Читать книгу: «Слива любви»

Предисловие

Для этой аннотации у меня были три мысли и одно простое желание: выбрать из них одну, самую ценную, и её изложить.

Я размышляла и примеряла их сюда по очереди, пока меня не настигла идея – что выбирать между ними не надо.

Меня посетила авторская радость – редкое и ценное явление, приходящее к автору с опытом, с уверенностью в себе, которое можно назвать коротким ликованием от мысли, что можно всё и бранить тебя, кроме как самому, некому.

Поэтому пролог будет насыщен и смел, а иначе быть и не может, учитывая нижеследующий трёхсотстраничный карнавал.

Сейчас вам предстоит узнать несколько забавных вещей, например про интимное и человеческое, про мировую литературу и про то, как вам повезло.

Начну.

Начну с известного и простого факта, что у каждой книги своя собственная тема: это и универсальная идея, и урок, и послание, и какой-то особенный код, который передаётся от автора читателю и оставляет в его памяти метку об авторе и его труде.

Раздумывая об этом, я часто замечала собственное сопротивление. Не то чтобы я желала оспорить красивую и убедительную мысль о литературном многообразии… нет, но рискну её уточнить и, может быть, этим упростить писательский труд, который, поверьте мне, невероятно сложен.

А идея моя в том, что все писатели пишут об одном и том же: о любви.

Должно быть, кто-то на этом месте воскликнет:

– Оставьте любовь бульварным романчикам, мягкому переплёту, по сотне за историю. Вот там любовь, а у нас… всё серьёзно!

А кто-то спросит: «В чём же новость? Этой идее лет… начиная с Шумера».

Новость в том, что в литературе на самом деле нет ничего, кроме любви. Тем других не существует… пусто, мыльный пузырь, оп-па – были, были и нету… а любовь есть, была и будет.

Остаётся представить ударные волны, подкатывающие к моим берегам, и шипение:

– Ну и выскочка! Да что её слушать?!

Мне скажут много обидного, будто бы я упрекнула всех в слабости, и писать о любви – это что-то постыдное и своим утверждением я обнажила самую суть и так, без всего, выставила на всеобщее посмешище абсолютно всех, да ещё и крикнула, что раскрыла какой-то подлый обман о том, что писатели покрывают любовь любым попавшим под руку лопухом.

– Тысячи лет пишут о мире и войне, о добре и зле, о героизме и страдании, а она пришла и рушит! – Нет и нет! Литературное сообщество – культурные люди, а не какая-то либеральная свора, чтобы кивать и легко верить! Любовь – тема важная, но не единственная, и глупо это отрицать.

Вы правы, но и я права.

И дело даже не в том, что любовь – универсальная тема, к которой обращаются и чтобы всё обосновать, и за спасением сюжета, а в том, что чувство это всеобъемлюще настолько, что вмещает в себя все остальные эмоции, вбирает в себя все прочие темы.

Обратимся к физике. Это всегда полезно. Любовь – солнце, а всё множество литературных идей – стёклышки.

Проведём опыт с преломлением света и искажением луча на практике и представим абстрактного автора, решившего написать, к примеру, не о любви (!), а о важном.

– Напишу-ка я про выживание! – ликует он. – Да, именно так: агрессивный мир, тотальные войны! – распаляется, вынимает из кармана мутное стекло, протирает его рукавом рубашки, подносит к глазу и рассматривает сквозь него солнце.

Потом долго мнётся, что-то бормочет, может быть, сам себе кивает и ухмыляется, твердит:

– Ох и хорошо! Глянь-ка, как хорошо и складно! Выжить, непременно выжить! – На том он садится и выписывает историю персонажа, которому приходится преодолевать бесчисленные испытания, чтобы прожить ещё один день… не забывая упомянуть, что единственным его побуждением к победе остаётся: обнять любимую мать/невесту/ лабрадора Джесси, ну или спасти человечество, опять же не за медальку, а по причине глобальной любви к людям, или спастись из-за нежного обожания к самому себе.

Всё это о любви!

С физикой понятно – вопросов нет, рассуждаем дальше. Известно ли вам, что синонимов к слову «любовь» великое множество, и эта масса превышает количество родственных значений к таким словам, как война, мир, достоинство, честь, зло, добро и прочим так любимым авторами.

Этот факт – прямое доказательство того, что у любви настолько абсолютная реальность, что меры ей нет.

Любовь – лавина без расписания; любовь – подарок без цены, без повода; любовь – пункт в любой повестке любого общества. И даже если пункт этот несправедливо последний, с него всё равно начинают и на нём останавливаются, отодвигая всё остальное – пустое и ненужное – на завтра/навсегда.

Любовь – единственная писательская тема ещё и потому, что чувство это – загадка, а любой автор мнит себя большим авторитетом в личных вопросах, поэтому любовную загадочность он отрицает и твердит о себе как о человеке, разгадавшем мировую тайну и поэтому лишённом всяких условностей и контрактов с собственной совестью.

Кому, как не ему, писателю, известно о любви так много, что писать о ней уже не стоит, – уж лучше рассказать приключенческую историю, где много обмана и движения? И, начав, он повествует о том, как кто-то кого-то разлюбил, а разлюбленный начинает мстить вертихвосту.

– Разве новелла не о любви?

– Вздор, какая любовь? – ответит труженик пера. – Мой герой – разрушитель морали, бунтарь/он противится ханжеству/он искатель красоты/он разочарованный скептик!

Пусть так, не буду злоупотреблять доверием коллег, мне и так, как оказалось, позволено слишком многое.

Представить бы, что после моих догадок культурное сообщество возмутится, узрит миллиметр истины и решит авторам помочь расширить и возвысить авторскую мысль и для этого запретит писателям злоупотреблять любовной темой.

«Уважаемые коллеги! Как выяснилось, все мы угнетены любовью. Всех нас любовь повязала, всех сделала своими прислужниками.

Нам, миссионерам истины, нельзя подкладывать свой разум под что-то единое и лишаться объективности, делать литературу излишне похожей. Цель наша – беспристрастность и правда, а с любовью ничего подобного нам не светит.

В связи с этим рекомендуем вам избегать любовных тем. Вспомните о множестве интересного, существующего вне любви, описывая которое можно выразить свои мысли качественнее и глубже.

Удачи и литературных успехов».

Ох и скандал – смешное будущее.

Если вы захотите узнать, для чего я так подробно развиваю тему литературного единообразия, то скажу: так я пытаюсь оправдаться за название.

Я как будто говорю: гляньте, какая я смелая! Все любовное рабство скрывают, я его подчёркиваю, не боюсь быть ни поруганной, ни глупой.

Ко всему я, герой, не побоялась употребить слово «любовь» в заглавии, вопреки советам избегать этого любой ценой, под страхом потери особо ценной аудитории эрудированных людей, которым всё давно известно и для которых нет ничего, что бы хотелось разузнать.

– Такие, как эти, книжку в руки не возьмут, но глаза закатят, – твердили мне. – Ещё и подумают: «О любви? Никогда не было, и вот опять».

Но именно для них, для таких, кому всё-всё уже понятно, я и представляю этот сборник вместе с его ценным содержанием, предлагая заняться очень личным делом: укрыться от всех, почитать и посмеяться. Именно им я напоминаю, что чтение – очень интимное дело, потому как для того, чтобы начитаться всласть, нужны уединение и возможность побыть самим собой, например слезливым нытиком, нежным романтиком или пылким мечтателем.

Но в наше время, когда любая естественность порицаема, а искренность гонима, я должна была продумать, как мне «отступать» в случае чего, поэтому назвала свою книжку максимально абсурдно, с соблюдением всей возможной конспирологии, чтобы никто не догадался о том, что в руках вы держите сборник слезливых мелодрам, а не абстрактное и нелепое, оттого модное и актуальное.

По названию никому не понять, что внутри не биография влюблённого садовода/фермера-передовика, а любовные истории, в которых рассказано, что беззаветно, страстно, со всем пылом можно любить не только человека противоположного пола, но и себя, свою мечту, собственное дело, антропоморфных существ, представителя другой биологической группы, «не людей» и всех людей в целом как общность и энергетическую целостность.

Ко всему прочему, на этой книжке лежит особая миссия, и если вы ещё не верите в то, что любовь – фундамент всему, то поговорим об этом после «Сливы».

А теперь я хочу поблагодарить всех, кто имел отношение к написанию этого труда, и сказать: если бы не свойственная вам узость мыслей, прикрытая красивым словом «убеждения», этой книги никогда бы не было.

А теперь – читать…

Седьмая казнь Анаис

29 октября, 1680 год.

Тюрьма Консьержери, башня Бонбек.

Крохотная камера кишела крысами. В маленькое окошко, под самым потолком, можно было разглядеть лишь клочок ночного неба с островком луны. Слабый свет из окошка едва освещал мерзкую живность, скучившуюся под сеном. Усатые твари развлекались комканьем травы и развозом её на собственных спинах; они скребли когтистыми лапками каменный пол и ни на секунду не останавливали свою возню. От этого копошения серо-жёлтый пол казался живым и двигался, подобно грязной речушке.

Хищный рассудок приказывал крысам бегать вдоль стен, замедляясь посередине, возле лежащей женщины, с глухим стрекотанием выскальзывать из-под грязного покрывала и нападать на её руку либо другую оголённую часть тела и даже забираться в дыру разорванного на боку платья, белеющую в темноте.

Их писк, больше напоминавший слабый вой, обрывался сдавленным кваканьем, тихим хрустом косточек и глухим хохотом пленницы.

Ей было около двадцати пяти лет. Она лежала на полу в ленивой позе, как будто отдыхала после насыщенного заботами дня на удобной тахте. Её голова расположилась на свёрнутой юбке. Правая нога, закинутая поверх левой, живо болтала грязно-розовой пяткой.

Изредка мадам поворачивалась то направо, то налево и осматривалась, словно хотела угоститься лежащим рядом мармеладом и запить его чаем. Вместо этого она хватала грызуна, душила его и кидала трупик к остальным, уложенным по соседству с собственной головой.

– В последнее время только и делают, что казнят, – недовольно пробубнила она. – Сколько времени теряю. Инквизиция, пытки, приговоры. Пока огласят, пока подожгут. Хорошо ещё, если сожгут, а то… Огонь люблю… огонь благородный. Гореть люблю больше, чем захлёбываться. Тонуть не по мне, вот пылать – с удовольствием. Если бы не надо было стонать и корчиться, изображать боль, я бы улыбалась. Представить только, – женщина вновь захохотала, – объятая огнём ведьма рассылает воздушные поцелуи. Это было бы чудесно! Как бы я смотрелась: голые плечи, голые ступни… кожа сияет, подсвеченная. Может быть, попробовать?

Пленница села.

