Читать книгу: «Секрет Жанны»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Главный редактор: Яна Грецова
Заместитель главного редактора: Дарья Башкова
Арт-директор: Юрий Буга
Руководитель проекта: Елена Холодова
Литературный редактор: Анна Синицына
Корректоры: Оксана Дьяченко, Зоя Колеченко
Дизайнер: Денис Изотов
Верстка: Павел Кондратович
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®
© Flammarion, 2025
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026
* * *
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Грядущему
Пролог
Накануне вечером на сцену одного парижского театра вышел человек и начал говорить о своем отце, художнике. Он рассказал, что после того, как тот написал за многие годы десятки и десятки самых разных картин, однажды он начал рисовать капли воды. Круглые капли, овальные капли, капли неправильных форм. Прозрачные, светящиеся. Одинаковые и в то же время совершенно разные. Капли. Только капли. Ничего, кроме капель. Тысячи капель.
До самой своей смерти он ничего другого больше не писал. Рисовал дождь. Когда сын спросил отца об этой навязчивой идее, тот ответил, что ему просто нравится рисовать капли.
Но за несколько дней до своей смерти он признался, что лишь вода могла омыть трагедии, случившиеся в его жизни.
Бабушка Алекс умерла две недели назад, и в тот день шел сильный дождь.
В последние перед смертью дни людей часто тянет на откровения.
Александра
Понедельник, 1 июля 2013
Алекс живет в студии площадью 15 квадратных метров недалеко от вокзала Монпарнас, на шестом этаже многоквартирного дома, в 14-м округе Парижа. Она не знает почему, но близость места, откуда отправляются и куда прибывают поезда, успокаивает ее. Конечно, мысль о том, что можно сбежать в любой момент, довольно банальна. Куда? Она не имеет ни малейшего представления. Но разве не все побеги совершаются в места, о которых мы не знаем заранее?
Из своего единственного окна она видит рельсы – тропинки, с которых невозможно свернуть. Поезда отправляются и уносят с собой множество разных судеб, которые тем не менее движутся в одном направлении. Иногда она пересекает бульвар, проскальзывает на вокзал и садится в одном из кафе с видом на платформы. Оттуда она наблюдает, как пассажиры в спешке выходят из вагонов, тянут за собой чемоданы с непослушными колесиками, внезапно останавливаются, как будто на этой планете нет девяти миллиардов человек, которые могут в них врезаться. Алекс смотрит на людей и пытается подобрать для них роли в зависимости от времени года, расписания поездов, на которых они прибыли или куда-то отправляются. Потягивая кофе, она придумывает их истории. Истории тех, кого ждут, и тех, кто сам уже ничего не ждет. Тех, кто счастлив, и тех, кто не очень.
Именно этим она и собиралась заняться в то утро – прикоснуться к пульсу потока, который движется вперед в обществе, где большинство людей не знает, куда они идут. Но ровно в тот момент, когда она собиралась выйти из своей студии, зазвонил телефон. Номер неизвестный, и она не стала бы отвечать, если бы ее палец случайно не скользнул по кнопке «Снять трубку», когда она клала телефон в карман.
– Алло? Алло? – повторяет мужской голос откуда-то изнутри брюк.
Она достает мобильный и подносит его к уху.
– Да? Кто говорит?
– Добрый день, мадемуаз… я Гийом Галь… нотариус из Кана. Вы… дочь господина Дюр…?
– Подождите, в моей квартире очень плохой сигнал. Дайте мне минуту.
Перепрыгивая через ступеньки, она сбегает вниз по лестнице и выходит на улицу.
– Простите, я слушаю.
– Я звоню по поводу вашего отца, месье Дюрана. Вы его дочь?
– Да… верно.
– К сожалению, у меня для вас плохие новости: ваш отец скончался. Мне очень жаль… Вы меня слышите?
– Да.
– Он умер десять дней назад, и я занимаюсь формальностями, связанными с его наследством…
– Вы уверены, что речь идет о моем отце? – перебивает она его.
– Вероятность ошибки довольно мала, мадемуазель. Я работаю с экспертом по генетической генеалогии, который проводил исследования, чтобы найти вас. Это заняло у нас некоторое время: похоже, вы были не слишком близки с вашим отцом. Возможно, вам понадобится несколько дней, чтобы осознать эту новость. Может быть, вы перезвоните мне по этому номеру, когда будете готовы? Ваш отец не оставил завещания, так что нам необходимо будет оформить вступление в наследство по закону. Как прямой потомок вы имеете на это право.
– Э-э-э… да, хорошо.
– Хочу, чтобы вы знали, что я всецело к вашим услугам. Я пришлю вам необходимые документы, и мы сможем назначить встречу в моем офисе в удобное для вас время.
Он продолжает говорить, но мозг Алекс больше не воспринимает информацию. Когда он наконец вешает трубку, она еще несколько секунд прижимает телефон к уху.
Мужчина только что сообщил ей о смерти ее отца.
Но ее отец… умер семнадцать лет назад.
Николь
Октябрь 1973
Когда Николь впервые увидела Марка, она смотрела на Жака.
Она сидела на террасе кафе с Маризой, девушкой, с которой познакомилась два года назад, в начале обучения на курсах секретарей. С тех пор они подружились и часто встречались после занятий или на деревенских танцах.
В тот вечер Мариза решилась надеть мини-юбку, а Николь ограничилась платьем в горошек, которое доходило ей до колен. Теперь она об этом жалела. Она жалела, что ей не хватает смелости даже в выборе одежды.
Она прекрасно видит, как мужские взгляды лишь скользят по ней и задерживаются на изгибах тела Маризы. Николь считает себя слишком зажатой. Слишком полной. Слишком неуклюжей. Если верить ее матери, она просто недостаточно хороша.
Запрокинув голову, Николь допивает последний глоток мартини и, едва ее бокал касается стола, поднимает руку, чтобы заказать еще один.
Мариза смеется.
– Ну и ну, ты сегодня времени не теряешь.
Николь делает вид, что ничего не слышала, и отворачивается в сторону музыкантов, которые еще не начали играть. Немного погодя она спрашивает Маризу, уверена ли та, что Жак появится сегодня вечером.
– Уверена. Все-таки это его лучший друг предложил мне прийти.
В это время бас-гитарист берет микрофон и объявляет, что они ждут еще одного участника группы, чтобы начать. Мариза коротко пожимает плечами, словно отмечая: «Видишь, я же тебе говорила, не о чем беспокоиться». Николь делает глоток из нового бокала с мартини – отчасти чтобы придать себе немного смелости, но главным образом чтобы показать Маризе и ее плечам, что она вовсе не волнуется.
Оставалось только ждать. Ждать Жака.
Николь встретила его шесть месяцев назад. Молодой человек делал ремонт в столовой их учебного заведения. Девушки обедали там каждый день. Всю неделю Николь не могла ничего проглотить, проводя обеденный перерыв, не сводя глаз с этого рабочего, который скоро закончит свое дело и исчезнет.
Но случай снова свел ее подругу Маризу с Жаком – на этот раз в обувном магазине, расположенном на нижнем этаже ее дома. Она немного знала Марка, сына хозяина лавки. Он тоже работал в магазине, и стоило отцу отвернуться, как Марк начинал отбивать указательными пальцами ритм на чем попало, в том числе и по мягкой коже мокасин. Он уже ненавидел саму мысль об этом месте, но все еще думал, что он здесь временно. Мариза заметила Жака однажды вечером, когда возвращалась домой и, не задумываясь, толкнула дверь магазина. Она взялась примерять сандалии, которые были ей совершенно не по карману, и между делом узнала из разговора, что Марк с Жаком играют в одной музыкальной группе. Марк сказал ей: «В субботу вечером у нас первый концерт! Приходите, если хотите».
У Маризы был талант заводить разговор с незнакомыми людьми. Она могла заговорить с кем угодно, когда угодно, где угодно и на какую угодно тему. Не существовало практически ничего, на что она не могла бы отважиться, и эта свобода завораживала Николь.
– Все дело в твоем эго, – сказала ей однажды Мариза.
– Что ты несешь? – возразила Николь.
– Ты слишком боишься сказать какую-нибудь глупость, за которую тебя осудят. Мне же это совершенно безразлично. Меня не волнует мнение окружающих и что они могут подумать обо мне.
Николь пробормотала что-то вроде «чепуха», но не очень уверенно. В глубине души она знала, что объяснение вполне правдоподобно; она боялась выглядеть смешной.
Николь достает пудреницу, чтобы незаметно проверить, не размазалась ли помада.
– А! Вот и он! – шепчет ей Мариза, и Николь поспешно убирает зеркальце в сумку.
Жак занимает место в центре сцены с уверенностью последнего недостающего кусочка пазла. Он придвигается к микрофону, улыбается, несколько секунд оглядывает публику, а затем глубоким бархатным голосом произносит: «Добрый вечер». Через секунду он начинает играть.
– Ну и воображала! – смеется Мариза.
Но Николь ее не слушает. Она не сводит глаз с молодого парня, который поет «Был бы у меня молоток», песню Клода Франсуа, но в совершенно ином ритме, чем в оригинальной версии. Эта песня всегда действовала ей на нервы, но сегодня она вдруг показалась ей потрясающей.
Уже во время второй песни несколько столов отодвигают в сторону, чтобы освободить место для танцев. Мариза встает первой и начинает двигаться в такт музыке. Николь же снова пригубливает свой бокал. Она видит, что Жак смотрит на Маризу. Она видит, что все смотрят на Маризу, на ее руки, которые изгибаются над головой, скользят по волосам и нежно поглаживают шею. Это выглядит так чувственно, что Николь так и хочется отвести взгляд, но в этот момент подруга манит ее присоединиться. Сначала Николь качает головой, но затем, судорожно вздохнув, все-таки встает и направляется на танцплощадку. Ее движения далеко не такие плавные, как у Маризы, но за ней следуют другие танцоры, и вот уже небольшая, плотная группа людей начинает покачиваться под песню The Beatles. Через полчаса музыка стихает, и Жак объявляет пятнадцатиминутный перерыв, во время которого юный Лоик будет играть на аккордеоне.
– Пойду принесу нам чего-нибудь выпить! – бросает Мариза и исчезает в направлении бара.
На сцене появляется подросток, и постепенно все покидают танцпол. Николь немного жаль беднягу, но не может же она остаться здесь. Одна. Она ищет взглядом Маризу и замечает, что та сидит за стойкой бара и болтает с каким-то парнем. Она сразу же узнает Жака, его профиль, который она могла бы нарисовать с закрытыми глазами, так как видела его перед собой часами каждый вечер, прежде чем уснуть. Мариза запускает руку в свои волосы, и Николь знает ее достаточно хорошо, чтобы понять: она смущена. Жак поднимает свой бокал и предлагает Маризе выпить с ним. Его глаза блестят, а ресницы взлетают слишком часто, должно быть, в такт с сердцебиением. Николь смотрит на Жака, как ребенок на воздушный шарик, нитку которого только что упустил. Все, слишком поздно, ничего уже не поделаешь. До него больше не достать. Она не может отвести взгляда, ее глаза прикованы к этому силуэту, который становится все более размытым с каждой секундой оттого, что Николь забыла, как надо моргать. Она могла бы стоять так, пока не превратится в камень, но кто-то ее толкает, и она приходит в себя. Тут она замечает, что Марк, барабанщик, тоже пристально разглядывает ее, поднося бокал к губам. Когда их взгляды встречаются, он не отводит глаз. Он даже не пытается скрыть, что уже давно наблюдает за ней. Напротив, Марк поднимает свой бокал и издалека предлагает ей выпить. Николь чувствует, как к ее лицу подступает волна жара. Она поворачивается к официанту, залпом допивает свой бокал и заказывает еще.
Через несколько минут, когда Марк снова садится за барабаны, он все так же не сводит с Николь глаз. А когда его барабанные палочки трижды стучат друг о друга, возвещая начало музыки, он даже подмигивает ей.
Жанна
Июль 1938
Жанна лежит в поле, зажав в губах свой крестильный медальон. Она закинула руки за голову и изо всех сил старается держать глаза открытыми. Июльское солнце нещадно клонит ее в сон. Чуть поодаль гуси роются в земле, как они делали каждое лето с тех пор, как Жанна стала достаточно взрослой, чтобы ей доверили их пасти. Голый после убранного недавно урожая участок принадлежит мэру, месье Мазуайе.
