Читать книгу: «Ещё один праведник»

Ватерлиния

Родители долго спорили, как назвать первенца. Вариантов было много, а компромисс найти никак не получалось — в семье ненавидели компромиссы. Родственники охали, соседи делали ставки, а врач местной поликлиники в открытую крутил пальцем у виска и обращался к орущему свертку — «несчастный ребенок». Точку в споре поставил дед, прямой и жесткий. Назвал Феликсом! Рубанул! Припечатал! И тут же отправился к своему железному кумиру с чувством выполненного долга! Бабушка вздохнула и затеплила свечку.

По старинной иконе в металлическом окладе плавно заскользили тени, запахло ладаном, травами, лекарством и разлитым дедовым одеколоном. Все сразу перешли на шепот. Дом наполнился шипящими звуками, шелестом, шорохами и ф-ф-ф-схлипами, где самым благодарным было приглушенное, от бабушки:

— Прими душу раба Твоего… Отмучилась…

Можно было возразить, что отмучился дедушка. Только это было бы неправдой. Эпоха уже заканчивалась — дедушке здесь больше делать было нечего. И все уважали его за этот выбор — он ушел добровольно, словно эвакуировался.

А бабушка наконец-то отмучилась — и ожила!

А все-таки загадочная это была пара! Как супруги уживались столько лет, до сих пор никто объяснить не мог. Бережно охраняя и пестуя свои диаметрально-противоположные взгляды, они ни разу не замарали себя неприемлемым для обоих компромиссом. Выходит, нелюбовь к компромиссу в семье передавалась по наследству...

Потом прошло еще немного времени. Дедушке больше не грозили идеологические бури, крушение надежд и политические разоблачения. А его оградке на кладбище — разруха и запустение. Бабушка исправно подкрашивала эту металлическую конструкцию ярко-синей краской и высаживала на холмике цветы — те самые, которые дед при жизни больше всего ненавидел. В общем и целом, бабушка с дедушкой по-прежнему, заочно, жили душа душу и были даже счастливы. Крепкий союз, что ни говори!

А вот стойкое и железное имя их внука — Феликс, — вдруг как-то само собой развалилось и плавно перетекло в Маню. Как это безобразие случилось, никто так и не понял. Но «Феликса» больше всуе не упоминали. Маня — это даже удобнее. С кем не бывает. Обычный мальчик, если бы не одна его странность — мозги у Мани были какие-то неправильные.

— С твоими мозгами ничего хорошего в жизни не жди! — сказала мама. Они как раз стояли на причале — провожали редкую, вторую, бабушку. Бабушка считалась редкой из-за своих визитов, которые можно было по пальцам пересчитать. Появлялась она только для того, чтобы наставить на путь истинный своего сына и по совместительству Маниного отца. Но быстро теряла терпение и принималась паковать чемоданы.

Вот и теперь — теплоход ожидал ее, чуть покачиваясь на волнах. Редкая бабушка отважно карабкалась по сходням, не смотря на их скрежет и скрип. Маня даже зажмурился — ему на миг показалось, что как только огромные ноги в валенках ступят на палубу, теплоход ухнет под воду. Плавсредство снова качнулось на волнах, но устояло!

— Почему теплоход не тонет? — радостно удивился Манечка. И мама указала куда-то вниз, к самой воде. Объяснила:

— Из-за ватерлинии! Дальше погружаться нельзя!

Кажется, мама прокричала именно это. Но Маня был не уверен —ветер уносил ее слова, швырял обрывки и звуки в разные стороны, заглушал их своим шумом.

— Ааааа! — разорялись наглые, но красивые чайки.

— Ууууу! — баржа наполнила густым басом все просторы реки, до самых дальних берегов.

— Шшшш, — глухо зашуршала вода о прибрежную гальку и отпрянула со всхлипом.

Так значит — это ВАТЕРЛИНИЯ!

Название тут же вылетело у Манечки из головы, едва теплоход отчалил. Но осталось где-то в судьбе — оберегом. Теперь это слово навещало Манечку чаще, чем редкая бабушка — то появлялось, то исчезало. Но запомниться никак не могло. То хитро подменялось словом «черта». Ведь под чертой — черти! То дразнило отдельными буквами — кажется, это слово начинается на «Н»? Или заканчивается? В общем, терзало Манечку, смеялось, гнулось всеми литерами, растягивалось по слогаааам. А потом внезапно затаилось…

Маня пересчитал цветы в букете — надо же, четное число!

— Ну так деду часть отнеси, за оградку кинь, — отмахнулась мать от суеверий.

— Все равно будет четное. Два букета с четным количеством.

