Читать книгу: «Гонка разоружения»

Name: Гонка разоружения
Author: Скотт Риттер
ISBN: 978-5-4470-0638-9

Шрифт:

SCOTT RITTER

Disarmanent in the time of Perestroika Arms Control and the End of the Soviet Union A Personal Journal

First published in English in 2022 by Clarity Press, Inc. 2625 Piedmont Rd. NE, Suite 56, Atlanta, GA. 30324. http://www.claritypress.com

В оформлении обложки использованы фотографии Global Look Press

Предисловие автора к русскому изданию

Первого июля 2023 года будет отмечаться 35-я годовщина вступления в силу Договора о ликвидации ракет средней и малой дальности (Intermediate Nuclear Forces, INF), важного соглашения о контроле над вооружениями, которое позволило Соединенным Штатам и Советскому Союзу сделать первый робкий шаг от края ядерной пропасти. Если с течением времени граждане обоих государств, как американцы, так и россияне, стали меньше ощущать значение этого документа, то у тех, кто сыграл главную роль в его исполнении, это событие сохранится в памяти навсегда, до тех пор, пока мы живы. Фактически главным стимулом для написания этой книги было стремление обобщить полученный опыт контроля исполнения договора Воткинским инспекционным центром¹, пока воспоминания участников этого грандиозного проекта не стерты преклонными годами.

При написании этой книги я преследовал три принципиальные цели. Прежде всего, нужно было правдиво досконально написать историю исполнения договора INF в Воткинске. Во-вторых, изложить воткинские события в более широком историческом контексте процессов Перестройки, происходившей в то время в Советском Союзе. И, наконец, изложить мои собственные, личные впечатления и наблюдения непосредственного участника этих величайших событий. Размышляя над полученным результатом, я убеждаюсь, что мне удалось достичь всех трех целей.

Пока готовилась эта книга, я старался изложить опыт INF в Воткинске в рамках исторического контекста, но я и представить не мог, что текущие события развернутся таким образом, что содержание книги станет настолько актуальным. В то время, когда соглашения между США и СССР о контроле над вооружениями либо прекращены, либо приостановлены, история успешного исполнения договора INF служит залогом надежды, свидетельством того, чего можно достичь даже тогда, когда подобные возможности кажутся фантастическими.

Однако именно человеческий опыт, о котором повествует эта книга, составил ее самую привлекательную сторону. Путешествие мое личное и моих соотечественников-американцев из комиссии по надзору, наше взаимодействие с жителями Воткинска и работниками боткинского завода нашли позитивный отклик как у американских, так и русских читателей. Мы живем в эпоху, когда отношения между США и Россией находятся на предельно низком уровне, когда русофобия поражает американскую душу, а недоверие, порожденное горьким опытом, отталкивает Россию не только от самой возможности, но даже желательности дружеских взаимосвязей между нашими двумя народами. История, изложенная на страницах этой книги – луч надежды на то, что, если представится такая возможность, то и американцы, и русские смогут опять обрести дорогу в тумане, вызванном враждой, страхом и невежеством, преодолевая препятствия, стоящие на пути, снова стремиться делать общечеловеческое дело и идти рядом, если не как друзья, то, по крайней мере, не как враги, по дороге, которую мы называем жизнью.

Я хочу выразить мою бесконечную благодарность Александру Сергеевичу Зырянову, генеральному директору Агентства инвестиционного развития Новосибирской области, за помощь в публикации моей книги в России. Его взгляды и неутомимая поддержка сделали возможным издать мою книгу и мое обращение к народу России. Я чувствую, что иду по стопам Ван Клиберна, посетившего Россию (Советский Союз) в рамках культурного обмена для улучшения отношений между двумя нашими нациями. В этой задаче А. С. Зырянов оказал мне неоценимую помощь, помогая превратить мою мечту в реальность.

Я хочу также выразить мои самые добрые пожелания и благодарность Дарье Викторовне Самойленко и Лытякову Михайлу Александровичу за перевод этой книги. Задача перевода на русский язык была достаточно сложной из-за использования уникальных технических терминов, желания точно уловить и передать мои эмоции, отразившиеся в оригинальном тексте книги. Команда сделала все возможное для выхода этой книги на русском языке.

Скотт Риттер

23 февраля 2023

Дельмар Нью-Йорк

Вступление
Добро побеждает зло

«Пока я надеялся на добро, появлялось зло; Когда я ждал свет, являлась тьма».
Иов 30:26

Я слышал об этом задолго до того, как увидел это воочию. Бронзовая скульптура «Добро побеждает зло» состоит из святого Георгия верхом на коне, пронзающего дракона, который был выполнен из частей ракет. Эта скульптура, в сущности, олицетворяет эпоху разоружения. Массивная бронзовая статуя (11 метров в высоту и весом в 40 тонн) была подарена Советским Союзом на 45-летнюю годовщину Организации Объединенных Наций 24 октября 1990 года. Эта работа Зураба Церетели, известного российского скульптора грузинского происхождения, посвящена 7 декабря 1987 года – дню, когда президент США Рональд Рейган и генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев подписали Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности.

Инсталляция Церетели была создана из кусков списанных ракет «Першинг II» и SS-20². Эти две ракеты явились телом и душой подписанного договора. В 1979 году Москва добилась ядерного баланса в Европе, разместив передвижные комплексы SS-20, которые были вооружены тремя ядерными боеголовками. США ответили на это размещением ракет «Першинг II», которые со своих позиций в Западной Германии могли достичь Москвы меньше, чем за 8 минут, угрожая СССР ядерным уничтожением.

Прошлые договоры о контроле вооружения лишь сокращали количество ракет в арсеналах США и Советского Союза. Договор же о ликвидации ракет средней и малой дальности запретил использование этих и подобных им ракет. «Першинг II» и SS-20 стали символами этого договора, расположившись друг рядом с другом, как символы зла, созданные человеком, и как способность человека при наличии воли победить это зло.

Утром 23 сентября 1991 года я решил с пользой провести время в Нью-Йорке и лично ознакомиться в деталях со скульптурой Церетели. Я вышел из отеля «Хэмзли» и направился вниз по 42-й улице по направлению к Первой авеню. Светило солнце, небо было ясным, и Нью-Йорк раскинулся передо мной в своем великолепии. Я остановился, перед тем как пересечь Первую авеню, чтобы насладиться хлопающими на ветру красочными флагами стран, расположенными на флагштоках, у фасада здания ООН, за воротами которого находился парк со статуей Церетели.

Добро побеждает зло. Я понимал посыл этого названия, но чувствовал себя неловко от его сущности. Причина разоружения была одной и, без сомнения, единственной. Особенно правдиво это звучит, если говорить о проверках условий соблюдения договора, которые, начавшись в 1988 году, длились в период моего визита в Нью-Йорк. Закончатся они лишь в 2001 году, когда установленный 13-летний срок действия договора истечет.

Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности, по сути, не был черным по белому составленным документом. Как и любое знание, полученное о человеческом сознании, он был гораздо более туманным на самом деле. Он создавался благодаря палитре различных оттенков серого. Это было особенно актуально, если смотреть с точки зрения СССР. Договор был подготовлен во время великих перемен внутри Советского Союза. Эксплуатация ракеты SS-20 означала пик производства вовлеченных в ее разработку ракетных заводов. Устранения ракет по условиям договора, наоборот, вызвали неуклонный экономический и социальный спад, потому что советские заводы военно-промышленного комплекса работали с широким использованием народных масс.

Пролог
Ракетный кризис

«О, если ты спокоен, не растерян, Когда теряют головы вокруг»
«Если…,» Редьярд Киплинг

Устройство

Вашингтон, округ Колумбия, 12 января 1990 г.

