Читать книгу: «Ещё один праведник»

Глава 1

Ватерлиния

Про твердь, кофе и дыры

Родители долго спорили, как назвать первенца. Вариантов было много, а компромисс найти никак не получалось — в семье ненавидели компромиссы. Родственники охали, соседи делали ставки, а врач местной поликлиники в открытую крутил пальцем у виска и обращался к орущему свертку — «несчастный ребенок». Точку в споре поставил дед, прямой и жесткий. Назвал Феликсом! Рубанул! Припечатал! И тут же отправился к своему железному кумиру с чувством выполненного долга! Бабушка вздохнула и затеплила свечку.

По старинной иконе в металлическом окладе плавно заскользили тени, запахло ладаном, травами, лекарством и разлитым дедовым одеколоном. Все сразу перешли на шепот. Дом наполнился шипящими звуками, шелестом, шорохами и ф-ф-ф-схлипами, где самым благодарным было приглушенное, от бабушки:

— Прими душу раба Твоего… Отмучилась…

Можно было возразить, что отмучился дедушка. Только это было бы неправдой. Эпоха уже заканчивалась — дедушке здесь больше делать было нечего. И все уважали его за этот выбор — он ушел добровольно, словно эвакуировался.

А бабушка наконец-то отмучилась — и ожила!

А все-таки загадочная это была пара! Как супруги уживались столько лет, до сих пор никто объяснить не мог. Бережно охраняя и пестуя свои диаметрально-противоположные взгляды, они ни разу не замарали себя неприемлемым для обоих компромиссом. Выходит, нелюбовь к компромиссу в семье передавалась по наследству...

Потом прошло еще немного времени. Дедушке больше не грозили идеологические бури, крушение надежд и политические разоблачения. А его оградке на кладбище — разруха и запустение. Бабушка исправно подкрашивала эту металлическую конструкцию ярко-синей краской и высаживала на холмике цветы — те самые, которые дед при жизни больше всего ненавидел и одним ударом ноги сшибал их с грядки, называя все это «мещанством». В общем и целом, бабушка с дедушкой по-прежнему, заочно, жили душа душу и были даже счастливы. Крепкий союз, что ни говори!

А вот стойкое и железное имя их внука — Феликс, — вдруг как-то само собой развалилось и плавно перетекло в Маню. Как это безобразие случилось, никто так и не понял. Но «Феликса» больше всуе не упоминали. Маня — это даже удобнее. С кем не бывает. Обычный мальчик, если бы не одна его странность — мозги у Мани были какие-то неправильные.

— С твоими мозгами ничего хорошего в жизни не жди! — сказала мама. Они как раз стояли на причале — провожали редкую, вторую, бабушку. Бабушка считалась редкой из-за своих визитов, которые можно было по пальцам пересчитать. Появлялась она только для того, чтобы наставить на путь истинный своего сына и по совместительству Маниного отца. Но быстро теряла терпение и принималась паковать чемоданы.

Вот и теперь — теплоход ожидал ее, чуть покачиваясь на волнах. Редкая бабушка отважно карабкалась по сходням, не смотря на их скрежет и скрип. Маня даже зажмурился — ему на миг показалось, что как только огромные ноги в валенках ступят на палубу, теплоход ухнет под воду. Плавсредство снова качнулось на волнах, но устояло!

— Почему теплоход не тонет? — радостно удивился Манечка. И мама указала куда-то вниз, к самой воде. Объяснила:

— Из-за ватерлинии! Дальше погружаться нельзя!

Кажется, мама прокричала именно это. Но Маня был не уверен — ветер уносил ее слова, швырял обрывки и звуки в разные стороны, заглушал их своим шумом.

— Ааааа! — разорялись наглые, но красивые чайки.

— Ууууу! — баржа наполнила густым басом все просторы реки, до самых дальних берегов.

— Шшшш, — глухо зашуршала вода о прибрежную гальку и отпрянула со всхлипом.

Так значит — это ВАТЕРЛИНИЯ!

Название тут же вылетело у Манечки из головы, едва теплоход отчалил. Но осталось где-то в судьбе — оберегом. Теперь это слово навещало Манечку чаще, чем редкая бабушка — то появлялось, то исчезало. Но запомниться никак не могло. То хитро подменялось словом «черта». Ведь под чертой — черти! То дразнило отдельными буквами — кажется, это слово начинается на «Н»? Или заканчивается? В общем, терзало Манечку, смеялось, гнулось всеми литерами, растягивалось по слогаааам. А потом внезапно затаилось…

Маня пересчитал цветы в букете — надо же, четное число!

