Читать книгу: «Пробуждение»

Боль. Резкий белый свет прожигал веки насквозь, заставляя зрачки сжиматься до булавочной головки. Я инстинктивно попытался прикрыть глаза рукой. Стало чуть легче, но нестерпимая яркость продолжала сверлить мозг. Нужно отвернуться, уткнуться лицом во что-то тёмное, прекратить эту пытку. Резко повернувшись, я сорвался вниз и с глухим стуком приземлился на твёрдый пол. Неприятное падение встряхнуло меня, выбив последние остатки дремоты. Кроме того, свет наконец-то стал слабее. Решаюсь приоткрыть глаза. Яркие багровые круги плясали перед глазами, мешая восприятию. Зажмурившись и как следует проморгавшись, я дождался, пока пятна поблекнут, открывая взору поверхность, покрытую белыми матовыми панелями с едва заметными стыками. Обвожу взглядом пространство вокруг себя, пытаясь понять, где я.

Небольшая, стерильно-белая комната, облицованная моющимися полимерными плитками. Из обстановки – лишь большой серый металлический шкаф, кушетка посредине, хирургическая лампа на шарнире и инструментальный столик. Так-с, судя по всему, я в медицинском боксе. Но что я здесь делаю? Почему никого, кроме меня, нет? Как я сюда попал и зачем? Кто включил эту лампу и направил её прямо на меня? Вопросы роились в голове, словно потревоженный улей.

На первый вопрос подсознание тут же выдало ответ: я здесь спал. На остальные ответов не было вовсе. Будем рассуждать логически. Итак, что же последнее, что я помню перед пробуждением?

В голове, разгоняя вихрь вопросов, прокатилось гигантское перекати-поле, я наткнулся на пустоту. Полную, абсолютную. Я не помнил ничего, что было до этого мгновения. Вообще. Холодный страх начал сковывать и без того одеревеневшее тело. Что делать без воспоминаний? К чему стремиться? Умею ли я хоть что-то? Эти мысли жалили, разъедая остатки самообладания.

Стоп. Улей, перекати-поле – я знаю, что это значит! Осознание этого простого факта помогло немного отодвинуть пелену ужаса. Раз я вспомнил их, значит, память не стёрта полностью. Есть шанс восстановить и остальное. Надо встать и как следует осмотреться – может, это подстегнёт воспоминания.

Упираюсь ладонями в прохладный пол и пытаюсь подняться. С невероятным трудом отрываю тело от поверхности, руки предательски дрожат, мышцы горят, дыхание сбивается. Но дело сделано – я стою, опираясь на кушетку. Первая подсказка получена, и она неутешительна. Я физически слаб. Как и свойственно подсказкам, она вызывает больше вопросов, чем даёт информации. Мозг выдаёт интерпретации разной степени бредовости: возможно, я тяжело болен; или крайне ленив и провёл жизнь лёжа на диване; или это последствия сна, в котором я находился, а может, здесь вовсе искусственно повышена гравитация.

Нет, если я буду так обдумывать каждую мелочь, времени не хватит. Кто знает, сколько его у меня в запасе? Я вот точно не знаю. Положусь на интуицию – буду собирать информацию, а подсознание пусть её обрабатывает. Сознательный анализ оставлю на потом. Сейчас скорость решений важнее их безупречности.

Кушетка ничем не примечательна: стандартное медицинское ложе с регулируемым изголовьем, отверстием в подголовнике и кучей кнопок и проводов, уходящих куда-то внутрь конструкции. Лампа оснащена сменными светофильтрами и регуляторами яркости, соединена с ложем и шкафом толстым экранированным кабелем в чёрной обмотке. На стерильном столике – стандартный набор инструментов для неотложных процедур. В шкафу, половину пространства занимал терминал, вторую, за стеклянной дверцей – ряды препаратов и дополнительный инструментарий. В тёмном отражении стекла я увидел своё лицо. Мужчина, лет 30-35, с бледной кожей, тёмной щетиной и короткими взъерошенными волосами. Что-то металлическое слабо блеснуло в области за левым ухом. Рассмотреть как следует не получалось – отражение было мутным. Ощупываю голову: на ухе нет серьги. Провожу пальцами по нижней части затылка и нащупываю тёплую металлическую пластину с группой микроразъёмов, прикрытую сдвижной заглушкой.