– Прекрасная затея! – воскликнула она, но нахмурилась и добавила совершенно другим тоном: – Жаль, красоты никто не оценит. Толпа хочет видеть, как я корёжусь. А то как? Какой интерес к счастливой физиономии? Только к мучению! Предсмертные гримасы разбирают с особым любопытством… а счастье – что на него смотреть? Месье Ратиф говаривал, что его друг сдаёт квартирку с балкончиком на Гревской площади за три франка в сутки. Три франка – за людские корчи! Надо сегодня постараться: всё-таки немалые деньжищи выкладывают. Зря, что ли? Люди придут… проснутся рано, дела отложат: докторов, портних, покупки. Нет, нельзя разочаровать! А вдруг… вдруг меня увидит художник? Увидит и захочет написать! – пленница мечтательно улыбнулась. – На этот раз не пожалею сил. Нельзя стоять со скучающим видом, как в прошлый раз. Тогда я вела себя отвратительно. Смотрелась несерьёзно. Ладно.

Женщина махнула рукой и легла обратно на пол, продолжив негромко бубнить:

– Мерзкое занятие – падать со скалы. Летишь себе спокойно, убиваешься, а сверху прилетает ещё с десяток валунов. Не понимаю зачем. Что… горный обрыв не внушает доверия? Надо присыпать? Хорошо, если немного, а если навалят целую гору? Пока выберешься, пока выправишься… Но самое отвратительное – четвертование. Ненавижу это так же, как люди ненавидят щекотку. Некоторые её не выносят, хохочут, как умалишённые, и содрогаются всем телом. Выгибаются так, словно на них выливают пуд раскалённого свинца, а не перебирают гусиным пером рёбра. Самое мерзкое в отрубании – всё затем отыскать и собраться заново… Помню, как однажды не могла найти палец… Так и не отыскала, пришлось заимствовать. Тот раз вообще всё вышло отвратительно: если бы не Анна, так бы и шаталась, шитая нитками. Месяц маялась, а потом… увидела её и влюбилась: тоненькая, маленькая, глазища огромные, волосы длинные, каштановые – всё как люблю. Спасибо ей. С таким-то телом жизнь отменная была; одни женихи да подарки… жаль, недолго.

Как хорошо жила до этого, пять лет не попадалась, а тут, с прошлой зимы, в третий раз, – Анаис поцокала языком. – Потеряла бдительность… Да что там… «Дерзкая Анаис», как сказал месье Фаван. Будто Фаван – поэт, а не судья. Смотрел так яростно, креста в руках не хватало.

Трусы и лицемеры, – выкрикнула ведьма. – Рот мне тряпкой заткнули – мерзость, ляжками трясли от страха, боялись – плюну. Глупцы, тратить на них драгоценность! Хотя, может, и надо было… особенно этому мерзкому помощнику – змеиный хвост!

Женщина тяжело вздохнула.

– Ладно, сама виновата, попалась. Надо признать, судилище в наше время превосходное. Инквизиторы не сродни прежним. Работают слаженно, чётко: темница, дыбы, суд, костёр. Досадно, что нет прошлого колорита и пышности. Помню, было время: суд над ведьмой – событие, сюжет для первых полос. Ах, сколько было внимания! Отыскала однажды газетёнку, а там картинка: я на виселице, платье развевается, волосы ветер треплет – красивая, юная! Как же я себе понравилась… прелестница!

Десять часов назад двадцатичетырёхлетней женщине, назвавшей себя Анаис, был вынесен приговор, обвинявший её в колдовстве, ведьмачестве и связи с дьяволом.

На следствии мадам умолчала о своей фамилии, упомянув о том, что к делу её происхождение не имеет никакого отношения. Скажи она инквизитору своё полное имя, это бы её не спасло, хотя и не усугубило бы положения, ведь суровее приговора, чем тот, каким её наградили, не было.

Скрытность в начале сменилась необъяснимой откровенностью на суде, где обвиняемая сказала намного больше, чем ей следовало. Искренность обернулась неожиданностью: всё пошло совершенно не так, как того ожидала пленница, и могло окончиться для неё большим наказанием, чем инквизиторская расправа.

На последнем заседании, когда обвиняемой дали слово, Анаис сделала заявление, которое чуть было не перечеркнуло всю её последующую жизнь. Хотя, если бы не эта ошибка, мы бы не узнали о том, что Сатана ожесточённой борьбы с Всевышним не ведёт, а лишь исполняет свою миссию.

Анаис Бафомет свою причастность к ведьмачеству отрицала, называла себя знахаркой, вины за собой не признавала, а к предъявленному обвинению отнеслась с удивительным спокойствием, изложив инквизиции свою версию произошедшего между ней и графом Маро в связи с отравлением его жены. Суд её объяснений не принял и с делом не соотнёс.

Анаис продержали в Бонбек три месяца, раз в неделю устраивая пыточные дни. Приложив все усилия и самые изощрённые истязания, тюремщики так и не смогли добиться от пленницы ответа, представляющего хоть какую-то ценность для следствия.

По истечении лета мадам созналась в содеянном, как того от неё и требовали, но сделала это с видом скучающего человека, которому надоели бессмысленные шатания в кандалах по бесконечным коридорам Консьержери и пыхтение инквизиторов, забивающих колья в её руки и ноги. Она с тоской смотрела на ожоги своих карателей, когда те разогревали железный стул для пыток, и на их судороги при виде дробительной машинки для костей.

Над ведьминским вердиктом трудились трое самых влиятельных и уважаемых судей. Напудренные парики и мантии с белыми воротничками сливали господ друг с другом. Их можно было принять за братьев, особенно если удавалось рассмотреть сквозь белёсые кудри одинаково мерзкие выражения их недовольных лиц.

Когда суд позволил обвиняемой высказаться и стражник выдернул изо рта Анаис кляп, ведьма залилась хохотом. Она плюнула себе на ладони, медленно растёрла «ядовитую» слюну и, став вновь невозмутимой, обратилась к суду:

– Уважаемый суд, хочу кое о чём вас предупредить! Мои мучители уже слышали от меня об этом, и теперь я хочу, чтобы и вы это знали. – Анаис облокотилась о высокую трибуну, и, если бы не цепь, связавшая кисти с щиколотками, она бы закинула на трибуну руки или даже подняла их, указывая перед собой.

– Речь пойдёт о моём отце! – важным голосом сказала ведьма. – Он, как любой родитель, обожает своих детей, особенно дочерей. Должно быть, и вы знаете, что такое родительская любовь. Вот вы, месье Фаван, о чём вы сказали дочери, отправляя её в Лондон?

Немного помолчав, Анаис перевела взгляд на другого судью и продолжила:

– А вы, месье Жюлим? Верно ли помню: ваш сын служит в королевской гвардии? Что вы сделали, отпуская его?

Женщина обратилась к третьему судье:

– Про вас, уважаемый молодой месье Дюпон, я поминать не буду. Вы не отец, а после моей казни им уже никогда не станете.

Она гордо вскинула голову и продолжила совершенно спокойным голосом:

– Что ж, любящие папаши, или, быть может, лучше назвать вас благочестивыми католиками? Симпатизирующие библейству грешники? Убеждённые праведники? Вы благословили своих чад? Что ж… верно. Родительское слово – подспорье от вражеских козней. Вот и мой отец меня уберёг… от таких, как вы, и подобных вам!

Мой отец – великий и мудрый правитель! Зная злобу и жестокость мирян, он не мог отпустить к ним свою дочь без помощи. Он-то знает о вас достаточно и понимает, на что вы способны, ведь все вы – его послушники. Вам бы научиться любить, прощать, сострадать и окончить его школу, но вы вместо этого продолжаете ненавидеть и убивать… бездари и лентяи… ну да не про это речь…

Перед тем как проститься со мной, мой отец пожелал каждому, кто причинит мне вред, страшной кары. Среди вас нет женщин, потому я поведаю о мужчине, который посмеет меня охаять или наказать. Сперва я удивилась отцовскому добродушию, но тогда я ещё не знала людей; сейчас я преклоняюсь перед его мудростью.

Вы получили моё признание и теперь отправите меня на костёр. Вы должны знать его слова и то, что вскоре коснётся каждого из вас.

«Тому, кто замахнётся на дочь мою, возденет на неё руку или кинет проклятие в спину, – воздастся за подлость. Лишится он своей главной ценности – знака человеческого, сути хозяина. Сделается похожим на мать свою и жену. Нападёт на него немощь – бесчувствие паха. Ласки тому покажутся противнее склизкой жабы, а чресла пропадут. Не дотянется он до утробы и не оставит в ней следа своего, а затем и силы у него иссякнут, как и всякая надежда на перемены».

Сказав это, Анаис победно запрокинула голову, оголив израненную шею.

– Заткнуть рот мерзавке, – закричал старший судья, – увести её! Суд удаляется для вынесения приговора!

Сквозняк заполнил камеру запахом ладана и жжёного свечного сала. Было слышно, как за дверью лязгают тяжёлые ключи и царапают стены засовы.

– Бесконечная ночь, – вздохнула ведьма. – Быстрее бы утро. Священник уже подбирается… в прошлый раз бился-бился, бедолага.

«Покайся, дочь моя, – пробасила Анаис. – Услышав раскаяние, смилостивится Господь, простит прегрешения твои. Омой ноги Его слезами и оботри своими волосами. Всех Господь примет, любому даст утешение. Поклонись великому отроку Божьему – обретёшь тихую любовь и радость…»

«Что надо-то, падре? Мне бы понять, что вы от меня ждёте… У вас сплошные фигуры да образы – никакой ясности».

«Покайся, сознайся в содеянном да попроси у Бога милости и великодушия».

«А потом-то что?»

«Отворит Господь райские ворота для вечного жития!»

Бедняга пересказывал мне Святое Писание. Трактовал Божье слово на трёх языках. Старательный! Очень меня поразил. Никогда ещё я не встречала таких неугомонных служителей. Все ко мне свысока, с недоверием, а этот… как будто с душой. Надо бы рассказать отцу, что и у Бога есть хорошие ученики.

Анаис перевернулась на спину, натянула на ноги юбку и, подложив под голову руки, продолжила бубнить:

– М-да, вечное житие в раю… Не представляю, чем там заниматься? Играть на арфе? Штопать ангельские крылья? Варить райские яблоки в чане с розовыми облачками и золотым дождиком? Ну только, пожалуй, что так, – хмыкнула Анаис. – Может, повесить объявление? – женщина улыбнулась. – Напишу-ка я: «Дочь Сатаны не кается». Эй, крысиная толпа, а ну-ка свиток и перо!

Повеселев, пленница приподнялась на локтях, присматриваясь к еле подрагивающему сену.