— Ну так деду часть отнеси, за оградку кинь, — отмахнулась мать от суеверий.

— Все равно будет четное. Два букета с четным количеством.

— Тогда сделай один букет нечетным! А остальное — деду. В чем проблема? — уже начала сердиться мать.

— Тогда оба букета будут с нечетным количеством цветов! И дед обидится.

— Уууу! Нельзя тебе в школу, — окончательно рассвирепела мать и замахнулась на него букетом. — Умный ты больно! Намаются они с тобой!

Манечка не воспринял угрозу всерьез — мать только пугает и обещания раздает. А та, словно почувствовав его недоверие, влепила цветами по перекладине забора, плашмя, от бессилия. Астры и так были вялые, а тут один цветок, не выдержав, и вовсе отвалился. Покатился по дорожке, мелькая бардовыми острыми лепестками...

— На, держи, — устало сказала мать, протягивая Мане букет. — Нечетное. Больше вопросов нет?

Вопросы у Мани были. И главный из них — насколько лирические и веселые песни о школе соответствуют действительности? Выдадут ли ему, Манечке, весь набор необходимых опций и навыков? На душе у будущего первоклассника было как-то тревожно...

Он еще застал синюю форму, с эмблемой на плече. А пятиконечный значок ему воткнул в пиджак прямо с размаха какой-то высокий, худой старшеклассник на торжественной линейке — разгильдяйски, безразлично, попутно расцарапав Манин нос острым краем. Нос скоро зажил. Значок чуть заметно поблескивал — всякий раз, когда на него попадал свет. Знакомый высокий старшеклассник как-то наподдал Мане в столовой, просто за нерасторопность. А на уроках Маня больше всего полюбил смотреть в окно.

На дворе стояла золотая осень и перестройка. Труба еще чудом не вставшего завода четко сигналила — ветер дует западный, порывистый. Маня смотрел на клубы сизого дыма и ощущал арбузный запах сквозь открытую форточку, но даже предположить не мог, к чему все идет.

Однако скоро новые веяния коснулись и их школы тоже. Удар был нанесен по самому дорогому — предмету, который раньше носил гордое название «Основы идеологического воспитания». Или, говоря понятным языком, по политпросвету.

Учительница была молодая и неопытная — отбиваться от лишней нагрузки еще не умела. Поэтому политпросвет навьючили на нее. Недавнее прошлое было уже разрушено и раскурочено, как доски школьного пола в коридоре, а ничего нового еще создано не было. И кто должен был создать это новое — тоже было пока неясно. В общем, если перефразировать Льва Николаевича, каждый учитель этого предмета теперь был несчастен по-своему. И выкручивался в этой ситуации сам. Хотя тут и Толстой бы, наверное, растерялся. А Манина учительница — нет! Хоть она и была молодая и неопытная, но четко уловила — не надо ворошить то, что еще не зажило. Ведь есть же более старый, проверенный пласт! Перенесись на несколько столетий назад — и ругай, кого хочешь! Вот учительница и ругала — еле скрывая негодование, рассказывала наивным детям историю о молодой и гордой девушке. Что уж там случилось у этой особы, осталось великой тайной, но только угораздило ее стать женой князя из враждующего стана. И вынуждена была гордая девушка в качестве наказания мыть ноги ненавистному мужу, прямо в их первую брачную ночь. Чтобы продемонстрировать покорность и смирение.

Учительница возмущалась. Девочки переглядывались, выразительно округляя глаза, и говорили: «Фуууу!» Мальчишки гоготали и показывали пальцами на девочек — так с ними и надо, а то совсем обнаглели — не подсказывают! Возможно молодая учительница перепутала обряды мытья ног и разувания. Последний, кстати не настаивает на проведении водных процедур в воспитательных целях. Достаточно просто снять сапоги с будущего главы семейства. Можно даже один сапог, на выбор. Как в примитивной игре «Угадай в какой руке?» Только приз в сапоге будет специфический — помимо соответствующего аромата, либо монетка, либо плетка. Уж как повезет.

А возможно, возмущенный непокорностью и дерзостью молодой жены, князь стал прямо на ходу придумывать новые правила? Тогда этой девице несказанно повезло, что особой фантазией он явно не отличался. Но тем не менее, в историю все-таки вошел — мелькнул тенью на уроке политпросвета благодаря безотказной, но находчивой молодой учительнице. Она выполнила свою педагогическую задачу, дети почерпнули для себя много нового и полезного — в общем, все молодцы! На этом урок можно было бы завершать, если бы не Манечка. Он вежливо поднял руку, встал и также вежливо спросил:

— А докуда нужно было мыть ноги?