У Жанны под присмотром девятеро гусей, она всем им дала имена: Оливия, Офелия, Ольга, Одетта, Октавия, Отилия, Ориана, Ола и Одиль, ее любимица. Жанна сидела рядом с яйцом, когда Одиль вылупилась из скорлупы, и с тех пор гусыня считает ее своей мамой. Жанну, конечно же, отругали. Она ведь прекрасно знала, что не должна была находиться рядом с яйцами, что гуси привязываются к первому, кого видят при рождении. Конечно, знала. Поэтому сделала вид, что сожалеет о случившемся. Жанне нравилось думать, что Одиль любит ее так, как не может любить ее собственная мать, поглощенная домашними хлопотами и заботой о семье. Их было семеро. Семь вечно голодных ртов, включая саму Жанну.
Отец часто называл ее «пустушкой», и Жанна долгое время думала, что это прозвище как-то связано с тем, что она пасет гусей. Поэтому она постоянно всем так и говорила: «я – пустушка». Позже, когда ей объяснили, что это значит, она обиделась на отца. Но обида длилась недолго, потому что в тот день Жанна была уже далеко, а отец давно покоился в могиле.
Но это будет потом. А пока Жанна лежит на лужайке, в самом сердце небольшой деревушки, где она родилась. Сегодня ей исполняется четырнадцать лет, но вряд ли кто-нибудь поздравит ее с днем рождения. Для этого нужно вынырнуть из повседневных забот, отвлечься от грядок, ухода за животными и нищеты. Нужно увидеть в июле нечто иное, чем время уборки урожая. Нужно иногда поднимать глаза к небу ради его красоты, а не из опасения, что приближается гроза, которая может погубить посевы.
Жанна всегда умела восхищаться незримым и представлять себе невозможное. Она знала, что Бог – это художник с кистью. Нужно было только, чтобы Он обратил внимание на крохотный уголок созданного Им полотна, частью которого была и она. Пусть Он добавит одну точку, штрих, какую-нибудь мелочь. Неважно. То, что Он сам захочет. Жанна просто мечтала о чем-то новом, хотя и не знала, о чем именно. Вот что она загадала в тот день, лежа на участке мэра: чтобы что-нибудь произошло.
В конце дня, распахнув дверь своего дома, Жанна увидела на столе листок бумаги. Она с усилием разобрала буквы, составляющие заголовок: «Муниципальный указ». Жанна не очень хорошо читает. Конечно, она ходит в школу, но работа на ферме и уход за животными не позволяют ей быть прилежной ученицей.
К тому же шероховатая текстура настоящей жизни нравится ей больше, чем гладкость книжных страниц. Да и вообще, она девочка, и ей предназначено совсем другое. Но все же ей удается прочитать: «Запрет выпаса гусей на пастбище и распоряжение об обязательном содержании их в загонах. Вступает в силу немедленно».
Она не сразу понимает, что это означает. Жанна кладет листок бумаги на место, где нашла его, и уже думает о чем-то другом. Но когда ее отец возвращается с полей, он ворчит.
Так всегда с богачами: чем больше у них есть, тем большего им хочется. Неужели с него убудет, с этого мэра, которому принадлежит половина земель в округе, если гуси подберут несколько зернышек со скошенного поля? Теперь им придется кормить птиц даже летом. Брать по горсти зерна с каждого мешка, который он отвозит в пекарню. Работа всегда падает на одни и те же плечи. Он наливает себе стакан фермерского вина – терпкого, красного, которое с трудом проглотить-то можно. Ну ладно, некогда рассиживаться, нужно идти за сеткой, чтобы защитить загон от лис и хорьков. «Не будем же мы держать этих несчастных птиц весь день запертыми в курятнике. Что за яйца будут у гусей, которые никогда не видели солнца? А ты… ты», – добавляет он, обращаясь к Жанне.
Вздохнув, он встает, направляется к двери и, не взглянув больше на дочь, исчезает.
* * *
На следующий день Жанне поручают работу, которую она раньше никогда не выполняла. В частности, ей предстоит убирать в загоне для гусей, где птицы теперь будут проводить все свои дни. Потом она пойдет с матерью к фонтану стирать белье, затем ей нужно будет начистить картошки на ужин, а что будет дальше, она не знает. Она знает только, что дни бесконечны и всегда найдется чем заняться.
В конце недели она решает незаметно вывести Одиль на свежий воздух в поле возле рощи. Сегодня воскресенье, и ей еще нужно отнести мешки с пшеницей в пекарню, но она займется этим позже. В конце концов, это всего лишь мешки, они могут и подождать во дворе.
Жанна рада снова повидаться со своею любимицей, но, утомленная работой последних дней, она засыпает. Когда она просыпается, Одиль уже нет рядом. Девочка пересекает рощу, бежит вдоль трассы № 78, выкрикивая имя своей гусыни, и спотыкается о кочку. Не успевает она подняться, как видит, что на нее с огромной скоростью несется почтовый грузовик, но она лишь замирает и закрывает глаза. Ей кажется, что все кончено, сейчас она умрет. Однако водитель жмет на тормоз, шины визжат об асфальт, и автомобиль останавливается в нескольких сантиметрах от нее, настолько близко, что можно ощутить тепло мотора. Сердце бьется с такой силой, будто хочет выскочить из груди. Машина трогается с места, а все происшествие длилось лишь несколько секунд. В этот миг из-за кустов появляется Одиль. Но через минуту до слуха девочки доносится тот же звук тормозов. Только на этот раз вдали раздается ужасный грохот. Тогда Жанна хватает гусыню и, не раздумывая, бежит со всех ног к ферме.
В местной газете Le Courrier de Saône-et-Loire от 21 июля 1938 года можно было прочитать:
Заседание муниципального совета – Совет собрался под председательством мэра месье Мазуайе.
Почтовая служба по воскресеньям – После доклада месье Прото Совет почти единогласно принял решение сохранить статус-кво в отношении выходных дней почтальонов по воскресеньям.
Похоронные услуги – Совет постановил, что с 22 июля цена на обычные гробы увеличится на 20%; на цинковые гробы – на 10%; на свинцовые гробы – на 20%. Стоимость ручек также будет увеличена до 50 сантимов за штуку.
Содержание гусей – По решению мэра и вследствие жалоб на шум выпас гусей отныне запрещен на всей территории поселка. Этот муниципальный указ вступает в силу немедленно.
Находки – Кошелек, забытый в булочной Ружо, площадь Бон. Зажигалка, найденная месье Шарлем Бертом на улице Пастер, 16. Потерянные вещи можно востребовать по указанным адресам. Цепочка с медальоном, найденная мадемуазель Мари Марешаль на трассе № 78. Сдана в мэрию.
Арест – Полиция арестовала некоего Жермена Бурсье, 19 лет, заводского слесаря, за кражу нескольких мешков пшеницы, которые он спрятал в почтовом автомобиле, «одолженном» у отца своей невесты, мадемуазель Бонэн, в его выходной день. Угонщик сбежал, но, проехав несколько километров, врезался в витрину аптеки Бруссье. Жандармы подобрали его лежащим без сознания и доставили в участок. Злоумышленник быстро сознался в содеянном. Он планировал продать добычу, чтобы поправить свои финансовые дела.
Дорожная авария – В среду около 18 часов месье Тевенен упал на опасном перекрестке у поворота с трассы № 78 на дорогу, ведущую в деревню Мармань. Он ехал на мопеде и вез два рулона сетки, которые, вероятно, и стали причиной потери им равновесия. Он ударился головой об асфальт и был в тяжелом состоянии доставлен на скорой в больницу. Жандармы из Монтсени прибыли на место происшествия для проведения расследования.
Жанна так и не пошла за своим медальоном, а украденные мешки с пшеницей так и не были возвращены. 22 июля ее отец умер, и семья погрузилась в еще бóльшую нищету. Цены на гробы только что выросли, и даже смерть теперь была недоступной роскошью.
Жанну отправили в Париж, к двоюродной сестре, которая работала белошвейкой. Она умолчала о том, что знала. Она никому не раскрыла, что в газете от абзаца к абзацу выстраивалась цепочка событий, объясняющих причину смерти ее отца.
Потому что для этого ей пришлось бы признать, что она ослушалась. А также что она молила Бога, чтобы что-нибудь случилось. Тогда как мать всегда предостерегала ее: «Будь осторожна с желаниями, они всегда оборачиваются против тебя».
Александра
Понедельник, 1 июля 2013
Жозефа зовут Жозеф, но все называют его Жожо, он это и любит, и ненавидит в равной степени. Он возмущается: «Зачем называть имя уменьшительным, если в нем столько же слогов, как и в полном? А еще иногда короткие имена удлиняют, а длинные укорачивают. А со средними вообще делают что попало».
– Ау, Алекс, я с тобой разговариваю.
– Да слышу я, слышу.
Алекс обожает Жозефа, но он слишком много говорит. У него есть мнение по любому поводу, это очень утомительно. Интересно, но утомительно. Она старается не слушать его, но у нее всегда была эта способность – слышать то, чего ей не надо слышать. Большинство людей называют ее Алекс, и она вовсе не против. На самом деле только мать упорно зовет ее Александрой.
После того странного звонка от нотариуса она позвонила Жожо. Предложила встретиться, не давая никаких объяснений, и тот согласился, не задавая вопросов. Возможно, именно поэтому они друзья. Он любит говорить, она предпочитает слушать.
– На днях захожу я в магазин и спрашиваю у продавщицы, есть ли у них такая же серая рубашка поло, но размера М, – начинает Жозеф. – Она быстро взглянула на рубашку, которую я ей показал, и ответила: «Боюсь, что нет».
Он делает паузу, прежде чем продолжить.
– То есть не просто «Нет», а «Боюсь, что нет». Тебе не кажется странным это выражение – «Боюсь, что нет»? В нем есть какая-то недосказанность. Но главное, что это значит – бояться, что нет? Иногда они боятся, что у них есть такая рубашка, а иногда, что нет, что ли? Почему люди вообще говорят: «Боюсь, что нет», Алекс? Кто придумал это выражение? Знаешь, что я слышу в нем? Я слышу: «Как вы могли такое предположить? Что за дикая идея! Может, вам фиалковую рубашку подавай, раз уж на то пошло? Идите домой, молодой человек, и не морочьте людям голову». Почему бы просто не сказать «нет»? Помню, когда я был ребенком, мой отец всегда говорил мне: «"Нет" – это уже законченное предложение».
– Забавно для того, кто так много говорит, – замечает она.
Жозеф долго смотрит на нее.
– Да ладно, как будто я открыла тебе что-то новое.
– Я не люблю тишину, – отвечает он.
– Ну да, знаю.
Алекс познакомилась с Жозефом в школе, когда тот только что переехал после развода родителей. Его мать ушла к мужчине, с которым познакомилась на чьем-то дне рождения. Это была любовь с первого взгляда, положившая конец двадцатилетнему браку. Жозеф был младшим из троих сыновей и единственным, кто остался с ней. Его братья, которые уже учились в старших классах, предпочли интернат. Он оказался в доме, где царило молчание, вдали от своей прежней жизни, с матерью, которой не бывало допоздна почти каждый вечер. Его собственный голос в голове начал занимать все больше места. В восемь лет он открыл для себя реалити-шоу с Жаном-Эдуардом и Лоаной, и с тех пор в его мозгу то и дело стали всплывать фразы, начинающиеся со слов: «К вам обращается Голос»1. Жозеф считал себя немного сумасшедшим, но относился к этому довольно спокойно.
Друзья продолжают идти, пока не доходят до Люксембургского сада. Когда они входят в ворота, Алекс делает глубокий вздох и начинает:
– Мой отец умер, – произносит она.
– Да, я в курсе. Есть еще какие-нибудь сенсационные новости в этом роде? – отвечает он.
Она открывает рот, чтобы уточнить, что нет, тут другое, он умер во второй раз, но не издает ни звука. Смесь стыда, собственного непонимания и лени мешает ей объяснить ситуацию. На самом деле проблема в том, что она и не может ничего толком объяснить. Что это был за странный звонок? Может, это была шутка, думает она сейчас, хотя ни на секунду в это не верит.
Поскольку она молчит, Жозеф продолжает свой монолог. Он рассказывает о вчерашнем занятии по магии, на которое он ходит раз в неделю, потому что обожает фокусы. Он говорит, что магия – это «непонимание некоторых вещей», а ему становится легче, когда он думает, что в этом мире есть необъяснимые вещи. Это напоминает ему детство: «Слушай, Алекс, ну ты же помнишь, что раньше мы не задавались никакими вопросами? Нам казалось, что машины едут сами, вещи в шкафах появляются ниоткуда, а Луна то растет, то убывает, когда ей вздумается». Наверное, именно поэтому детство так похоже на сказку. В конце концов, какая разница между полными мусорными баками, которые вдруг оказываются пустыми, и привидениями?