– Вообще-то, папа́ запретил на него рассчитывать. Велел его именем не прикрываться и не упоминать его пророчество… Да-а-а-а, погорячилась я, и что меня разобрало? Поплакала бы, как раньше, поумоляла – глядишь, ещё б пожалели, а я вон что… пустилась в демагогию. А если папа́ узнает? – Анаис резко села. – Да от кого он узнает? Не узнает! Ему не до меня, у него забот до самого неба, – отмахнулась женщина. – А если узнает? – Она испуганно закрыла руками лицо. – Ох, несдобровать мне… если уж он карает, то…

Девичьи плечи дрогнули. Анаис начала всхлипывать.

Дверь камеры распахнулась, впуская невысокого сгорбленного старика самого дряхлого, невыразительного вида.

– Анаис, в это последнее утро пришёл я по велению Господа Бога выслушать тебя, – заговорил он, поднимая над головой крест.

– Падре, – дрожа, сказала Анаис, – как я дьявола боюсь, слов не подобрать…

– Верно, дочь моя… ты на пути к Богу!

– Правда? – удивлённо воскликнула дьявольская дочь. – И быстро я доберусь?

– Доберёшься, если покаешься, – строго сказал священник и раскрыл принесённый с собой фолиант. – Назвавшаяся Анаис, готова ли ты исповедаться святому отцу Стефану перед смертью? Сознайся, Анаис, и Господь примет тебя без огненных страданий.

– Ох, падре, это меня заботит меньше всего, – призналась Анаис. – Ну да ладно, и в самом деле не с вами же мне обсуждать, как выпросить у отца прощение. Приходите завтра, а?

Падре нахмурился.

– Я на суде шутила, святой отец… Ну какая из меня дочь Сатаны? Сатана бы такую стыдился. Да и не ведьма я. Я несчастная влюблённая девушка.

Священник еле заметно пожал плечами и, придерживая сутану, опасаясь коснуться пленницы, открыл книгу и скороговоркой зашептал молитву.

– Утомительно это – собственная казнь, – пробормотала ведьма и легла обратно на пол.

Едва за священником захлопнулась дверь, Анаис недовольно заворчала:

– Все только и твердят о Маро, все ему сочувствуют. А он лгун и ветрогон. «Милая Анаис, мне посоветовали вас как отменную знахарку, спасите меня, я попал в беду. Не сплю третью неделю. Маюсь все ночи. Едва забываюсь, как сразу просыпаюсь от любого шороха. Мне кажется, я обезумел. Ещё немного, и мой рассудок совсем откажется повиноваться. Прошу вас… умоляю… Я слышал о чудесных каплях. Говорят, после них спишь как младенец – спокойно, ровнёхонько. А наутро такое чувство, что заново родился».

Когда он впервые пришёл, то едва держался на ногах. Пришёл и улёгся, как какой-нибудь старый баронет с подагрой. Свернулся клубочком на тахте, не хуже моего кота, и давай канючить. Всех лекарей, говорит, обошёл. Ничего не помогает. Умолял меня, руки целовал… А как выспался… – Анаис загрустила, – страсть в нём проснулась немыслимая. Буквально обезумел, как будто всю жизнь копил и теперь решил раскрепоститься… А я-то… я ведь тоже хороша… И началось: то зубы прихватит, то селезёнку, то живот бурлит – не унять, то, помню, жабий глаз на ноге выскочил… болезненный граф.

Потом и вовсе всю вежливость потерял.

«Мне сердечных капель, желудочных и ещё для роста волос».

Всю слюну на него извела. С утра до вечера бегала по лавкам за змеиными языками и лягушачьей печёнкой, а этот мошенник богател и радовался… Надо думать – разжился алхимией от самой Бафомет. Оборотистый граф.

А потом заявил, что хочет вернуть молодость, чтобы мы смотрелись парой! Я обрадовалась, бросилась за летучими мышами, с огромным трудом нашла ирландский мох, да чего уж там – я для него украла руту!!! А он… как получил бутылёк, так и исчез. Ну что ж… мне его не жаль… сам виноват. Пусть побегает теперь, пусть помается.

Женщина перевернулась на бок и уже хотела было подняться, но вместо этого резко схватила рукой маленькое свирепое тельце, решившее ею полакомиться.

– А если я? – Она сжала крысу в кулаке.

Искорёженная фигурка в последний раз пискнула и захрустела. Впившись зубами в шерстяной живот, ведьма высосала крысиную кровь.

– Пить хочется, – пробормотала Анаис и бросила иссушенную крысу в угол, к её живым сородичам.

Вытерев окровавленный рот, поднялась.

– Пора… снова пора на кострище.

29 октября, 1680 год.

Гревская площадь.

Пасмурное утро развесило над площадью «болотное» небо. Сквозь разорванные облака проглядывало мутное белёсое солнечное пятно. Деревянная каморка на железных ободах катилась по набережной мимо людей – обычных горожан. Они провожали кибитку проклятиями и пожеланиями страшнейших мук тому, кто был внутри маленькой повозки с пометкой «Консьержери». В другие дни эти же самые обычные горожане были совсем не такими лютыми и злыми, какими в утро казни. Сейчас, предвкушая зрелище, люди испытывали нестерпимое чувство, похожее на зуд или жажду. Всё вокруг казалось ядовитым болотом или простынёй с чумного трупа, которой разом обернули всех парижан.

Раскачиваясь влево и вправо, скрипя, повозка съехала с набережной к кривым, заполненным грязью канавам и остановилась у вооружённого пикой охранника.

– Ведьма из Бонбек. На 8 утра. Костёр, – выкрикнул возница.

– Проезжай, – ответил парень в красной накидке, заглянув в маленькое зарешеченное окошко.

Двигаясь вдоль одинаковых тюремных кибиток, повозка остановилась возле деревянного заборчика, за которым гудели голоса.

– Ведьма по имени Анаис, отравительница графини Маро? – деловым тоном спросил молодой палач и, получив от кучера свиток, принялся читать, кивая при этом головой.

– Эй, – окликнул его кучер, переходя на шёпот, – мешок с неё не снимай. Стражник из Бонбек сказал, что эта мадам владеет сильнейшим магнетизмом. Она умеет по-особенному зыркать. От её мертвецкого взгляда бросает в жар, а уж если плюнет, то замертво ляжешь. Понял?

– Вон, – паренёк равнодушно кивнул в сторону чёрного столба дыма, – колдун из Багатель… догорает. Говорили, что от его крика из преисподней вырываются инкубы, а от прикосновения разрастается короста.

– И как? – вытаращил глаза возница.

– Сейчас угли зальём и твою поставим… Жди, – безразлично ответил палач и крикнул: – Где душегуб месье Лок? Есть месье Лок? Лок следом за ведьмой из Бонбек!

Тем временем пленницу выволокли из деревянной колымаги. Она не изворачивалась, не пыталась вырваться и не извергала проклятий. Её плечи не содрогались от беззвучных рыданий, а колени не подгибались от каждого шага. От смерти пленницу отделяло не более получаса, но эта близость не тревожила её, не казалась страшной. Она двигалась беспечно, даже легко, отчего казалась бесцеремонной. Душегуб Лок же вёл себя, как и подобало идущему на казнь: он сидел на коленях, на земле, не в силах подняться на трясущиеся ноги, и трепетал всем телом. Анаис подвели к деревянной перегородке, за которой в нетерпении гудела толпа. Публика наседала на невысокую ограду в ожидании следующей казни.

Когда ведьму провели через деревянные шаткие ворота, людское скопище окружило помост сплошным тёмным пятном. Над Гревской площадью, над её мощёной кладкой, над догорающим деревянным столбом, над обугленной фигурой колдуна, напоминающей сейчас ещё одну обожжённую деревяшку, сырую внутри и от этого почерневшую лишь снаружи, раздавались свист, топот множества ног и крики, которые оборвались в один момент, едва с головы пленницы слетел мешок, чтобы через мгновение загрохотать с новой силой и ещё больше стать похожими на лай собачьей своры.

– Привет!!! – закричала Анаис, медленно двигаясь к краю деревянной сцены. – О, здравствуйте! И я рада вас видеть! Здорово, что пришли! Парижская юстиция, как всегда, на высоте. – Женщина задрала голову к верхушке городской ратуши. – Мой король, приветствую вас! Гореть при вас – большой почёт! – прокричала Анаис. – Отчего же вы спрятались за штору, мой король? Или вы надели мантию в цвет занавесок? Вам нечего стесняться!

Молодой палач встал на колени и опустил вниз обе руки, помогая забраться на постамент грузному вельможе. Облачённый в тугие бархатные штаны, тот едва мог согнуться или присесть, отчего напоминал инвалида, которому вместо обрубленных конечностей воткнули несгибаемые палки.

– Ещё немного, месье Жерар, ну?

– Не оброни меня, – кряхтел тот.

– Вам ли не знать моих крепких рук, месье Жерар? Я рубил головы всю свою юность, а это не так-то просто, – бубнил палач, подтягивая вельможу за подмышки. Снизу взмокшему от государственного бремени чиновнику помогали двое стражей. Они придерживали его и подталкивали «святую инквизицию» под тяжёлый бархатный зад.

С шумным вздохом господин забрался на край «позорной сцены», куда в тот же момент с ликованием нахлынула толпа человеческих тел, напоминавшая морскую волну, задумавшую изменить напором береговой рельеф. Едва вельможа занял своё место, настроение в толпе переменилось: вместо испуганных глаз на сцену таращились люди с остервенелыми лицами. Они с ненавистью смотрели на хрупкую женщину, едва ли напоминавшую исчадие ада.

– Смотрите, – выкрикнул кто-то из толпы, – на её губах кровь! Бог показывает её грехи! Она… она ест младенцев!

– Нет, милый, это земляника. В Бонбет, скажу я вам, отменно кормят, – рассмеялась Анаис.

– Она хотела сбежать… напала на стражника, вырвала у него сердце и съела! Мне рассказала про это его невеста! – послышалось с другой стороны.

– Она отравила графа Якоба Маро и его жену! Сжечь ведьму! – прокричал кто-то густым басом. Из толпы показался первый поднятый кулак.

– Сжечь! Сжечь! – скандировали люди.

– Месье Маро жив!

– Чудом выжил, – гудела толпа.

– Она околдовала бедняжку Маро. Сюзанна мучилась. – Из толпы кинулась какая-то женщина и, упёршись в стражника, стоявшего возле ступенек, развернулась. – Я видела сама, своими глазами… С головы у неё попадали все волосы, а затем она ослепла. Её веки слиплись, глазницы превратились в гладкую кожу. – Трясущимися руками женщина оголила плечо. – Как здесь… её лицо стало такое же… гладкое и ровное! Ни губ, ни носа, ничего… она задохнулась!