Молодая учительница покраснела до корней волос и выдавила из себя:

— В смысле?

— Ну как же? Вот одна нога... Это ведь нога? — Манечка вытянул одну ногу вперед, с трудом удерживая равновесие.

— Нннога… — с запинкой, но все же согласилась учительница.

Манечка подпрыгнул на месте и переменил ноги. Уже другая конечность в синей брючине была продемонстрирована всему классу:

— И это тоже нога?

— Тттоже… — совсем растерялась красная, как рак, учительница.

— А где? А докуда… — не унимался Манечка.

Он хотел спросить, где проходит ватерлиния? Но опять забыл это слово. В голове только вертелось — где та граница, за которую выходить опасно? Потому что тогда та, редкая бабушка ступит большой ногой в валенке на палубу теплохода и потопит его! Весь! Целиком!

Манечка представил это и зарыдал от ужаса. Слезы лились рекой, пока молодая учительница волокла его по коридору к директору, проваливаясь и с трудом вытаскивая туфли на высоких каблуках из выбоин в полу.

Директор был занят — у него постоянно звонили телефоны. То один, то другой. То сразу несколько. И еще за дверью, в небольшом закутке, который они только что миновали, и где раньше, возможно, полагалось быть секретарю, тоже что-то противно звякало дуплетом.

На столе директора лежал открытый классный журнал с нарисованными в клеточках оценками — 7, 9, 13. И даже сердечками. Наверняка старшеклассники постарались — разукрасили себе жизнь, добравшись до этого ненавистного документа. Рядом стояла чашка. Судя по запаху, кофе. Судя по внешнему виду — помои, с маслянистой пленкой, какой-то сморщенной, сизой и мрачной.

Маня сидел рядом, на стуле. Даже сжаться забыл — не отрываясь смотрел на эту чашку с неизвестным содержимым. Напиток приготовили давно — наверное та самая униженная супруга князя-шутника постаралась, чтобы отомстить. Хотя, откуда мог взяться кофе в те времена? Маня тихонько коснулся пальцем кружки — нет, не холодная, а ледяная. Директор этого даже не заметил — с раздражением смотрел на телефоны и тер виски. Разговора не получалось.

— Ты все осознал? — вдруг спросил директор устало. — Да это я не вам. Да, как и договорились… Тогда можешь иди… Не вам это… Хорошо.

Маня ничего не осознал. Но спорить не стал — осторожно сполз со стула и толкнул обитую коричневой клеенкой дверь. Звук двух противных телефонов в закутке стал громче и еще омерзительнее. Маня, зажав уши, выскочил в коридор. Где добивающим аккордом грохнул школьный звонок — на перемену!

Но на этом дело не закончилось. Противостояние только набирало обороты! Маня мастерки, изуверски и безжалостно прохаживался по всем историям молодой учительницы точными «Как?», «Что?», «Почему?», «Сколько?» — хлестал, как кнутом. И все это с искренним, детским недоумением, наивно и очень честно по отношению к исторической правде, что только усугубляло ситуацию. Учительница даже наловчилась преодолевать коридор, как полосу препятствий, — быстро, виртуозно обходя все ямы и умело волоча груз в виде Мани, довольно бережно и нежно.

И стул рядом с директором Маня уже воспринимал, как свой собственный. Даже ревновал, если заставал там кого-нибудь из отъявленных хулиганов. Отважных работников педагогического звена на «своем» законном месте тоже не жаловал.

— Кофе хочешь? — устало предложил директор Мане в очередной раз, видимо, с кем-то его перепутав.

Кофе был как всегда холодным, и Манечка отказался.

— И это всего второй месяц учебы! А дальше-то что с тобой будет?

Маня не знал ответов на чужие вопросы, тем более такие глобальные. Он и на свои-то не мог добиться чего-то более-менее вразумительного...

А дальше было вот что… Его попросили сдать новенький значок — звездочку с шершавыми, острыми краями, бликующую на солнце. На этот раз вины Мани, как ни удивительно, тут не было. Просто время наступило такое — без звезд и галстуков. Туманное и непредсказуемое. Основы идеологического воспитания вычеркнули даже из большого расписания, что маячило у главного входа и вызывало ненависть у всех — от школьников начальных классов до учителей. Теперь эту брешь с идеологией невозможно было закрыть ничем — даже историей. Даже очень-очень древней.

