дней пути с учётом обходов болот и мёртвых зон. Чешуйники подтверждают: там власть захватила та самая группа, которая ушла от нас после Падения.

— Женщина с планшетом, — уточнила Оператор Воды, полная женщина с усталыми глазами. Она не любила говорить «бывшие хозяева» или «новые узурпаторы» — предпочитала конкретику.

— Она самая, — подтвердил Логистика. — У неё около тридцати бойцов, автоматические турели, возможно, доступ к архиву местного Архитектора. Точных данных нет. Но выжившие, которые добрались до чешуйников, говорят о заложниках. Около трёхсот человек гражданского населения удерживаются на нижних уровнях.

— И мы должны их спасти, — резюмировала Оператор Пищи, молодая женщина с обветренным лицом. В прошлом — фермер, теперь — член Совета. — Это люди. Наши люди. Даже если они жили в другой башне.

— Должны, — согласился Логистика. — Но есть нюанс.

— Какой? — спросил Оператор Обороны. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его единственный глаз (второй был закрыт старой повязкой) смотрел на коллег с выражением скептического терпения.

— Экспедиция стоит денег, — сказал Логистика и разложил перед собой металлические пластины — расчётные таблицы. — Топливо. Патроны. Запчасти. Пайки на десять человек на три недели. Плюс резерв на случай непредвиденных обстоятельств. Итого — примерно четыре тысячи Марок.

— У Совета есть резервный фонд, — заметила Оператор Пищи.

— Есть. Но если мы потратим его на экспедицию, нам нечем будет крыть дефицит в случае неурожая грибов. А в этом году, — он выразительно посмотрел на Пищу, — с грибами не очень.

Оператор Пищи поджала губы, но не ответила. Логистика был прав, и она это знала. УФ-лампы на фермах работали с перебоями, и урожай грибов был на двадцать процентов ниже плана.

— Я предлагаю другое, — продолжил Логистика и выложил на стол ещё одну пластину. — Предприятие «Горизонт». Акционерное общество с ограниченной ответственностью.

— Что? — переспросила Оператор Воды.

— Мы снаряжаем экспедицию не как благотворительную миссию, а как коммерческий проект. Совет вкладывает сорок процентов — оружие, топливо, пайки. Мой цех — ещё тридцать процентов: «Караван», запчасти, снаряжение. Оставшиеся тридцать процентов выставляем на свободный рынок — частные пайщики, кто хочет вложиться.

— Частные пайщики? — Оператор Обороны хмыкнул. — Ты хочешь, чтобы простые операторы вкладывали свои Марки в военную экспедицию?

— Именно. — Логистика не смутился. — Если мы побеждаем — а мы побеждаем — пайщики получают долю от всего, что добудем во второй Вертикали. Технологии, архивы, металл. Плюс торговые преференции на пять лет. Это не благотворительность. Это инвестиция.

— Ты хочешь нажиться на освобождении, — тихо сказала Оператор Пищи.

— Я хочу, чтобы у освобождения был бюджет, — отрезал Логистика. — Благородство не заправляют в бак. Патроны не покупают на высокие идеалы. Хочешь спасать людей — найди деньги.

Повисла тишина. Алексей смотрел на стол и молчал.

— Я поддерживаю, — вдруг сказал Оператор Обороны. Все повернулись к нему. — Мне нужны бойцы в рейде, а не призраки. Если у каждого будет личный интерес — они будут драться лучше. Проверено.

— Личный интерес развращает, — возразила Оператор Воды.

— Голод развращает сильнее, — парировал Обороны. — Я видел, как люди ели друг друга при Архитекторе. И я видел, как люди дрались за пай при Падении. Те, у кого был интерес, выжили. Те, кто ждал благотворительности, — нет.

Алексей наконец поднял голову.

— А что скажет Оператор Реактора? — спросил он.

Оператор Реактора — огромный мужчина с реакторной чешуёй на шее — всё это время молчал. Он вообще говорил редко, но когда говорил — его слушали.

— Мы не вкладываем деньги, — сказал он. — У коммуны нет Марок. Но нам нужен тритий. Если во второй Вертикали есть реактор — мы получим топливо. Это наша доля.