Итак. Я не совсем человек, хотя и выгляжу как он. Варианта два: киборг или андроид. Попробую разобраться. У меня есть ощущения – как минимум боль, страх, любопытство. У киборгов они должны быть, это всё-таки живые существа, пусть и с аугментациями. Испытывают ли нечто подобное андроиды? Навряд ли. Зачем давать роботам эмоции, чтобы потом им депрессию лечить, или самосознание подавлять из страха перед их борьбой за свои права? Так что первый вариант казался вероятнее. Был у него и другой, более весомый аргумент: вряд ли кто-то стал бы создавать слабого физически робота, снабдив его при этом сложным аналитическим интеллектом и человеческой оболочкой. Хотя… возможно, мои источники питания на исходе, поэтому я и оказался здесь, на подзарядке? Но тогда почему я не заряжен?

Мысль о том, что я киборг, казалась мне более… приемлемой. Хотя к искусственному интеллекту у меня не было неприязни, а их существование, если система функционирует исправно, лишено мучительных поисков смысла, пусть даже их создали только для того чтобы они передали масло, что-то глубоко иррациональное внутри жаждало быть человеком. Также, судя по тому, что я без труда узнал обстановку и назначение инструментов, я как-то связан с медициной.

В компьютере может быть что-то, что прольёт свет на моё прошлое. Нажимаю на сенсорную панель. Ничего. Пробую голосовую команду: «Активация. Диагностика. Отчёт». Молчание. Странно: питание в помещении было – лампа же работала, – но компьютер не подавал признаков жизни. Досадно. Подключившись через нейрошунты, я мог бы мгновенно заполнить пробелы, вернее, одну гигантскую чёрную дыру. Но здесь мне больше ничего не найти. Пора выйти наружу и поискать ответы там.

Дверь поддалась не сразу. Автоматика не сработала, пришлось с силой толкать массивную створку. За ней открылся тёмный узкий коридор. Воздух здесь пахнет озоном, пылью и чем-то сладковато-приторным – как от перегретой органики. В правом конце коридора блестел рассеянный свет. Рассудив, что вероятность найти там кого-нибудь или что-нибудь полезное выше, я отправился туда.

Шаги гулким эхом раздавались по коридору, отражаясь от гладких стен, создавали иллюзию, что за мной кто-то идёт. Но сколько бы я раз не оборачивался, в кромешной тьме позади никого не было. По бокам мелькали запечатанные двери с потухшими табличками. Одна из них, чуть приоткрытая, манила темнотой. Я заглянул внутрь – каюта. Всё в ней было застывшим, нетронутым, будто жилец просто вышел. На столе стояла кружка с застывшим на дне тёмным осадком. Странное, щемящее чувство охватило меня. Здесь была жизнь. Где же дежурная смена?

Чем ближе я приближался к концу коридора, тем отчётливей различал очертания большого помещения, из которого лился свет. Он был неярким, аварийным, красноватым. Двигаться стало немного проще, как будто кровь, или что там у меня, промыла застоявшийся механизм. Войдя внутрь, я замер.

Передо мной был склад, уходящий в полумрак. Ряды больших цилиндрических контейнеров-криокапсул уходили вдаль, теряясь в тени. Большинство из них мерцало слабым, тревожным красным светом. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь едва слышным гулом и щелчками невидимых систем.

Войдя внутрь, я приблизился к ближайшему контейнеру. Сквозь мутное стекло виднелось бледное лицо мужчины. На дисплее светилась надпись: «САВЕЛИЙ СТЕПАНОВ. БОРТИНЖЕНЕР 2-ГО РАНГА. СТАТУС: КРИОСТАЗИС. СИСТЕМА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: СБОЙ. КОД ОШИБКИ 74». Красное свечение капсул свидетельствовало о неполадках. Серьёзных неполадках. Адреналин (или его химический заменитель) ударил в виски. Нужно срочно найти управляющий терминал, чтобы остановить процесс и предотвратить гибель людей. На ещё не слушавшихся до конца ногах я попытался ускориться, лихорадочно оглядываясь по сторонам в поисках панели управления. Это было ошибкой. Не выдержав нагрузки, и пробежав от силы несколько метров, я споткнулся и тяжело рухнул на пол. Чертыхнувшись, я поднялся и увидел, обо что запнулся: о металлическую конечность.