Нужна была основательная замена, причем срочно! Поэтому, даже не дождавшись осенних каникул, в школе ввели сразу два новых предмета — шахматы и Закон Божий. На выбор. Но без выбора. Так Маня узнал, что такое Рандом, великий и указующий. Слова «рандом» еще, конечно, в лексиконе не водилось. Но ощущение неизбежности, рока, уже словно парило в воздухе. Как арбузные сизые клубы почти загибающегося завода.

Чтобы не забивать себе голову еще и вопросами сортировки своих учеников на праведников и умников, классная просто провела ватерлинию в журнале — создав одним махом верхние и нижние миры. А дальше было дело техники — верхние миры заслужили спасение души, что вполне закономерно. А нижние, без их согласия и даже без предупреждения, были ввергнуты в бездну. Не в ад, конечно, но хитросплетения и вариации на черно-белых клетках могли бы искусить любого. Даже самого закаленного. А Манечку — тем более.

Но жирная красная ватерлиния прошла прямо под Маней, вытолкнув его в верхний мир. Его фамилия Камегоров этому поспособствовала. И еще принципиальность мамы, которая когда-то отказалась брать папину фамилию — Свинин. Так Маня невольно оказался на поверхности воды, живой, в относительной безопасности. Глотнул воздуха и порадовался, что он все-таки не Свинин.

Рандом сыграл с Маней злую шутку — окончательно изувечил его репутацию, украсив клеймом «Паршивая овца», и при этом спас! Одновременно. Так бывает, но лучше не повторять.

Хотя где-то в глубине души Маня все равно жалел — и постоянно искал повод, чтобы пройти мимо кабинета с длинными столами в клетку и полюбоваться на фигуры. А потом плелся на Закон Божий, изредка проваливаясь в такие уже родные выбоины деревянного пола, по которым молодая, но очень настойчивая учительница не раз волокла его к директору.

Пол обещали сделать мраморным ровно в тот год, когда построят светлое будущее. Чтобы все вокруг сияло светом! Потом почему-то завезли доски и бросили их возле забора. Скоро доски пропали вместе с двумя секциями самого забора. Дыру забросали ветками и не стали выпалывать лопухи — и все старательно делали вид, что забор условно на месте. А вот пол закрыть лопухами и ветками не получилось. Бегать по нему решались только самые отчаянные, да молодая взбешенная учительница. Казалось, что достаточно одного неосторожного движения, чтобы провалиться глубоко под землю. Может даже в ад!

Маня очень боялся там оказаться. А как избежать угрозы, не знал — жизненного опыта явно не хватало. Взрослые должны были бы догадаться, что подпускать ребенка с такими неправильно вывернутыми мозгами к Закону Божьему и близко нельзя! Не искушать. Впрочем, был тут еще один подвох.

Вскоре выяснилось, что неправильные Манины мозги — это только часть дела! Были в его арсенале и еще более неудобные, дремлющие до поры до времени силы! Уже потихоньку, как литосферные плиты, начинающие свое движение.

А пока Маня ел суп с фрикадельками, думал о законах Вселенной и о дырках в полу.

Мама вздохнула, увидев на форме две дыры от изъятого значка и два жирных пятна от супа. И, пошарив в подозрительно оттопыренном кармане, выудила оттуда фрикадельку. Но лишь устало махнула полотенцем — прямо в стену.

А когда Маня виновато поделился еще и подробностями жеребьевки, взвыла уже бабушка. Тоненько так, на одной ноте:

— Аааааа!

Хоть бы порадовалась, что внук был удостоен верхнего мира!

— Ох, беда будет! Не тебе, не тебе туда идти! — сказала она, крестясь. — Люди это веками создавали, жизнями своими жертвовали. А тут ты...

— Баба, а что не так-то? Куда мне теперь идти? — удивился Манечка. — У меня даже значка нет — отняли.

— Значок отняли. А мозги твои куда девать? Намучаются они с тобой — вот увидишь!

— Баба, а может я еще перевоспитаюсь? — Манечка твердо решил ступить на путь исправления. Даже про шахматы в этот момент забыл. Но бабушка только покачала головой.

— Порода такая! Понимаешь? Порода! Это тебе не простуда — через неделю не пройдет.

И бухнулась на колени. Зашептала молитву. И от этого шепота, от непонятных звуков самой молитвы Мане вдруг стало спокойно на душе. Даже тепло внутри разлилось — будто выпил горячий чай с малиной. Это тебе не холодный, сиротливый кофе в кабинете директора. В печке потрескивали дрова.

— Уууу! — это уже ветер за окном. Маня сидел, чуть ли не с благоговением глядя на бабушку, и вдруг тоже захотел пристроиться рядом — шептать что-то непонятное, но такое уютное. Но что-то его остановило.