— Значит, коммуна — за? — уточнил Алексей.

— Коммуна — за тритий. Остальное нас не касается.

Логистика мысленно подсчитал голоса. Он, Обороны, Реактора — три из пяти. Большинство. Но он знал, что без согласия Воды и Пищи экспедиция увязнет в саботаже на этапе снабжения.

— Я предлагаю компромисс, — сказал он. — Предприятие создаётся, но с ограничениями. Первое: доля Совета не может быть продана или передана. Это гарантия, что экспедиция остаётся под контролем Вертикали, а не превращается в частную армию. Второе: все доходы от экспедиции проходят через Общий Фонд. Третье: освобождённая Вертикаль получает статус автономного узла Сети, а не колонии. Мы не захватываем. Мы освобождаем и предлагаем союз.

— А если они не захотят союза? — спросила Оператор Пищи.

— Тогда мы предлагаем торговый договор. Не хочешь дружить — торгуй. Это тоже работает.

Оператор Воды долго смотрела на карту. Потом вздохнула.

— Я голосую «за», — сказала она. — Но при одном условии. В отряд идёт представитель Хранителя. Кто-то, кто будет следить за тем, чтобы мы не превратились в мародёров.

— Оля, — сказал Алексей. — Она пойдёт.

— Принято.

Оператор Пищи молчала дольше всех. Она думала о грибах, которые не уродились. О пайках, которые придётся урезать. О людях, которые спросят с неё за дефицит. И о тех трёхстах заложниках во второй Вертикали.

— Я — «за», — сказала она. — Но пусть в протоколе запишут: если экспедиция вернётся с прибылью, пять процентов идёт на школьные пайки. Дети не должны голодать из-за наших амбиций.

— Записано, — кивнул Логистика.

Алексей обвёл взглядом пятерых Операторов. Усталые, злые, напуганные — каждый по-своему. Но они только что приняли решение, которое изменит судьбу двух Вертикалей. А может, и всего мира.

— Совет принял решение, — сказал он. — Предприятие «Горизонт» создаётся. Командиром назначается Артём, позывной Ноль. Кто хочет высказаться?

Оператор Обороны поднял руку.

— Да?

— Это не высказывание. Это вопрос. — Он посмотрел на Алексея. — Ты знаешь, кто такой Ноль. Ты знаешь, что половина Вертикали до сих пор считает его людоедом. Ты уверен?

— Уверен.

— Основания?

Алексей помолчал. Потом сказал:

— Я видел его в бою. Я видел, как он принимает решения. И я видел его глаза, когда он смотрит на детей. Он не людоед. Он — тот, кто выжил, чтобы спасать других.

— Красиво, — хмыкнул Обороны. — Но я не про красоту. Я про то, что если он провалится — это ударит по Совету.

— Если он провалится, — сказал Алексей, — это ударит по всем нам. Поэтому он не провалится.

Сборочный цех

Два дня спустя воздух в сборочном цехе пах ржавчиной, мазутом и разогретым металлом — запахом, который Лена называла «духи "Караван"». Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на машину так, как смотрят на любимого человека, который только что вышел из больницы: живой, но ещё слабый.

«Караван» занимал почти весь цех. Шестиколёсная бронированная махина на дизельном ходу, сваренная из листов корабельной стали, которую «крабы» добыли в Мёртвом Городе три года назад. По бортам — подтёки ржавчины, которые никто не счищал: ржавчина была как шрамы, каждый что-то значил. На крыше — турель с ГШ-6-30, шестиствольной «Мясорубкой», укутанной в промасленный брезент. На лобовом бронестекле — трещина, залитая самодельным клеем из грибной смолы.

Лена провела ладонью по колёсной арке. Металл был холодным и чуть шершавым.

— Ну что, деточка, — сказала она негромко, — погуляем напоследок?

За спиной заскрежетали ворота. Вошёл Артём — невысокий, жилистый, с серыми глазами, которые, казалось, никогда не мигали. На левом предплечье, там, где рукав комбинезона был закатан, виднелся шрам — неровный, белый, старый. Он сам себе вырезал эту татуировку: ноль. Пустота, из которой можно построить всё.