Договор о ликвидации ракет малой и средней дальности (РСМД) был подписан 8 декабря 1987 года президентом Рональдом Рейганом и генеральным секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым. Соглашение положило конец существованию ракет малой (500-1000 км) и средней дальности (1000–5500 км) в арсеналах двух стран. Надзор за выполнением условий РСМД начался 1 июля 1988 года. Договор был ратифицирован сенатом с ошеломляющим превосходством 93 «за» и 5 «против». Это помогло преодолеть тактику задерживания и «разрушительные поправки» – все то, что организовал сенатор Джесс Хэлмз, республиканец из Северной Каролины, который яростно шел против ограничений арсеналов в любой их форме, особенно когда это касалось взаимоотношений между США и СССР.

Кажется, действующие уже 17,5 месяцев условия исторического договора не волновали Хэлмза и его сотрудников. Один из его приближенных, бывший офицер корпуса морской пехоты США и офицер ЦРУ Дэвид Салливан был серьезно заинтересован в разжигании сенаторского сопротивления против РСМД. Каждое письмо от Хэлмза правительству США было подготовлено Салливаном, нередко прибегавшим к тактичному использованию совершенно секретной информации, которой с ним делились соратники и коллеги из американской разведки.

У Салливана была далеко не простая карьера. Уже в 1978 году на посту сотрудника ЦРУ его засекли за передачей секретной информации Ричарду Пэлу, в то время помощнику непоколебимого противника РСМД, сенатора Генри Скупа Джексона (демократ от округа Вашингтон). Стэнсфилд Тернер, директор ЦРУ, ужаснулся, когда отдел перехвата Агентства национальной безопасности сообщил о проделках Салливана. Салливан успел уволиться из ЦРУ прежде, чем Тернер вышвырнул его. Однако, подобно присказке о кошке, у которой девять жизней, Салливан вскоре встал на ноги, быстро примкнув к сенатору Лойду Бенсону, а затем к Джессу Хэлмзу.

С умением Салливана докапываться до каждого изъяна в действиях РСМД сенатор Хэлмз продолжал активно противостоять разоружению. Он делал все, чтобы усложнить процесс ратификации РСМД. Чтобы прервать переговоры о разоружении между русскими и американцами, Хэлмз обвинял СССР в обходе условий договора.

Особенно он любил придираться к КаргоСкану (КаргоСкан). Это была новейшая рентгенографическая система сканирования объектов мощностью в 9 млн электрон-вольт. КаргоСкан был важным оборудованием американских инспекторов, которые следили за выполнением условий договора, находясь в СССР, подле главных ворот Воткинского машиностроительного завода. Затяжной процесс введения устройства в эксплуатацию сыграл на руку Салливану и Хэлмзу.

Устройство позволяло наблюдателям сканировать вторую ступень баллистической ракеты SS-25. Без КаргоСкана осмотр ступеней, заключенных в заводские контейнеры, был значительно труднее. Нужно лишь было убедиться, что русские не перевозили запрещенные ракеты SS-20. Первая ступень SS-25 была точно такой же, как и у SS-20. Только по второй ступени можно было понять, какая ракета перед наблюдателями.

Согласно договору, КаргоСкан можно было запускать не раньше, чем через полгода с момента подписания документов о ликвидации ракет. В реальности же КаргоСкан был готов к транспортировке в СССР только осенью 1989 года, отстав от графика на год. Фактически волокита с разработкой и применением деталей, споры по поводу технических характеристик устройства, долгий обмен информацией между сторонами – все это не позволяло Советскому Союзу официально сертифицировать аппарат и допустить его к работе, а это, в свою очередь, являлось подпиткой провокаций Салливана и Хэлмза против договора с Советами.

«Несмотря на мои повторяющиеся призывы, я был уведомлен о том, что устройство сможет начать работу не раньше 14 февраля 1990 года. Я также был уведомлен, что причина такого большого опоздания заключается в бесконечных вопросах от СССР о системах КаргоСкана. Это все делается, чтобы отложить дату запуска аппарата на поздний срок», – писал Хэлмз в письме президенту Бушу-старшему. В конце он не очень-то завуалированно заключал: «Я прошу вас очень серьезно отнестись к задержкам запуска КаргоСкана, которые были допущены Советским Союзом. Эти действия нужно использовать для того, чтобы не начинать процесс ратификации РСМД. Каждое такое письмо с нетерпением ждали в штаб-квартире Агентства по инспекциям на местах (OSIA)³, специализирующегося на проверке соблюдения условий РСМД. Агентство подчинялось Министерству обороны США.

Я готовился к очередной командировке в СССР в середине января 1990 года, чтобы поехать в Воткинск и посетить комиссию по надзору выполнения Советским Союзом условий РСМД. Наблюдатели стояли у ворот цеха окончательной сборки, где русские собирали ракеты SS-25, чтобы потом направить в ракетные войска стратегического назначения СССР. Это должна была быть моя седьмая командировка в Воткинск с момента вступления договора в силу 1 июля 1988 года. Перед тем, как отправиться, мне выдали ценные указания, однако не упомянули про КаргоСкан. Теперь, по случайному стечению обстоятельств, я находился в нужное время в нужном месте, когда, наконец, благодаря успехам Америки и наблюдателей устройство должно было быть введено в эксплуатацию.

Во многом я был ответственен за задержку в транспортировке КаргоСкана в Воткинск. По началу разрешение использовать КаргоСкан существовало только в теории. Чтобы реализовать эту теорию, устройство нужно было собрать, провести испытания на специальном техническом заводе (T0SI)⁴, который был расположен в Национальной лаборатории Sandia, что на военной базе Кёртланд, рядом с Альбукерке, Нью-Мексико.

В то время как это происходило, США и СССР вели переговоры в Женеве, чтобы сойтись на условиях работы КаргоСкана. 8 декабря 1988 года они наконец опубликовали меморандум о соглашении (МОС). Через неделю после подписания меморандума был установлен крайний срок, когда должен быть запущен КаргоСкан.

Однако нельзя было окончательно поставить точку в разрешении вопроса о введении устройства в эксплуатацию. Эта задача легла на плечи американских наблюдателей в Воткинске и их советских коллег. Большой проблемой был недостаток огромного количества важных документов. Для КаргоСкана, единственного в своем роде изобретения, не существовало специальных документов. Тяжелее всего в этой ситуации пришлось инспекторам: сроки, назначенные Sandia, общение с людьми, работавшими в разных компаниях, которые создавали детали КаргоСкана на заводе TOSI. Сверх этого нужно было вести переговоры с русскими, у которых возникали вопросы по поводу устройства. В результате документы вновь и вновь возвращали в Sandia для разъяснений.

Этот процесс замедлил введение в эксплуатацию КаргоСкана в Воткинске, так как Советы, пока сами не разобравшиеся с документацией, не могли просто так выдать разрешение на установку аппарата.

В июле 1989 г. КаргоСкан был официально готов отправиться в Воткинск для ввода в эксплуатацию. На апрель этого же года у меня была запланирована командировка для обучения управлением устройства.

В реальности это означало, что я не пройду полное обучение. Некоторые обстоятельства нарушали график тренировок, но какое-то время спустя оказалось, что я пройду полную подготовку на дежурного оператора КаргоСкана.

В начале июля 1989 года в моем кабинете в штаб-квартире Агентства по инспекциям на местах раздался телефонный звонок. На другом конце провода говорил полковник Дуг Ингланд, один из учредителей комиссии по надзору выполнения РСМД. «Собирай свои вещи. Мне нужно, чтобы ты полетел со мной в Альбукерке для ознакомления с КаргоСканом», – сказал он мне.

Самого Дуга не обучали, но ему нужно было провести финальную проверку устройства перед демонтажем, отправкой в Воткинск. Не понимая, что от меня требовалось, я просто следовал за Дугом, пока мы шли по заводу TOSI.

«Парни, учтите, что мы будем находиться в тысячах миль от КаргоСкана. Если он сломается, русские продолжат производить ракеты. Устройство должно функционировать идеально».