– Э-э-э… не знаю, – отвечает она.
– Так вот, вчера Сольвейг зашла в ящик, а, честно говоря, я бы ни за что туда не полез, покуда всем управляет этот придурок Жерар, ну да ладно. Сольвейг вошла туда, потому что она добрая, она согласна принять на себя все беды мира, эта Сольвейг. Вот она и говорит «да» этому Жерару, хотя это ничтожество только и способно, что испытывать жадность, эгоизм и нетерпимость. Ладно. Продолжаю. В общем, неожиданно этому типу отлично удается проделать весь трюк. Сольвейг исчезает с первого раза. Никто ничего не заметил, ни малейшего изъяна, совсем ничего. У меня вдруг возникло это ощущение, такое, знаешь, совершенно нелепое, на долю секунды я подумал: «А что, если это правда»? Вдруг действительно можно заставить кого-то исчезнуть, а потом появиться снова? Честное слово. Жерар – идиот, даже не сомневайся. Но он сумел заставить меня на несколько миллисекунд поверить в то, что невозможное возможно, и за это я никогда не смогу в полной мере отблагодарить его.
Алекс думает, что иногда люди исчезают, а потом исчезают снова, не удосужившись появиться между двумя исчезновениями. Она хотела бы позвонить матери и попросить объяснений, но не была уверена, что это хорошая идея. Если все это правда, если ее отец и впрямь умер недавно, значит, мать обманывала ее. А какой правды можно ожидать от человека, который годами пытался ее скрыть?
Николь
Октябрь 1973
– Ты злишься на меня?
– Нет-нет, – отвечает Николь, поправляя браслет, чтобы тот был точно параллелен часам.
Мариза прекрасно знает, что два «нет» подряд означают «да». Одно «нет» – это «нет». А два «нет» – это «да». Это базовое правило женской дружбы.
После концерта Жак записал ее номер и однажды вечером позвонил ей. Они долго разговаривали, и перед тем, как повесить трубку, он как бы невзначай рассказал ей свое расписание на ближайшие недели, чтобы Мариза знала, где его найти. На следующий день они встретились на набережной Эпты, прогулялись и съели по блинчику.
– Если ты хочешь, чтобы я с ним больше не виделась, я так и сделаю.
Николь не отвечает. Она бросает взгляд на улицу, чтобы убедиться, что автобуса пока не видать, затем снова садится на скамейку.
Некоторые вопросы задают лишь для того, чтобы облегчить себе душу. Чтобы избавиться от чувства вины. Если бы Мариза была настоящей подругой, она бы не спрашивала, а просто дала бы Жаку от ворот поворот.
Вот и всё.
С другой стороны, что она могла сказать? Разве парень принадлежит нам только потому, что мы увидели его на секунду раньше подруги? Или потому, что мы вслух произнесли: «Он мне нравится», а та держала эту информацию при себе?
Николь вздыхает. Просто история повторяется. Она была еще подростком, когда красавец Кристиан предпочел ее сестру Клодин, во время летних каникул в Аржелесе. Николь всю вторую неделю каникул провела не выходя из трейлера, не обращая внимания на мольбы матери. Та уговаривала ее всю неделю: «Ну выйди же наконец на свежий воздух!»
Все всегда предпочитали ей Клодин. С самого рождения сестры голубые бусинки ее глаз восхищали весь персонал больницы. Потом появились ямочки на щеках. Затем – светлые локоны. Веснушки. Губы-вишенки. Талия, ноги, грудь. Клодин в точности соответствовала всем канонам красоты. Ее никогда не называли просто Клодин. Всегда только «красавица Клодин». А Николь всегда была просто Николь.
И вот она снова подружилась с девушкой, которая была красивее ее. Можно подумать, что она делает это специально, что она сама выбирает для себя место в тени.
– Ну где же автобус? Разве он не должен был прийти в сорок минут? Мы так опоздаем.
– Вот и хорошо, что опоздаем, – отвечает Мариза.
– Это неуважительно.
– Да брось, Николь. Как же ты хочешь, чтобы заметили наше отсутствие, если мы всегда будем являться вовремя?
* * *
Когда они добрались до стадиона, судья уже десять минут как дал свисток к началу матча. Мариза идет вперед, поднимается по ступенькам, ведущим к трибунам, и с высоко поднятой головой устремляется в первый ряд. Улыбаясь, она заставляет болельщиков одного за другим вставать со своих желтых пластиковых сидений. Николь следует за ней. Она воздерживается от извинений, потому что Мариза этого не делает, и думает, что ей пора что-то менять в себе.
– Мы за какой цвет? – шепчет Мариза, устроившись на трибуне.
– За красный.
– Отлично, люблю красный. Он мне к лицу.
Это финал чемпионата, и если команда Вернона выиграет, она перейдет в высшую лигу. Какую именно, Мариза и Николь не имеют ни малейшего представления. Обе абсолютно не интересуются футболом, но это событие собрало всю молодежь города, а значит, и Жака с Марком. Они, кстати, уже здесь. Николь хватило одного взгляда, чтобы заметить Жака. Он сидит, уперев локти в колени, опустив подбородок на раскрытые ладони и устремив глаза на поле. Его сосредоточенный вид и напряженные черты лица делают его еще более привлекательным. Николь чувствует спазмы в животе и думает: нет, видеть Жака и Маризу вместе – этого она не вынесет.
– Ты можешь дать мне свою домашнюю работу по математике? – спрашивает Мариза. – Я не успела ее сделать.
– Да, конечно, зайдем ко мне домой, я тебе ее дам.
Судья дует в свисток, и половина трибун вскакивает с места с криками возмущения. Мариза со смехом следует их примеру.
– Эй, Николь, смотри. Это не твоя сестра там? Рядом со скамейкой запасных.
Белокурая девушка опирается на белые стальные перила, ограждающие поле. Она стоит к ним спиной, но Николь сразу ее узнает.
– Да, и правда. Странно, что она тут делает? Я думала, она должна готовиться к экзаменам.
– Наверняка она встречается с кем-то из игроков, – говорит Мариза, хихикая.
– Она бы мне сказала…
В перерыве они следуют за потоком зрителей, направляющихся в буфет. Николь украдкой оборачивается, но Жака уже нет на месте. Он ушел, а она даже не заметила.
– Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает Мариза.
– То же, что и ты.
– Хорошо. Подожди меня здесь. Я схожу одна, так будет быстрее.
Сказав это, она исчезает в толпе. Минуту спустя Мариза возвращается с пустыми руками.
– Знаешь что? Давай лучше уйдем отсюда.
– Что? Почему? Матч еще не закончился.
– Ой, да нам на этот футбол…
– Но ты сама хотела пойти сюда.
– Я передумала, – отвечает Мариза, пожимая плечами.
Николь хмурясь смотрит на нее. Она пытается понять, что такого могло произойти, чтобы заставить Маризу передумать.
– Мне здесь надоело, напитки слишком дорогие, перекусить нечем, а от толпы мужиков невыносимо несет пóтом. Пойдем? – настаивает она.
В автобусе, который везет их обратно к дому Николь, девушки не обмениваются ни словом. Но, добравшись до места, они снова становятся лучшими подругами, и эпизод на стадионе благополучно забывается. Они поднимаются на второй этаж небольшого дома и закрываются в комнате Николь. Мариза включает радио, настежь открывает окно и закуривает сигарету, присев на подоконник.
– Что-то новенькое? – спрашивает она, указывая подбородком на куртку.
– Подарок от мамы. Нашла на блошином рынке.
– Это… оригинально.
– Да уж, я бы тоже предпочла, чтобы она покупала вещи только для самой себя.
До них доносится шум подъезжающего автомобиля. Мариза поворачивает голову в сторону улицы и резко, чуть ли не в панике соскакивает с подоконника.
– Кто там, моя мама? – спрашивает Николь.
– Нет, я… просто мне немного холодно.
– Холодно? Здесь же минимум 25 градусов!
– Ну, знаешь, каждый по-своему ощущает температуру.
На этот раз Николь не отступает. Она встает и направляется к окну. Вместо того чтобы отойти в сторону и пропустить ее, Мариза встает прямо перед ней.
– Да что с тобой такое сегодня? – спрашивает Николь.
Мариза не шевелится. Видно, что ее мозг посылает противоречивые команды, которые мешают ей двигаться. Тогда Николь обходит ее, как небольшое препятствие, подходит к окну и выглядывает на улицу. Там, в нескольких метрах от них, припаркован темно-синий «Рено–16». Прислонившись спиной к двери, стоит Клодин. А красавец Жак, обнимая девушку, покрывает ее поцелуями: волосы, ложбинку шеи, переносицу, плечи, губы.
Жанна
Июль 1938
Жанна не знакома с Сюзанной, дочерью старшей сестры своей матери. Она никогда ее не видела и, честно говоря, до прошлой недели даже не слышала о ней. Она даже не совсем верит, что все это правда. Может ли эта девушка с волосами пшеничного цвета, с кожей белее луны и глазами, как грозовое небо, быть ее кузиной? Ее, невысокой смуглой брюнетки.
– Ты можешь спать на этом одеяле. Просто сворачивай его и убирай каждое утро, как проснешься. Сюда никто не заходит, но если мы станем оставлять все на полу, то здесь станет невозможно жить. Туалет в коридоре, третья дверь справа. Кран с водой за твоей спиной.
Жанна оборачивается и обнаруживает механизм, которого раньше никогда не видела. В деревне она набирала воду в колодце.
– Воду экономь. Нам только что установили счетчики.
– Да, конечно, – отвечает Жанна, не совсем понимая, как все это работает.
– У тебя нет других вещей? – спрашивает Сюзанна, кивая в сторону узелка Жанны.
– Нет.
– Симона через месяц выходит замуж. Ее комната прямо напротив. Я уже говорила о тебе с месье де Бессе. Я хорошо работаю, он мне доверяет.
Сюзанна делает паузу и оглядывает Жанну с ног до головы.
– Послушай, тебе нужно быстро сориентироваться. Это единственная комната, которая не предназначена для здешних слуг. Понимаешь? Это значит, что ты не обязана работать именно здесь.
– Но у меня нет денег.
– Ни у кого нет денег, – сказала Сюзанна, пожимая плечами. – Скажи, что берешь эту комнату. У тебя есть месяц, чтобы найти работу, этого вполне достаточно. А пока можешь спать здесь.
Немного помолчав, она продолжает.
– Аренда всего 50 франков. Хозяйка – своего рода меценатка. Говорят, она приехала в Париж в начале века, без гроша в кармане. И только посмотри, сегодня у нее есть всё, – улыбается Сюзанна, широко раскрыв руки.
Жанна вспоминает убранство дома, которое она видела, когда Сюзанна встретила ее. Она краем глаза заглянула в приоткрытую дверь, а затем за занавеску окна. Все казалось таким роскошным, таким чистым. На ферме в каждом углу комнаты висела паутина. Ее мать говорила, что она спасает от комаров и мух.
Здесь не было паутины. Но и мух тоже не было.
* * *
Жанна ложится на пол в маленькой комнатке на шестом этаже, но сон не идет к ней. Она перебирает в памяти все, что случилось за последние дни: смерть отца, слезы матери, которые так и не пролились, и свой поспешный отъезд, потому что месье Бернар как раз на следующий день уезжал в столицу и мог взять ее с собой, усадив на заднее сиденье своего «Пежо–202 UH» и взяв в уплату за проезд курицу.
Жанна даже не пошла на похороны.
Поездка длилась больше девяти часов, и всю дорогу она сжимала в руках клочок бумаги, на котором мать торопливо нацарапала адрес Сюзанны.
Когда они приехали, оказалось, что чернила расплылись под ее пальцами. Адреса было не разобрать.
Жанна ругала себя за то, что она такая, за то, что не относится к жизни серьезно. Дома все были людьми приземленными, и она всегда чувствовала себя белой вороной в собственной семье. Особенно когда смотрела на свою мать: казалось, что той не тридцать семь лет, а вся тысяча. Труд, печаль, уныние уже не просто отражались на ее лице – они полностью овладели ею. Жанна не хотела такой жизни. Так она твердила себе, сидя на заднем сиденье фургона, во время утомительной тряски по бесконечной дороге. Горе, случившееся в семье, было ее шансом.