— Уууууу! — неслось откуда-то издалека, уже громче. На ветер явно не похоже. И любопытный Маня пошел разбираться, откуда звук…

Глава 2

Частник

Когда все делится на части — семья, землекоп и имущество

По небу летел самолет. Но Манечка подобной техникой не интересовался — не падает, ну и ладно. Только иногда, от нечего делать, мысленно завязывал белые «шнурки», оставленные ослепительно-серыми, поблескивающими на солнце самолетиками на синем, бездонном небе. Но этот самолет был особенным — летел низко, назойливо, как-то по-хозяйски. Едва различимое раньше «Уууу!» все крепло, усиливалось более весомым «Вввввв!» и вдруг грохнуло раскатистым «Ррррр!». Манечка даже оторопел — вот это мощь!

— Частник! — бросил сосед, почти с ненавистью, и плюнул себе прямо на резиновые, дырявые сапоги — и еще больше рассердился из-за своей ошибки. Они с Манечкой, задрав головы в холодное, осеннее небо, дружно следили, как удаляется летающая конструкция. Напоследок по всей округе разлилось уже знакомое, тающее «Уууу!»

— Разлетались тут! — сосед снова плюнул, на этот раз на подмерзшую, со спутанной, пожухшей травой землю, и пошел прочь, даже не взглянув на Маню.

ЧАСТНИК! Маня долго пытался осмыслить это слово, но не мог. Оно не умещалось у него в сознании и постоянно, с гулом, норовило улететь куда-то прочь.

Завод почти встал — только одна труба упрямо коптила, на этот раз уже не густо-серым, а каким-то угрожающе-черным дымом. По улице пронесли венок с траурными лентами — от благодарных жителей города директору завода. Скорбели одинаково — и по директору, не перенесшему инфаркт, и по его производственному детищу, столкнувшемуся с новыми реалиями.

А Маня больше не смотрел на одинокую коптящую трубу. Все его внимание было теперь отдано ярко-желтой пломбе в школьном заборе. Увядшие лопухи и ветки уже давно не справлялись со своей камуфляжной миссией — и дыру заткнули длинным спортивным матом. Таким старым, что его присутствие в спортзале несло больше вреда, чем пользы. Большой драный желтый прямоугольник был весь исписан вдоль и поперек — амурные тайны, дразнилки, улыбающиеся рожицы, легендарное «Здесь был я». И, разумеется, мат. Как все это там появлялось — загадка. Наверное, физрук был либо невнимательным, либо слишком добрым.

А вот сторож больше напоминал цепную собаку — оберегал новый фрагмент забора криками, похожими на лай, и почему-то взмахами растрепанной метлы. Ученики скучали по любимым записям, у кого-то снова чесались руки, но приблизиться туда не рискнула ни одна живая душа, даже старшеклассники. Все сошлись во мнении — надо было заткнуть дыру противным сторожем и не мучить школьную реликвию. Но, как бы там ни было, главное уже случилось — брешь была заделана.

Еще одна брешь, в расписании, тоже была вроде как заполнена двумя новыми предметами. И классная, на этот раз виртуозно отвертевшаяся от ведения обеих дисциплин, наконец-то выдохнула с облегчением. Оказалось, что она рано радовалась. Все ее навыки по транспортировке Манечки в кабинет директора снова пригодились. На этот раз возмущенно крикнув: «Она не разбилась!», учительница с грохотом захлопнула за собой коричневую клеенчатую дверь и поскакала по коридору обратно, на урок литературы. А Манечка полез на свое привычное место — рядом с директором.

— С ней все в порядке? — директор должен был проконтролировать все, что творилось на его территории. — Где она — в медпункте? Нет? Тогда почему ее никто сюда не привел? И вообще, кто она?

— Лягушка, — охотно объяснил Маня. — Она не могла дотянуть до пруда, потому что утки летели слишком низко. Развить большую скорость они не могли. Лягушка, едва открыв рот, должна была упасть прямо на дорогу и разбиться. Утки правильно горевали.

— Расчеты есть? Вот принесешь, тогда и поговорим, — остановил его рассуждения директор.

Это был шах и мат — подобных расчетов Манечка делать пока не умел, но чувствовал всем своим существом — тут что-то не то! Вот если бы лягушку выкинули из того самого, делового, назойливого самолета, она бы еще могла уцелеть. А если бы снабдили парашютом, тем более.

Но почему он — ЧАСТНИК?