Работники лаборатории Sandia отвечали на резонные вопросы Дуга по, казалось бы, наизусть заученной методичке, каждый раз повторяя: «Не беспокойтесь. Устройство защищено от идиотов». Дуг моргнул глазами. Легкая улыбка пробежала по его ничего не выражающему лицу. «Да, – отвечал он. – А от морпехов оно защищено?» «Конечно», – ответил главный инженер.

Теперь я понял, почему меня с собой взял полковник. «Давай прогоним систему по всем ее этапам», – сказал он. «Капитан Риттер будет оператором». Я попытался возразить, так каку меня не было соответствующей компетенции, но работники лаборатории напрочь отвергли мои возражения: «Не беспокойтесь, просто следуйте инструкциям». «Оно же защищено от идиотов», – добавил Дуг, улыбаясь.

Я занял место за консолью и начал следовать сценарию, по которому вагон, перевозивший ракету, должен был быть просканирован устройством. Я следовал инструкциям, которые были написаны в руководстве по использованию, нажимая необходимые кнопки на клавиатуре.

Все шло хорошо до тех пор, пока Дуг не воскликнул: «У нас нарушение безопасной зоны. Один из работников фабрики неожиданно открыл ворота, он получит летальные дозы радиации».

Я просмотрел руководство до страницы «экстренных ситуаций» и затем, следуя все той же инструкции, отключил систему. Во время моих манипуляций компьютер неожиданно замер. Один из работников лаборатории Sandia занял мое место и попытался перезапустить систему, но это не помогло. Другие эксперты лаборатории собрались вокруг консоли, изучая то, что я сделал, сидя за ней минутами ранее.

Вскоре стало ясно, что моей вины в этом инциденте не было. Я все делал так, как было написано. Однако неисправность все равно была, и от нее нужно было избавиться. «Даже опытный оператор КаргоСкана вряд ли справился бы с этой неисправностью», – примерно такие фразы звучали в мое оправдание от работников лаборатории.

«В Воткинске нет места ошибкам, – серьезно произнес Дуг. Возможно, идиот не нажал бы на ту кнопку. Но морпехи… Морпехи следуют приказам и выполняют все так, как им заявлено. Вы сказали, что эта система защищена от морпехов, а на самом деле это не так».

На зависший компьютер у ученых ушло около месяца, пока разобрались, в чем дело, и это тоже поспособствовало задержке ввода аппарата в эксплуатацию, вопреки графику. Все это стоило бюджету миллионы долларов. Я выразил обеспокоенность, что мне потом влетит за эту осечку. Однако мои страхи исчезли после того, как Дуг и я покинули центр TOSI. «Мне всегда говорили, что, когда тебе дают тяжелую работу, отправь морпехов выполнить ее, – сказал Дуг. – А я всегда думал, что они – куча конского навоза».

Дуг посмотрел на меня и улыбнулся: «Они сказали мне, что КаргоСкан готов, поэтому я решил прислать морпеха». Он засмеялся: «Отлично поработал», и, усмехнувшись себе под нос, сказал: «Защита от морпехов, черт их побери».

Великий американский роман

Когда меня приняли на работу в Агентство по инспекциям на местах (OSIA), я должен был получить должность «аналитика разведки». Директор OSIA, генерал Ладжуа отменил эту должность. Оно и понятно, ведь единственной миссией этой структуры был контроль за выполнением договора РСМД.

Это не было связано с разведкой. Но и не означало, что OSIA не нуждалась в разведывательной поддержке. Нуждалась. Колледж военной разведки (DIG)⁵, расположенный на военно-воздушной базе Боллинг и управляемый Разведывательным управлением Министерства обороны (DIA)⁶, отвечал за организацию специальной подготовки инспекторов по распознаванию ракет и пусковых установок, которые предполагалось ликвидировать в соответствии с договором.

Аналогичным образом сотрудникам разведывательного штаба ЦРУ по контролю за вооружениями (ACIS)⁷, ответственным за поддержку разведывательного направления в формировании политики контроля над вооружениями, было поручено проводить брифинги разведывательного сообщества относительно объектов, которые должны были быть проверены. Это включало составление схем предметов, которые инспектора имели бы при себе во время выполнения своей миссии.

Доктор Дэвид Осиас, сотрудник Разведывательного управления, был направлен в ЦРУ в качестве директора по контролю над вооружениями. У него был обширный опыт в анализе разведданных (в основном, в технических областях), связанных с контролем над вооружением, баллистическими ракетами и ядерным оружием. Он и его небольшой штат преданных своему делу аналитиков и руководителей разведки наблюдали за сотрудничеством Советов и OSIA в исполнении договора РСМД. Осиас и его сотрудники были с головой погружены в сложный процесс ратификации договора РСМД в сенате, а также в организацию брифингов для поддержки инспекционных структур агентства по инспекциям на местах (OSIA).

В рамках OSIA инспекционный отдел поддерживал хорошие отношения с разведывательным сообществом в целях оказания поддержки до проведения наблюдений.

Это резко контрастировало с инспекцией, ответственной за создание Воткинского инспекционного центра (VPMF) и организацию постоянного присутствия американских инспекторов, которые будут обслуживать центр контроля, частью которого был КаргоСкан, расположенный за воротами цеха окончательной сборки. Предварительная договоренность инспекции с отделом по контролю вооружений (ACIS) практически отсутствовала. Это было вызвано, скорее, объективной реальностью, чем организационными злоупотреблениями: персонал, назначенный в инспекцию, был слишком занят, пытаясь определить границы своей миссии и необходимую разведывательную поддержку от ACIS, если таковая вообще потребуется.

Однако некоторое сотрудничество все же существовало. Например, в мае 1988 года разведштаб по контролю за вооружениями (ACIS) направил группу инструкторов в Агентство по инспекциям на местах (OSIA), чтобы получить представление о том, что происходило в Воткинске. Такие брифинги были чрезвычайно деликатными; в меморандуме бывшего директора ЦРУ Вильяма Кейси начальнику ACIS от 19 декабря 1983 г. упоминалась неспособность разведывательного сообщества США выполнять эту важную задачу. Хотя особенности этих промахов были засекречены, они, по-видимому, были довольно значительными, чтобы привлечь внимание директора, который был обеспокоен не только «недостатками», но и затратами и сроками, связанными с устранением проблем.

Другой проблемой, с которой мы столкнулись при попытке узнать больше о Воткинске, было то, что во время брифинга мы все еще находились в наших временных офисах в здании штаба Береговой охраны. Это было запрещено для некоторых программ, связанных с контролем за вооружениями, имевших свои собственные классифицированные обозначения и уровни допуска. Таким образом, презентация ACIS была отдельным мероприятием с докладчиками, не говорившими напрямую о своих задачах.

Нам были предоставлены на время два секретных исследования, чтобы мы могли лучше ознакомиться с местом, которое собирались инспектировать. Одним из них было исследование, основанное на снимках, представленных британским Объединенным Центром воздушной разведки (JARIC)⁸. Сведения, содержавшееся в этом отчете, были, на удивление, подробными и, как оказалось, точными в отношении советского ракетного производства в Воткинске.

Другое исследование я сначала принял за фальшивку. Его подготовил независимый подрядчик Sierra Pacific. В нем рассматривались различные сценарии, по которым Советы могли под носом у инспекторов после окончательной сборки тайно вывозить ракеты с завода. Рассматривались два варианта. Первый предполагал прокладку туннелей, второй – использование дирижаблей, которые должны были летать под покровом ночи и вывозить ракеты с завода за пределы площадки, в нескольких километрах от нее, для доставки в наземные арсеналы и последующей транспортировки. Оба сценария оказались фантастическими, но само их существование подчеркивало степень, в которой недоброжелатели РСДМ стремились подорвать его жизнеспособность.