— Совет утвердил, — сказал он вместо приветствия.

Лена даже не обернулась.

— Я знаю. Мне Оператор Логистики ещё вчера шепнул. По дружбе. — Она фыркнула. — По дружбе, за которую я ему тормозные колодки меняла бесплатно. Сказал: «Готовь машину, Масло. Через трое суток выходите».

— Через двое.

— Тем более.

Артём подошёл ближе. Он не был высоким — Лена возвышалась над ним на полголовы, — но в нём чувствовалась тяжесть. Не физическая — другая. Такую тяжесть носят люди, которые в одиннадцать лет сделали выбор, после которого не спят по ночам.

— Ты можешь отказаться, — сказал он.

Лена наконец обернулась. Лицо у неё было круглое, с въевшейся в поры мазутной пылью, которую не брало никакое мыло. На шее — татуировка: шестерня и капля масла, символ пая.

— Отказаться? — переспросила она. — Я вложила в это двести Марок. Двести, Ноль. Это всё, что у меня есть. Если я откажусь — кому достанутся мои паи?

— Совету.

— Вот именно. А я не для того горбатилась, чтобы Совет на мои деньги новые фильтры купил. — Она хлопнула ладонью по броне. — Мы идём. Я иду. И деточка моя идёт. Вопрос только в том, кто ещё.

Артём достал из нагрудного кармана сложенный лист грибной бумаги — список отряда.

— Уже есть.

Лена выхватила список и пробежала глазами.

— Зоя... ну, это понятно. Без Тишины ты и шагу не сделаешь. Тимур... Молот — это хорошо, он парень крепкий. Костя, Гриша... эти двое что, в лотерею выиграли?

— Добровольцы.

— Ага. Идиоты, значит. — Она продолжала читать. — Марина... ну, хоть один нормальный человек. Илья... Филин? Он же старый! Он ещё при Архитекторе в Запретку ходил!

— Он знает дорогу.

— Он знает дорогу, — передразнила Лена. — А вот это что? — её палец упёрся в последнюю строчку. — «Виктор Сергеевич, Корпус Знания». Это что за шутка?

— Это не шутка.

— Вершинник? Ты взял в отряд Вершинника?

— Он химик и биолог. Нам нужен специалист по мутациям.

— Нам нужен специалист по тому, чтобы не сдохнуть! А ты притащил человека, который, может, лично редактировал геном моей матери!

Артём молчал. Лена смотрела на него, сжимая бумагу в кулаке.

— Ты же сам понимаешь, — сказала она уже тише. — Ты сам из этих... из пострадавших. Ты больше всех должен его ненавидеть.

— Я никого не ненавижу, — ответил Артём ровно. — Ненависть не помогает выжить. Я проверял.

Лена хотела что-то сказать, но осадила себя. Она знала, что за этой фразой стоит. Тридцатый уровень. Мёртвые тела. И одиннадцатилетний мальчик, который резал мясо, чтобы накормить других детей. Ненависть действительно не помогала.

— Ладно, — сказала она. — Пусть едет. Но если он хоть раз посмотрит на меня своим профессорским взглядом, я его лично выкину из кабины. На полном ходу.

— Договорились.

У ворот

Сбор был назначен на шесть утра у грузовых ворот уровня ноль. Когда-то здесь был пересадочный узел — толпы людей сновали между платформами, сверяясь с рейтингами. Теперь здесь было пусто и гулко, только капала вода с потолка да где-то вдалеке гудел реактор.

Первым пришёл Тимур. Он пришёл за час до срока — коммунары всегда приходят рано. Сел на ящик с патронами, положил на колени свой ДШК, разобранный и смазанный до блеска, и молча ждал. На его предплечьях, там, где комбинезон был коротковат, виднелась реакторная чешуя — серо-зелёные бляшки, поблёскивающие в свете ртутных ламп. Он не стеснялся их. Он заработал эту чешую потом и радиацией, и она была его броней.

Вторым пришёл Костя. Он прибежал, запыхавшись, с самодельным рюкзаком, из которого торчали провода и банки с химической смесью.

