Читать книгу: «Дело утопленниц»

Пролог

Я начала видеть их, когда мне было пять.

Бабушка Ангелина появилась из ниоткуда. В ночной рубашке из муслина и чепце с кружевом, на плечи накинут любимый набивной платок с бахромой. В этом одеянии она и погрузилась совсем недавно в вечный сон.

Она была точно такой же, какой я ее знала и помнила, словно с ней ничего не произошло несколько недель назад. И я бы так и подумала, если бы лично не видела ее в кровати, с белым как мел лицом и плотно закрытыми глазами, которые ей уже не суждено было открыть.

И вот она стоит передо мной!

Она сделала несколько шагов в сторону трельяжа с зеркалом и поманила меня рукой. В последние месяцы жизни она всегда так делала, когда хотела показать что-то или рассказать мне о чем-то. Будь то облако забавной формы, напоминающее овечку, которое я успела пропустить, бегая по лужайке дома, или дрозда, решившего своровать ягоды смородины прямо из блюдца, стоящего перед ней на столе.

Бабушка указала рукой куда-то под трельяж. И как только я осознала, что мне нужно сделать, она исчезла. Так же тихо и внезапно, как и появилась.

Еще крепче прижимая к груди куклу Мякушу, я неуверенно подошла к трельяжу. Каково же было мое удивление, когда я нашла на том самом месте, куда указала мне бабушка, фамильное ожерелье с овальным аметистом. Вот уже несколько недель моя матушка отчаянно искала его по всем потайным уголкам дома…

С радостным криком я побежала к родителям в гостиную:

– Мама, мама! Смотри, что я нашла!

Маменька отвлеклась от чая и беседы с папенькой и наградила меня теплой улыбкой. Но стоило мне вложить в ее руку ожерелье, как в обычно мягком взгляде мамы появилось непонимание.

– Ожерелье… Это же то самое ожерелье, Витенька! – растерянно прошептала маменька. – Где ты нашла его, Анюта?

– Мне бабушка показала.

– Какая бабушка? – с тревогой спросила маменька.

– Ангелина, – честно ответила я родителям.

Я была послушным ребенком и с ранних лет знала, что лгать плохо.

Родители переглянулись и одновременно посмотрели на меня.

– Анечка, твоя бабушка умерла, – серьезно сказал папенька, будто я не знала.

– Нет! Я ее видела!

– Анечка… – Маменька притянула меня к себе и нежно поцеловала в лоб, как всегда делала, когда хотела по-доброму пожурить за плохое поведение. – Врать – это нехорошо, врать стыдно.

– Но я видела! Я видела! – Я затопала ножками по полу, надеясь, что хоть так они меня услышат. Хоть так поверят мне!

– Анюта, ты в самом деле видела бабушку?

Мой дорогой дядюшка, до того увлеченно смотревший в окно, обернулся к нам. И в его голосе я услышала нотки легкого страха – такого же, какой и я испытала пару минут назад. Но он поверил мне!

Однако больше не поверил никто. Мои маменька и папенька посчитали, что у меня разыгралась фантазия, как и у всех детей в моем возрасте, и еще долго списывали мои странности на богатое воображение.

А я, хоть и понимала, что мертвый не может открыть глаза и уверенным шагом пройтись по комнате, видела то, что видела!

И все еще вижу.

Они похожи на нас, вот только говорить не могут, и от них веет холодом. И этот холод пробирает до костей, леденит мою душу. Все вокруг замирает в гробовом молчании. Мне страшно. Я чувствую их боль и страдания. И теперь я вижу их чаще…

Дело утопленниц

Веселой толпою

С глубокого дна

Мы ночью всплываем,

Нас греет луна.

А. С. Пушкин. «Русалка»

Глава первая

В уездном городке Затонске настолько редко что-то происходило, что даже рождение щенят у заводчика Кулешова становилось известием всемирного масштаба.

А потому, когда в чудесный день лета 1888 года в город прибыли сразу два новых лица, все общество загудело от волнения. Впрочем, одно из них было не столько новым, сколько хорошо забытым старым. А второе впервые оказалось здесь, чем и заслужило весьма пристальное внимание.

Вот и Ульяна Тихоновна Громова, дама средних лет, по привычке носящая черное, хотя траур по мужу давно закончился, поспешила к подруге обсудить последние сплетни.

– Ах, моя дорогая, добро пожаловать! – радушно встретила ее Мария Тимофеевна Миронова. – Пойдемте на веранду, я уже приказала подавать чай.

Мария Тимофеевна вообще была очень радушной. Едва ли в Затонске можно было найти женщину более приятную и благодетельную.

– Чай на веранде – можно ли о большем мечтать по утрам? – тепло произнесла Ульяна Тихоновна, получив из рук хозяйки чашку с ароматным напитком. И, сделав глоточек, плавно перешла к главной цели своего визита: – Слышали вы новость?

– Какую, голубушка? – с готовностью отозвалась Мария Тимофеевна.

– В город приехал некий Яков Платонович Штольман. Судебный следователь из Петербурга, – заговорщицки произнесла Ульяна Тихоновна.

– Из Петербурга? И что же следователь из столицы у нас забыл?

– Ой, говорят, его со службы уволили за неподобающее поведение. Его видели, – Ульяна Тихоновна понизила голос, – в притоне!

– Какой кошмар! Не те уже порядки. Нынешние нравы с ума меня сведут! – посетовала Мария Тимофеевна. – Вот взять хотя бы мою дочь…

– Да-а-а, – протянула Ульяна Тихоновна. – Как же Анечка выросла. И похорошела.

– Вот именно. Замуж ей давно пора! Двадцатый год уже пошел, а ей бы все книжки читать. Я в ее годы уже была хозяйкой в своем доме.

В этом Мария Тимофеевна нисколько не кривила душой. Чета Мироновых ставилась в пример каждой молодой девушке Затонска как образец идеальной семьи. И действительно, успешная адвокатская карьера мужа и эффективное управление хозяйством жены вызывали уважение.

– Да, Анечка, конечно, не в тебя пошла, – заметила Ульяна Тихоновна. Вроде и поддержала, а как будто с ехидством. – Но не переживай ты так. Где она, кстати?

– Где? Да вот уехали с Петром Ивановичем в парк кататься.

Ульяна Тихоновна явно взволновалась.

– Слышала-слышала, что Петр Иванович вернулся из Парижа.

– Вернулся, – отозвалась Мария Тимофеевна. – Теперь проводит время с Анютой. Соскучилась она по нему.

– Давненько он у нас не был. Лет пять?

– Кажется. Так сразу и не вспомню.

– А что же, так и не нашел себе спутницу в Париже? – В вопросе Ульяны Тихоновны промелькнули легкие нотки надежды.

– Ну, думаю, в спутницах у него недостатка не было. А вот жены – нет, не нашлось. – Отсутствие законной супруги в глазах Марии Тимофеевны представляло собой настоящее преступление. – Между нами говоря, вернулся он совершенно без средств. Так что теперь придется моему Витеньке еще и брата содержать.

– Ой, кажется, едут! – заметила Ульяна Тихоновна мельтешение среди деревьев. – А это что такое?

Молодая девушка в костюме для верховой езды восседала на странном приспособлении, похожем на железного коня с колесами, и крутила педали, заставляя это чудовище двигаться.

– Ах, дядя, какое чудо! Кажется, получается! – раздался ее звонкий голос.

Мария Тимофеевна устало махнула рукой:

– Лучше даже не спрашивайте. Петр Иванович вечно напридумывает всякого. Вот привез Анечке из Парижа какое-то модное изобретение. Учит теперь ее на нем кататься. Немыслимо!

– Какой Петр Иванович затейник, однако! И чем же он теперь будет заниматься?

– Да уж занялся бы чем-то серьезным! А то взбрело ему в голову, что он медиум. Спиритизм – популярное движение в Париже, – передразнила Мария Тимофеевна деверя.

– Что вы такое говорите? Медиум? Это который с духами разговаривает? – заинтересовалась Ульяна Тихоновна.

– Я тоже была премного удивлена. У Кулешовых на днях будет спиритический сеанс.

– И вы пойдете?

– Что вы! Чушь какая. Я всех этих новомодных увлечений не понимаю и понимать не хочу. Волнуюсь только, как бы он мою Анечку не взбаламутил.

– Помнится, у нее в детстве были какие-то странности… – Ульяна Тихоновна нахмурила изящные брови, силясь вспомнить.

– Ах, полноте! Дела давно минувших дней. – Мария Тимофеевна на эту тему распространяться не желала. – Ой, а куда это она поехала?

За разговором женщины совсем упустили момент, когда Аня научилась управлять механизмом без помощи дяди. И теперь девушка уверенно направляла своего железного коня к воротам усадьбы.

– Аня! – окликнула Мария Тимофеевна дочь.

– Bonjour, mamán! – отозвалась та.

– Аня! Вернись! Вернись, кому говорю!

Но юная особа уже ничего не слышала.

– Нет, ну это немыслимо! – Мария Тимофеевна возмущенно фыркнула. – И куда она, спрашивается, поехала? На улицу в таком виде!

– Теперь в Затонске разговоров будет на неделю, – заметила Ульяна Тихоновна.

– Это невозможный ребенок!

– Полноте вам переживать, Мария Тимофеевна. – Петр Иванович взошел на веранду. – Ульяна Тихоновна, рад вас видеть в добром здравии.

– Что же вы ко мне не заходите? Уже несколько дней в городе, а своего старого друга так и не навестили, – с укором произнесла госпожа Громова.

– Дела, дела. Сами понимаете. – Петр Иванович не стал придумывать оправданий своему нежеланию приезжать в гости.

– А вы отложите дела. Для хорошего человека всегда можно найти время. Приезжайте, – не отставала Ульяна Тихоновна.

– Благодарю покорнейше за приглашение. Воспользуюсь, как только представится возможность.

– Что же вы творите, Петр Иванович! – вклинилась в разговор Мария Тимофеевна. – Взбаламутили племянницу.

– Ну почему сразу взбаламутил? Анечке очень нравится кататься на велосипеде. И у нее прекрасно получается.

– Ей и шоколад нравится есть по утрам. И у нее это прекрасно получается. Но это же не значит, что стоит дозволять такое!

– Что ж мне теперь, отнять у любимой племянницы подарок, который я сам же и сделал?

– Вот вечно вы сначала создадите проблему, а другим потом за вас ее решать.

– Мария Тимофеевна, право слово, не будьте же вы так строги к дочери, – бросил Петр Иванович и скрылся в доме.

– Вот и как с ним прикажете разговаривать? – обратилась Мария Тимофеевна к подруге с риторическим вопросом.

– Пять лет прошло, а он ничуть не изменился, – сказала в ответ Ульяна Тихоновна с задумчивой улыбкой.

* * *

Анна ехала по главной улице города, наслаждаясь ветерком, играющим в ее волосах. «Как чудесно чувствовать, что я жива!» – неожиданно для самой себя подумала она, сделав глубокий вдох.

Слова из приснившегося ей недавно сна все еще крутились в ее голове: «Смерть неизбежна».

Однако приезд дяди, их совместные прогулки и катание на велосипеде помогли немного отвлечься.

– Доброе утро! – крикнула она почтальону, который приносил им письма на дом.

Тот удивленно посмотрел ей вслед.

– Доброго дня! – а это было адресовано Александру Францевичу, главному врачу местной больницы и близкому другу ее отца.

Александр Францевич с уважением кивнул.

И вдруг, проезжая мимо полицейского участка, Анна увидела его – господина из своего сна. Статный, с военной выправкой, высокий мужчина был одет в сюртук и шляпу-котелок. Его челюсть была напряжена, резко очерченные скулы подчеркивали строгие черты лица, а карие глаза смотрели на мир с колючей прямотой. В руках он держал трость и небольшой саквояж.

Мужчина ловко спрыгнул с повозки.

– Багаж доставьте в полицейский участок, – приказал он кучеру глубоким голосом.