Существовали две основные разведывательные проблемы, связанные с наблюдением за ракетами, покидающими цех окончательной сборки Воткинского завода. Первая касалась возможного изготовления ракет SS-25, вторая – тайного производства SS-20. С точки зрения контроля изготовление SS-25 не являлось нашим делом. Предполагалось, что, как только такая ракета поступит в производство, Советы объявят о ней и предоставят достаточно технической информации, чтобы инспекторы могли отличить ее от SS-20.

Однако вторая проблема затрагивала сердце и душу нашей инспекционной миссии. В своем заявлении, сделанном в рамках Договора о ликвидации ракет средней и малой дальности, Советы представили подробную информацию о количестве ракет SS-20 в их арсенале. Согласно сообщениям прессы, опубликованным до ратификации договора, несколько аналитиков в разведывательном сообществе были возмущены количеством ракет, заявленным Советским Союзом – 650 штук, в то время как отдел по контролю вооружений (ACIS) счел это число правдоподобным, разведка Министерства обороны (DIA) считала, что Советы произвели более 1000 штук SS-20.

DIA также была источником предположений о возможности обмана, в том числе теории, строящейся на предполагаемом существовании тайных ускорителей для SS-20, предназначенных для запуска ядерных устройств в атмосферу над советской территорией. Предполагалось, что ракеты затем будут взорваны, создавая так называемый купол света, который уничтожит американские боеголовки при их повторном входе в атмосферу. Однако для того, чтобы эта теория сработала, Советам пришлось бы произвести до 350 дополнительных ракет SS-20 сверх заявленного количества. (Эта борьба стала политизированной, когда противники РСМД в разведывательном сообществе США, а их было много, огласили разведданные о «куполе света» сенату. Это побудило сенатора Джесси Хэлмза в январе 1988 г. написать письмо Вильяму Уэбстеру, директору ЦРУ, в котором он выразил свою обеспокоенность).

Чтобы лучше поддерживать миссию OSIA, ACIS направила группу поддержки в полевой офис – европейское учреждение Gateway (Ворота), расположенный в удаленном уголке базы ВВС США «Рейн Майн», за пределами Франкфурта, Западная Германия. «Ворота» представляли собой двухэтажное здание. Первый этаж включал в себя административные помещения. В них размещался персонал, который координировал работу по управлению советскими инспекциями, связанными с РСМД, по всей Европе. Однако для большинства инспекторов «Ворота» стали символом того, что находилось на втором этаже. Чтобы попасть туда, нужно было покинуть первый этаж здания, контролируемый OSIA, и снаружи подняться по лестнице, ведущей на второй этаж. Там, наверху, вас пропускали через запретную дверь, прежде чем вы входили в рабочее пространство службы поддержки отдела по контролю вооружений (ACIS).

Размещение ACIS на объекте «Ворота» было классической разведывательной операцией. Здесь аналитики поспешили собрать воедино всю секретную информацию о различных объектах в Советском Союзе, связанных с РСМД. Затем они помогли получить данные от инспекторов путем подведения итогов по их возвращении. Стены отдела ACIS были увешаны картами Советского Союза и фотографиями различной советской ракетной техники. По окончании инспекции были также выставлены памятные вещи, собранные во время различных миссий: офицерские фуражки, меховые шапки и различные значки (маленькие памятные булавки, к изготовлению и коллекционированию которых имели склонность Советы).

Объект «Ворота» все еще находился в стадии строительства, когда первая воткинская группа, членом которой был и я, собралась во Франкфурте в середине 1988 года. Поскольку мы еще не были «инспекторами», группа прибыла в Москву коммерческим рейсом «Люфтганзы». Обратный рейс был другим – мы улетали в ряду первых инспекционных групп на борту самолета ВВС США «С-141». К нашему возвращению «Ворота» превратились в центр, напоминающий по интенсивности своей работы пчелинный улей. Почти 100 % усилий было сосредоточено на подготовке следующей инспекционной группы и подведении итогов работы вернувшийся команды.

После возвращения я приложил немало усилий, чтобы подвести итоги поездки с персоналом «Ворот», однако впоследствии понял, что никто из сотрудников организации не имеет ни малейшего понятия о Воткинске и о том, что там сидят американские аналитики, контролирующие машиностроительный завод. Более того, они были удивлены моим присутствием у них, во Франкфурте. По возвращении в штаб-квартиру Агентства по инспекциям на местах (OSIA) я связался с Отделом по контролю над вооружениями (ACIS), интересуясь отсутствием поддержки. В ответ же мне сказали, что разведка США не считает, что миссия инспекции имеет большую разведывательную ценность, поэтому она не занимает важное место в списке их приоритетов, где доминируют краткосрочные миссии.

Будучи инспекторами, у нас не было приказа на «сбор разведданных» сверх разрешенных договором задач. От нас ожидали, что мы будем знать договор РСМД вдоль и поперек и следить за тем, чтобы Советы не нарушали свои обязательства по нему. Сбор дополнительных «разведданных» ограничивался нашей интуицией – если из логических соображений мы начинали подозревать что-то неладное, то это считалось честной игрой. Если же мы что-то делали для получения доступа к информации сверх того, что нам было разрешено договором, то это не приветствовалось.

Тот, кто думал, что «интуиция» была политическим прикрытием для тайных махинаций в стиле Джеймса Бонда, в реальности разочаровывался. За нарушение приказов нашего руководства виновника подвергали наказанию, иногда его вовсе освобождали от работы в качестве инспектора. Подобный пример произошел в июле 1988 года. Человек, в прошлом связанный с ЦРУ, собрал пробы воды в окрестностях цеха окончательной сборки Воткинского машиностроительного завода. Он ошибочно полагал, что эта вода содержала вылитые остатки твердого ракетного топлива. Когда инспектор попытался сдать образцы во Франкфурте, они были моментально уничтожены без дальнейших исследований, а человек был возвращен в свою организацию и отстранен от задания. Цех окончательной сборки в Воткинске был предназначен именно для сборки. Никаких производственных процессов, связанных с изготовлением твердого ракетного топлива, там не было.

Моя попытка раздобыть экземпляры боткинской заводской газеты «Вахта» – еще один пример самодеятельности в виде случайного сбора разведданных. В ACIS подозревали, что эта газета поможет понять, как функционирует Воткинский машиностроительный завод, включая названия и функции различных отделов внутри завода, личности сотрудников, назначенных в эти отделы.

Практически невозможно было найти экземпляры этой газеты в Воткинске. Я ходил в городскую библиотеку, пытаясь под предлогом интереса к русской истории получить доступ к архиву. Однако библиотекарь, хорошо разбиравшийся в оперативной работе, усомнился в необходимости предоставить мне текущие экземпляры газеты, если я, как раннее сказал ему, интересуюсь Гражданской войной в России.

Позже, пройдя по городу, я обнаружил, что копия газеты была вывешена на доске объявлений местного Дома культуры. Однако, когда я подошел на это место на следующий день, чтобы прочесть более предметно, обнаружил, что газета там уже не висит и больше не будет. КГБ, скорее всего, вышел на мой след. Копию заводской газеты я так и не получил.

Мне повезло больше, когда дело дошло до наблюдения за работой внутри цеха окончательной сборки Воткинского завода. После первых нескольких поездок я попытался официально сделать записи всех передвижений на заводе и за его пределами. Разумеется, все движения заносились в журнал, в котором записывались только тип транспортного средства (грузовик или ж/д вагон), идентификационный номер (номерной знак или номер ж/д вагона), а также дата и время действия. Я взял стандартный репортерский блокнот и начал записывать более конкретные детали, такие как содержание вагонов, покидающих объект, предметы на кузовах грузовиков, въезжающих на объект.