— Не опоздал? — выдохнул он. — Я думал, меня Марина не отпустит. Она мне вчера ногу штопала и сказала: «Если ты с этими швами полезешь в бой, я тебя сама добью».

— Она права, — прогудел Тимур, не поднимая глаз от пулемёта.

— Да ладно! Швы — это ерунда. Вот у меня один раз был перелом, так я его изолентой замотал и ещё три километра шёл!

— Врёшь.

— Вру, — легко согласился Костя. — Но красиво же?

Подошли остальные. Гриша — долговязый, с торчащими ушами и книгой под мышкой. Марина — полная, усталая, с сумкой медикаментов через плечо. Илья — жилистый, лысый, с бородой, в которой застряли крошки грибного хлеба. Он кивнул Артёму и сразу пошёл к машине проверять крепления — он никогда не тратил слов на то, что можно сделать руками.

Последней пришла Зоя. Она возникла из тени — как всегда, бесшумно. Артём не слышал шагов, только почувствовал движение воздуха. Она встала рядом и молча протянула ему термос.

— Чай, — сказала она. — Грибной. Пей.

— Я не хочу.

— А я не спрашиваю.

Он взял термос и сделал глоток. Чай был горячим и горьковатым. Зоя смотрела, как он пьёт, и в её прищуренных глазах было что-то, чего она никогда не говорила вслух.

— Спасибо, — сказал он, возвращая термос.

— Не за что. Просто не сдохни там.

— Постараюсь.

— Постарайся, — она впервые за утро чуть дрогнула уголком губ. — Тишина сказала.

Погрузка и паи

В семь ноль-ноль ворота цеха открылись, и вошла Оля. Она была не одна — за ней шагал человек в длинном брезентовом плаще с капюшоном. Когда он откинул капюшон, Лена тихо выругалась сквозь зубы.

Виктор Сергеевич выглядел именно так, как представляла его Лена: высокий, сутулый, с длинными пальцами пианиста, в пластиковых очках с толстыми стёклами. Он был одет в стандартный комбинезон, но поверх него был повязан промасленный фартук с множеством карманов для проб и инструментов. На правой руке — старая кожаная перчатка, единственная вещь, оставшаяся от Вершины.

Он обвёл взглядом отряд, задержался на лице Тимура, на лице Кости, на лице Артёма.

— Здравствуйте, — сказал он негромко. Голос был интеллигентным, с мягкими интонациями, совершенно чуждыми этому цеху. — Я понимаю, что моё присутствие здесь вызывает вопросы. Я постараюсь быть полезным.

— Постарайся, — процедила Лена. — Очень постарайся.

Костя пихнул Гришу локтём:

— Гляди, Профессор даже фартук надел. Почти как наш.

— Тише ты, — прошептал Гриша.

Оля шагнула вперёд, разряжая напряжение.

— Хранитель передаёт привет, — сказала она. — И вот это.

Она развернула свёрток. Внутри были нарукавные нашивки — круг с пятью шестернями и реактором в центре. Герб Совета Операторов.

— Каждому, — сказала Оля. — Как знак того, что вы идёте от имени Вертикали. Не как наёмники. Как солдаты.

Артём взял одну нашивку и прикрепил на рукав. Остальные последовали его примеру. Даже Лена, поворчав, пришила нашивку кривым стежком.

Перед погрузкой к Артёму подошла Зоя. Она отвела его в сторону, за ящики с топливными канистрами.

— Ты видел паи? — спросила она вполголоса.

— Видел.

— Лена вложила всё. Костя занял у кооператива. Гриша отдал последние тридцать Марок. Профессор — сто пятьдесят.

— Я знаю.

— Они идут не только за свободой, командир. Они идут за деньгами.

— Я знаю.

— И это нормально. Но ты должен помнить: если мы не вернёмся, они потеряют всё. Буквально всё. Лена станет банкротом. Косте нечем будет отдавать долг. Гриша никогда не построит свою лабораторию.

— Ты хочешь сказать, что я должен вернуть их любой ценой?

— Нет. — Зоя посмотрела ему прямо в глаза. — Я хочу сказать, что ты должен помнить, кто чем рискует. И когда ты будешь принимать решение — там, в Запретке, когда счёт пойдёт на секунды, — ты должен знать, что стоит на кону. Не только жизни. Судьбы.