– Вот психопатка, – буркнула Анаис. – Хотя придумано неплохо.

– Так, послушай-ка, дьявольская кукла… пока инквизиция зачитывает приговор, я требую, чтобы ты закрыла свой поганый рот! Очень скоро я дам тебе время как следует высказаться – подожгу, вот тогда и поговоришь, – шипел палач. – И заканчивай кривляться, а то светишься, как богатая вдовушка! Если я услышу хоть писк, я оболью поленья козьей жижей, и они будут едва тлеть, а ты, дьяволица, будешь трястись от страха, пока твоё жалкое сердце не разорвётся.

– Я крепче, чем кажется, – проворковала Анаис и, получив в ответ оплеуху, вскрикнула, дёрнулась, едва не упав, но устояла и даже презрительно сплюнула себе под ноги кровавый сгусток. Толпа зашлась ликованием. Площадь скандировала имя «героя» и рукоплескала ему так, будто перед ними стоял благородный воин, вызвавшийся защитить город. В один миг, как по указке, люди задрали кверху руки, показав тысячи одинаково голых кистей, превративших человеческую реку в мучнисто-жёлтое поле рослой пшеницы, такой же ровной и такой же пустой.

Тем временем, покряхтывая и отдуваясь, читарь выудил из бархатного камзола бумаги, встряхнул их и уставился перед собой. Он жевал губами и ждал, но, так и не дождавшись тишины, выкрикнул удивительно чистым, пронзительным голосом, больше подходившим искреннему миротворцу, чем лживому старому чтецу:

– Сегодня праздник! День высочайшей Божьей справедливости! Сегодня мы празднуем победу над нечистью! Каждый суд над слугой дьявола – победа Бога и нас, его служителей. Хвала Святой инквизиции!

– Хвала Святой инквизиции! – проревела толпа.

– Великое зло не дремлет! Едва сомнения сменяют веру – властвует Сатана. Душа без Бога служит демонам и пороку.

– Сжечь, сжечь! – вопила толпа.

– Она, – верещал глашатай, – хохотала даже под пытками! Это ли не доказательство её сатанинской души? Ей помогает сам дьявол!!!

– Сжечь! – надрывалась площадь.

Глашатай довольно хмыкнул, ведьма же смущённо замерла.

– Обожаю это, – прошептала она. – Прекрасно излагает! Я в восторге! Сколько внимания! Сколько чуткости! Прекрасные люди. – Анаис не сводила взгляда с толпы божьих слуг, желающих ей смерти. – Сколько же у моего отца учеников! Его школа растёт. Пожалуй, только ей, – ведьма высмотрела в толпе заплаканную девушку, – ей меня жаль. Но что она может? Меня ненавидят тысячи! Желайте… желайте мне смерти и учите этому своих детей – тогда они научат страху и ненависти своих!

Вельможа воздел руку к небесам. Всё больше напоминая церковного проповедника, он продолжал возмущённо и величественно вещать о ведьминском беззаконье. Этот громогласный монолог был слышен каждому, кто глазел на него, стоя подле его «бархатных» толстых ног, или в гуще человеческих тел, или по самому краю площади вдоль домов, высовывался из окон или восседал на крыше, не желая пропустить ни одного мгновения предстоящего зрелища. И если бы кому-то в тот момент вздумалось заткнуть уши и взглянуть на безмолвно открывающего рот уродливого здоровяка, то он бы понял, за что держат в инквизиции эту страшную образину: его исключительный голос был способен завораживать разум.

– …И тогда ведьма обездвижила графа Маро колдовским обрядом, связала его руки и ноги и надругалась на ним! Неделю она держала его в своём доме и принуждала к грязным утехам. Всё это время граф находился в беспамятстве. К счастью, он мало что запомнил. Когда сознание возвращалось к нему, злодейка вновь требовала бесстыдств, угрожая ему кинжалом. Месье Маро умолял прекратить издевательства, но эта развратная женщина лишь зло насмехалась и продолжала опаивать графа колдовским зельем под видом винного напитка, для туманной дурноты.

– Бедный, бедный Маро… надо же так страдать! Невероятное мучение! Немыслимое! – шептала Анаис.

– Спустя неделю зелье накопилось внутри графского тела и проникло в разум, – вещал глашатай. – От этого месье Маро совершенно обезумел. Он стал немощной куклой. Сам того не ведая, граф превратился в орудие расправы над собственной женой. Бесстыжая ведьма приказала ему взять бутылёк с отравой и вылить его в суп графини. Граф почти не помнил того разговора, но заверил суд в том, что ведьма убедила его: это снадобье для молодости.

– Для молодости и красоты, тупица! – процедила Анаис.

– Но, как оказалось, там находилась ядовитая ведьминская слюна! На следующий день бедняжке графине сделалось худо. К вечеру она умерла. Граф на исповеди покаялся и рассказал о случившемся падре. Благодаря месье Маро, его чистейшему сердцу, желанию наказать убийцу жены инквизиция сегодня празднует очередную победу. Теперь мы вздохнём с облегчением. Бесовское отродье через четверть часа окажется на костре.

Толпа заревела от радости.

– Триумф глупости, – усмехнулась Анаис.

– Улыбаешься? – раздалось глухое мяуканье поблизости.

Возле деревянной балки на булыжных камнях сидел чёрный кот. Животное безучастно водило головой, жмурилось и изредка разевало пасть.

– Где тебя носит? Чуть всё не пропустил, – зашептала Анаис.

– Да, казнь и впрямь обещает быть захватывающей, – мяукнул кот. – Белла здесь, Мартина тоже… и Эрик – хотя я сам его не видел, врать не буду.

– Это зачем? – удивилась Анаис.

– А ты ещё не поняла? Пришли проститься: всё-таки сёстры, брат.

– Что ты несёшь? Зачем со мной прощаться? – нервно спросила Анаис.

– Ты нарушила отцовский запрет, тебе это так не оставят.

– Мартиш, прекрати, ничего не будет, папа́ не знает.

– Знает, – уверенно заявил кот. – Сатана всё знает.

Ведьма благодушно закатила глаза и громко рассмеялась. Она хохотала и хохотала, пока её взгляд не остановился посреди толпы.

– Белла, – одними губами проговорила она, меняясь в лице: воодушевление сменилось растерянностью. Её плечи содрогнулись, ноги ослабли, а глаза стали тёмными, будто разум наполнился туманом и глухотой. Голоса стали отдаляться, делаясь отголосками; перед глазами понеслись чёрные вихри, уносящие в темноту воздух, свет и людей. Её внезапный страх осчастливил всех, кто так долго этого ждал.

– Что же ты не радуешься, ведьма? – спросил палач, подталкивая пленницу в плечо. – Самое время хохотать.

На непослушных ногах Анаис спустилась на землю и подошла к обложенному хворостом высокому бревну. Рослый страж стиснул её плечи верёвкой, накрепко привязав к деревянной опоре.

– Ты разозлила отца, Анаис, – зашипел ей в спину женский голос.

– Он предупреждал… ты ослушалась, – продолжил другой.

– Мартиш, – еле слышно позвала ведьма и закрыла глаза, – беги… беги к нему, может быть, ты успеешь… беги, Мартиш, проси за меня.

– Поздно, Анаис, – промурлыкал кот.

– Беги в собор, Мартиш, – еле слышно говорила Анаис, – там, на барельефе, у главного входа, возле Архангела с весами, очередь в ад, ты знаешь… Попроси прислужника наклонить весы и пустить тебя в преисподнюю… скажи ему: «Исчадие Мартиш – к царю. Это срочно». Беги…

Мартиш оглянулся, немного помедлил, посмотрел на голые ступни хозяйки, безвольно висевшие над сухими вязанками, и шмыгнул в густую толпу.

Тем временем вельможу спустили с подмостков. Не дожидаясь исхода, он уселся в поджидавшую его повозку.

Началась суматоха: пробираясь к кострищу, зрители наседали друг на друга и давили соседей, толкаясь локтями.

– Отправляйся в Тартар, – выкрикнул кто-то.

– Адских мук тебе, ведьма!

– Поделом, грешница!

– Что вы сделали с собой? Что вы делаете друг с другом? – прошептала Анаис, и по её щекам покатились слёзы. – О тебе плачу, папа́… Я такая же, как и они, не внемлю твоим урокам, я возвращаюсь домой.

Палач медлил. Он уже давно держал в руках факел и мог в любую секунду опустить его на сухие ветки, но стоял у кострища, вытянув вперёд руку, и ждал.

Люди бесновались, они выкрикивали ругательства, призывали начинать, но слуга инквизиции стоял неподвижно. Впору было звать дирижёра. Одним жестом он бы успокоил толпу.

– Сжечь, сжечь, – подсказал им палач.

– Сжечь, – подхватили первые ряды. – Сжечь, сжечь, – неслось разноголосо за ними.

– Сжечь, – заревело скопище, повторяя слово наперебой.

– Сжечь, сжечь, – скандировала уже вся площадь.

Палач, широко расставив ноги, поднял факел высоко над головой. Переполненная народом площадка перед ратушей, все прилегающие улочки и крыши домов поблизости, все балконы и ложи, заполненные людьми, стали единым организмом, знавшим только одно слово. Обходя привязанную пленницу, убийца Анаис поджигал сухие ветки смертельного костра и слышал, как без малого сто тысяч человек подбадривают его.

В стороне от скопища, напротив холста на деревянной подставке, стоял бородатый человек. Поглядывая на ведьминский костёр, художник водил по холсту кистью и иногда выставлял вперёд руку, чтобы, прикрыв один глаз, примериться к чему-то деревянной палочкой помазка.

За его спиной всхлипывала невысокая девушка. Не в силах смотреть на оранжевое пламя с чёрным дымным хвостом, она стояла отвернувшись и спрятав в руках лицо. Из мокрых глаз сочились капельки слёз, проталкивались к скулам, текли мимо круглого подбородка до длинной шеи.

Неожиданно она оборвала всхлипы. Слёзы высохли. Она переменилась в лице, с вызовом поглядела на кострище, бунтуя от злости и несправедливости, но, сделав несколько шагов вперёд, заглянув через плечо художника на полотно, вновь стала милой и прелестной. От восхищения взгляд её стал влюблённым и счастливым. Она рассматривала то руки художника, то его кисть, то досточку, по которой он водил палочкой с волосками.

– Сюда, Мартиш, сюда, исчадие, – зашипела девушка, заметив животное в просвете человеческих ног. – Пошли-ка отсюда.

Держа на руках огромного чёрного котищу, девушка обогнула толпу, улыбнулась охранникам и прошмыгнула за деревянную перегородку, столкнувшись с бледным Локом.

– Ой, извините, можно мне пройти? – спросила она палача и опустила глаза, как и подобало милой юной мадемуазель.