Засмотревшись на него, Анна совершенно забыла, что едет на велосипеде. А вспомнила, когда столкновения, казалось, уже невозможно было избежать. Однако незнакомец обладал отличной реакцией и изрядной проворностью, поэтому успел в последний момент отпрыгнуть.

– Excusez-moi! – крикнула ему Анна и, опять отвлекшись, все-таки не справилась с управлением.

Велосипед начал падать, и она соскочила с него, чтобы не полететь на землю.

Анна растерянно посмотрела на мужчину, в которого едва не врезалась. Он саркастично поднял бровь, развернулся и пошел в сторону полицейского участка. И в этом развороте Анне снова почудилось что-то знакомое. Ночь, река, мужчина в котелке с тростью. И вновь в голове: «Смерть неизбежна».

«Не может этого быть!» – подумала Анна, начав перебирать пальцами выбившуюся из прически прядь. Она всегда так делала, когда впадала в задумчивость.

* * *

Яков Платонович Штольман был человеком простым. Он верил в торжество науки в современном мире и старался искать во всем лучшее. По крайней мере, в те редкие моменты, когда не искал очередного негодяя.

А потому даже когда волею судьбы и одной казавшейся ему прекрасной дамы он был сослан за сотни верст от родного Петербурга в уездный городок, то не пал духом, намереваясь залечить душевные раны в тиши затонских вод и лиственных лесов.

Но, к сожалению, и здесь покой мог только сниться.

Стоило ему выйти из повозки, как за спиной послышались перешептывания, а несколько зевак и вовсе не постеснялись уставиться на него.

Но довершило картину не самого радушного приема едва не случившееся столкновение с прелестной юной барышней, с чего-то вздумавшей, что ей под силу управлять велосипедом.

– Excusez-moi!

Ее юный голосок заставил его обернуться. Хрупкое создание с широко распахнутыми глазами лазурного цвета. Она уставилась на него, словно увидела призрака.

Штольман знал, что должен подбежать к ней и помочь отряхнуть ее слетевшую соломенную шляпку, но медлил. Ее забавный наряд и испуганное лицо вызывали улыбку. Он и не думал, что встретит столь эксцентричную особу в провинциальной глуши. Но с велосипедом ей все же стоит быть аккуратнее.

«Ну и чудачка!» – покачал он головой и поспешил по своим делам.

А дел было немало. Сначала следовало снять меблированные комнаты, чтобы было где остановиться, пока его не переведут обратно в столицу или пока он не отчается настолько, что решит купить собственное жилье в Затонске. Затем необходимо отобедать, а то с момента последнего приема пищи прошло уже столько времени, что Штольман сомневался, ел ли вообще.

Наконец, решив бытовые вопросы, он отправился в полицейский участок, чтобы представиться новому начальнику – здешнему полицмейстеру.

В участке работа, как обычно, кипела. Когда Штольман вошел внутрь, его тут же остановил один из городовых в белом мундире:

– Чем могу служить?

– Доложите полицмейстеру, что прибыл Штольман Яков Платонович, – спокойно ответил он.

– Ждите, сейчас доложу. – Полицейский направился к кабинету начальника, уверенно чеканя шаг. По всему участку раздавался стук каблуков его сапог.

Чтобы скоротать время, Штольман подошел к окну и выглянул на улицу. Оказаться в таком городе, как Затонск, не было пределом его мечтаний. Но и здесь вполне можно обустроиться. Провинциальная жизнь имеет свои прелести. Никакой суеты и интриг! А значит, и никаких тяжких преступлений.

От этой мысли Штольман взгрустнул, ибо работу свою он любил и зачах бы без интересных расследований. Оттого и прислушался он невольно к одному из допросов:

– Диву даюсь, откуда в людях эта непреодолимая тяга взять то, что плохо лежит. И ведь не ими положено! – громко рассуждал дознаватель – молодой кудрявый мужчина с аккуратными усиками. – Ладно. Что же получается? Он выбежал из дверей – и наутек?

– Ага, – поддакнул неприметный паренек в серой ремесленной одежде. – А я смотрю, дверь взломана, люди бегут, городовой…

Парень так крепко сжимал шапку в руках, что напрашивались два вывода: либо у него была патологическая боязнь людей в униформе, либо он стискивал кулаки, чтобы случайно не ляпнуть лишнего.

– Особые приметы никакие не запомнили?

– Не-а, – помотал головой свидетель.

– А ты, стало быть, мимо шел? – продолжал дознаватель.

– Мимо, – опять согласился парень.

– Живешь неподалеку?

– Не, в слободке живу.

Штольман шумно втянул ноздрями воздух и мысленно обругал дознавателя, которому следовало бы помнить, что каждый свидетель – потенциальный обвиняемый! И если хочешь затеряться, то лучше всего просто встать в толпу.

– В дом заходил?

– Не, это зачем же мне? – Паренек еще крепче скрутил шапку в руках. – Тот как выскочил, как побежал. А тут тетка какая-то вопит: «Держи вора!» Ну, я там, значит, и стоял.

Тут-то Штольман и не выдержал:

– А что это вор на улицу выбежал? Он ведь мог через окно да огородами.

– Да какие ж там огороды? Окна в стену выходят, тупик, – сразу же выложил свидетель.

– Тупик… – многозначительно протянул молодой дознаватель. – Погоди, ты же только что сказал, что в дом не заходил. Откуда ж знаешь, что там тупик?

– Ну это… – делано задумался паренек из слободки, но характерной дрожи в голосе, присущей всем, кого поймали на лжи, ему скрыть не удалось. – Известно ж. Тупик там.

– Я бы советовал вам осмотреть ближайшие кусты, где сей господин наверняка и сбросил украденное, – подытожил Штольман.

Свидетель, точнее, уже подозреваемый, весьма разозлился:

– А ты там был, господин хороший? Это кто вообще такой? Что это он?

– Попрошу вас не вмешиваться! – строго сказал дознаватель, сверля Штольмана взглядом.

– Вы продолжайте, продолжайте. – Штольман отвернулся обратно к окну, но его слова сильно задели молодого служащего.

– Я без ваших указаний разберусь! Не нарушайте порядок! – И дознаватель грозно хлопнул ладонью по столу.

Штольман обернулся через плечо: а ведь совсем молоденький еще парень, но удар уверенный. Чувствовались в молодом человеке волевая натура и желание служить правопорядку, однако хватки, конечно, не хватало.

Ответить Штольман не успел: в коридор вышел уже знакомый ему городовой и произнес:

– Господин полицмейстер просит вас!

Штольман направился к двери, но по пути успел услышать, как дознаватель, обращаясь к парню с шапкой, произнес:

– С тобой, голубчик, разговор теперь будет особый.

Значит, аргументы к сведению все-таки принял.

Войдя в кабинет полицмейстера, Штольман невольно отметил необжитость помещения. На первый взгляд, тут был полный порядок: большой стол напротив окна, чтобы удобнее было работать при дневном свете, шкаф для хранения бумаг, стулья для посетителей и чайные приборы на случай беседы. Но всему этому как будто бы не хватало души и индивидуальности хозяина.

– Штольман Яков Платонович, надворный советник. Имею честь представиться по случаю прибытия на новое место.

Высокий и широкоплечий полицмейстер был уже далеко не молод: пышные седые усы и поредевшие волосы выдавали его почтенный возраст.

– Добро пожаловать, Яков Платонович. С каких таких радостей столичного сыщика перевели в нашу глушь? – с легкой иронией спросил полицмейстер.

– Знаете, я всегда мечтал служить в провинции, – как можно правдоподобнее солгал Штольман.

– А у меня вот иные сведения.

– Что ж, никакой тайны в моем переводе нет. Если вам все известно, отрицать не буду.

– Да уж известно. У меня, знаете ли, тоже есть свои источники. – Полицмейстер вдруг улыбнулся и уже с большей теплотой произнес: – Для меня главное, что не по политическим мотивам вы у нас оказались.

– Не по политическим, это точно, – ответил Штольман, опустившись в кресло для посетителей.

– Я, разумеется, знаком с вашим послужным списком. Надо сказать, впечатляет. Тесновато вам у нас будет после столицы. Чиновник по особым поручениям сыскного отделения департамента полиции – и вдруг провинциальный сыщик! Хотя у нас тоже бывают случаи заковыристые. Без дела не останетесь.

– Надеюсь оправдать ожидания, – вежливо ответил Штольман.

– И давайте без чинов. Иван Кузьмич Артюхин, – протянул ему полицмейстер руку через стол.

Штольман пожал ее, после чего Артюхин поднялся.

– А это, кстати, не мой кабинет, а ваш. Занимайте место. И подберите себе помощника. У нас есть несколько опытных сыскарей.

– А что насчет молодого дознавателя, который сейчас в приемной?

– Это вы про Антошу Коробейникова? – удивился Артюхин. – Так он без году неделя у нас.

– Но все же, если вы не против…

– Как вам будет угодно. Я позову его. Добро пожаловать и удачи вам!

– Благодарю!

Оставшись в одиночестве, Штольман принялся постепенно выкладывать на стол вещи из саквояжа, удивляясь, что багаж еще не доставили, хотя он расстался с ямщиком почти час назад. Под руку попались карты, и он ловко перемешал колоду. Каких только навыков не приобретешь, работая чиновником по особым поручениям!

В дверь постучали.

– Да?

На пороге появились городовые с его багажом, а следом за ними уже знакомый Штольману молоденький паренек.

– Вы вызывали меня?

– Да, проходите. Антон… Как вас по батюшке?

– Антон Андреевич. Коробейников.

– Антон Андреевич, вам, наверное, Артюхин уже сообщил, кто я и почему вас пригласил?

Говоря это, Штольман продолжил разбирать саквояж. За картами последовала лупа – неотъемлемый атрибут сыскного дела. После лупы шел перочинный нож с разными отмычками. Коробейников провожал внимательным взглядом каждую вещь.

– Так точно-с.

– Тогда расскажите о себе, чтобы я мог составить представление, с кем имею дело.

– Учился в городской гимназии Затонска. После служил письмоводителем на почте месяцев пять. Потом билетным кассиром на пристани, но совсем не долго. И после этого у купца Хомутова пять месяцев работал в конторе. И в управлении хозяйственной части пожарной охраны.

Пока Коробейников перечислял, Штольман достал из дорожной сумки свой любимый револьвер. Стальной корпус, удобная деревянная рукоятка, точный прицел – выполнен на заказ, в подарок за особые заслуги перед короной.

– Богатый жизненный опыт. Стало быть, город знаете?

– Да, как свои пять пальцев, – не ради хвастовства, а с неподдельной гордостью ответил Коробейников.

– Вижу, в полицию пришли по зову сердца. – Штольман посмотрел ему прямо в глаза.

– Так точно-с! – Коробейников взгляд выдержал. Явно не лукавил. – Чувствую в себе призвание служить закону и общественному благоденствию.

– Похвально. – Такое стремление вызвало у Штольмана улыбку, напомнив ему о годах собственной юности, когда он еще мог верить, что переловит всех бандитов и избавит мир от преступности. – Что ж, Антон Андреевич, послужим вместе?

– Почту за честь!

– Тогда начнем с малого. Помогите мне с багажом разобраться.

– С удовольствием!

Штольман подошел к тяжелому сундуку и открыл крышку.

– Держите. Только аккуратнее! – Он передал Коробейникову коробку внушительных размеров.

– А что это? – крепко ухватился Коробейников за коробку, боясь уронить.

– Это фотографический аппарат. – Штольман достал из сундука несколько баночек и альбом. – А это – пластины и химикаты для проявки фотографий.

– Но фотография – это ведь очень дорогое занятие, – подивился столичным причудам Коробейников.

– Я упростил процесс по методу Левицкого, и теперь это занятие стало гораздо дешевле, – пояснил Штольман.

Дрожащими руками Коробейников приоткрыл коробку, и к его ногам упала фотокарточка. Аккуратно поставив коробку на стол, он поднял снимок.