Я объяснил полковнику Джорджу М. Коннеллу свое намерение собирать эту информацию и просить других инспекторов собирать те же самые данные, когда я не нес дежурство. Он одобрил мою инициативу с оговоркой, что мы должны быть осторожны в наших наблюдениях и всегда держать журнал под контролем дежурного офицера. Он назвал проект «Великий американский роман» (сокращенно – GAN⁹), и все последующие журналы были помечены этим названием.

Я начал уделять внимание заводскому локомотиву и в рамках GAN отслеживал его перемещения внутри объекта, когда он двигался от здания к зданию, перевозя вагоны. Я сделал эти наблюдения, как находясь в здании временной инспекции, так и обходя периметр завода, после чего составил схему объекта. Затем я потратил бесчисленное количество часов (которых у нас было в избытке во время дежурства), сравнивая эти графики с прибытием и отъездом различных частей ракет, пока не появилась закономерность.

Завод ожил перед моим мысленным взором. Я визуализировал цикл сборки ракет, получая представление о том, каков был нормальный ритм работы цеха окончательной сборки Воткинского завода с точки зрения производства ракет SS-25. Таким образом, мне удалось выявить, что завод имел возможность производить в год около 60–65 ракет, при максимальной мощности – не более 80–85 штук. Я изложил эту информацию в официальном аналитическом документе и осенью 1988 года доставил его на оценку в ACIS.

Мой отчет вызвал бурю возмущений в разведывательных кругах. Масштаб производства ракет, который я определил, не являлся сам по себе спорным, будучи идентичным с отчетом Британского JARIC. Однако мой анализ был составлен, исходя из более актуальных данных, которые я собрал, лично наблюдая за прибытием и движением частей ракеты внутри завода, а также благодаря детальной хронологии движения вагонов в пределах завода, которую составил в период моего длительного пребывания там. ACIS настаивала на присоединении моего отчета к их общему анализу производственных мощностей Воткинска. Это делалось, чтобы доказать соблюдение Советами условий договора РСМД и благодаря моей работе ослабить доводы разведывательного управления Министерства обороны о том, что русские скрытно произвели до 350 незадекларированных ракет.

Мой отчет также привел агентство по контролю вооружений к пониманию, что деятельность боткинской инспекции была разведывательной. Поэтому они превратили воткинскую инспекцию в Офис управления по контролю договоров¹⁰. В период моих посещений штаб-квартиры Агентства по инспекциям на местах (OSIA) я вдруг осознал, что часто посещаю и отделы главного офиса ЦРУ, где тамошний персонал вместе с аналитиками подробно узнавали о моих наблюдениях. К этому времени мы обнаружили несколько ракет для визуального осмотра. Вследствие этого подробные чертежи, созданные в результате этих событий, вызвали большой интерес у парней из контроля вооружений (ACIS).

Людям из ACIS пришелся по душе мой отчет о процессе сборки ракет SS-25, чего нельзя было сказать о разведывательном управлении Министерства обороны (DIA), чьи наблюдения легли в основу предположений о существовании секретных ракетных сил SS-20. Спустя некоторое время после публикации ACIS моего отчета я был вызван в штаб-квартиру DIA на «мозговой штурм», организованный бригадным генералом ВВС, с участием полковников, подполковников и гражданских лиц разных возрастов. Эти люди оспорили мои выводы и потребовали, чтобы я внес корректировки. Я же дал им ясно понять, что отчет был составлен на основании моих собственных наблюдений на заводе Воткинска, что у них не должно быть проблем с восприятием отчета, факты остаются фактами, а что написано моим пером, нельзя вырубить топором.

Чуть позже бригадный генерал грубо сообщил мне, что я сую нос туда, куда не следует. Стратегические оценки, по его словам, четко проводились командами первоклассных специалистов под руководством превосходных начальников. Отчеты этих людей повлияли на оборонные бюджеты стоимостью, если не миллиарды, то миллионы долларов. Мои же наблюдения вне зависимости от их благонадежности, как он заметил, не стоили и выеденного яйца. Он справедливо усомнился в моем профессионализме: год назад я был младшим офицером роты разведывательного батальона полевой артиллерии морской пехоты США, не знавшим абсолютно ничего о том, что вообще такое советские межконтинентальные баллистические ракеты. А сейчас я прихожу с отчетом, который мог коренным образом изменить ход дел, касавшихся стратегического ядерного баланса двумя державами. Он заявил мне, что в интересах страны и в моих собственных интересах я должен отозвать отчет.

Разведка Министерства обороны сыграла на моем патриотизме и отсутствии опыта так, что я почти был готов согласиться с ее требованиями и отозвать документ до тех пор, пока не смогу подтвердить свои доводы дополнительной информацией. Но когда генерал сослался на мои интересы в этой ситуации, я воспринял это как угрозу: морского пехотинца внутри меня задели. Я напомнил всем, кто был в конференц-зале, что беседовал я с ними добровольно. Я добавил, что выполняю приказы только генерала Роланда Ладжуа, директора Агентства по инспекциям на местах (OSIA), и никого больше. Я также указал на свою принадлежность к морской пехоте, и «мои интересы» были исключительно прерогативой морской пехоты, которая сама сочла нужным устроить меня в OSIA. Извинившись, я покинул здание с убеждением, что моя короткая карьера инспектора по оружию была закончена.

У меня не было времени думать о противостоянии с разведывательным управлением Министерства обороны, поскольку я улетел в очередную командировку в Воткинск, которая началась на Рождество 1988 года и продлилась до конца января 1989 года. В течение первых двух недель января было выявлено заметное количество ракет SS-25, покинувших цех окончательной сборки – всего 9 штук. Эти ракеты были собраны к концу декабря 1988 года, но, возможно, из-за праздников их транспортировка была отложена. Мы не осматривали ни одну из этих ракет (это решение было принято ACIS, чьего сигнала мы ждали после того, как Советский Союз опубликует декларацию о ракетах). Исчезновение ракет, однако, избавило завод от всех деталей и частей ракет, позволив впервые с момента проведения инспекций оценить причинно-следственную связь между тем, что поступало на завод, и тем, что выпускалось.

Пока я находился в Советском Союзе, Дэвид Осиас не без помощи своего управляющего из Воткинска по имени Карен Шмукер инициировал процесс, в результате которого директор ЦРУ Уильям Уэбстер написал мне секретное благодарственное письмо. «То, что ты сделал для нас (ACIS) по договору РСМД, показало, чем увенчалась наша миссия: успехом или провалом».

Генерал Ладжуа вручил мне это письмо на тихой церемонии в оперативном центре агентства по инспекциям на местах. «Самоотверженность и абсолютный профессионализм, которые Вы проявили, действительно, впечатляют, – написал он в сопроводительном письме к награде. OSIA гордится Вашими достижениями и выражает благодарность за то отличие, которое ваши достижения приносят агентству». Благодарственное письмо ЦРУ было направлено высокопоставленным чиновникам в правительстве, а также было помещено в мое официальное досье в главном офисе Корпуса морской пехоты США.

В написанной от руки записке полковнику Коннеллу генерал Ладжуа заявил, что я заслуживаю похвалы за свои действия, но подчеркнул, что сбор разведданных должен проводиться очень аккуратно, так как это не входило в задачи OSIA.

Несмотря на благодарность директора ЦРУ, разведка Министерства обороны подставила под сомнение способность инспектора делать такие подробные наблюдения. Чтобы опровергнуть сомнения, OSIA направила нескольких аналитиков из разведки в Воткинск в качестве «краткосрочных» дежурных офицеров. Для OSIA это была беспроигрышная стратегия: они получили столь необходимое облегчение с точки зрения перераспределения обязанностей, в то время как аналитики Министерства обороны получили возможность увидеть Воткинск лично и подтвердить, что случайный сбор информации имел под собой реальную основу.