Артём молчал.

— Я запомню, — сказал он наконец.

— Вот и хорошо. А теперь пошли. Деточка Лены уже фырчит — обижается, что мы копаемся.

Выезд

У ворот собралась небольшая толпа. Не парад, не митинг — просто люди с ближайших уровней пришли посмотреть. Кто-то махал, кто-то крестился старым жестом, забытым при Архитекторе и воскрешённым после Падения. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то — с завистью: не каждый день увидишь, как десять смертников уходят за горизонт.

Алексей стоял у ворот. Он был без плаща, в простом комбинезоне, и если бы не короткая седина на висках и не взгляд — тяжёлый, знающий, — его можно было бы принять за обычного оператора. Он не стал говорить речь. Он просто подошёл к Артёму и пожал ему руку.

— Я знал, — сказал он негромко, так, чтобы слышал только Артём. — Ещё тогда, на тридцатом. Когда ты посмотрел на меня и сказал: «Это единственный способ не умереть». Я знал, что когда-нибудь ты поведёшь людей.

— Я не герой, Хранитель.

— Герои не говорят, что они герои. — Алексей отпустил его руку. — Иди. И возвращайся.

Артём кивнул. Он не умел говорить прощаний.

Позади Алексея стояла Аня. Ей было уже девятнадцать, но она всё ещё выглядела как та девочка с тридцатого уровня — разве что глаза стали другими. Сухими. Серьёзными. Она не подошла — просто смотрела. Артём встретился с ней взглядом и едва заметно кивнул. Она кивнула в ответ.

«Караван» взревел дизелем. Гул наполнил цех, завибрировал в рёбрах, в зубах, в костях. Лена сидела за рычагами, пристегнувшись самодельным ремнём из старой покрышки. Рядом с ней в кабине разместились Артём и Илья. Остальные — в десантном отсеке, на жёстких скамьях, прижимая к себе оружие.

Ворота начали открываться.

Сначала в щель хлынул свет — серый, пыльный, неживой. Потом — запах. Кислота. Ржавчина. Ветер. Запах Запретки, который не спутаешь ни с чем.

— Ну, деточка, — прошептала Лена, — поехали.

«Караван» выполз из ворот, и колёса заскрежетали по спекшейся грязи. Перед ними, насколько хватало глаз, расстилалась Запретка: рыжая равнина, усеянная остовами машин и опорами рухнувших мостов. Небо было серым, с рыжими прожилками. Где-то вдали, на самом краю видимости, темнел силуэт Мёртвого Города.

Артём обернулся. Вертикаль уходила вверх, в серую мглу, — огромная, ржавая, живая. Там, внутри, остались Алексей, Совет, триста уровней людей, которые теперь жили без Архитектора.

Артём отвернулся и посмотрел вперёд.

— Курс? — спросила Лена.

— На горизонт.

— Поняла. Курс на горизонт.

«Караван» взревел и двинулся вперёд, в сердце Запретки.

Взгляд вслед

Тремя часами позже Алексей стоял у панорамного окна своей квартиры и смотрел на ту точку, где «Караван» исчез за горизонтом. Рядом стояла Матрёна — старая, ссутулившаяся, но всё ещё прямая, как арматурный прут.

— Ты знаешь, что они могут не вернуться, — сказала она.

— Знаю.

— И всё равно отправил.

— Я не отправлял. Они сами вызвались.

Матрёна покачала головой.

— Ты странный человек, Алексей. Ты дал людям свободу, а теперь смотришь, как они уходят умирать. Раньше за них решал Архитектор. Теперь они решают сами. И результат — те же смерти.

— Нет, — сказал Алексей. — Раньше они умирали, потому что им приказывали. Теперь — потому что они выбрали. Это разница.

Матрёна долго молчала.

— Может быть, — сказала она наконец. — Может быть.

За окном сгущались рыжие сумерки. «Караван» ушёл за горизонт. Где-то впереди его ждали Мёртвый Город, кислотные болота, клан чешуйников, заброшенная Вертикаль и — в конце пути — штурм вражеской башни.