Молодая женщина с привлекательным лицом и выразительными глазами смотрела на Коробейникова, слегка приподняв краешки чувственных губ в игривой улыбке.

– Ваша супруга?

– Я не женат, – сухо ответил Штольман.

– Любовница? – полушепотом спросил Коробейников, не в силах обуздать любопытство.

«Любовница… Слишком порочно для нее», – подумал Штольман.

Когда-то она околдовала его одним взмахом длинных ресниц и умело повелевала им. Он стал пешкой в ее жестоких играх. И ничего не мог поделать с собой.

Штольман вырвал снимок из рук растерянного Коробейникова. Чиркнула спичка. С маской полного безразличия на лице Штольман наблюдал, как горит фотография женщины, из-за которой он здесь оказался.

– Антон Андреевич! – поставленным голосом обратился Штольман к изумленному помощнику. – Впредь прошу не обращаться ко мне с такими вопросами. Ваше дело – помогать мне расследовать преступления, а не копаться в моем прошлом.

Коробейников сглотнул и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в дверь постучали, а секундой позже в кабинет влетел полицейский:

– Ваше благородие, осмелюсь доложить! Убийство!

* * *

«Слишком долго! – с тоской думал Штольман, сидя в повозке, что везла его к месту преступления. – Пока доедем, все улики затопчут или разберут на сувениры!»

И правда, как только повозка остановилась, он увидел толпу зевак, окружившую дом. Полицейские старались никого близко не подпускать, но разве ж людское любопытство имеет границы? Ничто так не привлекает внимание обывателей, как смерть. Особенно чужая.

Не теряя ни минуты драгоценного времени, Штольман выскочил из повозки и поспешил к дому. Коробейников старался не отставать.

– Расступись, расступись! – приказал собравшимся поглазеть городовой. – Ваше благородие, сюда, пожалуйста! Вот убитый – Федор Иванов, тридцати пяти лет от роду, ремесленник.

Штольман поднялся по ступенькам на крытое крыльцо и увидел мужчину, лежащего на спине. Пустые глаза смотрели в потолок, а рот приоткрылся в последнем крике. Рубленая рана на голове прямо указывала на причину смерти и орудие убийства. Топор – тут и думать не надо! – угодил прямо в висок. Этот господин даже не мучился.

Штольман сразу же приметил топор, брошенный неподалеку. Достав из кармана белый платок, он осторожно поднял его за топорище и стал внимательно осматривать.

«А вот это уже интересно! – сделал для себя пометку Штольман. – Ни капли крови. Но рана однозначно от удара топором. Овальная, с ровными краями и следом от лезвия. Вот только били несчастного не этим орудием».

Он вернулся к осмотру места преступления. Крытое крыльцо хоть и выглядело просто, но сделано было на совесть. Добротные ступени, справа и слева огорожено деревянными стенами, в одной из которых окно, выходящее в соседний двор. Почти веранда. Да и дом хорош: досочка к досочке. Хозяин явно не бедствовал. А вот про соседа того же не скажешь: изба совсем покосилась, того и гляди рухнет.

Штольман подошел к окошку. Цепкий глаз его уловил еще не успевшие высохнуть брызги крови на досках.

Он обернулся на зевак и всмотрелся в лица. Убийство произошло недавно, среди бела дня. В таких условиях далеко не убежишь, проще затеряться в толпе. К тому же преступники любят быть поближе к следствию, чтобы знать, что они вне подозрения.

– Вот убийца! – доложил служащий, по-своему истолковав взгляд Штольмана.

– Я не убивал! – отозвался коренастый бородатый мужик с крепко связанными за спиной руками.

Его суровый взгляд исподлобья был прямым и открытым. Редко встретишь виновного, который так бесстрашно смотрит в лицо следователю.

Однако из толпы тут же послышались возгласы потенциальных свидетелей:

– Да он убил! Он!

– Паразит ты, Митька! Приревновал, черт искаженный.

– Все слышали, как они ругались!

«Ревность – один из самых частых мотивов, особенно для бытовых убийств. Вот только одного мотива для убийства маловато», – подумал про себя Штольман, а вслух сказал:

– Что видите, Антон Андреевич?

Коробейников, который что-то строчил в блокноте, заметно растерялся: нескончаемые обвинения в сторону подозреваемого от собравшихся зевак запутали его.

– Тело лежит навзничь, головой к ступеням, – неуверенно начал он. – Топором его ударили и топор здесь же и бросили. Что, на мой взгляд, странно.

– Следов борьбы не видно, то есть удар был неожиданный, – внес Штольман свою лепту в рассуждения Коробейникова, чтобы научить помощника восстанавливать картину преступления. – Продолжайте.

– Хм, – задумался Коробейников. – Почему же топор на крыльце…

– Так это его топор, – спокойно пояснил подозреваемый. – Когда я пришел, он его в руке держал. Но я не убивал его! Обругал и ушел.

– Это ты по соседству живешь? – спросил его Штольман, указав на дворик с покосившейся избой.

– Нет, мой двор там, – кивнул мужчина в сторону площади.

– Смотрите, Коробейников, – подозвал Штольман помощника. И тот, стараясь не задеть тело, поднялся на крыльцо. – Оконный проем, выходящий на соседний двор, и стена забрызганы кровью, то есть убитый стоял лицом к окну, а спиной ко входу. Следовательно…

– Его из соседнего двора через оконце убили! – воскликнул Коробейников.

– Именно, – сказал Штольман и подозвал к себе городового: – Чей это двор?

– Чей двор с избой? – грозно крикнул полицейский толпе зевак.

– Так это ж, это… Василия двор!

– Точно, Василия!

Среди зевак началась суматоха. Собравшиеся принялись активно перешептываться и переглядываться.

– Васька, твой двор-то! – проговорил кто-то, и все уставились на высокого широкоплечего парня, который все это время стоял в толпе.

И тот вдруг сорвался с места и побежал прочь со всех ног.

– Стой! Стой, сказал! – заорал городовой, кинувшись следом.

– Стой! – Коробейников, оставив блокнот на крыльце, тоже помчался помогать ловить Василия.

– Господа, – обратился к собравшимся Штольман, подбирая блокнот помощника. – А что вообще про Василия можете рассказать? Какие отношения у них были с Федором?

– Денежные у них отношения были. Как и у всех с Васькой.

– Денежные? Это как? – заинтересовался Штольман.

– Да должен он был всем кругом! – послышалось из толпы.

– Васька весь в долгах как в шелках! А Федору столько должен был, что хоть избу продавай.

«А вот и мотив вырисовывается. Осталось только орудие убийства найти», – рассудил Штольман.

– Эй, городовые! Помогите мне, пока Василия ловят, второй топор найти.

– Есть, ваше благородие! – И двое полицейских с готовностью принялись осматривать соседский двор.

Минут через десять городовые во главе с Коробейниковым привели повязанного Василия. А еще через пять из кустов вынырнул один из полицейских и протянул Штольману топор с кровью на лезвии:

– Ваше благородие, топор!

– Топор, – с удовлетворением в голосе повторил Штольман. – Везите его в управление.

Толпа зевак стала расходиться, продолжая обсуждать подробности произошедшего убийства и нового следователя «из самого Петербурга!». То тут, то там слышалось:

– С таким мастером никакие душегубы не страшны, вон как ловко вывел Ваську на чистую воду.

– Яков Платонович! – Коробейников догнал начальника уже у самой повозки. – Позвольте мне выразить вам свое восхищение.

– Оставьте, – отмахнулся Штольман.

После многочисленных сложнейших дел, раскрытых им с блеском, это банальное убийство казалось пустяком. Восхищение окружающих тоже давно перестало радовать Штольмана.

– Но все же! Скажите, как вам удалось так быстро все оценить?

– Я просто внимательно смотрю. – Штольман достал из кармана блокнот и протянул его Коробейникову. – И от вас буду требовать того же.

Коробейников забрал свои записи и, завороженно глядя на Штольмана, произнес знакомую всем гимназистам мудрость:

– Учиться всегда и везде! Яков Платонович, я буду счастлив учиться у вас!

– Безоблачного счастья я вам не обещаю, – с доброй насмешкой ответил Штольман. – Впереди вас ждут не только важные уроки, но и немалый труд. Готовы вы к этому?

Коробейников закивал, прижимая к груди блокнот.

– Ну, вы так и будете там стоять? – спросил Штольман, взобравшись в повозку.

И Коробейников проворно запрыгнул следом.

* * *

На следующее утро Анна проснулась довольно рано, разорвав сонную тишину своим криком:

– Смерть неизбежна!

Ее снова разбудил тот самый сон. Понимая, что уснуть ей больше не удастся, она оделась и отправилась бродить по дому в поисках дяди.

Петр Иванович сидел в садовой беседке и читал одну из книг, привезенных им из Парижа.

– Доброе утро, дядюшка! – произнесла Анна с легкой дрожью в голосе и присела рядом.

– Доброе утро, душа моя! – оторвался Петр Иванович от чтения.

– Что читаете? – полюбопытствовала она.

– «Книгу медиумов».

Петр Иванович положил книгу на стол, и Анна тотчас же потянулась к ней, словно влекомая неведомой силой.

Она с интересом рассмотрела обложку и пролистала несколько страниц, прежде чем к беседке подбежала Марфа, одна из служанок.

– Петр Иванович, вам письмо, – с величайшим почтением произнесла Марфа, протянув записку, и, не дожидаясь ответа, поспешила по своим делам.

Петр Иванович раскрыл записку и начал читать. И чем дольше он читал, тем мрачнее становилось выражение его лица.

Анна даже отвлеклась от книги.

– Плохие новости? – с тревогой спросила она.

– Просто глупости, – отмахнулся он и спрятал записку в карман.

– А можно я потом возьму ее у тебя почитать?

– Что? – Он все еще был погружен в свои мысли.

– Можно я возьму почитать? – Анна указала на книгу.

– Тебе интересно?

– Да, – искренне ответила она. – Надо бы кое-что прояснить.

– Ты что, опять что-то видишь? – Петр Иванович смотрел на племянницу со смесью тревоги и интереса.

– Да, – кивнула Анна. Она знала, что дядя, как никто другой, сможет ее понять и помочь разобраться в происходящем. – Только теперь я вижу их и во снах.

Как она и предполагала, дядя не мог не заинтересоваться.

– Во снах? И что же тебе снится?

– В последние несколько дней мне снится, что я утопленница…

* * *

Он не такой, как все. Он видит этот мир иначе. Он кружит меня в быстром танце, и я знаю, что не упаду, ведь его руки вовремя подхватят меня. И тогда у нас снова появится эта секунда, когда наши губы вот-вот встретятся и я почувствую его теплое дыхание. А он, как истинный джентльмен, вновь не осмелится нарушить мои границы. Несколько дней назад он сказал мне, что хочет, чтобы я уехала с ним. И я с радостью это сделаю…

Полумрак. Мы можем быть вместе, только когда уверены, что никто нас не увидит. Он держит меня за руку. Я чувствую, как его пальцы дрожат. Он постоянно извиняется за то, что позволил себе такую наглость по отношению к женщине моего статуса. Но я тоже должна тогда извиниться перед ним, ведь я позволяю ему это делать. Теперь и голос его дрожит. Он говорит, что боится потерять меня.

Но если он решится, то никогда не потеряет. Наши чувства спонтанны, и я знаю, что поступаю глупо, но иначе не могу. Иначе я предам саму себя…

Удар. Острая боль пронзила мое тело. Звон сменился тихим гулом в голове. Я прикоснулась к месту, где жгло. На моей руке остался липкий след крови. Это моя кровь…

Невидимая сила толкнула меня, и я оступилась. Сотни ледяных иголок вонзились в мое тело, дыхание перехватило. Я пыталась сделать вдох, пыталась ухватиться за эти крупицы, которые остались у меня от жизни. Я старалась ухватиться и за его образ, который все еще стоял у меня перед глазами, но холодная вода быстро заполнила мои легкие, и я погрузилась в черную бесконечность.