Она сразу же пожалела об этой своей мысли и поспешила перекреститься.
Месье Бернар высадил ее на углу проспекта Боске, как договаривались, и она пошла по улице Гренель, потому что это слово на синей табличке с указанием улицы ей показалось знакомым. Но она не помнила номера дома. Она несколько раз спрашивала прохожих, не знают ли они Сюзанну Пети, но те только качали головой. Никто о ней не слышал. После часа блужданий Жанна села на тротуар и заплакала.
К ней подошел молодой человек и предложил помощь. Сюзанна Пети? Нет, он никогда о такой не слышал. Но можно пойти и спросить в булочной. Если девушка живет неподалеку, то наверняка уже что-нибудь там заказывала. Булочная «Сюттер» – неотъемлемая часть местной жизни, настоящая легенда. А булочница знает абсолютно всех.
Они вошли в магазин, и, увидев состояние Жанны, молодой человек взял на себя инициативу и сам задал вопрос.
– Сюзанна Пети? – переспросила женщина за прилавком, нахмурившись. – Нет, мне это имя ни о чем не говорит.
Жанну охватило отчаяние. Она оказалась в городе, где никого не знала, а через несколько часов стемнеет. Где она будет ночевать?
Они уже собирались уходить, когда булочница снова заговорила.
– Постойте. А чем она занимается, эта ваша Сюзанна Пети?
Молодой человек повернулся к Жанне.
– Она… она белошвейка.
– Вот оно что, – подхватила женщина. – Значит, она должна работать на мадам де Бессе. Это в доме 58.
Молодой человек проводил девушку до выхода. Оказавшись на улице, он широко улыбнулся ей, как будто эти поиски были и его собственными.
– Ну что ж, добро пожаловать в Париж!
Она поблагодарила его и пошла по улице.
– Мадемуазель! – окликнул он ее.
– Да?
– Пятьдесят восьмой – это в ту сторону.
Она почувствовала, как ее щеки зарделись, и повернула обратно.
Когда она проходила мимо юноши, тот тихо прибавил:
– Я живу здесь, неподалеку. Если что-то понадобится – не стесняйтесь, обращайтесь. Вы можете найти меня в сапожной лавке на бульваре Распай, где я работаю. Меня зовут Пьер.
* * *
В конце концов Жанна уснула. Луч солнца проник через окно и скользнул под ее веки. Какое-то время она не могла понять, где находится. Потом перед ней возникло лицо Сюзанны, и все встало на свои места. Было еще очень рано, но ее кузина уже была одета. Серое платье, белый фартук, удобные туфли и чепец, под который заправлены волосы.
– У меня только один ключ, я оставляю его тебе. Будешь уходить – хорошо закрывай дверь. Воровать здесь особо нечего, но в мою первую неделю у меня украли буханку хлеба… Возвращайся к трем часам, у меня будет перерыв.
– Я не знаю, куда идти…
Сюзанна пожала плечами.
– Иди к Сене, – бросила она и захлопнула за собой дверь.
Когда Жанна спросила дорогу, первая прохожая сначала фыркнула, а затем пошла дальше, не обращая на нее внимания. Второй, мужчина в приличном костюме, нахмурился и пробурчал, что если это шутка, то она очень дурного вкуса, а у него есть и другие дела. Жанна повторяла свой вопрос, не понимая, в чем дело. Наконец одна женщина остановилась.
– Полагаю, вы ищете Сену, девушка, а не сцену. Она в конце этой улицы. Идите смело, вы не пропустите ее.
Жанна дошла до моста и пересекла реку. Она продолжала идти, ослепленная красотой этого города, и оказалась в большом ухоженном саду. Трава там была скошена, деревья – обрезаны, цветы политы, но больше всего Жанну поразило то, что единственное назначение этого сада заключалось в том, чтобы быть красивым. Вот в чем главное отличие от ее прежней жизни: не в высоте зданий, не в наличии подземки, не в манере женщин говорить или внешнем виде мужчин. Разница заключалась в том, что здесь, в Париже, не все обязательно должно было приносить пользу.
Были последние выходные июля, стояла невыносимая жара, и сад Тюильри давал небольшую передышку от городской духоты. Жанна подошла к большому восьмиугольному бассейну и окунула руки в воду, чтобы освежить лицо. Дети играли с разноцветными деревянными парусниками, и она почувствовала, что мешает тем, кто деревянной палочкой подталкивал свой кораблик в новое плавание. Именно в этот самый миг Жанна поняла, что она больше не одна из них. Во взглядах взрослых уже не было снисходительности, а в глазах детей – соучастия. Ей было 14 лет, но в глазах окружающих она была уже женщиной.
Больше не могло быть и речи о том, чтобы лечь на траву и наблюдать за облаками. Денег, которые оставила ей мать, не хватало ни на что, даже на несколько дней. Теперь она была одна, и у нее не было выбора: ей нужно было найти работу. Здесь. Сейчас. Немедленно. При этой мысли у нее сжалось сердце. Она вдруг испугалась, что упадет в обморок на белый гравий, покрывающий дорожки, окажется в центре внимания и все будут на нее смотреть. Эта мысль была для нее невыносимой, и, глубоко дыша, девушка отошла к длинному прямоугольному зданию. Там она села, прислонившись спиной к прохладному камню, и это помогло ей прийти в себя.
Допустим, два дня назад она поняла, что уезжает, но тогда еще не осознавала, что больше не вернется домой. Она, всю свою жизнь прожив в деревне, население которой составляет несколько сотен жителей, теперь будет засыпать каждую ночь в городе, где проживает более двух миллионов человек! Она вспомнила невообразимое количество маленьких огоньков, которые она видела из окна комнаты Сюзанны.
В день отъезда мать сказала ей: «Я делаю это для тебя», но теперь Жанна в этом сомневалась. Она делала это не для кого-то. Она делала это, потому что так нужно было сделать, и все. Как когда ее отцу пришлось пристрелить Помпона, своего больного пса, который слишком одряхлел.
Она хотела обратиться за помощью к Богу, но вспомнила, как в последний раз просила его вмешаться, и передумала.
– Вы здесь по поводу работы?
Жанна открыла глаза. Она не знала точно, заснула она или этот мужчина правда подошел к ней, но она поспешила встать.
– Я… э-э-э… да.
– Хорошо, тогда идите за мной.
Александра
Понедельник, 1 июля 2013
У Алекc почти не осталось воспоминаний о смерти отца. Она даже не помнит, когда мать сказала ей об этом. Она не помнит, чтобы хоть раз побывала на его могиле. Да и похороны помнятся ей смутно. Единственное, что отпечаталось в памяти по-настоящему, – это то, как ее мать говорит, что папа теперь на небесах, и как она выходит из дома в сад, поднимает голову и ищет его среди облаков. Но она так и не увидела его.
Как и все, что связано с отцом, его смерть окутана туманом. Алекс даже не знает, ее ли это воспоминания или что-то, о чем ей много рассказывали.
Отец погиб в автомобильной катастрофе, когда ей было четыре года. Она почти ничего о нем не знает. Не знает даже, как он выглядел. В доме не было ни одной его фотографии – мать всегда говорила, что ей слишком больно о нем вспоминать. Алекс никогда не задавала вопросов. Или же задавала очень редко, но ответов на них никогда не получала.
Однажды, когда ей было лет семь, мать развернула перед ней страницу газеты, которую хранила в картонной папке.
– Я знаю, что семейные истории со временем превращаются в легенды, которые не подвергают сомнению. Но однажды, рано или поздно, вопросы накрывают нас с головой. Поэтому я хочу, чтобы ты сама прочитала эту статью, чтобы ты увидела собственными глазами факты такими, какие они есть. Без фильтра моих личных переживаний. Думаю, ты уже достаточно взрослая.
Алекс так и сделала. Она прочла своим неуверенным голосом, спотыкаясь на словах, которых раньше никогда не встречала: Дорожная авария: водитель погиб на месте. «В ночь с воскресенья на понедельник на дороге D910 в результате аварии погиб 42-летний мужчина. По невыясненной пока причине автомобиль вылетел с проезжей части и, несколько раз перевернувшись, остановился кверху колесами. Предполагаемой причиной аварии считается повышенная скорость, с которой двигался автомобиль».
Когда она закончила читать, ей показалось, что у нее возникло еще больше вопросов.
Но она не решилась задать ни одного.
* * *
Воображение всегда восполняет пробелы, а у Алекс было богатое воображение. В детстве она представляла себе отца высоким и сильным. Потом она думала, что он, наверное, был добрым, веселым, умным, что он жертвовал на благотворительность, подбирал бездомных собак и знал по имени каждого продавца в округе. Став подростком, она начала бояться, что все это неправда, что истина ее разочарует – как это часто бывает. Тогда Алекс перестала воображать, что отец чуть было не улетел на Луну в американской ракете или нашел вакцину от неизлечимой болезни. Она убедила себя, что наверняка он был полным нулем, как и большинство отцов. Она уже не была ребенком, ей было 14 лет, а в этом возрасте жизнь просто дрянь.
Подростковый период Алекс был весьма бурным. Он начался вдруг, одним ноябрьским утром, в четвертом классе2. Этому не предшествовало никаких тревожных сигналов: она была обычным ребенком, пока однажды с нее как будто не содрали кожу заживо. Она начала подводить свои большие черные глаза, рисуя карандашом тонкие стрелки, и носить водолазки с чрезмерно длинными рукавами, которые все время натягивала, чтобы скрыть запястья. Все вещи, которые не были черными или хотя бы достаточно темными, она выбросила в мусорный бак. Потом она наклонила голову над раковиной в ванной и покрасила волосы в «вороной черный» цвет краской, купленной в супермаркете.
Ее мать ничего не сказала, ей просто не дали на это времени. Все произошло мгновенно, в настоящем, безо всякого согласования времен.
Диалог между матерью и дочерью частично оборвался, а дверь в комнату Алекс, которая раньше всегда была приоткрыта, теперь захлопнулась. Впрочем, Алекс не стала вешать на нее табличку «Вход воспрещен», потому что считала это ребячеством. Она рисовала и записывала короткие фразы в тетради, которую прятала, приклеивая скотчем к задней стенке ящика письменного стола. Ей было плохо, хотя она и сама толком не понимала почему. Ею овладела какая-то постоянная тоска, бесконечный туман. Она слушала на своем MP3-плеере одни и те же альбомы по кругу, главным образом песни для широкой публики, замаскированные с помощью нескольких аккордов электрогитары под что-то более интимное. Теперь Алекс думала, что умерший отец – это круто в глазах остальных, хотя ей и было плевать на мнение других. Разумеется.
Она замечала секунду замешательства, когда на вопрос: «Чем занимается твой отец?» – она отвечала: «Он умер». Алекс нравилась эта жесткая прямолинейность. А еще ей нравилось читать в глазах собеседников мысль о тайне, которую обычно вызывает преждевременная смерть. Она отвечала уклончиво, потому что видела: их это интригует. Но уклончивой она была главным образом еще и потому, что, честно говоря, о подробностях смерти своего отца она не имела ни малейшего представления.
Николь
Декабрь 1973
Жак был красив и, как все красивые парни, чертовски уверен в себе. Все будет хорошо – он повторял это без конца и себе, и другим. В очереди на дискотеку, перед выпускными экзаменами Клодин в лицее, на заправке, где цены за литр позволяли залить лишь четверть бака на дорогу в триста километров. Он говорил это с широкой улыбкой – убедительной, раздражающей, сбивающей с толку. Жак был красив, и, словно речь шла о фрукте, все полагали, что аппетитный внешний вид соответствует вкусу.
Между Клодин и Жаком все закрутилось очень быстро: после месяца знакомства они уже официально объявили о своих отношениях. В день, когда в их честь поднимались бокалы в маленькой гостиной родительского дома, Николь залпом осушила фужер игристого вина, открытого специально по такому случаю. В свой 21 год, сидя между родителями на коричневом кожаном диване, увязая каблуками в бежевом ковре, Николь чувствовала себя старой, некрасивой и одинокой. К счастью, как они и условились заранее, Мариза позвонила в дверь через полчаса, положив тем самым конец мучениям этого вечера, и подруги незаметно ускользнули наверх.
– Но разве она не встречалась с Аленом?
– Видимо, он не выдержал конкуренции.
– Красавцы на самом деле хуже всех, – рассудительно сказала Мариза. – Они полагаются на свое единственное преимущество, которое временно открывает им все двери. Но вот увидишь, через двадцать лет Жак станет самым большим неудачником.