— Тогда сделай один букет нечетным! А остальное — деду. В чем проблема? — уже начала сердиться мать.

— Тогда оба букета будут с нечетным количеством цветов! И дед обидится.

— Уууу! Нельзя тебе в школу, — окончательно рассвирепела мать и замахнулась на него букетом. — Умный ты больно! Намаются они с тобой!

Манечка не воспринял угрозу всерьез — мать только пугает и обещания раздает. А та, словно почувствовав его недоверие, влепила цветами по перекладине забора, плашмя, от бессилия. Астры и так были вялые, а тут один цветок, не выдержав, и вовсе отвалился. Покатился по дорожке, мелькая бардовыми острыми лепестками...

— На, держи, — устало сказала мать, протягивая Мане букет. — Нечетное. Больше вопросов нет?

Вопросы у Мани были. И главный из них — насколько лирические и веселые песни о школе соответствуют действительности? Выдадут ли ему, Манечке, весь набор необходимых опций и навыков? На душе у будущего первоклассника было как-то тревожно...

Он еще застал синюю форму, с эмблемой на плече. А пятиконечный значок ему воткнул в пиджак прямо с размаха какой-то высокий, худой старшеклассник на торжественной линейке — разгильдяйски, безразлично, попутно расцарапав Манин нос острым краем. Нос скоро зажил. Значок чуть заметно поблескивал — всякий раз, когда на него попадал свет. Знакомый высокий старшеклассник как-то наподдал Мане в столовой, просто за нерасторопность. А на уроках Маня больше всего полюбил смотреть в окно.

На дворе стояла золотая осень и перестройка. Труба еще чудом не вставшего завода четко сигналила — ветер дует западный, порывистый. Маня смотрел на клубы сизого дыма и ощущал арбузный запах сквозь открытую форточку, но даже предположить не мог, к чему все идет.

Однако скоро новые веяния коснулись и их школы тоже. Удар был нанесен по самому дорогому — предмету, который раньше носил гордое название «Основы идеологического воспитания». Или, говоря понятным языком, по политпросвету.

Учительница была молодая и неопытная — отбиваться от лишней нагрузки еще не умела. Поэтому политпросвет навьючили на нее. Недавнее прошлое было уже разрушено и раскурочено, как доски школьного пола в коридоре, а ничего нового еще создано не было. И кто должен был создать это новое — тоже было пока неясно. В общем, если перефразировать Льва Николаевича, программу этого урока теперь каждый понимал по-своему. Хотя тут и Толстой бы, наверное, растерялся. А Манина учительница — нет! Хоть она и была молодая и неопытная, но четко уловила — не надо ворошить то, что еще не зажило. Ведь есть же более старый, проверенный пласт! Перенесись на несколько столетий назад — и ругай, кого хочешь! Вот учительница и ругала — еле скрывая негодование, рассказывала наивным детям историю о молодой и гордой девушке. Что уж там случилось у этой особы, осталось великой тайной, но только угораздило ее стать женой князя из враждующего стана. И вынуждена была гордая девушка в качестве наказания мыть ноги ненавистному мужу, прямо в их первую брачную ночь. Чтобы продемонстрировать покорность и смирение.

Учительница негодовала. Девочки переглядывались, выразительно округляя глаза, и говорили: «Фуууу!» Мальчишки гоготали и показывали пальцами на девочек — так с ними и надо, а то списывать не дают! Возможно молодая учительница перепутала обряды мытья ног и разувания. Последний, кстати не настаивает на проведении водных процедур в воспитательных целях. Достаточно просто снять сапоги с будущего главы семейства. Можно даже один сапог, на выбор. Как в примитивной игре «Угадай в какой руке?» Только приз в сапоге будет специфический — помимо соответствующего аромата, либо монетка, либо плетка. Уж как повезет.

А возможно, возмущенный непокорностью и дерзостью молодой жены, князь стал прямо на ходу придумывать новые правила? Тогда этой девице несказанно повезло, что особой фантазией он явно не отличался. Но тем не менее, в историю все-таки вошел — мелькнул тенью на уроке политпросвета благодаря безотказной, но находчивой молодой учительнице. Она выполнила свою педагогическую задачу, дети почерпнули для себя много нового и полезного — в общем, все молодцы! На этом урок можно было бы завершать, если бы не Манечка. Он вежливо поднял руку, встал и также вежливо спросил:

— А докуда нужно было мыть ноги?

Молодая учительница покраснела до корней волос и выдавила из себя:

— В смысле?

— Ну как же? Вот одна нога... Это ведь нога? — Манечка вытянул одну ногу вперед, с трудом удерживая равновесие.