Он ищет меня. Он ищет. Тень в черном котелке ищет и найдет. Он отыщет правду!

Холодно. Ледяная вода медленно замораживает мое сердце. Из моей груди вырывается последний вздох.

Смерть неизбежна…

Анна завершила свой рассказ. В ее больших голубых глазах стояли слезы, будто, даже пересказывая свой сон, она снова и снова переживала его.

– А что ты, то есть она, еще сказала?

Анна несколько раз моргнула, приходя в себя:

– Она? Больше ничего.

– И ты не спросила?

– Но как? Это же сон.

Дядя погладил Анну по голове:

– Ну, дитя мое, такое бывает. Такое случается. Не волнуйся.

– Так я могу взять книгу? – Хотя дядя и поддержал ее, Анне все еще требовались ответы.

– Книгу? Да, конечно. Не хочешь прогуляться?

Дядюшка, очевидно, был встревожен посланием и хотел отвлечься. Анна гадала, что же скрывалось в той записке.

– Хочу, – согласилась она, охотно ухватившись за его протянутую руку.

Парк в усадьбе Мироновых пестрел всеми красками увядающего лета. Цветы еще наслаждались лучами солнца и дарили свои дивные ароматы, но в воздухе уже витали запахи приближающейся осени.

– Я бы и на велосипеде покаталась с тобой. Жаль, что ты привез только один из Парижа, – посетовала Анна.

– Если бы я привез два, твоя маменька точно выгнала бы меня из дому, – прыснул от смеха Петр Иванович. – Она ничуть не изменилась. Впрочем, как и все в Затонске. Все по-прежнему, все по-старому.

– Ну, может быть, это и к лучшему, – пожала плечами Анна.

Она любила особую тишину родных мест и ни за что на свете не променяла бы Затонск на шумный Петербург или Париж.

– Впрочем, я ошибся. Ты изменилась, душа моя, – сказал Петр Иванович. – Выросла, похорошела. А ну-ка, признавайся, сколько разбитых сердец у тебя на счету?

– Ой, дядя! И ты туда же? Веришь, ни одного! – от души рассмеялась Анна.

– Нет, не верю. – Он нежно приобнял ее за плечи.

Они прошлись еще немного в тишине, наслаждаясь шепотом листвы и свежестью легкого ветра.

– Дядя, а я вот слышала, что ты завтра идешь на спиритический сеанс к Кулешовым, – неожиданно сказала Анна.

– Да, зван. Интересуются, – подтвердил Петр Иванович.

– А можно мне с тобой? – В лазурных глазах ее вновь вспыхнул огонек любопытства, который загорался всякий раз, когда речь заходила о мистике и духах.

– Конечно, ангел мой, – согласился дядя без всяких раздумий. – Вот только… как на это отреагирует твоя maman?

– Ой, ну с ней я как-нибудь разберусь, – уверенно произнесла Анна. И Петр Иванович не посмел усомниться в ее даре убеждения.

* * *

– И думать забудь! Немыслимо, просто немыслимо!

Конечно же, маменька идею с походом на спиритический сеанс не одобрила.

Анна нахмурила брови и топнула ногой. Она не отличалась капризным характером, но и сдаваться так просто не собиралась.

– Но, мама! – чуть громче, чем обычно себе позволяла, возразила Анна. – Я уже поговорила с дядей, и он сказал, что не против взять меня с собой.

– Ах, с дядей! – с сарказмом сказала Мария Тимофеевна.

– Да! С дядей!

– Витенька, ты слышал? Она поговорила с дядей! – обратилась Мария Тимофеевна к вышедшему на террасу супругу в поисках поддержки.

– Что за шум, а драки нет? – спросил тот, присаживаясь за стол.

Сегодня Виктор Иванович был в прекрасном настроении, так что даже усы его поднимались уголками вверх, будто губы, сложившиеся в улыбке.

– Наша Анечка хочет пойти к Кулешовым! – пожаловалась Мария Тимофеевна.

– К Кулешовым? А что, вполне приличные господа. Помнится, в том году Игнатий Петрович просил меня помочь бумаги оформить на его щенков. Ах, какие там были щенки! Чистокровные борзые! – погрузился в воспоминания Виктор Иванович. – Так, о чем это я? Пусть сходит. Ты же сама все время жалуешься, что Анечка сидит дома и в свет не выходит.

– Вот видишь! – Анна расцвела в довольной улыбке. – Дядя разрешил, папа разрешил. Спасибо, papá!

Чмокнув отца в щеку и подхватив со стола книгу, она вприпрыжку побежала в беседку.

– А я не разрешаю! – прокричала ей вдогонку Мария Тимофеевна, но Анна даже не обернулась. – Витенька, так ведь у Кулешовых спиритический сеанс будет.

– Спиритический сеанс? – озадаченно посмотрел на жену Виктор Иванович.

– Именно так.

К чете Мироновых присоединился Петр Иванович. После парижской суеты он не мог отказать себе в удовольствии насладиться горячим чаем на веранде и красотами приусадебного сада.

– О, а вот и корень всех бед! – Мария Тимофеевна всплеснула руками. – Это ведь вы, Петр Иванович, Анечку на свой шарлатанский сеанс заманили, не так ли? Еще и книгу ей дали!

– Книгу, допустим, дал я. Она ведь интересуется, – не стал спорить Петр Иванович. – А на сеанс, между прочим, она сама вызвалась пойти.

– Сама! Витенька, ты слышишь? Да пока вы в доме не появились, Анечка во всю эту черную магию даже не лезла. – Мария Тимофеевна перекрестилась, желая, видимо, держаться подальше от всей этой чертовщины. – Читала, конечно, много всякого. Ну кто же не без слабостей? Но хотя бы с духами разговаривать перестала!

– О какой книге речь? – перебил жену господин Миронов.

– О какой? Спроси у своего брата!

С этими словами Мария Тимофеевна ушла в дом, не желая больше продолжать этот бессмысленный, с ее точки зрения, разговор. Какой толк говорить что-то, если ее все равно никто не слушает?

– Так о какой книге речь? – Виктор Иванович уставился на брата тем пристальным взглядом, каким всегда смотрел на своих клиентов, желая понять, истину они говорят или лгут.

– О «Книге медиумов», – ответил тот с придыханием, явно радуясь, что ему повезло иметь такое сокровище в своей библиотеке.

– Медиумов? Петр, боже правый, да ты сам-то во все это веришь? – Виктор Иванович восхищения брата не разделял.

– Я тебе больше скажу… – Петр Иванович выдержал театральную паузу. – Я практикую.

Громкий смех Виктора Ивановича разнесся по террасе, и даже садовник на секунду отвлекся от стрижки кустов, гадая, что же могло так рассмешить хозяина.

– Браво! Браво, Петр! – Виктор Иванович, продолжая смеяться, хлопнул несколько раз в ладоши. Петра Ивановича оскорбила такая реакция, и он отвернулся, очевидно не желая обсуждать предмет своего увлечения со скептиком. – Послушай-ка, я бы очень не хотел, чтобы Анна чрезмерно увлеклась всем этим.

– Знаешь что? Ты отец, ты можешь ей запретить. А я что? Меня попросили – я дал, – все еще досадуя на брата за его неверие, ловко умыл руки Петр Иванович.

– Ах ты боже мой! Добрый ты мой дядюшка! А то ты не понимаешь, почему я тебе все это говорю! – Виктор Иванович вскочил со стула и чуть не разбил чашку в порыве недовольства. – Как будто ты не помнишь все эти ее детские странности! Знаешь, каких трудов нам стоило убедить Анечку, что невозможно видеть мертвых так же, как и живых?

– Я все прекрасно помню. Да, у Ани всегда были определенные задатки, – с видом знающего человека отозвался Петр Иванович, чем еще больше разозлил брата.

– Задатки?! Да ты же провоцируешь ее на все эти выдумки! Поощряешь ее фантазии!

– И в мыслях не было! – запротестовал Петр Иванович. – Не думал я, что книги нужно прятать.

– Не думал он! – Виктор Иванович раздраженно прошелся по веранде и сел обратно, уже немного успокоившись. – Я, может, тоже не знал, что книги нужно прятать. А выходит, что нужно.

Два брата замолчали, думая каждый о своем. Петр Иванович потянулся к чашке и сделал большой глоток, забыв, что чай еще не успел остыть. Горячий напиток обжег его губы и язык. Виктор Иванович же разломил печенье и отправил его в рот, но, прежде чем запить, хорошенько подул на чай.

Вдалеке упала еще одна срезанная садовником ветка. Ветер донес слабый хруст, стрекотание кузнечиков и гудение шмеля.

– Ладно, – поставил точку в обсуждении Виктор Иванович. – Скажи лучше, чем сам планируешь заниматься?

– Ну, надо подумать, надо осмотреться, – несколько растерялся Петр Иванович от такой прямоты. – А вообще, чем спиритизм, по-твоему, не занятие? В Париже вот каждый медиум – состоятельный человек.

– То в Париже, – усмехнулся в пышные усы Виктор Иванович.

* * *

Новомодные электрические лампы ярко освещали богатое убранство дома Кулешовых и лица собравшихся гостей.

Кого тут только сегодня не было! Татьяна Сергеевна Кулешова, жена достопочтенного заводчика Игнатия Петровича, позвала весь цвет затонского общества. По крайней мере, тех, кого она сама считала цветом.

Все обернулись, когда в комнату вошла Анна под руку с дядюшкой. От такого внимания у девушки невольно затряслись колени. Она попыталась сделать глубокий вдох, но шнуровка корсета так сильно стягивала ребра, что каждое движение отзывалось болью.

«И зачем мама выбрала это ужасное платье? Если б не спиритический сеанс, ни за что не пошла бы на светский прием!» – думала Анна, крепко стискивая рукав фрака дяди.

– У тебя ледяные пальцы, – прошептал ей на ухо Петр Иванович. – Не стоит так нервничать.

– Ах, господа! – Не успела Анна и слова сказать, как хозяйка вечера стремительно направилась к ним. – А вот и наш волшебник!

– Всего лишь медиум, – немного смущенно улыбнулся Петр Иванович.

– Позвольте представить вам моего мужа. Игнатий Петрович, – кивнула Татьяна Сергеевна на мужчину в годах с уже проступающей лысиной, едва заметной лопоухостью и такой густой бородой, что казалось, будто на подбородке у него волос больше, чем на затылке.

– Анна. Моя племянница, – продолжил обмен любезностями Петр Иванович.

– Анна, вы прелестны! – улыбнулась Татьяна Сергеевна. – Что ж, госпожу Громову, я думаю, вам представлять не нужно. И, без сомнения, вы должны помнить нашего поэта – господина Семенова.

Худощавый мужчина, которому на вид едва ли было тридцать, звонко рассмеялся, по-видимому, посчитав такое представление весьма очаровательным.

– Учитель словесности, как же, как же, – приветственно склонил голову Петр Иванович.

– Ну и, конечно же, господина Мазаева, нашего живописца, вы тоже знаете, – продолжила Татьяна Сергеевна, переведя нежный взгляд на другого мужчину.

– Как там Париж? – с иронией спросил длинноволосый кудрявый господин, смачивая свои темные усы в шампанском и слегка покачивая тростью.

– Париж, как всегда, прекрасен! – ответил Петр Иванович.

– Ну что ж, господа, все в сборе. Прошу за стол! – Хозяин дома жестом пригласил присутствующих садиться, и гости стали занимать места. – Как вы знаете, Петр Иванович, по желанию моей супруги, продемонстрирует нам новомодную забаву.

Сарказм в голосе господина Кулешова пришелся Петру Ивановичу не по душе.

– Забавой это вряд ли можно назвать.

– Петр Иванович, не сердитесь, – примирительно произнесла Татьяна Сергеевна. – Мой муж просто хотел сказать, что это популярное движение в Европе.