Николь ничего не ответила. Мариза сама была обижена на Жака, вот и все. У них была общая обида: один и тот же парень предпочел им другую. Только в случае с Николь Жак предпочел сразу двух других. Поэтому станет ли он неудачником через десять или двадцать лет, ей было неважно. В ее возрасте будущее не имело значения. В ее возрасте существовали только настоящее, вчера и завтра.
Николь до сих пор иногда видит Жака во сне: он стоит перед ней – широкие плечи, мужественный подбородок. Он протягивает правую руку, будто хочет погладить ее по волосам, но в последний момент хватает за шею, притягивает, сжимает. Оказавшись в ловушке, Николь задыхается и просыпается в испуге.
Николь страдает, но видит, что ее сестра влюблена и счастлива. Поэтому если поначалу она немного отдалилась от нее, то постепенно снова стала ее поддерживать. С Клодин у нее всегда были хорошие отношения; конечно, ревность была, но Николь в конце концов поняла, что это бесполезно. Клодин была красивой, это было несправедливо, но никуда от этого не деться. Она и сама ничего не могла с этим поделать.
Теперь, по крайней мере, она больше не была свободна.
Поэтому, когда Клодин предложила старшей сестре пойти с ними вечером на танцы, Николь согласилась. Тем более что у Маризы к тому времени тоже кто-то появился, и теперь у нее оставалось меньше времени на их дружбу.
Вечером, когда они пришли на небольшую площадь у Сены, они увидели, что Жак разговаривает с Марком.
– Я не знала, что он будет здесь, – пробормотала Николь.
– Жак мне ничего не сказал, – заверила Клодин. – Но, с другой стороны, так даже лучше, правда?
И в самом деле. По крайней мере, Николь не придется держать им свечку. Но мысль об этой специально устроенной встрече была ей неприятна.
– Марк добрый парень, – добавляет Клодин.
Николь ничего не отвечает.
Если уж добрые парни так хороши, то почему же ее сестра предпочитает красивых?
* * *
Вечер проходит не так уж плохо. Николь изо всех сил старается не встречаться взглядом с Жаком, потому что каждый раз она чувствует, как ее щеки заливает жар. Она ничего не может с этим поделать. Сколько бы она ни пыталась сосредоточиться на его недостатках, как советовала Мариза, он все еще ей нравится. И потом, какие у него могут быть недостатки, спрашивает себя Николь. Она начинает искать: вот недавно он чихнул и на секунду у него стало смешное лицо.
Она пошла в уборную освежить лицо холодной водой, а когда вернулась, Жак с сестрой куда-то исчезли, а Марк ждал ее, сидя на низкой каменной ограде.
– Забавно, что мы встречаемся уже два раза подряд, хотя раньше никогда не пересекались, – говорит он.
– Да, забавно.
– Хочешь потанцевать? – спрашивает он.
– Нет, не очень. Я плохо танцую.
– Я, в общем, тоже, – отвечает он. – Просто хотел доставить тебе удовольствие.
Николь чувствует себя немного виноватой и улыбается.
– Постой здесь, я принесу нам чего-нибудь выпить.
Она не успевает ничего сказать, как Марк уже направляется к бару. И она думает: неужели решения за нее вечно будут принимать другие? Почему никто никогда не спрашивает, чего хочет она? Через пару минут Марк с улыбкой возвращается, держа в каждой руке по бокалу белого вина.
– Загадай желание.
– Что?
– У тебя ресница упала. Загадай желание, а потом угадай, на какой она щеке.
Вдалеке, под светом фонаря, Николь замечает целующихся Жака и Клодин. Ночь темная, и видно только их двоих. Зрелище кажется почти мистическим. Она отводит взгляд и вспоминает, что Марк ждет ее ответа.
Она подносит руку к щеке, ресница падает. Николь тут же жалеет о своем желании.
Жанна
Июль 1938
Через несколько минут после того, как они легли спать, в полумраке маленькой комнаты для прислуги Жанна прошептала:
– Сюзанна? Как ты думаешь, Бог наблюдает за нами?
– То есть? – спросила та.
– Ну… ты веришь, что Он видит каждый наш поступок и слышит каждую нашу молитву?
– Почему ты спрашиваешь?
– Просто так.
Опять повисла тишина, потом Сюзанна вздохнула:
– Я думаю, что Бог – мужчина. И как все мужчины, Он играет. Но чаще всего у Него находятся дела поважнее.
Жанна не знала, что ответить. Она ничего не понимала в мужчинах, выросла среди женщин, за исключением отца и дяди. В конечном счете лучше всего она понимала в мужчинах их отсутствие. Они исчезали, и почти всегда их находили со стаканом красного вина, облокотившимися на стойку бара в деревенском трактире.
Жанна нашла работу. Не бог весть что, но все же работу, и начать можно было уже на следующей неделе. Когда сторож музея Жё-де-Пом3 увидел ее, прислонившуюся к зданию, то решил, что она пришла по объявлению – тому самому, которое они только что в спешке разместили в утренней газете, потому что девушка, убирающая в больших выставочных залах, сломала себе ногу.
– К тому же правую, – уточнил он.
На мгновение Жанна задумалась: а вдруг на этой должности нужно уметь писать ногами?
– Ну ладно, пойдемте со мной. Только скажите, вам лет-то сколько?
За последние два года в стране были проведены социальные реформы: рабочая неделя сокращена до 40 часов, введены оплачиваемые отпуска, а минимальный возраст для работников поднят с 13 до 14 лет. Жанна подумала, что, возможно, без ее ведома приняли еще один закон.
– Мне 16, – на всякий случай сказала она.
Сторож довел ее до двери кабинета, где Жанна познакомилась с мадам Роз, женщиной лет сорока, с волосами, собранными в низкий пучок, с идеально прямым пробором и в круглых очках.
– У вас есть рекомендации, мадемуазель?
– Нет, мадам. Я никогда не работала. Ну… разве что на ферме у родителей. Там всегда есть чем заняться. Особенно если ты девочка.
Жанна сразу пожалела о том, что не удержалась от лишних подробностей, но Роза не обратила на них внимания. Вместо этого она спросила, любит ли Жанна искусство.
– Там, откуда я родом, искусства не существует, – ответила Жанна. – Не знаю, можно ли любить то, чего нет.
У Розы чуть заметно дрогнули брови.
– Но… к счастью, у меня богатое воображение, – поспешила добавить Жанна. – И потом, природа создает свои собственные картины.
– Вы правы. А что вам больше всего нравится в природе?
– Небо, мадам. Это огромная картина, которая отражает настроения людей.
– Людей?
– Да. Я хочу сказать, каждого человека. Мне кажется… кажется, что то, что вы видите в облаках, отражает состояние вашего сердца.
Роза улыбнулась – ее тронула непосредственность этой девушки. Музею, конечно, нужна была хорошая уборщица, но прежде всего ему нужен был человек, которому можно доверять.
– Не знаю, есть ли у меня все необходимые качества, – пробормотала Жанна.
Роза не дала ей продолжить:
– Вы пришли первой. Иногда быть первой – самое важное качество.
Женщина проводила ее до двери.
– Я тоже родом из маленькой деревни. Сумела выучиться только благодаря самоотверженности моей матери. Вы еще молоды, но человеческие качества не ждут годами, чтобы проявиться. Приходите во вторник, мадемуазель.
Жанна не решалась сказать Сюзанне, что она нашла где-то такую же работу, что и здесь. Работа простой прислугой – таких по всему городу были сотни, для всех тех, кто родился «не в том месте». Но эта была при музее, и, хотя Жанна не имела ни малейшего представления о том, как выглядит выставочный зал, она была уверена, что ей больше понравится вытирать пыль с картины, чем с комода.
– Сюзанна, ты спишь?
На этот раз кузина не ответила, и Жанна погрузилась в сон с одной мыслью: «Либо Бог – это совпадение, либо Он очень хороший актер».
Александра
Вторник, 2 июля 2013
Встреча была назначена в три, по адресу: тупик Моцарта, дом 40. Соседка ее бабушки, МАДАМ РОЛЛЬ – именно так, заглавными буквами было написано над звонком, на который она только что нажала, – позвонила ей неделю назад. По телефону она сказала, что делает это по настоянию мадам Блондо, которая перед своей смертью попросила дозвониться внучке и убедить ее приехать.
Алекс охватила глубокая печаль и острое чувство вины. В последние годы она находила множество оправданий, чтобы не приезжать сюда, хотя в детстве этот дом был для нее настоящим убежищем. Она тут же купила билет на поезд. Знать бы, что ее поездка придется на следующий день после новости о «смерти» ее отца… Но как можно вообразить невообразимое?
За три года тут почти ничего не изменилось, разве что розовый куст перед воротами был вырван с корнем. Дом с зелеными ставнями, в котором Алекс проводила все летние каникулы, все так же стоит – гордый, окутанный плющом. Но когда она подошла ближе, то заметила трещины, облупившуюся краску, следы времени. Бабушка умерла две недели назад, но казалось, будто прошло уже много лет.
– Последнее время она жила только на первом этаже, – говорит соседка, отпирая дверь. – Иногда я помогала ей с покупками. В остальном она прекрасно справлялась сама.
В нос пробирается запах сырости, тот самый, что стоит в надолго запертых загородных домах. Мадам Ролль хлопочет, открывая ставни, впуская свет, но Алекс так и не двигается с места. Она застыла перед этой стеной, которая мгновенно уносит ее в прошлое.
Когда Алекс была маленькой, бабушка водила ее на блошиный рынок. Чтобы уговорить внучку пойти, она всегда обещала ей купить что-нибудь: машинку, куклу, фигурку. Тогда Алекс соглашалась провести воскресное утро в деревенском клубе или спортзале, где размещалась барахолка, разглядывая старые вещи, покрытые тонким слоем пыли.
Больше всего бабушка любила картины – из тех, что обычно скапливаются на чердаках и которые люди отдают за несколько франков. Она часами перебирала холсты, потом подбирала для них красивую раму, на которую прикрепляла позолоченную табличку. На табличках она писала имена выдуманных художников: Томас ван Беерс, Анри Бернар, Леопольд Геген, придумывала названия – вроде «Весенней прогулки» или «Улыбки незнакомки» – и обязательно ставила дату. Долгое время Алекс думала, что бабушка делает все это наобум, следуя лишь собственному вдохновению. Она не замечала, что бабушка умела связывать детали с течениями и периодами в живописи. Что она находила в любительских мазках отголоски какой-то художественной школы, угадывала влияние, направляющее кисть начинающего художника. Она не понимала, что бабушка просто любила искусство.
Потом та вешала картины в своей столовой. Целая стена была покрыта работами неизвестных авторов, которые она выбирала сама, словно хранительница собственного музея.
– Ну вот, – говорит мадам Ролль. – Думаю, всё в порядке. Ключ я оставлю на столе.
Соседка уже собиралась выйти из дома, но Алекс остановила ее:
– Бабушка больше ничего вам не сказала?
– Она только попросила меня позвонить тебе, – отвечает та, пожав плечами.
– Понятно. Спасибо.
– Обращайся, если понадобится помощь. Особенно когда будешь все здесь закрывать. Некоторые окна поддаются не сразу, тут нужна привычка.
Мадам Ролль уходит, и Алекс остается одна, совершенно не понимая, что ей теперь делать. Она представляла себе, что найдет тут письмо или коробку с вещами, которые бабушка хотела оставить именно ей, и чтобы никто об этом не знал. Но нет. Ничего не видно, глаз ни за что не цепляется. Дом кажется на удивление прибранным.
Алекс оглядывается вокруг – мебель, картины, книги на полках. Она делает несколько шагов, открывает шкафчик: кофе, мука, сахар, банка варенья. Неизвестно, были ли у бабушки еще какие-то планы, но, как и все, та планировала следующий обед.
Девушка берет чайник и ставит воду для чая. Пока тот заваривается, она сидит за кухонным столом. В комнате так тихо, что она почти слышит собственное сердцебиение. Она замечает, что большие механические часы остановились. Теперь здесь всегда будет 12:25.
Алекс хочется уйти, но если бабушка позвала ее сюда, значит, для нее это было важно. В конце концов, она может сделать последнее усилие и задержаться здесь еще на несколько минут в память о ней.