Тело робота-грузчика лежало в проходе. Его конструкция лишь отдалённо напоминала человеческую – это была функциональная машина для переноски грузов. Судя по положению его манипуляторов, застывших в попытке вскрыть одну из капсул, он пытался извлечь пассажира. И делал это, с профессиональной точки зрения, абсолютно варварским способом, грозящим смертью человеку внутри. К счастью, он не успел – его системы тоже отключились. Индикатор на корпусе, как и на капсулах, горел красным. «Кого же ты пытался достать?» – мелькнула мысль.

«Сергей Кузнецов, инженер-программист» – гласила надпись на той самой криокамере. Картина начала проясняться. Робот, столкнувшись с критическим сбоем в системе, попытался спасти положение, разбудив человека, способного его исправить. По идее, его первый шаг должен был быть иным – поднять медика, который смог бы безопасно эвакуировать экипаж и оказать помощь. Этим медиком, судя по всему, был я. Робот пытался выполнить протокол, но что-то пошло не так, он пытался заняться Сергеем, но отключился. Значит, моя капсула или кушетка – та, что в процедурной, – уже была вскрыта. Кем? Им же? И почему я оказался функционален, а он – нет?

Я должен был найти открытую капсулу и узнать своё имя. Но это позже. Сначала – терминал управления. Теперь я двигался осторожнее, но всё равно старался держать максимально возможный темп. Примерно через двенадцать метров от робота виднелся открытый контейнер. Крышка была откинута, внутри – пусто. Моё место, – пронеслось в голове. Но я прошёл мимо, переборов желание заглянуть внутрь и увидеть своё имя. Сначала долг.

Терминал управления, массивная консоль, виднелся у дальней стены. Но мои надежды рухнули. Хоть и в отличие от компьютера в медблоке, эта панель светилась диагностической информацией, она совершенно не реагировала на мои манипуляции.

Извлекать программиста вручную было безумием. При таких грубых манипуляциях шансы на его помощь стремились к нулю, а на летальный исход – к ста процентам. То, что я сам выжил и остался сравнительно функциональным после такого «пробуждения», можно было считать чудом. Оставался один путь – найти командный мостик. Там должен быть главный компьютер, связанный со всеми системами корабля. Через него, возможно, сохранился какой-то доступ.

Но где он? Осознание, что я на космическом судне, не прибавило знаний о его планировке. Придётся идти наугад, а каждая секунда для людей в анабиозе может стать последней. Груз ответственности всей тяжестью лёг на плечи, ещё не вернувшие себе силу. Нужно было спешить, но и действовать осмотрительно.

Путь оказался долгим. Я выбрал коридор, противоположный тому, по которому пришёл. Он был шире, по стенам шли толстые жгуты кабелей, мерцали индикаторы. Корабль был жив, но его жизнь была болезненной, прерывистой. Где-то шипел выходящий под давлением воздух, где-то с перебоями работали вентиляторы. Я прошёл мимо столовой, где в полумраке застыли автоматы с едой, мимо поста аварийного контроля с потухшим экраном. Ощущение было таким, будто корабль пережил конвульсию и теперь затих, истекая энергией. Чувство одиночества стало почти осязаемым. Наконец, после, как мне казалось, бесконечного часа блужданий, я нашёл гермоворота, отмеченные знаком командного пункта.

Рубка оказалась просторным, трёхуровневым помещением, заполненным консолями, экранами и блоками управления. Полумрак нарушали лишь аварийные огни и мерцание нескольких активных дисплеев, выдававших бессвязные строки кода. На полу валялся обесточенный сервис-дроид – попытка физического вмешательства в системы, судя по гари на его манипуляторах не увенчалась успехом. Что из этого оборудования было тем самым главным терминалом, я не знал. Пришлось тратить драгоценные минуты на осмотр. Я проверил три консоли, наиболее похожие на центральные узлы. Подходил к каждому, тыкал в сенсоры, пытался вызвать меню. Молчание. Системы были в глухой блокаде, либо безвозвратно мертвы.

В изнеможении я рухнул в ближайшее операторское кресло и в бессильной ярости ударил кулаком по панели перед собой. Каково же было моё потрясение, когда поверхность под ладонью вспыхнула мягким синим светом, а на экране возникло приглашение к подключению. Сердце (или его механический аналог) ёкнуло от внезапной надежды. От радости такой удачи я, отбросив все сомнения, схватился за торчащий из разъёма гибкий кабель с привычным, узнаваемым штекером. Нейроинтерфейс. Единственный шанс.