– Ну, движение – может быть. Но я бы все-таки назвал это наукой. Если вы позволите, дамы и господа, для начала я скажу пару вводных слов о спиритизме, – с важным видом начал Петр Иванович. – Спиритизм – это практика, зародившаяся в Европе еще в середине прошлого века. Медиум обладает удивительной, уникальной способностью – он соединяет наш мир, земной, и другой мир, духовный. Сущности же, с которыми он общается, сами себя именуют духами или гениями, и прежде они проживали на земле. Ну, впрочем, что об этом говорить, когда можно показать. Любезный, выключите электричество!

– Будет сделано, – отозвался вышколенный лакей и прошелся по комнате, погружая дом Кулешовых в свечной полумрак.

– Ох и не по душе мне все это, господа, – хмуро заметила Ульяна Тихоновна.

Она исподлобья посмотрела на Петра Ивановича, а после перевела взгляд на Татьяну Сергеевну. Анна впервые заметила в этой обычно сухой и надменной женщине что-то похожее на искренние чувства.

– Да бог с вами, – непринужденно ответил сидящий рядом с ней господин Мазаев. – Это всего лишь фокус.

– Достаточно дискуссий. – Петр Иванович предпочитал не тратить время на пустые споры. – Сейчас вы сами все увидите. Итак, чей дух вы бы хотели вызвать?

– Дух Мари Ленорман! – выкрикнула Татьяна Сергеевна, прихлопнув в ладоши. – Французской предсказательницы!

Анне показалось, что хозяйка дома была единственным человеком в этой комнате, кому происходящее приносило удовольствие.

– Мари Ленорман? Вот как. О чем же ее следует спросить? – уточнил Петр Иванович.

– Сбудется ли желание, которое я загадала, – с особым придыханием ответила она ему.

– Ну что ж, извольте.

Петр Иванович попросил всех собравшихся взяться за руки.

А затем зычным голосом выкрикнул, плотно закрыв глаза:

– Дух Мари Ленорман, явись мне! Дух Мари Ленорман, явись мне! Дух Мари Ленорман, явись мне!

Несколько секунд напряженной тишины – и Петра Ивановича затрясло с такой силой, будто по его телу пустили электрический ток. Все с неподдельным интересом стали ждать, когда же он промолвит первое слово. Все, кроме Анны.

Ледяной ветерок подул ей в лицо. Анна посмотрела в дальний угол комнаты и едва удержалась от крика: там стояла утопленница. Бледная кожа, губы фиолетово-синие, с волос на пол стекает вода.

Смерть неизбежна…

– Твое желание не сбудется. Все мы смертны, и ты в том числе, – наконец-то заговорил Петр Иванович, уставившись пустым взглядом на госпожу Кулешову. – Ты умрешь. Смерть неизбежна…

Услышав эти слова, Анна снова обернулась на утопленницу. Теперь та стояла намного ближе – между Громовой и Кулешовой.

Больно. Так больно, что я готова выть. И это не физическая боль. Это боль предательства. Это отчаяние. И от этой пустоты в моей душе остались лишь мелкие ледяные осколки…

– Смерть неизбежна! Смерть неизбежна! – еще громче выкрикнул Петр Иванович и затрясся в конвульсиях.

Его руки лежат на моей талии, и он шепчет мне на ухо стихи, которые посвятил мне: «Я все забыл, дышу я лишь тобою. И жизнь свою готов с тобой связать…»

Смеюсь и смущаюсь в ответ. А он говорит, что ему нравится мой звонкий смех.

Я любила. Я любила эти минуты. Любила его. И теперь эта любовь сменилась ненавистью.

Мы должны были быть вместе! Мы должны были уехать! Мы должны были навсегда остаться вместе! Мы должны были быть счастливы! Но меня лишили счастья…

– Довольно! – Игнатий Петрович разорвал круг и кинулся к выключателю.

– В самом деле, это нелепо! – поддержала его Ульяна Тихоновна и гордо покинула комнату.

– О, какой эффектный финал! – заметил господин Семенов. – Браво! Это достойно театральных подмостков!

– Господа, а что он, то есть она, собственно, сказал? – пустился в рассуждения господин Мазаев. – Смерть неизбежна. Так это не новость. Что касается слов в отношении Татьяны Сергеевны, так я никакой угрозы не заметил. Ну да, она умрет. Как и мы все. Только в свой час. По-моему, ничего особенного.

– Довольно! – еще раз крикнул Игнатий Петрович. Он не мог оторвать взгляда от жены, с лица которой сошла вся краска. Бедняжка так перепугалась страшного пророчества, что не могла вымолвить ни слова. – Дорогая, дорогая, ты как?

– Все хорошо… – Татьяна Сергеевна растерянно посмотрела на мужа.

– Петр Иванович, проснитесь! Ваш фокус не удался!

– Что? – Петр Иванович мелко заморгал, будто не понимая, где он находится. – Что произошло? Что она сказала?

– Петр Иванович, полноте! Все и так достаточно взволнованы. – Игнатий Петрович бросил на жену взгляд, полный тревоги.

Но был в этот момент в комнате еще один человек, который испытал страх даже больший, чем Татьяна Сергеевна. Лицо Анны побелело, и она отчаянно пыталась сделать вдох, но ее легкие словно заполнила ледяная вода, в которой нашла свой покой утопленница. И только господин Семенов заметил внезапную перемену в юной госпоже Мироновой.

Анна попыталась подняться, но ноги ее резко подкосились. Перед глазами все поплыло, и чьи-то руки подхватили ее.

– Господа! Господа! – услышала она взволнованные крики гостей сквозь пелену расплывающегося мира. – Анна Викторовна, что с вами?

– Я так понимаю, это часть представления, – судя по саркастическим ноткам, голос принадлежал господину Мазаеву.

– Да замолчите же вы наконец! Анна! Анна! – Она открыла глаза и увидела перед собой лицо Татьяны Сергеевны. – Принесите уже воды! Разойдитесь, дайте ей воздуха! Скорее, ну же! Попейте.

– Спасибо, мне уже лучше, – мягко отклонила Анна стакан. Сейчас ей меньше всего на свете хотелось видеть воду и тем более пить.

– Может, на веранду? Пойдемте на веранду! – И чета Кулешовых подхватила Анну под руки, помогая ей подняться.

Свежий летний воздух проникал в легкие Анны. Она могла дышать! Какое счастье – делать вдох и снова чувствовать, как тебя переполняют ароматы сада, а не безжизненный холод призрачной реки.

– Что случилось? – спросила подошедшая к ним Ульяна Тихоновна.

– Ничего-ничего, наверное, душно от свечей, – нашла объяснение Татьяна Сергеевна.

– Немудрено с сеансами вашими.

– Как ты себя чувствуешь? – Петр Иванович сжал руку племянницы.

– Все в порядке, просто голова закружилась, – постаралась успокоить дядю Анна.

– Да уж, Петр Иванович, – сказал Мазаев. – Вам удалось произвести впечатление.

– Я ничего не помню! Вы понимаете, когда в медиума вселяется дух…

– Петр Иванович, да будет вам! Представление окончено! – Ульяна Тихоновна фыркнула.

– Вы напророчили мне смерть, – глядя в глаза Петру Ивановичу, произнесла все еще бледная Татьяна Сергеевна.

– Бог мой! – воскликнул Петр Иванович. – Татьяна Сергеевна, простите! Разрешите мне объясниться, прошу! Это всего пара минут! Прошу.

Госпожа Кулешова на секунду замерла в нерешительности, но все же согласилась. Она взяла Петра Ивановича под руку и медленным шагом пошла с ним по парковой дорожке в сторону реки.

– Рада, Анечка, что дядя приехал? – с усмешкой спросила Ульяна Тихоновна.

– Вообще, дядя добрый. Не знаю, что на него нашло, – сказала Анна.

– Фантазер он. – Ульяна Тихоновна недовольно поджала губы. – И всегда любил произвести впечатление.

Вскоре Петр Иванович вернулся и вместе с Анной покинул дом Кулешовых, оставив остальных гостей обсуждать произошедшее. Всю дорогу до дома воспоминания о призраке утопленницы не отпускали Анну. Чтобы отвлечься, она спросила:

– Как там Татьяна Сергеевна?

– Все в порядке. Она не в обиде, – отозвался он.

– А почему же ты тогда вернулся без нее?

– Она захотела побыть в одиночестве.

– Дядя, скажи, но только честно, ты ведь притворялся? – спросила Анна прямо, надеясь, что эти слова не заденут самого близкого ей человека.

Он тяжело вздохнул:

– Анна, понимаешь, духи капризны. Иногда они не приходят. Но в этом нельзя признаваться публике, ведь это подрывает доверие к спиритизму как к методу, как к явлению.

– Но ты же мог сказать что угодно! Зачем было так пугать Кулешову? – удивилась Анна.

– Ну вот не смог я! Сам не знаю, само как-то вырвалось.

В карете повисла тишина, нарушаемая лишь стуком лошадиных копыт.

– Дядя, – собралась с мыслями Анна, – на сеансе я видела девушку. Ту самую девушку, утопленницу. А рядом с ней тебя. Вы шли по берегу реки. – Анна посмотрела дяде в глаза и прочитала в них страх. – Ты ведь понял, о ком я, верно? Кто она? Что с ней случилось?

Он нервно сглотнул.

– Прости, Аннет, я не понимаю, о ком ты говоришь. Я не знаю, кого ты видела.

Карета остановилась. Петр Иванович вышел первым. Погруженный в мысли, он даже позабыл подать племяннице руку.

– Ты знаешь! Ты знаешь, о ком я говорю. Ты знаешь, что с ней случилось! – Анна поймала его на веранде и перегородила вход.

Он мягко взял ее за руку:

– Анна, прости меня, что вовлек тебя во все это. Но твой дар… он поражает.

– Я от тебя не отстану! Кто это такая? – не собиралась отступаться она.

– Не сейчас, Аннет, давай не сейчас. – Петр Иванович ласково отодвинул племянницу от входа. – Отложим до завтра. Спокойной ночи!

И он вошел в дом, оставив Анну наедине с тишиной ночи.

Постояв мгновение и вглядываясь в кусты, будто ожидая увидеть в них очередное привидение, Анна тряхнула головой и пошла в свою комнату, чтобы попытаться найти ответы в «Книге медиумов».

* * *

Книга медиумов

Глава 2, страница 43

Существование духов не есть система придуманная. Это результат наблюдений. И отрицать его – значит отрицать душу и ее свойства. А спиритизм – это не вертящийся стол или развлечение. Спиритизм полон тайн. Спиритизм – наука о тонких мирах. Мирах, которые может увидеть только истинный последователь спиритуализма.

В тонких мирах нет понятия времени. Есть лишь понятие развитости духа. Чем более развита душа, тем больше времени пребывания в тонком мире ей выделяется. И чем более дух привык к обыденности земной жизни, тем короче его срок пребывания в мире духов. Есть и те, кто в самый короткий срок перерождаются, причем без права выбора и, по сути, принудительно, но не есть насильно. Но есть и те, кто зависает между мирами. Эти духи находятся в растерянности и не могут до конца осознать, куда им нужно двигаться дальше и что их держит между мирами. Это всего лишь развоплотившийся человек, который очень плотно связан с нашим миром. И эта привязанность совершенно не материальная и не эгоистичная, а именно душевная. Будь то сильная привязанность души к месту или к другой душе. Или быстрая внезапная смерть.

Установить контакт между мирами может каждый чувствительный индивидуум, имеющий зачатки медиумизма.