Она поднимается по лестнице и направляется в комнату бабушки. По словам соседки, та уже несколько месяцев там не спала, но именно здесь Алекс проводила большую часть своих летних каникул, роясь в бабушкиных шкафах. Она примеряла ее туфли на каблуках, надевала платья, накидывала на себя боа из перьев, надевала на голову шляпки и носила ее сумочки, в которых всегда находилась пудреница в металлической оправе. Она очень любила возиться с этими маленькими вещицами, у каждой из которых был свой собственный механизм.
Алекс открывает гардероб и достает свою любимую сумку: прямоугольную, из стеганой кожи с золотой застежкой. Роскошная вещь, и она до сих пор не понимает, на какие деньги бабушка могла себе ее позволить. Бабушка всегда говорила, что это самое ценное, что у нее есть, и что, когда Алекс вырастет, сумка достанется ей. Глядя на себя в зеркало, Алекс думает: достаточно ли она уже выросла? Она надевает цепочку сумки на плечо и представляет бабушку в своем возрасте, готовящуюся выйти из дома. Могла ли та предположить, что дочь ее дочери, той, что появится от мужчины, которого она еще не встретила, когда-нибудь будет носить эту сумку? А в скольких местах уже побывала Алекс, не подозревая, что позже они станут декорацией в театре ее собственной жизни, о которой она еще и не подозревает? От этой мысли у нее начинает кружиться голова. Она поворачивает металлическую застежку и просовывает руку внутрь. Там действительно лежит пудреница – та самая, с особым механизмом открывания, а в ней лежит помада. А еще Алекс находит в сумке металлический кошелек, красивую брошь и сложенный вчетверо лист бумаги. Она разворачивает его и видит план дома. Поворачивает его так и эдак, пытаясь понять, как его правильно держать – вертикально, горизонтально или повернув тыльной стороной. Именно при этой бессмысленной манипуляции она замечает на обороте адрес: тупик Моцарта, 38, и дату – апрель 1976.
Алекс садится на кровать. Она узнает на плане гостиную, кухню, туалет, прачечную и гараж на первом этаже. А наверху – три спальни, ванную и второй туалет. Но вот что бросается ей в глаза: на плане имеется маленькая комната, которой она никогда не видела, между ванной и бабушкиной спальней, где она сейчас и находится. Ей удается разобрать буквы «ГАРД», что, по ее предположению, должно обозначать гардероб. Она начинает размышлять, снова поворачивает план, чтобы понять, с какой стороны должна находиться эта комната. Ведь на листке ясно видно: это отдельное помещение с собственными стенами и дверью. Тогда она встает, проводит рукой по слегка выцветшим обоям и коротко стучит по стене. В ответ раздается глухой звук. Она выходит в коридор, туда, где по плану должна быть дверь, и снова стучит. На этот раз звук совсем другой. Но не такой, что говорит: «Эта не несущая стена». Звук раскатистый, там что-то резонирует. Внутри явно пустота.
Алекс перебирает в памяти воспоминания, которые могли бы подтвердить, что здесь когда-то действительно была комната. Она ощупывает каждый сантиметр в поисках трещины, но ничего не находит. Если здесь когда-то и была дверь, то ее замуровали, а на ее месте поставили гипсовую перегородку.
Зачем нужно было замуровывать комнату?
Внезапно ее охватывает разрушительный порыв. Она представляет, что держит кувалду в руках и изо всех сил бьет по стене, чтобы сломать ее. Нет, она этого не сделает. Вдруг этот план ошибочный? И потом, до обратного поезда осталось меньше часа.
Уходя, Алекс бросает ключи в щель почтового ящика, как они договорились с соседкой. Но не проходит она и пятидесяти метров, как та появляется и протягивает ей пакет.
– На, держи. Овощи так и продолжают расти, – говорит соседка вместо объяснения.
Николь
Декабрь 1973
Жак одновременно и помогал, и мешал Марку. Благодаря первому девушки всегда смотрели в их сторону, но затем не столь привлекательному Марку нужно было добиваться успеха уже для себя. Марк был далеко не дурак, он все прекрасно понимал. Но в этот раз все было совсем по-другому: Николь не могла интересовать Жака, ведь в его сети попала Клодин, а Николь была ее сестрой. Эта ситуация его устраивала и придавала уверенности, ведь что ни говори, а у Марка иногда действительно появлялся легкий комплекс неполноценности. Конечно, он не признавал этого вслух. Даже наоборот. Он принимал все как есть и даже свыкся с этим. Теперь он уже не совсем понимал, было ли это защитным механизмом или его собственным выбором, но ему хотелось думать, что второе.
Клодин никогда им даже не рассматривалась всерьез: слишком красивая, слишком стройная, со слишком высокой грудью. Слишком много превосходных степеней. Такие девушки его раздражали. Марк прекрасно видел, что они считали себя выше общения с ним. Что он даже не попадал в их поле зрения. Эта мысль, когда она приходила ему в голову, вонзалась ему лезвием под ребра.
Без Жака не было бы Клодин, без Клодин не было бы Николь. Вот что он повторял себе перед этим вторым свиданием. Но иногда манера Клодин смотреть на него сверху вниз, притом что он был гораздо выше ее, сводила его с ума. Это напоминало ему детство, когда он помогал своему отцу в магазине и видел, как тот становится на колени у ног покупателей, чтобы примерить им обувь. Его отец у ног покупателей – наблюдать это было невыносимо.
Однажды, когда отец пробивал чек одному клиенту, в витрину магазина врезалась птица. Удар оглушил ее, и отец Марка бросился к ней на помощь. Он бережно поднял ее и вернулся внутрь, держа на ладонях яркую птицу.
– Ах, какая жалость… Это же удод, – объяснил он. – У нас они редко встречаются, обычно они предпочитают юг Франции. У древних египтян эта птица была символом преемственности, она обозначала ребенка как наследника и продолжателя рода.
Мужчина в костюме тогда бросил на отца взгляд, которого Марк никогда не забудет. Высокомерно и презрительно глядя на продавца обуви, он с усмешкой сказал:
– Замечательно. Ну и сколько я вам должен?
С тех пор удоды стали для Марка больной темой. В тот день он поклялся себе, что никогда не станет похожим на своего отца.
Позже Марк предложил Николь встретиться, но не сказал, где именно. Вместо этого он нарисовал для нее план на листке бумаги, что-то вроде карты сокровищ, с компасом в верхнем правом углу, чтобы обозначить север, и грубо прорисованными ориентирами. Николь взяла велосипед матери, поехала по узкой проселочной дорожке, повернула у большого дуба, потом еще раз на перекрестке и, наконец, у дома с голубыми ставнями. В конце улицы светилась вывеска неизвестного ей ранее ресторана. Перед ним стояли два столика, за одним из них сидел Марк. Возможно, именно в этот миг она поддалась, потеряла бдительность. Увидев, как искренне он обрадовался ей, Николь подумала, что, может быть, впервые настоящим сокровищем для кого-то была она сама.
– Как же слаб человеческий вид, – сказал Марк, внимательно вчитываясь в меню. Потом, помолчав, добавил:
– Один раз не пообедаешь – и вот уже голоден.
Она рассмеялась – смехом, от которого сердце его заколотилось.
И тогда он дал себе клятву: никогда не отпускать ее.
Жанна
Июль 1938
Под вечер небо затянуло тучами, и в считаные секунды парижане оказались в самом сердце грозовой ночи. Душная жара последних дней трещинами молний разорвала небо над их головами, а от мощного удара грома содрогнулась земля.
– Сегодня погода просто шедевральна, не так ли? – сказала Роза с полуулыбкой, проходя через выставочный зал мимо Жанны.
Девушка подняла голову, но Роза была уже далеко. Жанна заметила, что та была не одна, ее сопровождал молодой человек лет двадцати, а может, и моложе. Жанна не осмелилась слишком долго смотреть в их сторону и вернулась к своей работе.
Она работала в музее уже с неделю, и ей нравилось находиться здесь – среди людей, нарисованных гуашью, маслом и акварелью. Иногда она даже заговаривала с ними.
Для Жанны эта работа была очень важна, и она старалась изо всех сил.
Когда ее смена закончилась и пришло время уходить, дождь стал еще сильнее. За считаные часы с неба обрушилась двухмесячная норма осадков, и вода начала затапливать даже тротуары.
Жанна не знала, что делать. Она всегда любила ходить пешком, и, по сути, это был ее основной способ передвижения, но в нынешних условиях дойти до дома было решительно невозможно. С другой стороны, оставаться здесь после окончания смены ей было крайне неловко. Решив, что лучше промокнуть, чем привлечь к себе внимание, Жанна толкнула дверь на улицу, но тут, словно из ниоткуда, возникла Роза и немедленно остановила ее.
– Жанна, зайдите ко мне в кабинет.
Сидя напротив хранительницы музея, Жанна пожалела о своей нерешительности. Если бы она пошла сразу, то была бы уже почти дома.
– Куда вы пойдете в такую погоду? Вам далеко до дома?
– 2266 шагов, – ответила Жанна.
Роза, перебирающая бумаги на столе, замерла и внимательно посмотрела на Жанну. Эта девушка с самого начала вызывала у нее любопытство. Жанна же ничего не заметила. Расстояние до музея в шагах она высчитала еще в свой первый рабочий день. Она подумала, что если вдруг отвлечется, как с ней часто случалось, то это поможет ей не заблудиться. 1031 шаг до набережной Вольтера, затем 692 до большого круглого фонтана и потом еще 543 до входа в музей, если идти мимо любимой бронзовой статуи. Статуя изображала стройную величественную женщину, державшую в одной руке ветвь оливы, а в другой – круг. Ее установили в 1925 году, после Первой мировой войны, как символ возрождения искусства и надежды на вечный мир.
– Вам нравится работать здесь? – спрашивает Роза.
– О да, мадам, очень.
– А что именно вам нравится?
– Рыжая официантка.
– Рыжая официантка? – удивленно переспрашивает Роза.
– Да, та, что выглядит такой грустной. В синем корсете… Та, что на картине.
Роза сразу понимает, что речь идет о Сюзон, молодой женщине с полотна Эдуарда Мане «Бар в "Фоли-Бержер"». Уперев руки в мраморную стойку, посреди вихря парижской ночной жизни, она смотрит прямо перед собой с такой меланхолией во взгляде, о которой забыть невозможно.
– Я люблю приходить к ней, – продолжает Жанна. – Мне кажется, она хочет мне что-то сказать.
– Вы правы. Я думаю, эта девушка действительно хочет что-то сказать каждому, кто на нее смотрит.
Над их головами раздается мощный раскат грома.
– Вы умеете читать, Жанна?
– Да, мадам.
– И писать тоже?
– Да, мадам.
Роза колеблется. Ей нравится эта девушка. Может быть, в ней она видит себя в том же возрасте, когда ее мать боролась за то, чтобы ей дали стипендию для поступления в Национальную школу изящных искусств Лиона. Кем бы она стала без этого? Без этой женщины, которая любила ее настолько, что верила в нее, невзирая на мир, где девочек отвергали, особенно тех, что приезжали из деревни. Сегодня искусство для нее – всё. Она могла бы даже отдать свою жизнь ради спасения картины.
С другой стороны, она вспоминает слова Эдгара Дега: «Живопись – это очень просто, пока не знаете, как ею заниматься. Когда же узнаете – становится очень сложно».
Что, если она лишит эту девушку собственного, впервые познающего взгляда? Если, давая ей доступ к знанию, покажет, насколько искусство может быть недосягаемым? Роза опускает руку с книгой, которую уже собиралась протянуть Жанне.
Вместо этого она говорит:
– Не стесняйтесь приходить ко мне, чтобы поговорить о картинах, которые вам нравятся.
* * *
Вот уже месяц, как по четвергам вечером в большой выставочный зал на верхнем этаже приходит молодой человек. Он садится напротив одной и той же картины и начинает рисовать в большом альбоме с плотными листами. Сидит он в какой-то странной позе, заметила Жанна, наблюдая за ним украдкой. Он левша. А еще он довольно красивый. Он тот самый, кто сопровождал Розу во время сильной грозы. Она знает, что он студент, потому что в тот день видела его фотографию среди досье, разбросанных на столе мадам Розы.
Каждый раз, приходя в музей, он приветствует Жанну. Сюзанна объяснила ей, что главное качество хорошей уборщицы – это умение быть невидимой, и поэтому девушка каждый раз склоняет голову и, не отвечая, уходит в другой зал. В часы работы музея Жанна занимается только теми местами, что скрыты от глаз публики. Лишь после шести вечера, с величайшей осторожностью, она берет щетку с перьями и проходится ею по рамам. Мадам Роза сказала ей как-то: пыль – это настоящее бедствие, но еще хуже неосторожность. «Вам платят не за скорость», – напоминает она ей каждый раз. Поэтому Жанна собирает пыль медленно, затаив дыхание.