Но пока они просто ехали. Десять человек в бронированной машине. И каждый вёз с собой не только оружие и пайку, но и пай — маленькую металлическую пластину, в которой были записаны их надежды, их долги и их вера в то, что возвращение возможно.

— Возвращайся, — тихо сказала Матрёна, глядя в окно.

Алексей не ответил. Он смотрел на горизонт, где только что скрылся «Караван», и думал о том, что где-то там, впереди, десять человек едут в неизвестность. И каждый из них верит, что он, Алексей, знает, что делает.

Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что он сам не знает.

Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что Хранитель иногда тоже боится.

Но этого он не скажет никому.

Даже Оле.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

ГЛАВА 1. ДОРОГА ИЗ РЖАВЧИНЫ

Серый рассвет

«Караван» шёл через Запретку третий час, и мир за бронированными бортами не менялся — всё та же спекшаяся равнина цвета ржавчины, всё то же небо, затянутое серой пеленой с рыжими прожилками химических взвесей, всё тот же ветер, швыряющий в лобовое стекло пригоршни мелкой кислотной пыли. Стекло было старым, с трещиной-паутиной в левом нижнем углу — память о рикошете во время прошлогоднего рейда, — и пыль оседала на нём тонким серым слоем, который дворники размазывали, а не счищали.

Лена вела машину. Она сидела за рычагами, подавшись вперёд, и её спина была прямой, как приклад винтовки. Она не пела, не разговаривала, не ругалась — а это, как успел заметить Артём за годы знакомства, было дурным знаком. Молчащая Лена означала Лену, которая думает. Думающая Лена означала, что где-то в недрах машины происходит нечто, чего не должно происходить.

— Стучит, — сказала она наконец.

Голос был ровным, но Артём уловил в нём ту особую ноту, которую механики приберегают для разговора с деталями, решившими умереть раньше срока.

— Что именно? — спросил он, не отрываясь от карты.

— Левый передний редуктор. Не должен стучать. Я его позавчера перебирала, своими руками, каждую шестерёнку промазала, каждый подшипник проверила. — Она прислушалась, склонив голову к плечу, как врач, выслушивающий лёгкие пациента. — Дифференциал бы выл. Подшипник бы скрежетал. А это — тупой ритмичный стук. Как будто кто-то молоточком бьёт.

— Грязь?

— Грязь стучит по-другому. Это металл о металл.

Илья, сидевший в углу кабины, оторвался от бинокля. Его борода, седая и клочковатая, дрогнула.

— Надо остановиться, проверить, — сказал он.

— Нельзя, — ответил Артём. — Тени.

Слово повисло в воздухе. Лена бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида — там, за кормой, тянулся шлейф пыли, поднятой колёсами. А за шлейфом — что-то ещё. Тёмные точки, едва различимые в мареве. Они были там с рассвета: четыре или пять фигур, идущих пешком. В Запретке никто не ходит пешком без крайней нужды.

— Может, отстали? — спросила Лена без надежды в голосе.

— Не отстали, — ответил Илья. — Держат дистанцию. Ждут.

— Чего?

— Темноты. Или поломки. Или и того и другого.

Дизель взревел чуть громче — Лена машинально прибавила оборотов, хотя и понимала, что от пеших преследователей не уйти: «Караван» был мощным, но тяжёлым, а Запретка не прощала спешки. Одна яма, один скрытый под коркой грязи провал — и машина ляжет на бок, беспомощная, как перевёрнутый жук.

— До Мёртвого Города дотянем? — спросил Артём.

— Дотянем, — сказала Лена. — Я её не для того собирала, чтобы она в первый же день развалилась. — Она погладила приборную панель. — Слышишь, деточка? Ты у меня дойдёшь. Даже если мне придётся тащить тебя на собственном горбу.

Артём развернул карту. Грибкожа была дублёной и жёсткой, линии маршрута нанесены углём — кривые, неровные, с пометками на полях, сделанными рукой Ильи. Мёртвый Город. Болото. Чешуйники. Мёртвый Ковчег. Дальше — белое пятно, и где-то в нём, на расстоянии вытянутой руки от неведомого, пряталась вторая Вертикаль.