– Такой красавице можно всё, – поклонился палач, провожая красотку взглядом.

– Эй, возница, – зашептала Анаис, подойдя к повозке, которую покинула час назад, – подвезёшь меня? Ты же добрый дядя… да? Ну вот и чудно, – обрадовалась ведьма и забралась наверх.

Париж. Музей Пти-Пале.

Наши дни.

– Дедушка, смотри-ка, – выкрикнула девчонка лет одиннадцати, остановившись возле картины. – Это что же, ведьма?

К ней поспешил пожилой высокий мужчина. Он приблизился к стене и, внимательно оглядев полотно, улыбнулся:

– Это казнь ведьмы. Очень старое полотно. Представь только, ему без малого четыреста лет.

– Её убивают? – спросил ребёнок, остановив пальчик на объятой пламенем женской фигуре.

– Сжигают, – кивнул дедушка.

– Её убивают, а она улыбается? – поразилась девочка. Дед кивнул и нехотя добавил:

– Это старая сказка, Анаис. Если захочешь, я как-нибудь расскажу её тебе.

– Расскажи, – потребовала девочка. – Прямо сейчас!

– Ну что ж… – негромко сказал дедушка и, положив ладонь на плечо внучке, неторопливо побрёл по длинной галерейной анфиладе. – Когда-то, несколько тысяч лет назад, жил счастливый отец. У него было тринадцать дочерей и тринадцать сыновей. Он очень любил своих детей. Когда они выросли и им пришло время покинуть родительский дом, он пожелал каждому счастья и лёгкой жизни.

– Но это не всё, – девчонка хитро улыбнулась.

– Нет, – ответил пожилой мужчина, – это только начало…

Муж, жена и контрабас

Эта любовная история произошла в небольшом итальянском городке.

Городок тот был не то чтобы живописным, как, к примеру, места с историческим прошлым, но здесь абсолютно точно было нечто, отражавшее постоянство итальянской жизни: уют и зелень, узкие улочки, маленькие кафе, круглый фонтан на центральной площади и прелестные домики городской мэрии и суда. Они стояли так близко друг к другу, что, были бы они из одного камня, различить, где тут судят, а где жалуют, удалось бы не сразу.

Из центра за город, к фермам и загородным домам, разбегались десяток аллеек, и если в форме фонтана виделось солнце, то спицы дорожек казались его лучиками.

Как в любой итальянской местности, здесь были хорошее вино, напевная музыка и тёмноволосые красотки – совершенные создания со звонкими голосами.

И конечно, как обычно бывает, все местные знали друг друга и всё друг о друге. Это назойливое любопытство они называли заботой и объясняли его просто: именно так, почти родственно, и должны жить близкие соседи.

Обстановка в городке напоминала заговор соучастия и могла показаться странной, чрезмерно подозрительной. Однако именно это создавало особенную, волнующую напряжённость, делая из любой мало-мальски интересной новости настоящее событие.

Это в мегаполисах людям нет друг до друга никакого дела, жители безразличны к окружающим и внимательны только к самим себе. Здешние же были на редкость чуткими, обладали острым зрением, прекрасным слухом и феноменальной памятью. Им удавалось подмечать у соседа все перемены и досконально их изучить ещё до того, как о них решался рассказать сам сосед.

Возможно, ещё и поэтому горожане были искренними, ничего из себя не изображающими, реагировали на всё натурально, как есть, поскольку понимали: иное не имело совершенно никакого смысла, любая хитрость будет непременно разоблачена, а обман обязательно раскрыт.

Они не упускали шанса разжиться новостями о соседях, поэтому, медлительно прохаживаясь по улочкам, называли свои изыскания бдительностью, а вовсе не бездельем. Как иначе разузнать, почему в гончарной мастерской всю ночь горел свет или отчего на личике сеньоры Мариани счастливая улыбка, в то время как сеньор Мариани, напротив, имеет жалкий вид? И как связаны данные обстоятельства с тем, что в город приехал Лучано де Верьян – старый друг сеньоры, который, к неудовольствию сеньора Мариани, слыл удачливым брокером, выдавшим после рюмки граппы подробности о своей первой любви, доставшейся другому.

Впрочем, событие подобного масштаба считалось удачей: адюльтер приравнивался к кинофестивалю или выставке, которые обходили городок стороной, что, вероятно, и толкало жителей развлекаться по-житейски.

То, что случилось этой весной, не на шутку взбудоражило всех. Эта новость стала для местных самым настоящим «торжеством с шествием барабанов и литавр». А всё потому, что героями истории стали известный на весь город музыкант и его жена. Молодая пара приковала к себе интерес всех без исключения: от городских клуш до знати и интеллигенции. Всеобщее внимание придало скандалу культурности, хотя случай этот казался глупой выходкой.

Глядя на героя – воспитанного человека, можно было подумать, что он какой-нибудь хулиган, считавший известность музыканта связанной не столько с талантом, сколько со славой скандалиста.

Этот любовный пассаж начался задолго до того, как попал в категорию происшествий. Сперва всё выглядело обыкновенно и не особо выделялось в любовной атмосфере этих мест, лишний раз подтверждая, что каждая итальянская драма заканчивается любовью либо ею начинается или же всегда имеет её в виду, поскольку обильные на чувства итальянцы обязаны всю жизнь страстно любить, нежно вспоминать или неистово желать, чтобы непременно томиться, изнемогать и кем-то грезить.

Мы опустим подробности, предшествовавшие союзу нашей парочки, изобиловавшие истомой, признаниями и многозначительными прикосновениями, упомянув лишь о том, что на этапе романтической привязанности наш главный герой, Джузеппе (а иначе и не могли звать итальянского музыканта), проявлял настолько излишнее усердие, что буквально преследовал свою будущую жену.

Он присутствовал рядом с ней с упорством, достойным восхищения, и даже поздними вечерами, когда, казалось бы, после долгих прогулок и страстных объятий сердечный пыл должен был затихать, Джузеппе развлекал любимую виртуозной игрой на контрабасе, вкладывая в игру всю свою страсть.

Под его натиском невеста продержалась недолго: всего-то с конца весны до ноября – и, сказав матери, что «так он никогда не закончит играть под нашим балконом», дала согласие стать его женой.

Потом были свадьба и рождение детей – прекрасные события, которые, пожалуй, уже никак не могли стать хоть какой-то значимой угрозой семейному счастью.

Казалось бы, ну как две прекрасные дочери могли стать причиной недомолвок или поводом к ссоре?

«Не могли!» – воскликнет любой и будет не прав, позабыв о том, где мы.

Надо хорошенько знать темперамент южных красавиц и понимать душевные перемены, сопутствующие материнству. Так и у нашей сеньоры Дженаро обнаружились черты господствующей королевы, ощутившей всю полноту власти над подданными и землёй, несмотря на мизерное количество слуг и небольшую территорию своего дома, всего в каких-то два акра.

Впрочем, обвинять её в том было бы неверным, поскольку любая итальянская дама вместе с материнством приобретает полные права на семью, что с удовольствием утверждает все последующие годы.

Мария – а именно так, по-библейски, звали сеньору Дженаро – до появления младенцев была просто прелестна. С рождением же дочерей она расцвела и ещё больше похорошела. Из гибкой и юной красавицы, напоминающей едва распустившийся пион, она превратилась в знойную розу с тёмно-красными лепестками и… опасными шипами.

С каждым днём женщина становилась всё важнее, а к обожавшему её Джузеппе – всё требовательнее. Сеньор Дженаро поначалу был совершенно счастлив: его любимая перестала скромничать и открыто заявляла о своих желаниях и недовольствах.

Отчего-то Марии стали невыносимы контрабас и ежевечерняя игра Джузеппе. Не желая гневить любимую, Джузеппе прекратил играть каждый день, сократив упражнения до двух дней в неделю.

Однако Мария не простила ему и этого. Однажды она велела мужу убираться «вместе со своим контрабасом» на чердак.

– Джузеппе, – гневно шептала Мария, – девочки не спят, прекрати шуметь. Твоя музыка слышна отовсюду.

– Но, милая, – оправдывался муж, – я едва прикасаюсь к струнам, моя игра лишь успокоит малышек.

– Забирай свою гигантскую скрипку и отправляйся вместе с ней на чердак, – ругалась Мария, – да закрой плотнее за собой дверь.

– Конечно, любимая, – мрачно пробормотал Джузеппе и, уложив инструмент в футляр, отправился под крышу дома.

Но совсем скоро новая, темпераментная Мария опять начала выговаривать мужу:

– Джузеппе, так не пойдёт. От твоей игры во всём доме трясётся потолок! Теперь мне кажется, что там, наверху, притаился страшный зверь. Когда ты ворочаешь контрабас, он скребётся когтями по полу, а когда принимаешься пилить – воет. Ты пугаешь девочек. Едва ты начинаешь, просыпается Анна и не спит ровно до того момента, пока ты не закончишь!

– Значит, ей нравится моя игра, – обрадовался Джузеппе.

– А Лауре нет, – усмехнулась жена. – Отправляйся-ка ты лучше в подвал да не забудь закрыть за собой плотно дверь. Может быть, так дети будут спать, не слыша этой унылой музыки.

Джузеппе окончательно сник. Он хотел было сказать, что когда-то именно эта музыка их объединила, напомнить жене, как она выходила на балкон, едва его большая скрипка начинала своё чарующее пение, но промолчал, молча упаковал контрабас и сделал так, как хотела жена.

Спустя пару дней Мария вновь проявила характер:

– Джузеппе, ты неисправим. От твоей игры сотрясается пол! Мне кажется, я хожу по доскам, под которыми преисподняя, и там, – Мария ткнула пальцем, – прислужники дьявола мучают грешников, а те истошно воют. Теперь просыпается Лаура и не спит, пока не стихнут их рыдания!

– О, значит, и моя вторая дочь влюбилась в пение контрабаса, – обрадовался Джузеппе.

– Возьми-ка ты свой контрабас и выброси его! – крикнула Мария. – Я не желаю больше слышать его душераздирающего воя и не хочу, чтобы мои девочки боялись! Ещё не хватало, чтобы они увидели эту ужасную машинку. Только представь: они подрастут и встретятся с этой громадиной. А если он не удержится и придавит их?

– Но Мария?!

– Не может быть и речи!!! – воскликнула Мария. – Контрабас – опасная затея! Ты должен выкинуть инструмент и навсегда забыть о нём! Я не желаю, чтобы он причинил нашим детям вред!

Мария вышла, а Джузеппе остался в печали. Он страстно любил жену, она была его идеалом, музой, но и инструмент вдохновлял его, и, к слову сказать, вдохновлял гораздо дольше.