Важный третьеклассник Сема, выпив Манин компот, авторитетно пояснил, что частное — это результат деления чего-то одного на что-то другое. А частник — это тот, кто этот результат забирает себе. Но Маня только растерянно хлопал глазами. Сема скривился, но компот надо было отрабатывать.

— Линия! Там такая линия, которая делит все на части! То, что выше — числитель. Ниже — знаменатель. А то, что получается в результате — частное! Опять не понял? Давай на примере. Вот ваша верхняя группа — числитель, нижняя — знаменатель...

Маня живо представил себе классный журнал с красной ватерлинией. И тут его осенило!

— Нет, числитель — это весь класс, а знаменатель — количество частей. У нас их две — линия-то одна! А частное — количество учеников в каждой группе. Значит, у каждой должен быть свой частник! А я...

— А ты — остаток, — заключил Сема, возвращая Мане пустой стакан.

— Не говори ерунды! — оборвала его мать. — Частник — это тот, кому что-то принадлежит. У самолета есть хозяин — вот и все!

— Хозяин целого самолета? А как? — удивился Манечка.

— Купил, — отрывисто бросила мать, разрезая крошечный ломтик мяса на три равных кусочка. — Ешь, давай, а то остынет.

Но есть не хотелось. Маня все никак не мог понять — как можно купить самолет, если все самолеты общие? А если можно, то сколько это будет стоить? Миллионы?

— Хорошо, что дед не дожил, — подала голос бабушка.

— Я вот как раз про него подумала, — ответила мать. — Мастерскую бы его разобрать — больно место хорошее. Для свиньи в самый раз. А то следующий год не протянем.

— Дед не одобрил бы. Значит, я поддерживаю. Ты со свиньей-то справишься?

— А меня кто-то спрашивает? — выдвинула мать встречный вопрос. — Пока подготовлю место и по знакомым клич пущу, у кого поросята будут. Надо — ту шапку отдам, натуральную.

— Как-то много хлопот с этой свиньей получается. Она еще не появилась, а уже столько внимания... — с сомнением покачала головой бабушка.

— А что делать? Она же к нам сама не придет?

В этот момент в дверь уверенно постучали. Это был блудный Манин отец. Исхудавший, но довольно бодрый. Протянув в подарок березовый веник, прямиком направился к столу. Мать вздохнула — и отдала ему свою порцию супа, вместе с кусочком мяса.

— Я все осознал, — уже разглагольствовал Свинин-старший, пододвигая к себе поближе тарелку. — Было время подумать, когда нас в вынужденный отпуск отправили. Всю жизнь свою вспомнил — особенно вас! Ценить начал. Вы же самые дорогие для меня люди. А это и вовсе — кровиночка моя! — отец кивнул в сторону Мани и утянул к себе четыре куска хлеба, оставив на тарелке одинокий ломтик.

Все молчали, только бабушка кивала — монотонно, больше для себя. Отца это не смутило:

— Представляете, сколько планов появилось. Сколько планов! Я готов взлететь, просто взмыть в небо. И я...

Слова стали расплываться у Мани в сознании, замельтешили бликами, закачались, как редкие кружки жира на поверхности супа, потревоженные ложкой. Манечку снова накрыло гулом того, недавнего делового самолета. У которого был свой частник. И Маня, выходит, тоже был частником, когда катал свою машинку с кузовом. А потом машинка столкнулась с реалиями жизни в виде настоящего своего сородича — тот проехал по ней колесом, громыхнул на ухабе кузовом, да и был таков. У деда машинки не было, зато была мастерская — теперь там будет жить свинья. И скоро займет собой все пространство!

Отец жадно поглощал суп.

— Мы эту свинью не прокормим, — вдруг твердо заявил Манечка, еще не до конца вынырнув из своих размышлений о судьбе нового домашнего мясного питомца. Отец замер — даже ложку не донес, хотя рот уже был распахнут во всю ширь.

— Бдззззнь! — ложка ударилась об пол.

Свинин вскочил и сжал кулаки. На лбу его вдруг появились две огромные вены — как реки на карте в кабинете географии, только без пояснений изящным курсивом, который Маня так и не смог пока расшифровать. Вены пульсировали. Отец стал махать руками.

—Дзинннь!

— Дзиииинь!

— Бды-ды-ды!

Это навстречу упавшей ложке одна за другой полетели, позвякивая, тарелки. Последней Манина, деревянная, гулко. Суп по желобу загнутого края клеенки закапал на пол. Кусочки моркови рассредоточились по поверхности всего стола и напоминали теперь далекие созвездия.