Однако у тех представителей разведывательного сообщества, кто подверг сомнениям мой отчет, был припасен в рукаве последний козырь. У OSIA был сейф с «Великими американскими романами» (ВАР), которые были замечены служебным персоналом, работавшим за пределами Воткинского центра сбора данных (ОСС)¹¹. Чтобы подтвердить ценность разведывательных наблюдений инспекторов, ACIS заключила контракт с известной консалтинговой компанией по национальной безопасности – Международной корпорацией по развитию науки (SAIC)¹² на проведение детальной оценки данных, содержащихся в коллекции «Великих американских романов».

Я гордился усилиями, потраченными на то, чтобы сделать ВАР реальностью. К этому времени мы внедрили хорошо отлаженные процедуры, при которых весь дежурный инспекционный персонал записывал, все что видел, относительно движения на заводе и за его пределами. В результате получился бортовой журнал с большим объемом информации. С разрешения полковника Конелла я передал ACIS более дюжины томов ВАРов и стал ждать результатов.

SAIC работала с ВАР в течение нескольких месяцев. Затем, в конце лета 1989 года (после моего приключения с КаргоСканом в Нью-Мексико), меня вызвали на совещание в место, недалеко от аэропорта Даллеса (округ Колумбия), где ACIS отчиталась о результатах SAIC. Если коротко, то на более чем за $100 тыс. налогоплательщиков SAIC пришла к выводу, что информация, содержащаяся в ВАР, не представляет практической разведывательной ценности. SAIC считала, что данные были очень неполными, бессистемно составленными и слишком безобидными, чтобы быть кому-то полезными.

Результат меня возмутил. У меня было личное мнение о важности ВАР, как источника непроверенной информации, имеющего ценность для разведки. Теперь ACIS говорили мне, что это не так. Я спросил аналитика ACIS, что бы он хотел сделать со всеми томами ВАР, которые вернуло SAIC. «Это теперь твое, нам это больше не интересно», – получил я в ответ.

Я вернул тома ВАР в штаб-квартиру OSIA, где их положили в сейф. Хотя технически они не были засекречены, ACIS рассматривала их как секретные, поскольку они содержали наблюдения, которые были защищены в соответствии с условиями договора РСМД. Затем я собрал чемоданы и вернулся в Воткинск.

В течение следующих шести недель я просматривал копии ВАР, хранящиеся на столе дежурного офицера Воткинского инспекционного центра, изо всех сил стараясь соотнести то, что я видел въезжающим на завод, с тем, что выезжало с завода. Этот анализ осложнялся производством по меньшей мере двух ракетных систем – отдельной ракетной системы SS-25 и ПГРК «Курьер».

Определить, какие контейнеры с какой ракетой были связаны, оказалось непросто.

В начале октября у меня произошел аналитический прорыв. Я отследил, как на объект въезжал пустой контейнер, за которым последовали пять дополнительных вагонов с определенным набором контейнеров, которые я приравнял к одной ракете SS-25. В своих заметках я предсказал: «Ж/д вагон 368-98054 отправится 1 или 2 октября с SS-25 на борту».

2 октября 1989 года, в 13 часов дня, этот вагон покинул цех окончательной сборки с ракетой SS-25.

Используя аналогичную причинно-следственную методологию, я вычислил, что другой ж/д вагон, 368-99714, покинет завод 12 октября 1989 года, перевозя ПГРК «Курьер». В 21:20 все произошло именно так, как я предсказал.

Я использовал этот основанный на предсказаниях и причинно-следственной связи анализ во время всей моей командировки. Однако в данных был какой-то «пробел», который подразумевал, что я что-то упустил. Одна из сделанных мной корреляций заключалась в том, что ракеты SS-25 были отправлены в ж/д вагонах, которые соответствуют определенному числовому шаблону (368-98ХХХ), в то время как железнодорожные вагоны, используемые для перевозки «Курьера», по-видимому, имели свой собственный шаблон (368-99ХХХ). Моя самая большая проблема заключалась в том, что в цеху окончательной сборки была смесь частей ракет и вагонов, которые не подходили ни под одну из составленных мной моделей. Затем произошло нечто, что заставило меня усомниться во всем моем «аналитическом прорыве» – ракета SS-25 покинула завод в вагоне с номером 368-99ХХХ, который я раннее ассоциировал только с ж/д вагонами, перевозящими ПГРК «Курьер». К счастью, ACIS определила эту ракету для вскрытия, что позволило провести дальнейшее расследование.

Во время мероприятий по вскрытию контейнеров инспекторы могли увидеть переднюю часть ракеты SS-25, в поле их зрения попали третья ступень и ракетоноситель, передние и центральные части которого было видно. К этому времени каждый инспектор разработал свой собственный метод, чтобы найти то, что им нужно. Самым важным было подтвердить существование третьей ступени. Если у ракеты и была такая ступень, то, вероятно, это была ракета SS-20 (лишь просканировав вторую ступень с помощью КаргоСкана, сторонники жесткой линии, которые верили, что Советы могут создать сложные модели третьей ступени, чтобы скрыть незаконные SS-20, были по-настоящему удовлетворены).

Инспекторы затем просматривали мысленный список повторяющихся объектов для наблюдения: четыре устройства вектора тяги, центрирующие кольца и накладки, узоры заклепок и так далее. К этому времени я был назначен ответственным за обучение персонала, направленного в Воткинск, я объяснял правила контроля, составленные для вскрытия контейнеров. Существовала единая система сбора данных.

Как и прежде, при контроле за ракетами я использовал собственный алгоритм наблюдения и однажды обнаружил аномалию – металлическую полоску длиной примерно 18 дюймов (45,72 см), вставленную по центру модуля ускорения. Кажется, она была прикреплена к корпусу ракеты и ровно лежала рядом. К тому времени другие инспекторы преуспели в обучении; после нашего возвращения в центр сбора данных (DCC)¹³ я описал то, что я наблюдал в ВАР, а затем попросил каждого из инспекторов, участвовавших во вскрытии контейнера, ознакомиться с этим. Каждый из них видел то же самое, что и я, и мы все согласились, что эта металлическая «полоска» никогда не наблюдалась на более ранних корпусах.

Во время моей командировки во Франкфурт я предоставил докладчикам из «Ворот» описание того, что было замечено. По возвращении в главный офис OSIA я был немедленно вызван ACIS в штаб-квартиру ЦРУ, чтобы предоставить информацию о моих находках. Выслушав меня и подробно изучив мой набросок «аномалии», Карен Шмукер отправил меня вниз по коридору на встречу со специалистом по телеметрии. Он предположил, что это может быть щелевая антенна, используемая для передачи телеметрии, которая пока что проходила испытания.

С этим предположением я направился в другую часть здания, где находилось управление анализа изображений (УАИ)¹⁴, внутреннее управление ЦРУ по расшифровке фотографий. Там я поговорил с их аналитиком, главным по контролю ракетного полигона в Плесецке, где летом проходили испытания SS-25 и других ракет. У него был список видимых примет, которые означали, что ракету собирались испытать. Хоть беглый просмотр изображений не вызвал серьезных опасений, он поблагодарил меня за предупреждение – будет внимательнее следить за ситуацией в следующий раз.

Вернувшись в штаб-квартиру OSIA, я начал анализировать ВАР. Мой отчет показал, что я почти с абсолютной точностью предсказал тип ракет и их количество, собираемое в цеху окончательной сборки в Воткинске, а также определил дату, когда эти ракеты покинут завод. Проще говоря, я взломал систему производственных циклов объекта, за которым мы следили.

Телефонный звонок

Я прибыл в Воткинск в начале января 1990 года и, подобно остальным сотрудникам Воткинского инспекционного центра, был погружен в проблему с КаргоСканом. Подготовка площадки для приема устройства велась с 1989 года. Тогда Советы залили 1000 тонн бетона, проложили более 1370 метров трубопровода и 5100 метров электропроводки, чтобы построить ангар площадью 230 кв. м, в котором должно было разместиться гигантское рентгеновское оборудование. Это здание должно было защитить тех, кто управляет КаргоСканом, от вредного рентгеновского излучения.