Иногда она чувствует себя виноватой перед Сюзанной. Порой, когда Жанна возвращается с работы, ее кузина уже спит, измотанная бесконечным днем. У Жанны же есть время. На прошлой неделе на деньги, оставшиеся у нее от жалованья, она даже купила себе книгу, «Клодин в Париже». Она теперь словно находится между двумя мирами, но не принадлежит ни к одному. Ей кажется, что она прикасается к чему-то прекрасному, но на деле лишь скользит по поверхности. Она наблюдает за людьми, которые приходят в музей, за их одеждой, движениями, манерой держаться. Таких людей ей раньше никогда не доводилось встречать. В деревне даже самый важный, самый влиятельный человек, даже мэр не может сравниться с этими мужчинами и женщинами, у которых такая странная походка, как будто их нигде и ничто не ждет. Они фланируют. Она узнала это слово на прошлой неделе и с тех пор тоже стала фланировать. Как можно фланировать, если не знаешь даже слова для этого? Так что теперь Жанна фланирует по Парижу. Она одна, и она ни в чем не нуждается. Она может делать то, о чем раньше и помыслить не могла. Иногда она даже отказывается от целого обеда только ради того, чтобы позволить себе кусочек лимонного пирога.
* * *
Снова четверг, и Жанна знает, что увидится с ним. Утром, собираясь на работу, она провела перед зеркалом на пять минут дольше обычного. Она пыталась уложить волосы то вправо, то влево, но в итоге собрала их, как всегда, в удобный пучок. У Жанны нежная кожа красивого абрикосового оттенка, карие глаза и тонкие, как тростинки, ноги. К тому времени, как он должен был прийти, она расположилась в соседнем зале. Время от времени она проходит мимо дверного проема.
– Он молод, но он один из самых талантливых художников, которых мне доводилось встречать.
Жанна вздрагивает и рассыпается в извинениях.
– Простите! Я… сама не знаю, что на меня нашло. Обычно я никогда так не делаю.
Роза не отвечает и продолжает говорить так, будто Жанна ничего не сказала:
– Его прислал к нам Поль Ландовски, директор Школы изящных искусств. Возможно, однажды он станет одним из величайших художников своего поколения.
Она делает паузу.
– А может быть, его картины ничего не будут стоить и вырастут в цене только после его смерти. Искусство – великая загадка, – подытоживает она.
Александра
Вторник, 2 июля 2013
В тот момент, когда вагон метро останавливается перед ней, Алекс понимает, что при ней нет телефона. Она роется в сумке, хлопает по карманам джинсов, проверяет куртку. Везде пусто. Она точно забыла его в поезде. Она тут же разворачивается и, не теряя ни секунды, мчится по коридорам, перепрыгивая через ступеньки, взбегает по эскалатору и, запыхавшись, вылетает на платформу. Поезд все еще здесь. Она добегает до шестого вагона и когда уже собирается толкнуть дверь, ее останавливает служащий:
– Вам сюда нельзя, мадемуазель.
– Я забыла там телефон, – отвечает она.
– Тогда вам нужно обратиться в бюро находок. Уборщики уже осмотрели вагоны.
– Но…
Она не заканчивает фразу. Ясно, что ничего не выйдет, это видно по лицу мужчины, на котором словно каленым железом выжжено: «Я всего лишь следую правилам». Алекс разворачивается и уходит, пытаясь забыть этого хранителя порядка и безопасности, потому что ничто не раздражает ее больше, чем люди, которые ведут себя как роботы. Уже издалека она слышит, как он ей кричит: «Сегодня бюро уже закрыто, приходите завтра».
Алекс не оборачивается. Сейчас она думает только о том, что если не найдет своего телефона, то не сможет связаться с нотариусом, который звонил ей по поводу отца. Она не записала его номер и не сохранила его. Он остался только в истории звонков, и найти его она сможет, только если сумеет вернуть свой телефон.
Она разрывается между двумя историями: сначала – история отца, потом – бабушки.
Вернувшись домой, Алекс сразу направляется к компьютеру и подключается к интернету, чтобы купить новый билет на поезд. Ей нужно вернуться к бабушке до того, как туда нагрянет вся семья и родственники начнут переставлять все с места на место. У матери есть сестра – сестра, с которой она не видится, но которая тем не менее существует. А у сестры тоже есть дочь, Алекс ее видела всего пару раз в детстве. Она не помнит ее, но есть фотография: девочка-подросток держит на руках малышку, которой чуть больше года. Это она на руках своей двоюродной сестры, которая, похоже, не особенно рада быть няней. Интересно, где они теперь живут. В ее воспоминаниях было что-то, связанное с горами – то ли с Альпами, то ли с Пиренеями. А может, она верила во что-то, что и вовсе было неправдой.
Ей хотелось бы поговорить с матерью, но, поскольку телефона нет, она отправляет той электронное письмо с предупреждением, что до нее не дозвониться. Потом она забирается в постель, запускает на компьютере сериал и уже через несколько минут засыпает.
* * *
Этот сон не снился ей уже несколько лет. Она находится в каком-то темном, очень мрачном месте. Она не знает, где именно, невозможно что-либо разглядеть. И дело не в том, что ее подводит зрение, – нет. Скорее, два больших столба перекрывают ей обзор справа и слева. Может быть, и даже наверняка, она смотрит только одним глазом и вынуждена выбирать: видеть того мужчину, что справа, или того, что слева. Она не знает, кто они, но чувствует, что знакома с обоими. Один из них стоит вполоборота, в кепке, натянутой на голову, другой повернут спиной. Между ними метров десять, и хотя тот, что стоит спиной, не двигается, Алекс кажется, что он вот-вот уйдет. Вокруг шум – голоса, стиральная машина на последнем цикле, музыка, и все это происходит на улице. Летний ужин, чувствуется даже дымок в воздухе и запах жареного мяса. На Алекс легкая пижама – та самая, из легкого хлопка, что сохранилась на некоторых детских фотографиях.
И вдруг мужчина справа рушится. Это происходит одновременно и очень медленно, и очень быстро. Сначала его колени касаются земли, потом корпус наклоняется вперед и мужчина падает. Правая рука подгибается под тело, потому что, кажется, он только что коснулся рукой левой стороны груди, в области сердца, – прямо перед тем, как упасть. Потом наступает тишина. Женщина бросается к нему, склоняется, поднимает голову, зовет, кричит, вопит. Но не слышно ни звука. Больше не шумит стиральная машина, нет музыки, нет смеха. Только протяжный свист, будто у Алекс лопнули барабанные перепонки.
И в этот момент Алекс всегда просыпается.
* * *
Два часа ночи, сериал все еще идет, уже седьмая серия. Кажется, она даже первую не досмотрела до конца. Она закрывает ноутбук, собирается положить его на пол, но передумывает. Снова открывает и в строке поиска набирает имя своего отца. Тут же появляются десятки результатов: статья в «Википедии» о канадском журналисте, остеопат, который представляет себя с помощью хештегов, несколько профилей в соцсетях, заметка о выходе на пенсию сержанта пожарной службы, списки избирателей… Множество однофамильцев, но никаких сведений о ее отце. Слишком много времени прошло. От человека не осталось ни следа, и на секунду это открытие ее ужасает. Значит, так и есть: мы живем, потом умираем и исчезаем навсегда. До того звонка она никогда не думала о своем отце. Этого человека не существовало нигде, даже в голове его собственной дочери. Алекс берет себя в руки: она справится, она его найдет, просто она действует неправильным способом. Она кладет ладони на лицо, делает глубокий вдох и пытается сосредоточиться. Она росла в Шартре. Газета, которую мать читала в ее детстве, наверняка была L’Écho républicain, и все указывало на то, что именно там должна была выйти та самая статья. Она начинает вводить ключевые слова: «Дорожно-транспортное происшествие» в строке поиска архива журнала и добавляет фильтр по датам. 1996 год, с 1 по 31 августа – с запасом. Ведь он погиб 11-го.
Она задумывается. Ту статью она читала вслух, и тогда каждая буква отпечаталась в ее памяти. Но сегодня… сегодня она ничего не помнит, хоть и не может с этим смириться. Должен же быть где-то в ее мозге ящик, в котором хранится это досье. Она снова закрывает глаза. Она не хочет нажимать клавишу Enter, пока не убедится, что ввела правильные ключевые слова. Но после долгой минуты размышлений приходится признать: больше ничего не приходит в голову. Тогда, задержав дыхание, она подтверждает поиск, и на экране появляется список результатов.
«Паводки на реке затопили дороги в Эр, погибла женщина 58 лет».
«Авария с участием двух грузовиков на трассе № 154, движение перекрыто в обе стороны».
«Автомобиль застрял на переезде в Бонневале, сотни пассажиров задерживаются».
Список продолжается, но ничего подходящего нет.
Она откидывается на подушку. Невозможно. Она никогда ничего не найдет. Алекс уже почти готова сдаться, как в голову ее приходит мысль. А что, если…
Она выпрямляется, меняет фильтры по дате. Выбирает 1999 год – год, когда ей было семь лет, месяц меняет на май. Она помнит, что читала ту статью незадолго до своего дня рождения. Нажимает, и среди десятка результатов взгляд ее останавливается на заголовке: «Дорожная авария: мужчина погиб на месте».
Это именно та статья, она уверена. Первая строка действует на нее так же, как первая строфа басни «Стрекоза и муравей». Пары слов достаточно, чтобы она смогла продекламировать все стихотворение на одном дыхании. Она вслух зачитывает: «Дорожная авария, мужчина погиб на месте». В ее голове продолжение полностью накладывается на текст перед глазами: мужчина 42 лет погиб на трассе D910.
Мать тогда дала ей не газетную вырезку, которую специально хранила до того дня, когда дочь вырастет, а просто взяла случайную статью, которая хоть как-то соответствовала нужной ей истории: дорожная авария и смерть мужчины за сорок.
В семь лет Алекс не обращала внимания на детали.
Но теперь она не могла их не заметить. Статья была от 1999 года, то есть через три года после официальной смерти ее отца. В том году отцу исполнилось бы 47 лет.
Николь
Январь 1974
Сегодня Клодин исполнилось 19 лет. Вчера она веселилась с друзьями в доме родителей Жака, которые уехали на выходные. Николь тоже была там, но ушла раньше. Так не было задумано – сестры должны были вернуться вместе, но Клодин умоляла оставить ее ночевать у Жака. Она поставит будильник на шесть утра и вернется пешком. Нужно только, чтобы Николь оставила окно открытым, и тогда, встав на мусорный бак и ухватившись за водосточную трубу, Клодин сможет пробраться в ее комнату и сделать вид, что они спали вместе.
– Пожалуйста… когда нам еще выпадет такой случай, – просит она, опустив глаза.
Николь сначала отказывается, затем соглашается. С Клодин всегда так – ей невозможно сказать «нет». Но в 6:40 она еще не дома. Николь знает: через двадцать минут прозвонит будильник родителей, и начнутся неприятности. Неважно, какой день недели, – у Блондо будильник звонит каждый день ровно в семь. Николь встает, высовывается из окна, смотрит налево, направо, вниз – вдруг Клодин, не одолев подъема, уснула прямо в траве. Ведь вчера вечером, когда Николь уходила, сестра уже выпила больше, чем следовало.
А вдруг что-то случилось? Вдруг на нее напали по дороге? Николь быстро натягивает брюки и блузку и выходит из комнаты как можно тише, чтобы дойти до дома Жака. Но в коридоре до нее доносится шум из туалета. Она осторожно толкает дверь и видит Клодин, исторгающую содержимое желудка в унитаз. Николь собирает ее волосы и отводит от лица прилипшие пряди. Когда в желудке у Клодин, кажется, уже ничего не осталось, сестра помогает ей подняться.
– Пойдем в комнату, я принесу тебе тазик. Если папа с мамой увидят тебя в таком виде…
Клодин с трудом дошла до двери и тяжело рухнула на кровать.
– Как думаешь, я беременна? – спрашивает она, едва переводя дыхание.
Николь едва удерживается от смеха.
– Думаю, ты слишком много выпила.
– Я не так уж много пила, знаешь ли.
– Во всяком случае, ты не можешь «уже» быть беременной, – отрезала Николь, слегка смутившись собственного намека.
Клодин тоже краснеет. И, поскольку это ее сестра, которую она знает наизусть, Николь вдруг понимает: эта ночь для Клодин не первая.