Для разговора с духом вам потребуется лишь одна его личная вещь. Возьмите ее в руку и мысленно вокруг себя представьте прозрачный кокон. Постарайтесь выйти за пределы этого кокона, соприкоснитесь мыслями с усопшим…

Книга медиумов

Глава 3, страница 69

Чтобы увидеть дух, вам нужно будет в темное время суток по углам комнаты расставить тонкие восковые свечи, а самому сесть в центре комнаты. Если свечи по углам комнаты начнут сильно трещать, коптить или менять цвет пламени на зеленый или голубой, то ждать встречи вам осталось недолго…

Книга медиумов

Глава 7, страница 132

Сутопленниками же методы взаимодействия немного отличны. Для того чтобы увидеть дух утопленника, вам нужно использовать зеркало. Опустите его в воду – так, чтобы в нем можно было увидеть отражение. Шорох, неожиданный порыв ветра или холод будут свидетельствовать о наличии посторонних гостей рядом с вами…

* * *

Весь остаток ночи Анна крутилась в постели, так и не сумев толком поспать. Ее глаза ни на секунду не сомкнулись, а все мысли были лишь о том, как бы еще раз увидеть девушку, которая явилась на сеансе в доме Кулешовых, и узнать о ней больше. Анна надеялась, что в этот раз удастся набраться храбрости и заговорить с ней. Ждать больше не было ни сил, ни желания.

И как только солнечные лучи рассеяли полумрак в комнате, Анна выскользнула из дома под предлогом утренней прогулки на велосипеде, даже не дождавшись, когда Марфа позовет ее к завтраку. В кармане жакета Анны лежало маленькое зеркальце…

Утренний туман все еще окутывал окрестности Затонска. Запах цветов и прелой травы ощущался намного ярче в свежем утреннем воздухе.

Анна сама не заметила, как быстро добралась до реки. Сейчас сердце ее ускоренно билось в груди не только из-за энергичной поездки. Она соскочила с велосипеда и сбежала к берегу. Анна чувствовала, что находится всего в нескольких шагах от какой-то тайны. Тайны, которую река тщательно скрывала от жителей маленького городка.

Затаив дыхание, она опустилась на колени и, не отрывая глаз от глади реки, погрузила маленькое зеркальце в воду.

– Ведьма! – вдруг разрушил ее сосредоточенность детский голос.

Анна подняла взгляд: из кустов на берегу на нее смотрели круглыми глазами два мальчика лет семи и десяти.

– А ну кыш! А то прокляну! – крикнула она им в шутку.

Мальчики шутки не поняли и побежали по берегу с громкими испуганными криками. Ну и поделом им. Будут знать, как ведьмой называть!

Она вернулась к своему занятию и вновь погрузила зеркальце в реку. На секунду Анне показалось, что она переселилась в глубину мутных вод и увидела мертвые бесцветные глаза, глядящие прямо на нее. Загробный ветер обдал пылающее лицо Анны, и вода задрожала. На поверхность реки всплыла утопленница.

Сердце Анны замерло, и она отпрыгнула назад от безжизненного тела, выронив из рук зеркало. Лицо утопленницы показалось смутно знакомым. Анне даже подумалось, что она видела его буквально вчера.

– Татьяна…

Глава вторая

Берег реки был полон народу, как в день стирки. Только к воде никто, кроме городовых, подходить не решался.

Штольман стоял на причале и вглядывался в бледное как мел лицо молодой женщины, отчаянно пытаясь сложить отдельные детальки головоломки, которые никак не подходили друг к другу.

«Утопленница, – мысленно протянул Штольман. – Глаза плотно закрыты, значит, не сопротивлялась и не боролась за жизнь. Откуда же у молодой женщины столько отчаяния, чтобы так жестоко наложить на себя руки?»

– По собственной воле вошла в воду.

Встревоженный голос Коробейникова вывел Штольмана из задумчивости.

«Либо она уже была мертва, хотя следов борьбы нет», – мелькнула в голове Штольмана новая мысль. И темные глаза его снова пробежались по бездыханному телу.

– Красивая, – подметил Коробейников надломленным голосом, прикрыв лицо утопленницы белой тканью. Не так уж долго работал он в полицейском участке, чтобы привыкнуть к смерти.

Штольман же видел перед собой уже не просто красивую женщину, покинувшую этот мир раньше срока, а дело, которое необходимо раскрыть. А красота едва ли может стать мотивом. Хотя…

– Говорят, жена заводчика Кулешова, – продолжил Коробейников уже более уверенно. – Никаких признаков насилия нет. Видно, сама на себя руки наложила…

– Я тут припомнил, – неожиданно сказал городовой, – что несколько лет тому назад здесь тоже одна барышня утопилась. От чувств.

«Они что, сговорились все? – мысленно воскликнул Штольман. – Шекспировских драм перечитали?»

– Внимательно осмотрите берег, – вслух отдал он поручение. – Мне нужны любые следы!

– Следы? Какие следы? – не смог скрыть удивления Коробейников. – Она ведь сама утопилась!

– А кто так сказал?

– Так очевидно же!

Штольман еле сдержал себя в желании демонстративно закатить глаза, но вовремя вспомнил, что он слишком хорошо воспитан для этого.

– Антон Андреевич, – спокойным тоном с наставническими нотками начал Штольман, – в такой службе, как наша, ничего не бывает очевидно. Любое предположение надо доказать. Или опровергнуть. А что нам может помочь доказать или опровергнуть?

Из Коробейникова будто выдули всю уверенность.

– Улики? – спросил он тускло.

– Именно! А потому ищите улики. Может, она обронила что. Судя по всему, утопленница провела в воде несколько часов. Определите скорость течения реки и место, где она упала. В общем, ищите – и обрящете, Антон Андреевич.

– Понял, – кивнул Коробейников, признавая оплошность.

– Кстати, а кто нашел тело? – спросил Штольман у стоящего поодаль полицейского в белом мундире.

– Так это… – Тот суматошно забегал взглядом по зевакам и наконец указал пальцем на уже знакомую Штольману девушку: – Вот она! Барышня на колесиках!

Штольман невольно улыбнулся такому необычному определению. Про велосипеды в Затонске явно не слышали, а потому новый вид транспорта привлек всеобщее внимание. Как и его хозяйка.

«А ведь это именно она чуть не сбила меня по прибытии в город!» Штольман почему-то даже не удивился.

– Барышня! Прошу прощения, это ведь вы нашли тело?

Штольман неспешно поднялся на берег, не сводя глаз с девушки. Она смотрела на него, как кролик на удава, но старалась не показывать своего волнения. Даже подбородок вскинула повыше, чтобы казаться увереннее. Такая реакция показалась Штольману забавной.

– Мне сказали, – продолжил он, – что тело утопленницы нашла барышня на колесиках!

– Да, это я ее обнаружила. Анна Викторовна Миронова, – с достоинством представилась она.

– Яков Платонович Штольман, следователь, – учтиво ответил он.

Барышня машинально кивнула в знак приветствия, придерживая рукою соломенную шляпку, но та все равно съехала набок.

– Вы знали утопленницу?

– Да. Мы были знакомы, – упавшим голосом ответила она.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Это что – допрос? – Анна нахмурила брови.

– Нет, Анна Викторовна, – поспешил сгладить ситуацию Штольман. – Мы же сейчас не в моем кабинете.

– Вчера, – сдалась она. – Вчера вечером мы были у Кулешовых на званом ужине.

– А ничего странного не заметили в ее…

– Нет, – ответила Анна быстрее, чем Штольман успел закончить вопрос.

Она явно солгала, о чем красноречиво говорили ее плотно сомкнутые губы и отведенный в сторону взгляд.

– Когда разошлись? – продолжил он.

– В половине десятого.

– Благодарю вас! – сказал Штольман и неожиданно для самого себя продолжил: – А я видел вас на велосипеде в городе!

– А я вас тоже видела. – Она хихикнула и вдруг заторопилась: – Простите, мне пора.

– Я ведь могу снова вас увидеть? – внезапно спросил Штольман и тут же на себя разозлился: как он мог такое ляпнуть? Увидев смятение в ее глазах, он поспешил объясниться: – Вдруг у меня появятся вопросы по делу.

– Мой отец – адвокат, – ответила Анна с вызовом, будто испугавшись, что ее хотят в чем-то обвинить. – Впрочем… вам всякий укажет наш дом, если нужно.

Она уже хотела было уехать, но очередной вопрос Штольмана ее задержал:

– А вы точно доедете на велосипеде? Может, вас проводить?

Она обернулась и снова хихикнула. И чем дольше улыбалась Анна, тем сильнее Штольман испытывал неловкость.

– Я имел в виду, – Штольман почувствовал, что опять говорит какую-то несуразность, – что могу послать с вами городового.

– Не переживайте. Я не сбегу.

Она быстро вскочила на велосипед, и Штольман услышал треньканье велосипедного звонка в знак прощания.

– Яков Платонович! Яков Платонович! – Коробейников бежал по берегу, привлекая своими криками внимание собравшихся зевак.

– Что такое, Антон Андреевич? Ну-ну, спокойнее, спокойнее. Дышите.

Но Коробейников никак не мог отдышаться и захлебывался в собственных словах:

– Я тут это… мальчишек местных… к поиску привлек.

– Так, и?.. – Штольман заинтересовался.

– Фух! – выдохнул Коробейников и восстановил-таки дыхание. – Так вот, мальчишки эти на берегу вон что нашли. Говорят, ведьма обронила от испуга, когда колдовство сработало.

С этими словами Коробейников протянул следователю небольшое зеркальце. Штольман покрутил находку в руках и заметил гравировку на задней стороне: «Анна Миронова».

И все-таки что-то эта барышня скрывает!

* * *

Весть о трагической смерти жены заводчика Кулешова быстро разнеслась по маленькому городку. Каждый старался придумать свою версию случившегося. Предполагали, что это может быть трагическая случайность: Татьяна оступилась на скользком берегу. Поговаривали, что могло иметь место добровольное наложение на себя рук. Мол, утопилась бедняжка из-за печали: жизнь с мужчиной, который намного старше, ее наверняка удручала. А кто-то твердил, что сам Кулешов, будучи страшным ревнивцем, причастен к смерти жены. Ведь о том, что Татьяна даже после замужества продолжала пользоваться успехом у мужчин, разве что глухой не слышал.

Вот и Мария Тимофеевна с Ульяной Тихоновной уже придумали свои объяснения.

– Господи, ужас-то какой! – всплескивала руками Мария Тимофеевна. – Зачем же она так? Зачем?

– Верно говорят, смерть безжалостна! – вторила ей Ульяна Тихоновна. – Жалко, когда умирают молодые.

– Очень жалко. – Мария Тимофеевна промокнула краешки глаз расшитым платочком. – Очень!

– Ходят слухи, – полушепотом продолжила Ульяна Тихоновна, придвинувшись ближе к собеседнице, – будто у Татьяны был одновременно роман и с господином Мазаевым, и с господином Семеновым. Вот они госпожу Кулешову и не поделили!

– Какой позор! – неодобрительно покачала головой Мария Тимофеевна.

– Да-да! Бедный Игнатий Петрович.

– Аннушка! – окликнула Мария Тимофеевна дочь, которая, словно ужаленная, пробежала мимо беседки, где и сплетничали женщины. – Куда ты так несешься?

Но Анна даже не обернулась, словно разом и онемела, и оглохла.

– Бедная ваша девочка, Мария Тимофеевна. Совсем на ней лица нет. И немудрено, она же труп-то и нашла.

– Что вы такое говорите? – нахмурилась Мария Тимофеевна.

– Как? Да вы не в курсе? – театрально вскинула брови Ульяна Тихоновна. – Анечка ведь у реки колдовала. Надеюсь, не она своими увлечениями беду накликала.

Мария Тимофеевна совсем побледнела. Она никак не могла понять, на кого злилась сильнее: на дочь – за то, что та опять занялась этой мистической ерундой, или на подругу – за то, что та даже посочувствовать не может искренне.

Но определиться она так и не успела: Ульяна Тихоновна неожиданно сменила тему.

– А ведь Петр Иванович еще не в курсе?

– Да нет, наверное, – пожала плечами Мария Тимофеевна. – Он как проснулся, еще не выходил из библиотеки.

– Ах, это так ужасно! Нужно рассказать ему. Боюсь представить, как он отреагирует. Ему точно понадобится поддержка.

– Как и нам всем. Как и нам всем.

* * *

– Она мертва! – выкрикнула Анна, как только вбежала в небольшую семейную библиотеку.