Отец, словно не замечая всего этого погрома, обезумев от гнева, стал расстегивать ремень на брюках.

— Ах ты… Ты… Да я тебе сейчас покажу, как со старшими разговаривать! — слова вырвались со свистящим хрипом, хищно.

Мать словно очнулась. Схватила Маню в охапку и выволокла прочь из кухни. Следом в комнату тенью скользнула бабушка. С кухни неслось уже что-то нечленораздельное, без слов, слогов, а потом и согласных. Один сплошной поток все нарастающего, приближающегося:

— Ааааааа!

Отец, отчаянно сигналя, как сирена, шел к ним, в комнату. И мать со словами:

— Ну давай, показывай! — двинулась ему навстречу. Удержала где-то на подступах, оттеснила снова в кухню.

Потому что шум и грохот неслись теперь оттуда.

Но они были не одни — разбавлялись шепотом бабушки. Бабушку Маня слышал даже лучше, она находилась прямо под боком. Монотонно, приглушенными, хранимыми много столетий и проговоренными с тех пор бесчисленное количество раз в нужной последовательности звуками, она словно успокаивала окружающее пространство. Чтобы подготовить душу — позволить ей хоть чуть-чуть проникнуть в мировой замысел, не тоскуя и не страдая из-за судьбы отдельной песчинки. Они все были здесь маленькими песчинками. А замысел был слишком велик.

На кухне раздался свист — видимо, в дело пошел веник, принесенный отцом. Но рядом снова шепот, уже уверенный, настраивающий все на нужный, правильный лад. Успокаивающий, убаюкивающий...

Бабушка была горячая. И в обычно прохладной комнате вдруг тоже стало жарко. Потянуло распаренным листом березы. Мане стало казаться, что он в бане. А там он всегда засыпал, как его ни тормошили. Сейчас даже тормошить было некому. И разомлевший Маня закрыл глаза...

Утром мать, морщась, старательно мыла пол, отдирая от досок, часто вместе с краской, то тут, то там прилипшие березовые листья. Орудовала одной рукой — другая была тщательно забинтована. Заметив прутик, потянула его к себе. Когда не поддался — дернула посильнее. И отломила часть, с противным хрустом. Маня даже вздрогнул! Еще одна ячейка общества окончательно распалась, разделилась на две неравные части.

Отца в доме уже не было. Видимо, отправился в полет — далеко и высоко, вслед за своими планами.

Но Маня, даже по небольшому опыту, полученному в школе, знал — не все планы сбываются. У их группы так и не появилось своего частника. Таинственный и такой пугающий предмет «Закон Божий» переносили раз за разом на неопределенный срок. Довольно небольшой рабочий городок, десятилетиями обрабатываемый смесью атеизма и верой в светлое будущее, не мог перестроиться в одно мгновение — требовалась новая программа, учебники. А главное — хороший, компетентный учитель. Но ничего этого пока не было...

Зато нижний мир вовсю расставлял фигуры на шахматных досках— пусть с ошибками, но весело. Учитель не справлялся даже с половиной класса, вверенной ему судьбой и расписанием. Пока он в задумчивости, картинно, стоял у одного стола, в противоположной стороне класса начинался бой — без всяких правил. Школьники махались фигурами, сжав их в кулаках и выставив в сторону противника. Особенным спросом и уважением тут пользовались король и «его баба» — за высоту и удобство захвата. Учитель вклинивался в наиболее активную кучу, разнимал драчунов, возвращал фигуры на доску. Но в это время очаги новых сражений уже возникали, множились в районе других столов. И приходилось спешить туда. Но, к чести учителя, никогда, ни при каких обстоятельствах, он не шел жаловаться директору! За это его уважали и продолжали от души веселиться на его уроках.

Остальная, неприкаянная, половина класса смотрела на все это с завистью. А Маню еще чаще притягивало к заветному кабинету с клетчатыми столами. Целое поле черно-белых клеток! По сути, это тоже два мира, перемешанных между собой, где каждой фигуре предстояло попробовать и свое, и чужое!

— А что чувствует черная королева, когда наступает на белую клетку? — как-то раз спросил он учителя, подкараулив того возле шахматного класса.

— Новенький что ли? — удивленно спросил тот, оглядывая Маню.

— Нет, я из верхних, из другой половины.

Учитель вздохнул и посмотрел куда-то вдаль, сквозь Маню. Словно Маня сразу же перестал для него существовать.

— Это ты спросишь у своего преподавателя,— равнодушно бросил он в пространство и уже взялся было за ручку двери, но Маня его снова остановил:

— Но вы же шахматист, вы должны следить за ситуацией на всей доске! А не только за своими фигурами!