Модули, содержащие рентгеновские аппараты и вспомогательные системы, начали прибывать в начале октября 1989 года, а окончательное размещение оборудования состоялось 16 ноября. К началу января 1990 года монтаж и тестирование продвинулись настолько, что запуск КаргоСкана был признан безопасным. Группа специалистов по радиационной безопасности была направлена в Воткинск для проведения обследования, которое было завершено к 13 января 1990 года. На тот момент американская сторона сочла, что КаргоСкан достиг эксплуатационной готовности.

Была, однако, одна серьезная проблема – Советы считали, что установленная система не соответствовала спецификациям, изложенным в меморандуме о соглашении (МОС). Советский Союз посчитал, что площадь сканирования, предложенная инспекторами, превышала площадь, установленную в соответствии с МОС, и что ширина облучаемой области была больше, чем в МОС. Наконец, Советы отметили, что не существует способа удаления любого сделанного изображения, которое превышало спецификации, установленные Министерством обороны. И поэтому они не могут разрешить эксплуатацию КаргоСкана, пока эта процедура не будет доступна и согласована.

Советские и американские дипломаты, которые вели переговоры по МОС в декабре 1988 года, провели следующие 10 месяцев в Женеве, обсуждая чрезвычайно сложные вопросы, связанные с установкой и эксплуатацией КаргоСкана. Затем они сочли задачу слишком сложной и передали этот вопрос персоналу Воткинского завода и инспекторам OSIA, которые были уполномочены согласовывать частные процедуры для решения множества вопросов. Это означало, что персонал, которому первоначально было поручено выполнять лишь поверхностные задачи по техническому обслуживанию и базовой эксплуатации КаргоСкана в Воткинске, теперь отвечал за решение чрезвычайно сложных технических проблем, которые не были предусмотрены при подписании МОС.

В Воткинске были две категории инспекторов. Договор о РСМД позволял 30 инспекторам находиться на месте постоянно. OSIA отвечало за назначение пяти офицеров на эти вакансии, которые выполняли функции командиров объекта и его заместителей. Офицером OSIA, который хорошо знал, не только как работает КаргоСкан, но и технические детали и характеристики эксплуатации устройства в соответствии с договором о РСМД, был первый лейтенант Джон Сарториус. Джон неохотно взял на себя эту ответственность. Его предшественник, который должен был быть техническим руководителем и участвовать в технических обсуждениях, проводимых в Женеве, оказался не в состоянии выполнять эту задачу. Это побудило руководство OSIA назначить Джона, который, как обычно, превзошел все ожидания.

Другой категорией были гражданские служащие, нанятые компанией технического обслуживания Hughes¹⁵ (HTSC) для обеспечения присутствия на месте 25 сотрудников, обслуживающих VPMF. Техническим руководителем HTSC на КаргоСкане был молодой инженер Сэм Израэлит, названный в должностной инструкции: «руководитель строительства». Сэм отлично работал в ходе монтажа КаргоСкана и был хорошо знаком с каждым аспектом системы, что делало его незаменимым специалистом для разрешения советских опасений. Ему помогал другой сотрудник компании Джим Люшер, кто не имел себе равных в знании технических особенностей КаргоСкана.

Сэм и Джон при поддержке Джима Люшера быстро стали мозговым центром, к которому обратились OSIA и HTSC вместе со своими советскими коллегами по разработке местных операционных процедур КаргоСкана. Во многом благодаря их усилиям КаргоСкан был признан готовым к эксплуатации к середине января 1990 года. Но возражения советской стороны помешали этому произойти.

Как и все остальные, Сэм и Джон находились под сильным политическим давлением, чтобы аппарат скорее заработал. Письмо сенатора Хэлмза от 12 января 1990 года тяжело сказалось на нас всех. Сэм и Джон полагали, что Советы были правы в своих претензиях, но инструкции их главного офиса OSIA предписывали, что нужно отмахнуться от советских опасений и вместо этого создать систему «местных договоренностей» и «временных процедур». Они бы создавали иллюзию, что США официально понимают опасения Советов, но на самом деле не решали обозначенные проблемы.

Это почти сработало. Направляемая Сэмом и Джоном экспедиционная группа во главе с начальником объекта, подполковником ВВС Марком Дьюсом постоянно встречалась со своими советскими коллегами, представляя проекты безопасной работы КаргоСкана, предлагая подробные технические обоснования для сохранения параметров, установленных США. Подчиняясь строгим инструкциям из штаб-квартиры OSIA, Марк настаивал, чтобы Советы согласовали общий график, чтобы понять порядок проведения осмотров, потому что уже в феврале 1990 года США намеревались просканировать первую ракету, которая покинет завод.

На встрече 31 января 1990 года Анатолий Томилов, начальник отдела 162 (подразделение завода, ответственное за коммуникацию с инспекторами), дал понять, что СССР не считают аппарат КаргоСкан работоспособным и что они отказываются допускать ракеты SS-25 к сканированию до тех пор, пока их опасения не будут сняты. Пытаясь достичь взаимопонимания, американцы вместе с русскими коллегами просканировали 6-осный вагон с муляжом ракеты SS-25. В ходе процедуры был продемонстрирован полный рабочий цикл устройства. В конце этой процедуры был подготовлен отчет, в котором было описано все необходимое для безопасной эксплуатации устройства, согласно МОС.

По завершении инспекции Марк Дьюс и Анатолий Томилов встретились и, достигнув взаимного соглашения, составили письменное соглашение, согласно которому КаргоСкан начнет работать с 9 февраля 1990 года, и любая ракета, покинувшая цех окончательной сборки, с этого дня пройдет сканирование, в соответствии с согласованными между двумя сторонами процедурами. В соглашении было сказано, что стороны в дальнейшем будут добиваться решения разногласий, касаемо сложных технических вопросов. Договор, составленный 2 февраля 1990 года, должен был вступить в силу спустя три дня – 5 февраля того же года.

Процедуры досмотра были организованы таким образом, что теперь дипломатам США и СССР нужно было заверить их, как единственно правильные и допустимые способы проверки ракет. После заверения можно было проводить дальнейшие консультации. Однако во время консультаций КаргоСкан уже будет введен в эксплуатацию. Любое изменение процедуры досмотра, а следовательно, и временная приостановка работы устройства, ложились на плечи дипломатов, которые должны были обеспечить внесение каких-либо поправок.

В то время, как Сэм и Джон изо всех сил пытались создать условия, при которых КаргоСкан можно было ввести в эксплуатацию, я продолжал следить за перемещением частей ракет по заводу. Я вскоре понял, что многое соответствовало образцу «аномалии», которую я наблюдал в ноябре прошлого года – SS-25 с предполагаемой модификацией антенны, отправленная в ж/д вагоне 368-99ХХХ. Согласно моим расчетам, у Советов было достаточно частей, чтобы собрать эти три «аномальные» ракеты, но, по-видимому, они откладывали их отправку по причине того, что я назвал нормальной реакцией завода на все, что происходило. В дополнение к трем «аномальным» ракетам, по моим оценкам, на заводе, либо на стадии завершения сборки, либо на стадии отправки, находилось несколько обычных ракет SS-25, а также, по крайней мере, один ПГРК «Курьер».

Наиболее вероятной причиной, почему КаргоСкан все еще не был запущен, казался спор о рабочем статусе устройства – с середины января 1990 года мы заявляли, что готовы сканировать следующую ракету, выезжающую с объекта. Советы, по-видимому, хотели избежать конфронтации и откладывали отгрузку любых готовых ракет с завода до тех пор, пока обе стороны не согласятся, что устройство действительно работает.