Он смотрел на карту, а сам видел другое. Серые стены. Серые лица. И одиннадцатилетнего мальчика, который стоит перед толпой и ждёт приговора.

Воспоминания приходили без спроса — они всегда так делали.

Флешбек: Суд

Зал был огромным и гулким, как чрево мёртвого зверя. Раньше здесь был пересадочный узел — люди текли по платформам, сверяясь с рейтингами, спешили на уровни, не глядя друг на друга. Теперь здесь собралась толпа. Сотни лиц, сотни глаз, и все — на него.

Артём стоял в центре, на возвышении, которое когда-то было диспетчерским пультом. Ему было одиннадцать. Рядом, прижимаясь к его плечу, стояла Аня — младше на два года, тощая, с заплаканным лицом. Она плакала почти всё время с тех пор, как их вывели с тридцатого уровня. Не навзрыд — тихо, обречённо, как плачут дети, которые уже знают, что от слёз ничего не меняется. За ними, под охраной двух ополченцев с автоматами, жались ещё трое. Они не плакали. Они смотрели в пол.

Толпа гудела.

— Людоеды!

— Смерть!

— Вышвырнуть в Запретку!

Голоса сливались в один сплошной рёв, и в этом рёве слов почти не было — только ненависть. Артём уже знал этот звук. На тридцатом уровне так выли ветры в заброшенных вентиляционных шахтах.

Вперёд вышла женщина. Невысокая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая грибкожа, которую слишком часто сгибали. Матрёна. Артём тогда ещё не знал её имени. Он знал только, что эта женщина смотрит на него не так, как остальные. В её взгляде было что-то, чего он не встречал с тех пор, как умерла мать.

— Мы собрались здесь, чтобы судить этих детей, — сказала она, и рёв толпы осёкся, как отрезанный. Голос у неё был негромкий, но он долетел до каждого угла. — Они выживали на тридцатом уровне. Там не было еды. Там были только мёртвые.

— Они ели мёртвых! — выкрикнул кто-то из первых рядов.

— Да. — Матрёна не отводила взгляда. — Они ели мёртвых, чтобы не умереть самим. Вы хотите наказать их за это?

— Смерть!

Артём почувствовал, как рука Ани дёрнулась в его ладони. Он сжал её крепче. Ему самому было страшно — так страшно, что внутренности сворачивались в ледяной ком, — но он не показывал. Он не имел права показывать. Если командир боится, отряд погибает. Эту истину он усвоил задолго до того, как узнал слово «командир».

Вперёд вышел человек. Высокий, с седыми висками и глазами, которые казались слишком старыми для его лица. От него исходило что-то странное — не угроза, не страх, не жалость. Что-то, чего Артём никогда не встречал у взрослых. Позже он понял: это была решимость.

— Мы не судим детей за то, что они сделали, чтобы выжить, — сказал человек. — Мы судим себя за то, что допустили это.

Толпа зароптала, но Алексей поднял руку, и ропот стих. Артём смотрел на него, не мигая. Он запоминал это лицо — на всякий случай. На тридцатом уровне полезно было запоминать лица тех, кто мог оказаться другом или врагом.

— Я предлагаю Совету принять закон, — продолжал Алексей. — О реабилитации несовершеннолетних, переживших катастрофу. Эти дети будут жить. Они будут учиться. Они станут гражданами.

— Они людоеды! — снова выкрикнул тот же голос из толпы.

Алексей повернулся на голос.

— Они — выжившие, — сказал он. — И если мы убьём их за это, мы ничем не лучше Архитектора.

Тишина. Долгая, звенящая. Потом кто-то — Артём не видел кто — начал хлопать. Медленно, неуверенно. К нему присоединился ещё один. И ещё. Аплодисменты были не радостными — вымученными, тяжёлыми. Но это было лучше, чем крики «Смерть!».

Артём стоял и смотрел на Алексея. Тёплое чувство — забытое, почти чужое — шевельнулось где-то в груди. Он не знал, как оно называется. Но Аня перестала плакать.

Тряска и тишина

— Уснул? — спросила Лена.