— Умный больно! То доска, а то — жизнь! — и дверь захлопнулась. А растерянный Маня остался возле кабинета. Он бы и рад был спросить у своего преподавателя, вот только того до сих пор не было — срок опять отодвинули куда-то далеко-далеко.

И кабинета тоже не было — время они проводили в спортзале, где вместо уютного, драного желтого мата остался только голый пол. Присесть теперь можно было только на узкие, длинные, во всю стену лавочки, предназначавшиеся больше для болельщиков. Первоклашки томились, не зная, чем себя занять. Стоило им начать игру, как в зал, открыв одну створку, просовывалась недовольная уборщица и зычно кричала:

— В спортзале не бегать! Не бегать, кому я сказала!

Это было нелогично и обидно. Но с уборщицей связываться никому не хотелось — начинающие школьники еще не поднаторели в подобной науке. Выражать свое мнение, даже с помощью наглого «Ну и чо?» и вызывающего внешнего вида, пока не научились. И даже не подозревали, что так можно. Поэтому просто сидели на лавочках — и напоминали слет пенсионеров. А время тянулось до бесконечности долго — и так каждый раз.

Но сегодня вдруг раздалось дружное:

— Оооооо!

Потом прокатился приглушенный смех, приправленный ехидным шепотом. Такое бывает, когда кто-то знает что-то важное. И готов обсуждать это лишь с избранными. Тайну, однако, утаить не удалось — одна из девочек, Наташа, смущаясь, втихаря, показывала подружкам непривычно гладкую и яркую картинку. Картинку тут же выхватили и подняли — выставили на всеобщее обозрение!

— Отдайте! Это тостер! — заголосила Наташа, но было уже поздно.

— Постер! — поправила ее другая девочка.

— Аааааа! — истошно заорала третья.

И было от чего! На всех, свысока, прямо с постера, смотрел загорелый мужик, без майки — в одних джинсах. Манечка видел такого прошлым летом, когда возле их дома копали траншею. Тоже загорелый, грязный, по пояс голый, землекоп попросил у Манечки воды. Этот, постерный, грязным не был — наоборот, будто только что вышел из бани. Даже волосы были чуть влажные. Видимо, уже выкопал все, что нужно, и со спокойной совестью пошел отдыхать. Но тут Маня даже отшатнулся — у мужика на плакате тоже был расстегнут ремень, как тогда, у отца...

— Ща всыплет! — озвучил его мысли один из мальчишек и сжался.

— Вы ничего не понимаете! — презрительно фыркали девчонки. — Совсем еще дети малые. Наивняяяяк!

Народ быстро разделился на два лагеря, и началась свара, в результате которой глянцевый, яркий мужик со скрежетом и скрипом был разодран на две части. Директору попался на глаза только тот, нижний фрагмент, с расстегнутым ремнем. А верхнюю часть плаката, под шумок, прихватила себе уборщица.

Директор привычно, как старого знакомого, выделил Маню из общей толпы гудящих, встопорщенных первоклашек и, взяв его за руку, спокойно повел к себе в кабинет, старательно обводя мимо ям в полу. В другой руке, скатав в трубочку, чтобы не шокировать окружающих неподходящим для школы зрелищем, нес загорелого мужика. Точнее, его часть, в темно-синих, модных джинсах.

— Это у вас что сейчас? — спросил директор.

— Закон Божий, — послушно ответил Маня, поудобнее устраиваясь на «своем» стуле. Директор тем временем внимательно изучал полученный трофей. Землекоп в разодранном виде выглядел еще внушительнее — такой не траншею, а целое русло реки способен перекопать!

— Твое? — только и спросил директор. И устало опустился на свой стул. Маня повертел головой из стороны в сторону — не-не-не! И мужик полетел в верхний ящик стола.

— И ведь ты подумай — это тоже чье-то! Частное. Еще придут и будут требовать назад. Как тогда, с этим… Ну, да тебе это еще рано…

Манечка, не отрываясь, теперь смотрел на знакомую кофейную чашку — на поверхности сизой пленки покачивалось что-то светло-серое, напоминающее очертаниями тот самый самолет.

— Ууууу...

Очнулся он от голоса директора — решительного, уверенного:

— Ну ничего, будет вам учитель!

Похоже, что у директора планы были даже грандиознее, чем у Маниного отца. Потому что директор привык отвечать не только за себя — зорко следил за ситуацией на всей шахматной доске, даже если кое-где вместо клеток уже были дыры.

И учитель действительно появился!