Контрабас для Джузеппе не столько был путеводной звездой или предметом гордости, сколько служил крепкой бронёй его творческой душе, которая, как и у любого одарённого человека, была ранима и не выдерживала борьбы с суровым миром.

Избавиться от контрабаса было так же невыносимо, как самовольно лишиться глаз, слуха, рук и ног и при этом пытаться быть хоть и ополовиненным, но счастливым.

Весь день Джузеппе не находил себе места. Поздним вечером он отправился за советом к соседу. Ромео слыл знатоком женских душ и, как никто, мог понять бедного Джузеппе, а может быть, и придумать способ убедить Марию смириться и принять увлечение супруга.

– Джузеппе, – сказал Ромео, выслушав печальную историю, – давай-ка я спрячу твой контрабас в одно укромное место и помогу выбросить его футляр, чтобы успокоить твою бедную жену. Когда всё утихнет, ты сможешь вернуть контрабас и играть столько, сколько вздумается.

– Хорошо, – согласился Джузеппе, – ты прав, мой друг, так мы и сделаем.

Этой же ночью Джузеппе вынес контрабас и оставил его в саду, возле калитки соседа. Ромео, как и было условлено, забрал его и спрятал.

На следующий день Ромео прибыл к Джузеппе с тележкой. Он важно и нарочито громко зашёл в дом и обратился к Марии:

– Я пришёл к вам, сеньора Дженаро, чтобы помочь вашему мужу избавиться от этой страшной этажерки со струнами. Она бы больше подошла великану, чем такому интеллигентному человеку, как наш Джузеппе.

– Вот и я твержу ему о том же, – обрадовалась неожиданной поддержке Мария.

– Да-да, – заверил её Ромео, – великаны пьют портвейн и развлекают игрой на контрабасе своих подружек! Нашему Джузеппе надо бы что-то поизящнее… например тоненькую баттуту. Тогда он смог бы тренировать дирижёрские навыки почти бесшумно.

Мария была полностью удовлетворена. С нескрываемой радостью она поглядывала на мужа.

– Твой друг говорит верные слова, – серьёзным голосом заявила она и со снисхождением к бедному Джузеппе добавила: – Тебе бы стать таким же мудрым, как и он!

…Недаром Ромео называют большим знатоком женщин: он мог бы быть настоящим учёным!

– Мы сейчас же погрузим контрабас на тележку и увезём к обрыву, – сказал Ромео, показывая на горизонт. – Мы скинем его в самую глубокую пропасть, чтобы больше никогда его гнусавые звуки не тревожили ни тебя, ни твоих прелестных дочерей, Мария.

Согнувшись, Ромео взялся за пустой футляр и закряхтел.

– Мне не поднять его в одиночку, – воскликнул он. – Помоги же мне, Джузеппе! Эту машинку придумал сам дьявол. Наверное, он заставляет грешников перетаскивать контрабасы из одного конца ада в другой. Должно быть, он весит целую тонну!

Вдвоём они погрузили почти невесомый футляр на тележку и, придерживая его, выкатили на улицу.

– Джузеппе, куда же ты везёшь свой контрабас? – окликнул парочку сосед из дома напротив.

– Мы с Джузеппе решили избавиться от него, – крикнул Ромео.

– Ох, как жаль, Джузеппе, – расстроился сосед, – я любил твою огромную скрипку: она так красиво пела! Я слушал тебя и вспоминал юность, то время, когда я встретил свою Лилиану, – грустил старик.

– Сеньор Дженаро, – окликнула Джузеппе ещё одна любопытная горожанка, – куда это вы направились со своим контрабасом?

– Мы идём скинуть его со скалы, сеньора Андриана! Его звуки мешают детям Джузеппе спать, а наш музыкант обожает своих девочек, – пояснил Ромео и прошёл мимо сплетницы.

– Какая жалость, сеньор Дженаро, – крикнула горожанка, – я любила ваш контрабас! Особенно на празднике весны, когда вы забирались на сцену и радовали нас весёлым джазом! Вспомните, как все танцевали!

Джузеппе тяжело вздохнул и опустил глаза.

– Джузеппе, – окликнул его молодой парень.

– О, Марко, дружище, – обрадовался Джузеппе.

– Неужели то, что говорят, – правда? Кому же я буду подыгрывать со своим бубном на празднике весны? А как же мой день рождения? Мы хотели устроить концерт!

– Я ничего не могу поделать, Марко, прости меня, – грустно ответил Дженаро, – мои дети перестали спать, а Мария… она… я должен, – сознался Джузеппе.

Марко тяжело вздохнул, помрачнел и растерянно поплёлся следом за тележкой, объясняя каждому встречному:

– Джузеппе решил скинуть со скалы свой контрабас.

– Нам жаль, Джузеппе!

– Как же так, дон Дженаро?

«Похороны» контрабаса собрали полгорода. Люди стояли на краю обрыва, уговаривая музыканта остановиться, но Джузеппе был решителен.

Под лай дворовых собак и девичьи вздохи футляр полетел вниз.

⁂

Миновала неделя.

На фоне мрачного и молчаливого Джузеппе жена его напоминала буйную позднюю весну, с солнцем и блудом.

Довольная собой, похожая на капризного ребёнка, получившего всё желаемое разом, Мария обращалась к мужу со всепрощающей улыбкой, полной любви и нежности, а тот, напротив, поглядывал на супругу сконфуженно, неодобрительно, перебарывая в себе обиду.

Его одолела предательская слабость, тело не слушалось гудящей головы. Едва он принимал сидячее положение, как в руках начиналась непривычная дрожь: подушечки пальцев покалывало, а сами пальцы перебирали воздух, как будто ласкали струны.

Заметив это, Мария, жаждущая ласк, предложила мужу помузицировать на ней и дать своей творческой душе полную волю, заверив любимого, что более благодарного инструмента, чем её тело, у него никогда не было и не будет, однако, попробовав, сеньор Дженаро ещё больше погрустнел и признался, что это совершенно не то, что было у него с контрабасом, – ни по ощущению, ни по звуку.

Мария на мужа разозлилась, а затем и обиделась. Джузеппе же впал в состояние, сравнимое с ужасом: ему начало казаться, что его ладони существуют отдельно и ему более не принадлежат. Он подозревал, что они отправились следом за скрипкой в сад Ромео и теперь устраивают для соседа концерты, а может быть, они вступили в сговор с разумом и намекают на то, что хозяин совершил ошибку: избавившись от дела своей жизни, предал самого себя.

Едва сеньор Дженаро закрывал глаза, ему чудился контрабас. Подобного с ним не случалось даже во времена, когда его пылкий разум целиком и полностью занимала любовь.

В своих мечтах он подходил к инструменту и сперва поглаживал его, а потом, обнимая сзади, начинал играть.

Все его сны напоминали концерты: ночи одинокого музицирования сменялись шумными представлениями, на которых Джузеппе выступал перед восторженной толпой, но среди слушателей он так и не смог разглядеть Марию.

Уже неделю бедный сеньор Дженаро таился от жены, опасаясь, что она заметит его несобранность или, того хуже, назовёт душевно нездоровым. Хотя он и сам понимал, что оснований для этого более чем достаточно.

Вслед за снами Дженаро одолел страх: ему начало казаться, что ещё чуть-чуть и он разучится держать смычок, а затем понимать ноты. Его пальцы стали непослушными, немыми; он с трудом сгибал их, чтобы взять чашку или бритву, а читая, предпочитал класть книгу на стол.

Промаявшись семь дней, потеряв в весе и прибавив в возрасте, он не выдержал, признал служение контрабасу своей судьбой и заспешил к Ромео за исцелением.

– Ромео, – зашептал ему Джузеппе, – нельзя ли мне хоть немного поиграть? Я буду играть тихо, никто ничего не услышит и не разгадает нашего обмана! Даже если кто-то услышит музыку, то будет думать, что на крыше магистрата собрались скрипачи.

– Отчего же нельзя? Конечно! Твой контрабас в саду донны Креоле! У Анджелы огромный сад, там никто ничего не услышит. Отправляйся к ней прямо сейчас, пока Мария укладывает дочерей.

Со всех ног бросился Джузеппе в сад к донне Креоле.

Перебравшись через изгородь, он заметался по саду.

– О, – воскликнул сеньор Дженаро, обнаружив возле большого дуба свою огромную скрипку, – как же я скучал по тебе, мой милый друг… я больше никогда тебя не оставлю!

…Он уселся на поваленное дерево и, обняв такой родной деревянный остов, начал гладить изгибы контрабаса и гладил их до тех пор, пока в руки не вернулось тепло, а пальцы из деревянных не стали вновь послушными и живыми.

С того дня каждый вечер Джузеппе спешил к донне Креоле. С утра и до сумерек он поглядывал на часы, прикидывая время до вечернего променада в музыкальный сад, где его ждали несколько часов самозабвенного растворения в музыке.

С самого первого дня Джузеппе казалось, что он там не один. Он убеждал себя, что в огромном саду, кроме маленьких белок и енотов, никого нет, но всё равно его не покидало странное ощущение, что кто-то слышит звуки его музыки.

Спустя несколько дней он заметил рядом с поваленным деревом удобный стул, а на следующий – обнаружил невысокий столик и графин с водой. Затем появились деревянный уступ для контрабаса, тёплое покрывальце для него самого и бутылочка «Бардолино».

Оглядевшись, он обратил всё своё внимание на стоявший вдалеке хозяйский дом и развернул стул так, чтобы мелодия обрела путь.

Все следующие недели сеньор Дженаро понемногу придвигал стул ближе к дому. Он добрался до края зелёных веток, за которыми начиналась залитая светом площадка… и там остановился.

Каждый вечер он замечал, что на балконе особняка появляется женский силуэт и не пропадает всё время, пока продолжается его игра.

Спустя несколько дней сеньор Дженаро понял, что фигура возникает даже раньше, чем начинается его концерт, а на следующий день он услышал овации и голос:

– Прелестная музыка! Не останавливайтесь! Сыграйте ещё. Прошу вас!

Услышав это, воодушевлённый Джузеппе схватил стул и вынес его на площадку перед домом, прямо под балкон красавицы донны Креоле.

– Моё почтение, уважаемая донна Креоле, – поздоровался Джузеппе и поклонился даме.

– Как я рада вам, Джузеппе! – всплеснула руками женщина и одарила сеньора очаровательной улыбкой. – Ваше выступление для меня сущая радость! Принимать в гостях такого талантливого музыканта, как вы, – невероятная удача!

Анджела подошла к перилам и слегка через них перегнулась.

– Едва Вы прикасаетесь к струнам, в саду замолкают птицы. Они так же, как и я, сеньор Дженаро, не смеют перебить вас. Ваша игра утешает меня, я наполняюсь музыкой. Звуки скрипки отыскали во мне глубину, о которой я не знала… они раскрепостили меня, Джузеппе.