Артём моргнул. Кабина «Каравана» вернулась на место: рычаги, карта, серый свет в окне.

— Нет.

— Ага. А глаза закрыты. И лицо такое, будто тебя током ударило. Ты когда думаешь, командир, у тебя желваки ходят. Вот здесь. — Она ткнула пальцем в собственную челюсть.

— Я не думал. Я вспоминал.

— Это ещё хуже. — Лена наконец повернулась к нему. — Слушай, Ноль. Я тебя знаю три года. Ты никогда не вспоминаешь. Ты вообще живёшь так, как будто прошлого не существует.

— Оно существует. Просто я не позволяю ему мешать.

— А сейчас?

Артём помолчал.

— Сейчас — другое дело. Дорога длинная.

Лена кивнула и отвернулась к рычагам. Она была достаточно умна, чтобы не лезть дальше, и достаточно тактична, чтобы не показывать, что она понимает. За это он её и ценил. Ну, и за то, что она могла запустить двигатель, который отказались бы запускать даже его создатели.

— Редуктор перестал стучать, — сказала она вдруг.

— Это хорошо?

— Это подозрительно. — Она прислушалась. — Нет, правда перестал. Может, грязь отвалилась.

— Или подшипник окончательно умер.

— Не каркай. Ты не механик, ты не понимаешь. Машина — она как человек. Иногда ей просто нужно выговориться. Постучала — и хватит.

— Машина не человек, — тихо сказал Илья, не отрываясь от окна.

— Филин, я тебя уважаю, но заткнись.

Илья хмыкнул. Его борода дрогнула — это была улыбка. Редкая, как солнечный свет в Запретке.

Привал у старого моста

К полудню они добрались до того, что когда-то было мостом. Три бетонные опоры торчали из кислотной грязи, как гнилые зубы великана. Пролёт обрушился — ржавые балки свисали вниз, и ветер раскачивал их с тихим скрипом. Река под мостом давно пересохла; теперь это было русло, заполненное спекшейся грязью, обломками машин и чем-то, что могло быть костями, но проверять никто не хотел.

— Стоим, — скомандовал Артём. — Двадцать минут. Всем надеть фильтры — здесь пыль гуще.

«Караван» замер, и дизель перешёл на низкие обороты — глухой, вибрирующий рокот, от которого зудела подошва. Лена заглушила двигатель, и тишина обрушилась внезапно, как удар. В этой тишине стало слышно то, чего не было слышно за гулом мотора: далёкий скрип раскачиваемых ветром балок, шорох кислотной пыли по броне, собственное дыхание.

Артём открыл люк и первым спрыгнул на землю. Сапоги утонули в спекшейся грязи на пару сантиметров. Он повёл стволом автомата по дуге — привычка, въевшаяся в позвоночник.

— Зоя, Илья — периметр. Зоя — левый фланг, до опоры. Илья — правый, до русла. Остальным оставаться в машине до команды.

Зоя уже была снаружи — бесшумная, как всегда. Она двинулась к левой опоре моста короткими перебежками, пригибаясь, хотя укрываться было не за чем: равнина просматривалась на сотни метров. Илья пошёл вправо, к руслу, и его бородатая фигура растворилась в сером мареве быстрее, чем казалось возможным.

Артём ждал. Двигатель остывал, потрескивая. В наушнике — шипение, потом голос Зои:

— Левый фланг чисто. Видимость до горизонта.

Через несколько секунд — голос Ильи, сухой, как шорох наждака:

— Правый чисто. В русле кости. Старые.

— Принял, — ответил Артём и обернулся к машине. — Выходим. Костя, Гриша — наблюдаете за руслом. Тимур — на турель. Лена — осмотреть ходовую. Остальным размяться, но от машины не отходить.

Из десантного отсека посыпались люди. Костя и Гриша заняли позицию у края обрыва, глядя вниз, в пересохшее русло. Костя держал автомат, Гриша — бинокль, и его пальцы, сжимавшие окуляры, чуть подрагивали. Тимур молча забрался на крышу «Каравана» и встал за турель. Он не садился — стоял, положив руки на гашетки, и медленно водил стволом по горизонту.