— Нннога… — с запинкой, но все же согласилась учительница.

Манечка подпрыгнул на месте и переменил ноги. Уже другая нога в синей брючине была продемонстрирована всему классу:

— И это тоже нога?

— Тттоже… — совсем растерялась красная, как рак учительница.

— А где? А докуда… — не унимался Манечка.

Он хотел спросить, где проходит ватерлиния? Но опять забыл это слово. В голове только вертелось — где та граница, за которую выходить опасно? Потому что тогда та, редкая бабушка ступит большой ногой в валенке на палубу теплохода и потопит его! Весь! Целиком!

Манечка представил это и зарыдал от ужаса. Слезы лились рекой, пока молодая учительница волокла его по коридору к директору, проваливаясь и с трудом вытаскивая туфли на высоких каблуках из выбоин в полу.

Директор был занят — у него постоянно звонили телефоны. То один, то другой. То сразу несколько. И еще за дверью, в небольшом закутке, который они только что миновали, и где раньше, возможно, полагалось быть секретарю, тоже что-то противно звякало дуплетом.

На столе директора лежал открытый классный журнал с нарисованными в клеточках оценками — 7, 9, 13. И даже сердечками. Наверняка, старшеклассники постарались — разукрасили себе жизнь, добравшись до этого ненавистного документа. Рядом стояла чашка — судя по запаху, кофе. Судя по внешнему виду — помои, с маслянистой пленкой, какой-то сморщенной, сизой и мрачной.

Маня сидел рядом, на стуле. Даже сжаться забыл — не отрываясь смотрел на эту чашку с неизвестным содержимым. Напиток приготовили давно — наверное та самая униженная супруга князя-шутника постаралась, чтобы отомстить. Хотя, откуда мог взяться кофе в те времена? Маня тихонько коснулся пальцем кружки — нет, не холодная, а ледяная. Директор этого даже не заметил — с раздражением смотрел на телефоны и тер виски. Разговора не получалось.

— Ты все осознал? — вдруг спросил директор устало. — Да это я не вам. Да, как и договорились… Тогда можешь иди… Не вам это… Хорошо.

Маня ничего не осознал. Но спорить не стал — осторожно сполз со стула и толкнул обитую коричневой клеенкой дверь. Звук двух противных телефонов в закутке стал громче и еще омерзительнее. Маня, зажав уши, выскочил в коридор. Где добивающим аккордом грохнул школьный звонок — на перемену!

Но на этом дело не закончилось. Противостояние только набирало обороты! Маня мастерки, изуверски и безжалостно прохаживался по всем историям молодой учительницы точными «Как?», «Что?», «Почему?», «Сколько?» — хлестал, как кнутом. И все это с искренним, детским недоумением, наивно и очень честно по отношению к исторической правде, что только усугубляло ситуацию. Учительница даже наловчилась преодолевать коридор, как полосу препятствий, — быстро, виртуозно обходя все ямы и умело волоча груз в виде Мани, довольно бережно и нежно.

И стул рядом с директором Маня уже воспринимал, как свой собственный. Даже ревновал, если заставал там кого-нибудь из отъявленных хулиганов. Отважных работников педагогического звена на «своем» стуле тоже не жаловал.

— Кофе хочешь? — устало предложил директор Мане в очередной раз, видимо, с кем-то его перепутав.

Кофе был как всегда холодным, и Манечка отказался.

— И это всего второй месяц учебы! А дальше-то что с тобой будет?

Маня не знал ответов на чужие вопросы, тем более такие глобальные. Он и на свои-то не мог добиться чего-то более-менее вразумительного...

А дальше было вот что… Дальше его попросили сдать новенький значок — звездочку с шершавыми, острыми краями, бликующую на солнце. На этот раз вины Мани, как ни удивительно, тут не было. Просто время наступило такое — без звезд и галстуков. Туманное и непредсказуемое. Основы идеологического воспитания вычеркнули даже из большого расписания, что маячило у главного входа и вызывало ненависть у всех — от школьников начальных классов до учителей. Теперь эту брешь с идеологией невозможно было закрыть ничем — даже историей. Даже очень-очень древней.

Нужна была основательная замена, причем срочно! Поэтому, даже не дождавшись осенних каникул, в школе ввели сразу два новых предмета — шахматы и закон божий. На выбор. Но без выбора. Так Маня узнал, что такое Рандом, великий и указующий. Слова «рандом» еще, конечно, в лексиконе не водилось. Но ощущение неизбежности, рока, уже словно парило в воздухе. Как арбузные сизые клубы почти загибающегося завода.