От неожиданности из рук Петра Ивановича выпала книга, которую он увлеченно читал.

– Кто? – удивленно спросил он.

– Татьяна!

– Какая Татьяна?

– Татьяна Сергеевна Кулешова.

– Что ты такое говоришь? Этого быть не может! – не поверил он.

– Я… Я сама нашла ее тело в реке.

У Анны вдруг закружилась голова, и она ухватилась за спинку кресла, чтобы не упасть прямо посреди комнаты.

– Анна! Анна! – Петр Иванович, побледнев, вскочил с кресла и встряхнул ее за плечи, чтобы хоть как-то привести в чувство. – Как ты ее нашла?

– Я… я просто хотела вызвать дух утопленницы. Я взяла зеркальце и отправилась на реку. Все как в книге! – Анна говорила путано: рассказ возвращал ее в тот момент, когда она обнаружила тело.

– Этого не может быть! Не может! – Петр, закрыв лицо руками, осел в кресло и начал бормотать что-то невнятное. – Как? Как это могло случиться?

– Это я хотела спросить у тебя. – Анна опустилась на колени перед креслом и взяла дядюшку за руку. – Ведь ты вчера напророчил ей смерть. А после вы вдвоем ушли в парк.

Он поднял глаза на племянницу, но будто совсем ее не видел. Казалось, он был мыслями далеко-далеко отсюда.

* * *

Знакомство с местным медицинским экспертом Александром Францевичем было весьма полезным с точки зрения раскрытия дела Кулешовой.

Теперь сомнений быть не могло: Татьяну Сергеевну убили. Тупым тяжелым предметом нанесли удар по голове и уже мертвую скинули в воду. Об этом явственно свидетельствовали рана на затылке и отсутствие воды в легких.

Александр Францевич оказался гораздо более компетентным специалистом, чем можно было бы ожидать от уездного доктора. Он даже смог установить примерное время смерти Татьяны – между десятью часами и полуночью. Так что Штольман остался весьма доволен своим посещением медицинского учреждения.

Теперь на очереди был визит к мужу убитой – Игнатию Петровичу. Коробейников уже должен был ждать на месте, так что Штольман запрыгнул в повозку и поехал в дом Кулешовых.

«От десяти до полуночи… Довольно поздно для прогулки. Особенно для замужней дамы, – размышлял он в дороге. – Если только не гулять с любовником. Эх, жаль, что я тут без году неделя – не успел еще узнать всех местных сплетен. Надо бы навести справки об убитой…»

Повозка остановилась возле довольно богатой усадьбы. Фасад украшали колонны в античном стиле. «Как несовременно, – невольно пронеслось в голове Штольмана, привыкшего к столичной роскоши. – Ампир давно не в моде. Впрочем, пока от столицы до провинции дойдет…»

Дальнейшие его размышления об архитектуре прервал Коробейников:

– Яков Платонович! Мы уже заждались! Пойдемте, Игнатий Петрович готов принять нас в своем кабинете.

На всем пути до кабинета Штольман внимательно подмечал каждую деталь. Картины в стиле передвижников, фортепиано в малой гостиной, бронзовые и гипсовые скульптуры наподобие работ Антокольского – у госпожи Кулешовой явно была тяга к искусству. А у ее мужа – к деньгам, чтобы оплачивать увлечения жены. В доме даже было электричество! Не каждый человек, даже очень состоятельный, мог себе такое позволить.

Наконец добрались до кабинета. Его убранство отличалось бо́льшим аскетизмом: господину Кулешову собаки были интереснее, чем картины.

– Ах! Это вы. Заходите, заходите. – Хозяин дома не стал даже вставать с кресла.

«И сколько ему лет, интересно? На вид раза в два старше жены», – тут же оценил Штольман.

– Вот так… Была – и нет ее. А ведь ничто не предвещало. Ничто! – Голос господина Кулешова надорвался, но он собрался и продолжил: – Вчера ведь гости были. Она шутила. Смеялась.

– А кто гости? – сразу поддержал разговор Штольман.

– Только самые близкие друзья и знакомые, – тут же заверил его муж убитой. – Громова. Мироновы. Семенов, учитель. И Мазаев, художник.

– А Семенов и Мазаев – это ваши друзья?

Ох, не похож этот пожилой господин на того, кто стал бы дружить с людьми искусства…

– Что вы! Это друзья Татьяны. Она, знаете ли, любила окружать себя, как бы это сказать, странными личностями, – подобрал господин Кулешов весьма меткое определение. – Один художник, другой стихоплет.

– И вас это не беспокоило? – удивился Штольман.

По опыту он знал, что чаще всего убивают самые близкие и по самым бытовым причинам. Например, из ревности. А потому в его листе подозреваемых Игнатий Петрович сейчас стоял на первом месте.

– Помилуйте! – возмутился господин Кулешов. – Моя жена – порядочная женщина! Была. Это все невинный флирт, не более.

– Ну хорошо, а вас не смутило, что вашей жены всю ночь не было дома? – задал Штольман главный вопрос, который волновал его с момента приезда сюда.

Игнатий Петрович замялся. Видимо, тема все-таки была весьма деликатной.

– Видите ли, у нас с женой разные спальни. Я ушел к себе раньше. А утром, когда она не вышла к завтраку, я не стал ее беспокоить. А потом приехал городовой… – Он прервался и тихо всхлипнул.

– Я прошу прощения, – неожиданно вступил в разговор Коробейников, и Штольман удивленно поднял бровь. – Может быть, вы помните, было ли вчера что-то необычное?

«Не так уж плохо для вопроса свидетелю. Но, конечно, еще есть чему поучиться», – отметил Штольман.

Лицо господина Кулешова прояснилось.

– Да, был один странный момент. Вы знаете, Татьяна захотела провести спиритический сеанс, ну а я не стал возражать. В город как раз вернулся Петр Миронов, он ведь медиум. И вот он-то и напророчил моей жене неминуемую смерть. Глупость, да и только. Был момент общей неловкости.

«Хм… А вот это уже интересно, – подумал Штольман. – Анна Миронова обнаруживает труп, мальчишки находят ее зеркальце, а ее дядя вообще смерть убитой напророчил. Любопытное совпадение получается, а совпадения в расследовании – потенциальная улика!»

– Что ж, спасибо вам, Игнатий Петрович. В интересах следствия не могу разглашать все детали, но одно известно точно – ваша жена не совершала самоубийства, – сообщил Штольман.

– Это что же получается – Татьяну убили?

– Именно так. А теперь позвольте опросить также ваших слуг? Вдруг кто-то что-то видел.

– Да-да, извольте.

* * *

Спустя час с лишним Штольман и Коробейников вышли от Кулешовых.

– Поверить не могу, чтобы Кулешов мог убить свою жену! – высказал мысли вслух Коробейников.

А Штольман уже знал, что не мог. При осмотре комнаты убитой обнаружилась весьма любопытная улика – записка с угрозами от неизвестного. «Смерть неизбежна!» – именно так было написано печатными буквами, поэтому вычислить по почерку отправителя не представлялось возможным.

Жаль, что обе горничные и лакей, работавшие вчера, уехали домой, в пригород, на выходной. Придется найти и опросить их позже.

Чтобы поучить помощника, Штольман решил пока не говорить об улике и узнать, как тот будет размышлять.

– Мотива пока не вижу, – намекнул он.

– Но ведь спали они в разных спальнях! – возразил Коробейников.

– И о чем это нам говорит?

– Получается, проблемы у них были.

– Ну были и были. Это не мотив.

– Почему же нет? Мог ведь Кулешов жену приревновать?

– Мог. Черт их знает, этих мужей: полжизни живут раздельно со своими женами, а потом за интрижку убить готовы.

– Вот! Видите, бывает же! – обрадовался Коробейников. – Да и алиби у него нет!

– Все бывает, Антон Андреевич, – улыбнулся Штольман и достал улику из кармана. – Но не в нашем случае.

Коробейников взял записку и прочел ее:

– Смерть неизбежна… И что это значит?

– Это значит, Антон Андреевич, что вы сейчас пойдете в управление и поднимете дело пятилетней давности, о котором упоминал городовой, когда мы стояли на берегу. И поищете там все, что только сможете. Чувствую я, что между этими делами есть связь.

– Будет сделано, – кивнул Коробейников и шустро побежал в сторону полицейского управления.

«А я пока наведаюсь к господину медиуму», – подумал Штольман и улыбнулся, рисуя в воображении встречу с очередным шарлатаном, якобы разговаривающим с духами.

* * *

Семья Мироновых почти в полном составе, за исключением Петра Ивановича, который так и не вышел из библиотеки, обедала на веранде. Тепло летних дней пока еще позволяло наслаждаться едой на свежем воздухе.

– Все это, конечно, весьма печально, – констатировал глава семейства. – Нужно будет завтра съездить к полицмейстеру и узнать подробности дела.

– Во всей этой истории печально то, что наша дочь оказалась в ней замешана! – возмутилась Мария Тимофеевна. – И каким образом! Сначала этот скандальный сеанс. Потом вся эта ворожба на реке.

– Maman! – недовольно отозвалась Анна.

– А что maman? Что maman? Я говорила тебе, что не надо к Кулешовым ходить? Просила тебя забыть все эти твои детские игры? Весь город теперь судачит, что ты ведьма!

– Люди вечно что-то говорят, – пожал плечами Виктор Иванович.

– Вот видишь! Папа прав, – довольно улыбнулась Анна. – Это ты вечно наслушаешься глупостей от госпожи Громовой, а потом считаешь, что всем в городе заняться нечем, кроме как меня обсуждать.

– Аня! Как ты можешь так говорить? Ульяна Тихоновна – уважаемая дама. К тому же моя подруга. И сейчас она у нас в гостях. А если бы она сейчас вернулась от Петра Ивановича и услышала, как ты о ней отзываешься? Это же абсолютно неприлично!

– Анечка, ты не права, – прервал разгорающуюся ссору отец. – Ты не должна так волновать свою мать. Она ведь переживает за тебя, за твою репутацию. Ты представитель уважаемого семейства и должна понимать, какие обязательства это на тебя накладывает.

Анна хмуро кивнула. С отцом она редко спорила: с адвокатом лучше не вступать в дебаты.

– Витенька, а ты кого-то ждешь?

Вопрос мамы отвлек Анну от ковыряния вилкой в тарелке. Она подняла глаза. По дорожке от ворот к их дому шел знакомый ей следователь.

– Вроде нет. – Виктор Иванович привстал, чтобы разглядеть, что за господин к ним пожаловал.

– Добрый день! – Гость поднялся на веранду. – Яков Платонович Штольман, следователь. Я хотел бы поговорить с господином Мироновым.

– Миронов Виктор Иванович, – представился отец, важно расправив плечи.

– Мне нужен Петр Миронов, – улыбнулся краешками губ Штольман.

– Мой брат? А по какому вопросу?

– Я расследую обстоятельства гибели жены господина Кулешова. Хотел бы задать ему несколько вопросов.

– Но позвольте, при чем здесь Петр? Я, видите ли, адвокат.

Штольман и сам уже знал об этом от Анны. А если бы и не знал, то точно догадался бы по манере господина Миронова держать себя. Цепкий, уверенный, четко знающий свое дело.

– Формальность. Всего пара вопросов, – честно, но без лишних деталей объяснил Штольман.

– Прасковья, – обратился Виктор Иванович к вынесшей самовар горничной, – посмотри, пожалуйста, разговаривают ли еще Ульяна Тихоновна и Петр Иванович в библиотеке. И если да, попроси их закончить поскорее. И пусть Петр Иванович спустится в мой кабинет.

Прасковья кивнула и скрылась в доме.

– А что же вы все стоите? Присаживайтесь, пожалуйста, – радушно пригласила хозяйка дома следователя за стол и подала ему руку для поцелуя. – Мария Тимофеевна, супруга Виктора Ивановича.

– Очень приятно. – Штольман галантно поцеловал пальцы Марии Тимофеевны.

– А это наша дочь Анна.