Она взмахивает рукой, словно прогоняя с лица эмоции, которые могли там отразиться: удивление, тревогу и затем печаль.
Она-то думала, что между ними нет секретов.
– В любом случае, учитывая, в каком состоянии ты была вчера, когда я тебя оставила, тут и сомнений нет. Хочешь бокал красного вина?
– О нет! – восклицает Клодин с отвращением.
– Ну вот видишь. Ты слишком много выпила. Оставайся тут, я схожу за тазиком и принесу тебе воды.
К вечеру Клодин немного оживает. Но на следующее утро она снова плохо себя чувствует, и ее опять тошнит.
– Когда у тебя были последние месячные? – спрашивает Николь встревоженно.
Хоть мать и просила их записывать «такие вещи», Клодин всегда забывает. То она не дома, то убеждает себя, что запомнит. В итоге она никогда ничего не помнила, но месячные приходили раньше, чем она успевала забеспокоиться.
– Ну так что? – нетерпеливо спрашивает Николь.
– В тот день, когда мы покупали сорокопятку Джо Дассена, на день рождения Маризы.
Николь размышляет, затем быстро подсчитывает на пальцах.
– Это были последние?
– Да.
– Ты шутишь? Это же было больше двух месяцев назад!
Клодин начинает плакать. Сначала тихо, потом все громче.
Николь укоряет себя за то, что отреагировала так резко, но, с другой стороны, как можно быть такой безответственной?
– Успокойся, – говорит она, проводя рукой по волосам сестры. – Конечно, ты еще очень молодая, но, в конце концов, это же хорошая новость. Я же буду рядом, буду помогать. И потом, ты ведь любишь своего Жака, правда?
Но Клодин не успокаивается. Напротив, она задыхается, дрожит, и кажется, что ей не хватает воздуха. Спустя несколько бесконечных секунд ей удается выдавить из себя несколько слов.
– Я… это не… только… он…
– Что? Клодин… я ничего не понимаю.
– Два месяца назад я… я еще не была с Жаком.
* * *
У Николь на курсах учится девушка, которая сделала аборт. Она на неделю пропала, а потом вернулась, бледная, с пустым взглядом. Конечно, официально ничего не было известно, но слухи разошлись: Сильвия была беременна, а потом – перестала, в мире, где прерывание беременности по собственной воле считается преступлением, наказуемым по закону. Николь уговаривает сестру не волноваться, но глубоко внутри у нее самой паника. В памяти еще хранится суд над Мари-Клер Шевалье, семнадцатилетней девушкой, которую чуть не осудили за аборт после изнасилования. Ее мать и всех женщин, которые ей помогали, тоже судили. Это было всего два года назад. Мари-Клер и Клодин родились в одном году. Достаточно, чтобы кто-то донес на нее, – и тогда уже почти ничего нельзя будет сделать. Женское слово ничего не значит перед мужским. К счастью, тогда одна очень известная дама-адвокат взяла дело в свои руки, но так бывает не всегда. И потом, они-то с Клодин никого не знают.
Николь пугается не столько возможного приговора, сколько того, как найти кого-то, кто знает, что делать. В народе ходят жуткие истории. Не говоря уже о женщинах, которые вдруг умирают якобы от лихорадки или от падений с последующими загадочными кровотечениями. Эти мысли парализуют ее.
Николь советует сестре ничего не говорить. Всегда можно найти сходство там, где его нет. В конце концов, сама Клодин не очень похожа на родителей, и все же ни у кого не возникает сомнений по этому поводу. Николь повторяет это, пытаясь успокоить ее. Но кое-что мешает Николь самой верить в свои слова. Во-первых, и у Жака, и у Клодин голубые глаза. Она не знает, почему вдруг вспомнила уроки биологии на тему генов. Насколько она помнила, у ребенка не могут быть глаза другого цвета. Голубой + голубой = голубой.
– Ты помнишь, какого цвета у Алена глаза? – спросила Николь, стараясь говорить легким тоном.
– Карие. А что?
Клодин не дурочка, она видит, что Николь ходит вокруг да около, пытаясь вывести ее на что-то, что та сама прекрасно знает. Поэтому она не хочет терять зря времени.
– Если ребенок появится в срок, то еще можно будет сказать, что он родился раньше положенного. Но если он появится хотя бы на пятнадцать дней раньше, тогда останется уповать только на то, что у Жака с математикой совсем плохо.
* * *
Николь сидит на террасе кафе в районе города, куда она никогда не заходит. Небо затянуто тучами, но на ней солнечные очки. Возможно, они только привлекают к ней внимание, но мысль о том, что ее могут увидеть вместе с Сильвией, вызывает у нее тревогу. Она настолько сосредоточена на своей миссии, что не замечает, что таким отношением она усугубляет тяжесть приговора женщинам, которые и так несут двойное наказание.
Ее нога нервно дергается под столом, а кофе, который только что принес официант, она выпивает залпом, не замечая, как горячий напиток обжигает ей нутро. Она здесь, чтобы защитить младшую сестру, – вот что она повторяет себе, когда желание встать и уйти становится невыносимым.
– Добрый день.
Николь вздрагивает – перед ней стоит Сильвия, а ее отсутствующий взгляд напоминает, что девушка здесь, но могла бы быть и в любом другом месте. Они не были подругами, и, честно говоря, Николь не помнит, чтобы обращалась к ней хоть раз за прошедший год. Но на прошлой неделе, когда она сказала, что ей нужна помощь, Сильвия не колебалась ни секунды.
– Спасибо, что пришла, – спешит сказать Николь.
Сильвия смотрит на нее пустым, рассеянным взглядом, в котором невозможно ничего прочесть.
– Я… я полагаю, что с тобой кое-что произошло в этом году… что-то, что происходит и с моей… с одной моей подругой. И я подумала, что, может быть, ты могла бы дать мне контакты тех, кто тебе помог.
Сильвия пристально смотрит на нее, словно пытается убедиться, что все это правда и что она ничем не рискует. В конце концов, это вполне могло быть ловушкой, чтобы сдать ее или схватить ее «добрых фей». Но через несколько секунд она прерывает молчание.
– Есть такая организация, группа женщин, которые собираются вместе, чтобы вязать в одной квартире недалеко от крытого рынка. Они называют себя «Вязальщицы». Вот адрес, – говорит она, записывая на клочке бумаги, – можешь пойти к ним, скажешь, что от меня.
– Спасибо.
– У меня не все прошло гладко, были осложнения. Когда я обратилась в больницу и врач, который меня осматривал, понял зачем, он прошипел: «Еще одна потаскуха», и больше не сказал мне ни слова. После операции он зашел в мою палату и сказал: «Мое молчание имеет цену, мадемуазель». Не знаю, как я нашла в себе силы, но ответила: «Мое тоже». Это его сбило с толку, и он ушел. С тех пор я постоянно боюсь. Думаю, это именно то, чего он хотел, – таким образом наказать меня.
Чтобы не выдать своего волнения, Сильвия откашливается.
– Будь осторожна. И главное, главное – никогда, никому не называй их имен.
* * *
В последующие дни Николь хлопотала обо всем с такой энергией, которой сама в себе не подозревала. Клодин же, казалось, пропускала все сквозь себя, словно ее сознание решило временно покинуть тело, чтобы не быть свидетелем того, что с ней вот-вот должно было произойти. В течение трех дней она выполняла приказы сестры и не произносила ни слова, кроме «да» и «ладно».
Николь набрала номер, записанный на клочке бумаги, который дала Сильвия, и женщина на другом конце провода велела прийти в пятницу вечером с клубком пряжи. Так Николь и сделала. Купила клубок пепельно-серой шерсти и поднялась по ступенькам старого покосившегося дома, крепко держа за руку сестру. На самом верхнем этаже находилась ассоциация «Вязальщицы». Когда дверь открылась, на пороге появилась крошечная женщина, сухая как веточка. Она взглянула на клубок пряжи в руках Николь и кивнула, прежде чем впустить их внутрь. Сестры оказались в квартире, погруженной в полумрак, где десятки и десятки клубков пряжи были свалены в кучки.
– Нужно будет сказать, чтобы приносили другие цвета, – обращается она к другой женщине. – А то все это черное и серое скоро будет выглядеть подозрительным.
Она поворачивается к сестрам:
– Хотите чаю?
– Э-э-э… нет, спасибо.
– Есть диван, если хотите присесть. Для кого это?
– Для сестры, – отвечает Николь.
– Какой срок?
– Примерно восемь недель… Может быть, больше.
– Понятно.
Женщина исчезает за дверью и через минуту возвращается с двумя чашками.
– Большая Мими – акушерка. Она вами займется. Она делает это уже больше двадцати лет. Что касается денег, то заплатите сколько сможете. Мы здесь не для того, чтобы наживаться на несчастьях женщин, но, чего таить, у нас тоже есть расходы, – сказала она, разводя руками и указывая на стены квартиры. – Если никто не будет платить, мы не сможем продолжать.
Николь хватается за сумку и хочет достать кошелек, в который положила все свои сбережения.
– Не нужно торопиться, – останавливает ее женщина. – А вот вам, – обращается она к Клодин, – нужно идти. Большая Мими подойдет к вам в комнату слева. Можете лечь на кухонный стол.
– Можно мне с ней?
– Мы предпочитаем избегать этого, – отвечает женщина. – Из соображений гигиены и… да и по другим причинам, – добавляет она уклончиво.
Николь берет сестру за руку, притягивает к себе и обнимает.
– Все будет хорошо.
Клодин кивает и, не произнеся ни слова, словно автомат, направляется вглубь квартиры.
– А пока, если хотите, можете что-нибудь связать… А то шерсти у нас предостаточно, а вот одеяла, чтобы прикрыться, не хватает, – говорит женщина с легкой улыбкой.
Николь принимается за вязание, стараясь делать петли как можно ровнее. При первом крике боли Клодин она вскакивает с дивана, но женщина, которая встретила их, жестом приказала ей сесть обратно. Да, она знает, это мучительно. Но нужно стиснуть зубы и ждать, когда этот ужас пройдет. Вмешательство только замедлит процесс и продлит страдания, а продлевать страдания – плохая идея. Поэтому, когда ее сестра вновь закричала, на этот раз с более приглушенным стоном, Николь сосредоточилась на вязании и ускорила темп. Крики усилились, но, наверное, Клодин пришлось прикусить полотенце, потому что звук стал не таким резким.
– Нужно помнить о соседях, – объяснила женщина, словно могла читать ее мысли.
Николь не моргнула. Глаза ее были полны слез, она уже ничего не видела, но подняла повыше локти и продолжила ритмичный и размеренный танец спиц.
Наконец крики стихли, но тишина, вместо того чтобы успокоить ее, лишь усилила тревогу.
Когда Клодин наконец возвращается, кажется, что боль полностью овладела ее лицом. Она передвигается маленькими шажками. При виде сестры, такой слабой и уязвимой, пережившей испытание, которое убило что-то в ней, у Николь сжимается сердце.
– Как только начнется кровотечение, выньте катетер и выбросьте его в самый дальний мусорный бак. В субботу и воскресенье еще будет идти кровь, но в понедельник вы уже будете в состоянии вернуться на работу. Если к тому времени у вас поднимется температура, немедленно отправляйтесь в больницу, скажите, что вы беременны и не понимаете, что происходит, – сказала женщина.
Николь кивает и благодарит большую Мими и вторую женщину, которая не назвала своего имени. Перед уходом она кладет на стол деньги. Она знает, что некоторые берут за эту операцию до 3000 франков, но у нее есть только 700 франков – все, что осталось от случайных заработков, когда она присматривала за соседскими детьми или подрабатывала летом кассиром в лавке по соседству. Все ее сбережения. И ее мечта тоже – когда-нибудь увидеть итальянские озера.
На улице Николь поддерживает сестру за локоть, и они медленно идут к автобусной остановке. Сейчас они вместе поедут до конечной, подождут там столько, сколько потребуется для начала процесса, чтобы как можно дальше и как можно незаметнее избавиться от катетера. А потом вернутся домой. Словно ничего и не было. Но, конечно, обе знают: ничто уже не будет как раньше.
В автобусе Клодин кладет голову на плечо сестры и позволяет ей свободно покачиваться в такт неровностям дороги. Когда Николь думает, что сестра уснула, до ее ушей доносится шепот:
– Спасибо… Все, что ты когда-нибудь захочешь, все, о чем ты попросишь, я все сделаю.
Бесплатный фрагмент закончился.