Прошу же вас… умоляю… не томите… продолжайте!

⁂

– Мария, куда это каждый вечер торопится Джузеппе? – спросила как-то соседка молодую мать.

– Не знаю, Фреда, – растерялась Мария, – я так устаю за день, что засыпаю вместе с дочерьми.

– Вот уже второй месяц, как он куда-то спешит!

– Может быть, кто-то просит его о помощи? – задумалась Мария.

Фреда покачала головой.

– Может быть, друзья зовут сыграть его партию в карты? – предположила Мария.

– Хорошо бы, кабы так, – ответила Фреда и закусила губу, – только знаешь ли… я никогда не видела, чтобы так торопились к друзьям.

– А куда же? – расстроенно спросила Мария, не понимая намёков старой Фреды.

– Ты его жена, тебе лучше знать, – пожала плечами Фреда и попрощалась с Марией.

Позднее сеньору Дженаро остановила донна Друмина.

– Ох и расстроился мой Марко, – начала она, едва увидела Марию.

– Что же с ним приключилось? – заволновалась Мария.

– Они с Джузеппе каждую весну играли джаз возле Собора, на площади… или ты забыла?

– Нет-нет, – торопливо ответила Мария, – конечно же… праздник весны.

– И что теперь, уважаемая сеньора Дженаро? – с вызовом спросила Друмина. – Теперь у вас дети, – многозначительно сказала она. – Всё изменится.

– Что же должно измениться? – расстроилась Мария.

– То самое, моя дорогая… то самое, – Друмина отвернулась, но, немного подумав, вновь обратилась к Марии: – и лучше бы вам узнать, куда пропадает Джузеппе вечерами!

Тем же вечером Мария решила поговорить с мужем.

– Куда это ты собираешься? – спросила она, заметив, как Джузеппе чистит свои парадные туфли.

– Я решил прогуляться перед сном. Не хочу тебе мешать, – сказал он, даже не взглянув на жену.

– Сегодня только вторник, а ты… ты вырядился так, будто собрался на воскресную службу!

– Что за вздор? – упрямо сказал Джузеппе. – Я, что же, не могу прилично выглядеть во вторник?

Мария продолжала оглядывать мужа.

– Мои туфли прохудились, вчера я вымок под дождём, – мягко сказал он и затряс лакированным башмаком.

– Поэтому каблуки твоих выходных туфель стёсаны, дорогой? – присмотрелась Мария. – А этот комок грязи? Он лежал в коробке из-под обуви! – не унималась жена.

– Ерунда, туфли в полном порядке. Я выходил только что к соседу. Ромео позвал меня поглядеть на свои астры!

– Ромео выращивает астры?

Джузеппе вздёрнул подбородок и замолчал.

– Интересно, знает ли об этом Алексия? – усмехнулась Мария и вышла из комнаты. Спрятавшись за занавеской у распахнутого окна, она увидела, как Джузеппе кинулся прочь из дома. Он перескочил через невысокую изгородь, попал ногой в лужу, выругался и чуть не сбил проезжавшего на велосипеде почтальона.

– Ой, Джузеппе! – воскликнул тот.

Мария прислушалась.

– Я слышал, ты избавился от контрабаса, – продолжал старичок, – мне жаль, Джузеппе… моя мать любила твою музыку. Вечерами она приходила к тётушке Марте, усаживалась на скамейку и слушала твои песни.

– Я тороплюсь, Маттео, в другой раз, – выкрикнул Джузеппе и помчался по дороге.

– Теперь я вынужден играть с ней в шахматы, она обыгрывает меня и хохочет, – выкрикнул почтальон, но сеньор Дженаро его уже не услышал, он бежал по дороге, с каждым шагом увеличивая скорость.

Позади него уже остались улочки и дворики домов, городские скамейки с влюблёнными парочками, а впереди показался городской вишнёвый сад, за которым начиналась изгородь особняка донны Креоле.

Небрежный и торопливый сеньор Дженаро не замечал ни любопытных взглядов за спиной, ни тихих слов вслед. Всё, что его занимало сейчас, ждало за высокой изгородью в саду богатого дома.

– Должно быть, Джузеппе занялся бегом, – провожая взглядом сеньора Дженаро, проговорил сидящий на лавочке старик.

– В выходных туфлях, – кивнул второй.

– Я тоже так когда-то бегал, – мрачно отозвался третий, – рысцой и в дорогих туфлях.

– Мы все так бегали, – буркнул первый. – Марафон в неудобной обуви может позволить себе только молодость.

На следующий день Мария пожаловалась мужу на головную боль и попросила его заняться дочерьми. Три дня Джузеппе исправно исполнял роль заботливого отца. На четвёртый день, когда его руки вновь задрожали и показались ему холодными, а думать о чём-то, кроме светлой площадки под балконом Креоле, не получалось, он дождался, пока Мария заснёт, уложил девочек и выскочил из дома.

Едва услышав стук входной двери, Мария оделась и выбежала следом за мужем. Она еле успевала за ним, но выследила до самых ворот дома Креоле.

Она знала и этот дом, и его хозяйку – высокую статную даму. Знала и то, что донна недавно овдовела.

На следующий день Мария «выздоровела», пораньше уложила девочек и улеглась сама. Как только Джузеппе вышел из дома, она отправилась следом.

Она шла вдоль высокого забора, надеясь отыскать в нём дыру или поломанные прутья, как вдруг услышала знакомую мелодию. Она не перепутала бы эту музыку ни с чем другим: эту партию играл Джузеппе под её балконом, когда добивался её расположения.

Что есть силы Мария дёрнула за железный прут, казавшийся хилым и уже поломанным, и пробралась внутрь сквозь широкую дырку.

Чувствуя, как в горле клокочет гнев, как в груди разливается ярость и досада, она побежала на звук, но, добравшись до площадки, остановилась, не поверив тому, что видит.

Спрятавшись за толстым деревом, она рассматривала деревянный пьедестал около большого дома, собственного мужа, восседавшего на стуле посередине сцены, а также накрытый на двоих столик, стоявший возле него.

Удивление сменилось растерянностью. Женщина выбралась из укрытия и подошла к самому краю тяжёлых веток. Она захотела броситься к Джузеппе и высказать ему всё, но сеньор Дженаро не заметил бы Марию, даже подойди она к нему вплотную, потому как сидел с закрытыми глазами и раскачивался в такт музыке.

Он колебался из стороны в сторону с такой нежной тягучестью и лаской, что Марии на секунду подумалось: муж её впал в беспамятство и, придя в себя, позабудет и об этой игре, и о пьедестале из сколоченных досок, покрытом бархатным отрезом, который, однако, порядочно сбился, чтобы рассмотреть конструкцию и понять, что она сооружена специально для её Джузеппе.

На балконе второго этажа важно восседала дама. Она была столь величественна и спокойна, с таким восхищением смотрела вниз на игравшего Джузеппе, что Мария закрыла руками рот, сдерживая крик и заготовленную тираду о верности и любви до последнего вздоха.

Она опрометью кинулась из сада, вернулась домой и до того момента, пока Джузеппе не вернулся, не могла уснуть.

Другая на её месте высказала бы мужу всё, потребовав клятву больше не ходить по чужим садам. Но Мария была итальянкой, а значит, её женская душа требовала большего.

Она ничего не сказала Джузеппе, а он, напротив, с того дня, казалось, потерял всякую осторожность и, не скрываясь, бросал вечерами: «Буду не скоро».

Спустя пару дней Мария попросила у Ромео тележку, дождалась позднего вечера и, водрузив на неё новый футляр, вывезла его на улицу.

– Мария, – крикнул сосед, – откуда это у тебя новый контрабас?

– Я хочу подарить его Джузеппе.

– Куда же ты везёшь его новый инструмент? – удивился любопытный сосед.

– Везу его к Антонио. Он как следует его проверит и настроит!

– Мария, ты прекрасная жена, нашему Джузеппе очень повезло! – одобрительно кивнул сеньор.

Медленно и аккуратно везла Мария контрабас вдоль улицы и часто останавливалась, перехватывая уставшие руки, хотя кожаный чехол почти ничего не весил.

Она встречала друзей и соседей, и все, кто слышал о новом контрабасе, восхищались её мудростью.

– Марко будет счастлив! – крикнула Друмина. – Скоро эти двое устроят веселье!

Добравшись до дома Креоле, Мария остановилась у калитки и позвонила в звонок. Ей открыл слуга.

– Гость донны Креоле – Джузеппе Дженаро – попросил доставить ему футляр от его инструмента. Разрешите мне пройти и выполнить его просьбу, – соврала Мария.

Слуга впустил её и проводил во двор.

Едва увидев жену, Джузеппе тут же вскочил и бросился к ней. Поднялась и донна Креоле.

– Мария! – крикнул Джузеппе, но жена его остановила.

– Моё уважение, донна Креоле, – поздоровалась Мария. – Добрый вечер, Джузеппе, – улыбнулась Мария мужу. – Я пришла сказать вам, донна Креоле, что это, – она указала на Джузеппе, – мой муж! И у него есть свой сад! Всё ли вам ясно, уважаемая Анджела?

Мария с улыбкой поклонилась высокой женщине, и та, кивнув Марии в ответ, с достоинством покинула балкон.

– А ты, мой любимый, бери-ка свой контрабас, укладывай в этот новый футляр и отправляйся домой.

Мария была так спокойна и величественна, а сказанные ею слова так просты и значимы, что Джузеппе затрепетал. Он выхватил коробку, упаковал инструмент и устремился за супругой вон из сада.

Спустя неделю чету Дженаро посетила важная гостья. Тётя Марии, уважаемая Лучана, прибыла поздним вечером и застала племянницу попивающей чай на балконе. Внизу, на площадке возле дома, сидел Джузеппе и самозабвенно играл на контрабасе.

– Мария, – кинулась тётушка к племяннице и обняла её.

– Что это у тебя под глазом, Мария? – удивилась Лучана, – это же… – от удивления она не могла подобрать слов.

– Всего лишь синяк, тётушка, – отмахнулась Мария.

Лучана с недоверием покачала головой и уставилась в сад, на мужа племянницы, обнимающего большую скрипку. Она повеселела, заулыбалась и заявила с явным удовольствием:

– У вас ничего не изменилось! Джузеппе всё так же романтичен и влюблён в тебя, как и раньше, когда он просиживал все вечера возле твоего дома.

– Да, любимая Лучана, у нас всё так же, как и в то чудесное время, когда Джузеппе был моим женихом.

– Что же я вижу? У Джузеппе под глазом… – вскрикнула Лучана.

Мария снисходительно пожала плечами.

– Всего лишь синяк, тётушка, сущие пустяки.