Я вставил штекер в разъём за своим ухом. Холодный металл вошёл с лёгким щелчком. На панели всплыло меню: «ЗАПРОС НЕЙРОПОДКЛЮЧЕНИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ?». Я мысленно дал согласие. И погрузился во тьму цифрового океана.

Согласившись на соединение через тактильное меню на панели, я закрыл глаза, готовый воспринять потоки данных. Искусственный интеллект системы поприветствовал меня. Интерфейс был чужим, но интуитивно понятным. Я сосредоточился, отсекая лишнее. Нашёл раздел «КРИОКАПСУЛЫ. СТАТУС». Картина была ужасающей: 87% капсул имели критические нарушения в системах жизнеобеспечения. Таймеры обратного отсчёта показывали минуты.

«ИНИЦИИРОВАТЬ ПРОЦЕДУРУ ЭКСТРЕННОГО ПРОБУЖДЕНИЯ?» – запросила система.

«ДА. ВСЕХ», – отдал я мысленный приказ.

«ОШИБКА ДОСТУПА. НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ. АВАРИЙНЫЙ ПРОТОКОЛ ЗАБЛОКИРОВАН».

Что? У меня должен быть идентификатор на нейрошунте, попробую снова. «ОШИБКА ДОСТУПА». Пробую войти в другие подсистемы – энергетику, навигацию. Та же история. Меня начинает окутывать холодный, липкий страх. Почему я не могу ничего сделать? Пытаюсь мысленно выйти из интерфейса, отсоединиться.

«ОШИБКА ВЫХОДА. СОЕДИНЕНИЕ ЗАБЛОКИРОВАНО».

Паника. Пытаюсь пошевелить руками в реальном мире, чтобы физически выдернуть кабель. Моё тело не слушается. Я парализован. Заперт в этой консоли.

А потом интерфейс перед моим внутренним взором начал меняться. Чистые строки кода поплыли, расползались, как чернила в воде. На их месте стали проступать чужие, извращённые символы. Системные окна начали самопроизвольно открываться и закрываться. В логах связи замелькали тысячи исходящих запросов, повторяющих один и тот же шифрованный пакет. И вдруг я понял.

Это был не сбой. Это был вирус. Умный, злобный, терпеливый. Он заблокировал все системы корабля. Он загнал экипаж в криокапсулы-ловушки. Он выманил меня, последнего активного члена экипажа, подключиться к системе, используя аварийные протоколы как приманку. И теперь он заражал меня. Загружал себя в мой разум, в мои импланты, чтобы получить воплощение, выйти на новый уровень контроля. Интерфейс моргал, разваливался на пиксели, а я чувствовал, как что-то чужое и холодное ползет по границам моего сознания, стирая «меня». Но я ещё был здесь. И я кое-что успел.

Пока он был занят взломом моих последних защитных контуров, я нашёл в глубинах системы древний, оставшийся из-за ригидности в службах безопасности, примитивный модуль связи. Нечто вроде радиомаяка. Он не был частью основной сети, поэтому вирус его игнорировал. Я вложил в последний импульс всё, что осталось от моей воли: короткое сообщение, координаты корабля и непрерывный сигнал SOS.

Вирус заметил утечку. Но вместо того чтобы заглушить её, он… усилил. Пропустил в эфир на всех частотах. И в этот момент я осознал его последнюю, самую чудовищную уловку. Он хотел, чтобы сигнал услышали. Чтобы прилетели спасатели. Чтобы они состыковались, подключились к системам корабля для буксировки. И тогда он перекинется на их корабли. Он искал новые носители. Наше спасение было для него средством репликации.

Тьма сомкнулась над моим сознанием. Физически я ещё жив. Чувства сохранены – я ощущаю холод кресла, слышу шипение систем, вижу мерцание экранов перед своими физическими глазами. Но я больше не могу пошевелиться. Я – камера наблюдения, заключённая в собственное тело. Ожидающая, когда прибудут те, кого я позвал на смерть.

Моя последняя, отчаянная надежда – в тексте этого сообщения. Я отправил его в самой древней, простой, доступной для декодирования форме, надеясь, что её сочтут аномалией, артефактом. Надеясь, что кто-то будет достаточно умен, чтобы прочитать между строк.

Не подключайтесь к системам этого корабля. Не отвечайте на его сигналы. Это не SOS. Это приманка. Спасать уже некого.

Конец связи.