– Мы уже знакомы. Снова здравствуйте, Анна!

– И вам не хворать, – отозвалась Анна не очень-то вежливо.

– Как это знакомы? – удивилась госпожа Миронова.

– Познакомились сегодня утром у реки, – пояснил Штольман. – Ваша дочь нашла тело погибшей Кулешовой.

– Ах да! Наша Аннушка вечно притягивает к себе всякого рода неприятности, – недовольно бросила Мария Тимофеевна. – Какая ужасная трагедия, конечно! До сих пор поверить не могу, что Татьяны, нашего доброго друга, больше нет с нами.

– Петр Иванович ожидает в кабинете, – прервала разговор Прасковья.

На веранду вышла дама в траурном черном платье. Штольман привычно подметил ее плотно сжатые губы и чуть трясущиеся руки, будто женщина была сильно встревожена и в то же время чем-то недовольна. Хотя как тут будешь довольной, когда подругу вытащили мертвой из реки.

– А это Ульяна Тихоновна Громова, друг нашей семьи, – пояснила Мария Тимофеевна.

– Очень приятно, – кивнул Штольман и уже хотел последовать за горничной к Петру Ивановичу, как его остановил господин Миронов:

– С вашего позволения, я как адвокат хотел бы присутствовать при разговоре.

– Не возражаю, – согласился Штольман.

* * *

– Итак, вы предсказали госпоже Кулешовой смерть, – подытожил десятиминутный разговор Штольман.

– Не я, – твердо возразил Петр Иванович.

Штольман усмехнулся: «Ну, если ему так охота притворяться медиумом, сыграем по его правилам».

– Хорошо, не вы. А что было дальше?

– Дальше? Дальше сеанс завершился, и все разбрелись.

– А точнее?

– Я предложил Татьяне совершить прогулку, – признался Петр Иванович.

– Зачем?

– Была необходимость, – кратко ответил медиум. Но после некоторого раздумья все же решил пояснить: – Мне показалось, что сеанс произвел на нее неприятное впечатление. Я посчитал необходимым его развеять и объяснить, что предсказание не есть приговор.

Штольман иронично вскинул бровь:

– То есть вы все-таки предсказали ее смерть?

Виктор Иванович, до того ходивший взад-вперед, остановился и внимательно посмотрел на следователя, будто оценивая, насколько этот человек действительно может верить в предсказания.

– Да поймите вы, это был не я, а дух! Она была так расстроена. Я всего лишь хотел оправдаться, разъяснить, что слова, которые вылетели из моих уст, мне не принадлежат.

– И куда же вы пошли?

– Не отвечай, – влез в диалог Виктор Иванович. – Ты не обязан.

– Но почему же? Я хочу и могу ответить, – возразил Петр Иванович. – К реке. Мы пошли к реке.

Виктор Иванович недовольно отвернулся к окну и едва заметно ударил ладонью по подоконнику.

– Когда вернулись?

– Видите ли, вернулся я один. Потому как Татьяна Сергеевна сказала, что желает побыть одна. Я ее оставил и ушел. А затем мы с племянницей уехали.

В словах Петра Ивановича чувствовалась некая недосказанность, которая весьма взволновала Штольмана.

– И, я так понимаю, госпожу Кулешову вы больше не видели?

– Нет, больше не видел.

– А в каких отношениях вы с ней были?

В комнате повисла неловкая пауза. Глаза Петра Ивановича забегали, будто его поймали на чем-то незаконном. А Виктор Иванович даже развернулся от окна и посмотрел на брата в ожидании ответа.

– Отвечайте, не томите.

– Ну, скажем так, – Петр Иванович тщательно подбирал слова, – у нас были отношения романтического свойства. Я бы, пожалуй, так их охарактеризовал.

– То есть вы были любовниками? – перевел с иносказательного на русский прямой Штольман.

– Кхм… Ну да, – подтвердил медиум, а Виктор Иванович закашлял и несколько раз моргнул от неожиданности.

– И что случилось на берегу? – Останавливаться на достигнутом Штольман не собирался.

– Мы просто поговорили. Затем она сказала, что собирается пройтись…

– И вы оставили даму одну ночью в пустынном месте?

– Она настаивала. Она сама настаивала!

Штольман видел: Петр Иванович и сам не рад, что оставил возлюбленную.

– Значит, все-таки поссорились.

– Я полагаю, мой брат достаточно помог следствию и больше ему добавить нечего, – вновь влез в разговор Виктор Иванович и, оторвавшись от окна, встал у брата за спиной.

– Согласен. Я вынужден задержать вас, господин Миронов, по обвинению в убийстве.

– Но послушайте, это ведь чушь! Я убийца? Это же вздор! – Петр Иванович обернулся к брату в поисках поддержки.

Тот посмотрел на него нахмурившись, но в защиту все-таки выступил:

– Ваши обвинения безосновательны.

– Следствие во всем разберется, – пообещал Штольман. – Если вы, Петр Иванович, невиновны, то вам ничего и не грозит. Но в сложившихся обстоятельствах я не могу не задержать вас.

– Я обжалую ваши действия! – заявил Виктор Иванович.

– Это ваше право. – Что-что, а эту фразу Штольман слышал гораздо чаще, чем хотелось бы. И редко когда для жалоб были реальные основания. – Собирайтесь, Петр Иванович. Жду вас на улице.

Штольман поклонился и вышел из кабинета. А братья остались вдвоем, как и стояли.

Как только следователь закрыл за собой дверь, Виктор Иванович обошел брата и закричал ему прямо в лицо:

– Ты что делаешь? Ты что делаешь?! Ты же практически признался в убийстве! Зачем надо было рассказывать про эту прогулку?

– А что мне скрывать? – непонимающе ответил Петр Иванович. – Все видели, что мы ушли вдвоем. Все видели, что вернулся я один. Я не хочу врать. И я не буду врать!

– Врать-то не надо, но и выкладывать все так сразу ни к чему.

– Я невиновен. Не-ви-но-вен! – по слогам повторил Петр Иванович, надеясь, что так он будет звучать убедительнее.

Но, видя, что брат ему не верит, направился к выходу из кабинета.

– Теперь это еще предстоит доказать! – понеслось ему вслед.

* * *

Когда Штольман вышел на веранду, Анна тут же вскочила с места и подбежала к нему.

– Анна! – прикрикнула на нее Мария Тимофеевна.

– Господин следователь, вы же не подозреваете моего дядю? – спросила Анна, глядя ему в глаза.

Штольман не выдержал и отвел взгляд.

– Но это же нелепо. Просто нелепо! Дядя не мог никого убить.

«Какая верность. Какая любовь к дяде», – заметил про себя Штольман и вытащил из кармана зеркальце, найденное на берегу.

– А все-таки, что вы делали у реки? – с этими словами он протянул зеркальце Анне.

– А это не ваше дело! – огрызнулась она и вырвала зеркало из его рук.

На мгновение между ними повисла тяжелая пауза, нарушаемая только пением птиц и взволнованным дыханием Марии Тимофеевны и Ульяны Тихоновны, которые наблюдали за сценой со стороны, но усиленно делали вид, что им все равно.

Обида в глазах Анны молнией ударила в сердце Штольмана. Туда, где, как ему казалось, уже давно ничего не осталось.

Анна обогнула его и забежала в дом.

Он развернулся и проводил взглядом ее фигурку в костюме для верховой езды. А после тряхнул головой, прогоняя наваждение.

* * *

Анна твердо верила: дядя невиновен. А потому решила еще раз вернуться на реку и попробовать отыскать то, что не смогли найти полицейские. Доказательство того, что Штольман ошибается.

Ее руки ходили ходуном, колени дрожали, но Анна уверенно держала курс на то самое место, куда другая барышня ее возраста никогда бы не осмелилась вернуться, да еще и в полном одиночестве. Добравшись до реки, она торопливо соскочила с велосипеда, посмотрела по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и, прикрыв глаза, произнесла:

– Дух Татьяны Кулешовой…

Не успела Анна договорить, как ледяной ветер обжег нежную кожу ее лица. Встретиться еще раз с призраком она хоть и желала, но явно не была готова. Анна отшатнулась, когда напротив нее появилась утопленница.

Татьяна смотрела задумчиво, словно пыталась понять причину беспокойства. Некогда прекрасное лицо теперь было изуродовано страшной смертью. От ужаса сердце Анны на миг перестало биться.

Он писал мне. Писал каждый день, и я с трепетом в груди читала каждое аккуратно выведенное им на бумаге слово. Я хранила все его письма.

И ту записку я тоже сохранила! Убийца оказался прав: смерть неизбежна! Но разве можно принять ее как данность и смириться, когда тебя так безжалостно и быстро лишили твоего счастья? Нет… Никогда!

Да, в смерти есть смысл, иначе ее не было бы. Материи, энергии и вечные скитания… Полно! Мне нет дела до них! Отдайте мне мое женское счастье, которое украли! Отдайте…

– Помогите мне, – рискнула обратиться к ней Анна. – Помогите мне найти то, что он упустил, и я в ответ помогу вам отыскать покой.

Сильный порыв ветра ударил Анне в лицо, хотя даже листва на деревьях не шелохнулась, а небо засияло яснее прежнего.

Татьяна подняла руку и указала в сторону старого дуба, который рос на самом обрыве реки. И через мгновение исчезла, словно ее и не было.

Анне потребовалось время, чтобы снова сделать глубокий вдох, и, как только ее легкие перестали пылать огнем, бросилась туда, куда указала Татьяна. В зарослях высокого камыша под высоким дубом она отыскала мужскую трость.

– Кровь! – воскликнула Анна, проведя пальцем по красному потеку на рукоятке. И невольно улыбнулась.

Это был тот самый лучик надежды на справедливость. Ведь в тот вечер с тростью пришел только один гость – господин Мазаев.

* * *

Не теряя ни минуты, Анна помчалась к господину Мазаеву.

Дом художника находился на окраине города. Назвать его усадьбой язык не повернулся бы – так, обычный деревянный домишко. Даже у простых ремесленников дома были покрепче и поблагоустроеннее.

«Да уж, небогато живут нынче художники», – подумала Анна, и в голове ее сразу созрел план, как проверить, убийца ли господин Мазаев.

Она бросила велосипед возле крыльца и спрятала трость рядом, а сама поднялась по ступеням и постучала в дверь.

Никто не ответил.

Тогда она дернула за ручку. Дверь оказалась открыта.

– Господин Мазаев! – позвала Анна, не решаясь переступить порог.

Но ответом ей была тишина.

Нерешительно она вошла внутрь. В нос ударила палитра зловоний: запах перегара, плесени, пыли, старых засохших красок… Анна невольно поморщилась и медленно пошла вперед. Чем ближе она подходила к двери в конце коридора, тем сильнее становился резкий запах алкоголя. Казалось, стены в этом доме проспиртованы насквозь.

Вдруг она споткнулась обо что-то и едва удержалась на ногах. Тишину дома разрезал звук упавшей и покатившейся по полу бутылки. Хорошо, что пустая. Хотя этот пол к пятнам явно уже давно привык.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. Господин Мазаев лежал на лавке под окном, прикрыв лицо шляпой.

Редкий свет проникал в комнату через занавески, освещая не столько пространство, сколько пыль, витающую в воздухе. Анна громко чихнула, но Мазаев не шелохнулся.

«А вдруг он тоже мертв?» – ужаснулась она и, заламывая руки, подошла ближе к телу.

Анна потянулась к шляпе и осторожно убрала ее с лица господина Мазаева. Художник был жив и мертвецки пьян.

– Господин Мазаев?

С величайшим трудом он разлепил веки и уставился на Анну, все еще держащую в руках его шляпу:

– Вы? Господи, что вы здесь делаете?

Он с трудом, пошатываясь, встал с лавки и чуть не упал, успев в последний момент ухватиться за стол. Взяв одну из бутылок, стоящих на столе, Мазаев собирался было выпить из горла, но, покосившись на Анну, передумал и потянулся за кружкой.