– Но что случилось? – не унималась Лучана.

– Небольшая неприятность с садом, всё обошлось, – улыбнулась Мария и с любовью посмотрела во двор на играющего Джузеппе.

Маэстро Лариони

– Что с вашими плечами? – выкрикнула женщина. – Лариони, плечи!

Худощавый мужчина скривился и опустил напряжённые руки. Седые пряди выбивались из общей, пока ещё густой массы русых волос и падали на высокий лоб. Серо-зелёные глаза устало и недовольно смотрели на женщину. Лариони замер; казалось, он мог простоять так посреди репетиционного зала до самого вечера.

– Да продолжайте вы, что замерли? – громко скомандовала ярко одетая дама невысокого роста.

Лариони вновь поднял руки и плавно поводил ими в воздухе. Его тело раскачивалось в такт музыке. Сперва туловище уводило фигуру вперёд. Сделав шаг, Лариони замирал. Затем слегка отклонялся назад, чтобы вновь поспешить вернуться, – он вёл себя справа налево, затем обратно и успокаивался к центру. Руки поднимались связными дугами, тряслись, разрезали воздух то быстро и отрывисто, то нежно и бережно. Длинные пальцы изредка смыкались в полусферы.

– Что с лицом? – надрывно спросила женщина.

Лариони расслабил все мышцы и сделался абсолютно безучастным.

– Да вы не проживаете музыку, Марчелло, вам же будто что-то прищемили!

Женщина поднялась со стула и встала совсем близко к ученику. Лариони с опаской взглянул на даму, вновь скривился и закусил нижнюю губу. Он побаивался госпожу Новак с того самого дня, как эту экспрессивную женщину представили ему как будущего преподавателя. Она могла сказать что угодно, выбирая при этом самые насмешливые выражения. Из-под копны пышных пшеничных волос, тщательно и аккуратно уложенных в стиле пятидесятых годов, на Лариони смотрел пытливый взгляд: цепкий, ироничный, уничтожающий.

– Губы не кусать! – звучным голосом отрезала учитель. – Расслабить рот!

Мужчина вытянул губы трубочкой и продолжил ритмичные движения руками.

– Так-так, – кивала головой Клара. – Стоп! – вновь выкрикнула она и щёлкнула пультом. – Смотрите, что вы делаете! – Учитель подняла руки и провела в воздухе дугу странной траектории. – Думаете, вы их этим удержите? – Она кивнула на пустые стулья напротив. – Приказываете им одно, а лицом противоречите! Что за удивлённая гримаса? Чему вы сейчас удивились? Командуете «начинаем», а лицом этот факт опровергаете!

– Клара, уважаемая, я и лицом вполне начинаю, – неуверенно промямлил Лариони.

– Так лицом не начинают, Марчелло, так им дивятся! «Неужели пора начинать?!» – вот что написано на вашем лице! – Клара удивлённо приподняла брови.

– Так и вы тоже удивились!

– Я удивляюсь Вашей безответственности к собственному лицу! Вот чего я жду. – Клара застыла, изображая радостное предвкушение. – А вы что делаете?

– То же самое.

– Вы недоумеваете: начнут ли? А если и начнут – не перестанут? А затеят что-то своё? А вас застыдят? Так вы дождётесь лишь разнобоя! А нужно… – Клара вновь приподняла брови и восхищённо взглянула на пустые стулья. – Уяснили?

Лариони скопировал радостно-удивлённую гримасу.

– Так немного лучше, – недовольно буркнула Клара и щёлкнула кнопкой на пульте.

Руки вновь причудливо замелькали в воздухе. Лицо замерло в сладостном предвкушении. Тело закачалось, а тонкие кисти задвигались по диагонали.

– Так, я сейчас прекращу всякие церемонии, Марчелло. – Учительница выключила звук. – Они давно уже и начали, и усилились, а вы застыли! Вы лицом сильно тормозите, – пикнула Клара и развела руками. – Будем тренировать.

– Ну, Клара! Уважаемая! – простонал Лариони.

– А что делать? Лицо в вашем деле иной раз даже важнее. Давайте, давайте. Иначе вас просто не примут и не поймут, а если и поймут, то вовсе не так, как вы того желаете. Отчего же вы такой лицом недоразвитый?

– Да обычный я лицом!

– Понаблюдайте за мной, Лариони. – Клара указала на себя. – Начнём с малого. Я называю эмоцию – вы изображаете.

– Помилуйте! Мы лишены возможности так бездарно проводить время!

Клара резко встала. Крупные серьги в её ушах затряслись. Грудь бурно вздымалась, негодуя вместе с владелицей. Педагог поджала красно-коралловые губы и картинно подняла глаза к потолку.

– Вы молоды и неопытны. А сказанное лишь убеждает меня в том, что проблема в голове, Марчелло. Мы займёмся лицом непременно и прямо сейчас. Я Левшинскому за вас поручилась. – Она важно подняла палец. – Безэмоциональный пень! – Ткнула она Марчелло в грудь. – Талантливый, но абсолютно невозбудимый!

– Ах так! Не туда тычете, – усмехнулся мужчина.

– Лариони, какой вы смелый на словах и слабый на лицо! – заключила Клара.

– Да что вы к лицу моему придираетесь, я вполне симпатичный! – попытался защититься мужчина.

Клара скорчила недовольную гримасу.

– Обрадуйтесь мне, Марчелло! – приказала женщина. – Будто долго ждали и наконец меня встретили.

– Вы унижаете меня. Радость не выйдет искренней.

– Так сыграйте! Вы обязаны играть!

Марчелло изобразил восторг: лоб покрылся мелкими морщинами, белоснежный ряд зубов открылся в оскале.

– Это вы так радуетесь? – уточнила женщина. – Радоваться нужно так.

Она обворожительно улыбнулась. Обычно ледяной взгляд вдруг засиял мягким светом. Лариони в очередной раз ужаснулся способности женщин к внезапным переменам.

– Я радуюсь вам именно так, как изображаю, уважаемая, – хмуро проворчал Марчелло.

– То есть радости я у вас не вызываю? – Клара покачала головой. – Изобразите тогда, что вызываю.

Лицо Марчелло осталось мрачным.

– А-а-а, – протянула женщина.

– Давайте другой пример, – буркнул Лариони.

– Хорошо. Вы видите Левшинского после долгой разлуки!

Лариони хмыкнул.

– А он был бы вам рад, – с укоризной заметила женщина.

– Можно я встречу Лауру? – перебил её мужчина.

– Да кого угодно, лишь бы в радость!

Марчелло исподлобья резко взглянул на учителя и лукаво улыбнулся. Небольшие миндалевидные глаза ещё больше сузились, плутовато блуждая по женскому лицу.

– О-о-о. Запомните, Лариони. Это никакая не радость, но мы непременно это используем! – потешалась Клара. – Проехали. Дальше. Выдайте мне грусть!

Лариони впал в уныние.

– Это тоска, а мне нужна грусть! Ну представьте, как вашу собачку сбило такси, – предложила она.

– В смысле? Жюли? – воскликнул Марчелло и сделал шаг вперёд.

– О, прекрасно! Запомните! Это, конечно, не грусть, но тоже пригодится. А теперь я хочу, чтобы вы сопереживали.

Лариони построил брови домиком.

– Очень неплохо! Побольше красноречия! – похвалила Клара. – Сделайте попытку заплакать!

Марчелло удивился:

– Да что мне плакать? Я не плакал никогда, точнее, только раз!

– Когда?

– На похоронах бабушки, мне было шесть!

– Вспомните это! – безжалостно потребовала Клара.

– Но это болезненно!

– Немедленно дайте мне бабушку! – резко командовала женщина.

Лариони скривил лицо и опустил глаза.

– Хорошо, оставим. Теперь мне нужен триумф! Хоть триумф-то вы сможете мне дать?!

Лариони высокомерно поднял голову.

– Это вы что делаете?

– Торжествую.

– Вы заносчивый нарцисс? Триумф – он такой. – Клара безмятежно разгладила лицо и расплылась в торжествующей полуулыбке.

Лариони попытался повторить.

– Расслабьте подбородок, Марчелло.

Мужчина повиновался.

– Отчего опустили щёки? Почему они лежат, как два кулька? Дайте мне плавный подбородок, Лариони.

– Как я могу дать отдельно подбородок, если он связан со всем остальным?! – возмутился мужчина.

– Вот этим, Лариони, и отличается талант от гениальности! – глубокомысленно заметила Клара. – Сделайтесь милым.

Лариони улыбнулся.

– Когда вы приезжаете к родителям своей подружки, вы какой?

– Я? – уточнил мужчина. – Обычно я молчу.

– Ну, это ясно, а с лицом что?

– Я и лицом молчу.

– Представьте, что выиграли в лотерею миллион! – предложила Клара.

– Это в какой валюте? – уточнил Марчелло.

– В лирах! В чём же ещё? – хохотнула женщина.

– Тогда ничего, кроме милой улыбки, это и правда вызвать не сможет, – отшутился мужчина, криво растянув губы и слегка сморщив нос.

– Ладно, вернёмся к подготовке, – Клара щёлкнула пультом.

Марчелло занял своё место, вновь поднял руки и плавно заводил ими в воздухе.

– Жюли! – прокричала женщина.

Марчелло вытянул брови и затосковал. Клара удовлетворённо кивнула.

– Миллион лир! – вновь проорала она.

Марчелло растянул губы и сморщился.

– Да, – кивнула Клара. – Лаура, и срочно.

Мужчина игриво посмотрел на пустые стулья, поднял одну бровь – другую же, напротив, немного опустил.

– Ах, красавец! – обрадовалась Клара. – Так, так.

Лариони раскачивался назад и вперёд, плавность его движений и эмоциональных порывов абсолютно точно не предавала чувства автора.

– И-и-и-и-и-и-и-и-и бабушка!!! – скомандовала Клара.

Мужчина сомкнул губы и с горечью опустил глаза.

– Прелестно! О боги, это прелестно!

Огромный зал был заполнен до отказа. Слышались нестройные звуки: филармонический оркестр Ла Скала настраивался перед предстоящим концертом. Внезапно наступила тишина, и на сцену вышла женщина в длинном изумрудном платье:

– Вольфганг Амадей Моцарт, Концерт для фортепьяно с оркестром номер двадцать один до мажор. Дирижёр – Марчелло Лариони!

Зал сдержанно зааплодировал. На сцену вышел молодой мужчина. Он слегка поклонился, встал на тумбу перед раскрытой партитурой и взял в руки палочку.

Оркестр скрупулёзно и вдохновенно передавал всё, что задумал великий композитор. Публика затаив дыхание следила за дирижёром. В первом ряду седовласый маэстро Левшинский кивал в знак одобрения:

– Клара, это успех!