Но что-то было не так. Во время встречи с американскими инспекторами 31 января 1990 года Анатолий Томилов выразил обеспокоенность по поводу предстоящих американских проверок фактической второй ступени SS-25 с использованием КаргоСкана, заявив, что советской стороне должны быть показаны пределы допустимых погрешностей. Томилов отметил разницу между показателями КаргоСкана, и тем, какие показатели ракеты Советы вписали в МОС. Он хотел, чтобы обе стороны были готовы, если это произойдет.

Соглашение между Марком Дьюсом и Анатолием Томиловым о начале сканирования ракет 9 февраля привлекло мое внимание. Мне показалось, что Советы, благодаря этому соглашению создали окно, через которое не согласованные договорами ракеты могли быть отправлены из Воткинска, минуя проверку Кар-гоСканом. Это окно должно было открыться в полночь 5 февраля и закрыться в то же время 8 февраля.

Я был убежден: Советы не хотели, чтобы США проверяли КаргоСканом эти три «аномальные» ракеты, и поэтому воспользовались бы трехдневным промежутком между 6 и 8 февраля, чтобы вывезти их с завода. Я был уверен, что об этих опасениях следует сообщить в штаб-квартиру OSIA.

Однако мое сообщение не могло быть передано по телефонной линии центра сбора данных – Советы отслеживали каждое слово. Еще в 1988 году я установил с полковником Коннеллом «кодекс принуждения», согласно которому, если я произнесу определенную фразу по линии DCC, то поеду в Москву, где уже в посольстве буду использовать защищенную линию для связи. Данная процедура до этого дня никогда не использовалась. Набрав по телефону дежурного офицера полковника Коннелла, я после обсуждения рутинных дел употребил тайные слова. Коннелл не удивился моим словам, заставив меня задуматься о том, понял ли он, что я сказал.

Повесив трубку, я подошел к Марку Дьюсу и сказал, что мне нужно в Москву. Вообще мой полет был запланирован в конце месяца, а сейчас столь резкое решение означало, что я отправлюсь туда вместо кого-то. Вскоре Дьюс внес меня в список, и в ту же ночь я оказался в самолете Як-42, направлявшемся в столицу Советского Союза.

Как и обычно, сотрудник OSIA и инспектор HTSC прибыли в Москву вечером и заселились в гостиницу «Украина», расположенную в центре столицы, отложив работу в посольстве на воскресенье. Однако в этот раз не все шло по плану, потому после заселения я сразу направился в посольство США, находившееся в нескольких минутах ходьбы от гостиницы. Морской пехотинец, стоявший у ворот, узнал меня по фото на стене его охранной будки, бойко отдал честь и без вопросов впустил меня. «С возвращением, сэр, – сказал он. – Кто-нибудь скоро подойдет, чтобы сопроводить вас».

К моему облегчению полковник Коннелл действительно понял меня и позвонил заранее, организовав все так, чтобы меня довели до защищенного телефона. Морпех набрал внутренний номер посольства, и через минуту меня поприветствовал человек в гражданской одежде, который пожал мне руку, не представившись. Спустя несколько лестничных пролетов в здании меня подвели к двери, которую охраняли еще два морпеха. Это была дверь московской резидентуры ЦРУ и других секретных разведывательных подразделений, а поэтому самая охраняемая часть посольства. Внутри меня довели до специального помещения – «пузыря», внутри которого находились стул и стол с телефоном STU-III, подключенным к защищенной линии.

Надежно закрывшись в «пузыре», я набрал номер OSIA, затем активировал криптографический ключ, выбрав сигнал нужного уровня, на котором я мог вести разговоры под грифом «Совершенно секретно». На другом конце провода был полковник Коннелл. Я сразу перешел к делу. «У Советов есть три ракеты внутри завода, которые, по-видимому, отличаются как от SS-25, так и от секционного железнодорожного вагона» (термин «секционный ж/д вагон» был присвоен вагонам, перевозящим ПГРК «Курьер»),

Я сообщил полковнику о своих подозрениях, что ракета третьего типа будет отправлена из Воткинска, и что эта информация была раннее передана развед-штабу по контролю над вооружениями вместе со способами составления этого прогноза. «Я полагаю, что Советы могли бы воспользоваться окном, созданным соглашением о запуске КаргоСкана 9 февраля, чтобы вывезти эти ракеты».

Ссылаясь на советские заявления от 31 января, в которых Советы предположили, что результаты сканирования второй ступени с помощью КаргоСкана могут не соответствовать измерениям, предусмотренным в МОС, я сказал Коннеллу, что Советы, скорее всего, не захотят сканировать эти ракеты. «Если они не выведут эти ракеты к 9 февраля, тогда мы рассматриваем возможность кризиса, поскольку Советы, вероятно, захотят вывести эти ракеты без использования КаргоСкана». Я сделал паузу. «Просто предупреждаю, чтобы вы были в курсе».

Коннелл внимательно слушал. Я ожидал, что он спросит, как я пришел к таким выводам, и даже отчитает за игру в «Цыпленка», утверждавшего, что небо падает, когда это было не так. Вместо этого же Коннелл просто повторил то, что я ему сказал, спросил, хочу ли я еще что-нибудь добавить, а затем поблагодарил меня и повесил трубку. Он немедленно проинформировал генерала Ладжуа, а затем и ACIS.

К этому времени Воткинск стал важной разведывательный целью ACIS, которая привлекла главного эксперта Джона Дж. Берда, чтобы он возглавил команду аналитиков. Теперь его отдел назывался Центром контроля договоров¹⁶. Берд согласился, что Советы могут спешно вывести ракеты, о которых идет речь, из цеха окончательной сборки до того, как КаргоСкан начнет функционировать. Основываясь на этом согласии и с рекомендацией Коннелла, генерал Ладжуа принял решение отменить соглашение относительно даты начала работы КаргоСкана— 9 февраля. Было также решено, что Коннелл вылетит в Воткинск, чтобы лично выяснить масштабы проблемы, а также попытаться сохранить работу КаргоСкана в нормальном режиме.

Кризис

Я бы не преувеличил, если бы сказал, что Советы были расстроены решением аннулировать соглашение о введении КаргоСкана в эксплуатацию 9 февраля. В строго сформулированном меморандуме, переданном инспекторам 7 февраля, Анатолий Томилов ясно дал понять, что в дальнейшем Советы намерены занять жесткую позицию в отношении разногласий в технических вопросах: «Я принял во внимание ваше устное заявление от 6 февраля 1990 года, что американский меморандум S02-Feb 90, подписанный вами (Марком Дьюсом) 5 февраля, является необоснованным».

Затем Томилов заявил, что затянувшиеся разговоры на недавних встречах относительно критериев функционирования устройства не продвинули нас вперед. Позже Томилов попросил американскую сторону предоставить предложения по разрешению существующих советских опасений. «Я надеюсь, что американская сторона приложит все усилия, подобно советской, чтобы первый цикл проверки с использованием аппарата КаргоСкан не привел к конфликтной ситуации». Единственным способом избежать такого исхода было «заключение соглашения о критериях успешной инспекции».

Но дело в том, что в глазах СССР подполковник Дьюс потерял всякое доверие как партнер по переговорам. В то время как Джон Сарториус, Сэм Израэлит и Джим Люшер продолжали работать над возможными решениями советских возражений, было ясно, что никакого прогресса ждать нельзя, пока полковник Коннелл не прибудет на место и не возьмет переговоры на себя.

Коннелл прибыл в Воткинск 14 февраля в рамках запланированной командировки в середине недели, в результате чего Марк Дьюс покинул свой пост, а его место занял подполковник Рой Питерсон. Чтобы сохранить мозговой центр OSIA для переговоров с Советами, Коннелл попросил Джона Сарториуса остаться в Воткинске на время его визита. Заменявший Джона капитан ВВС Стью О'Нилл, прибыл вместе с Коннеллом. Также в переговорах участвовали три опытных офицера – Джон, Стью и я. Это был редкий случай.

Полковник Коннелл прибыл с очень радикальными намерениями – США собирались настаивать на использовании КаргоСкана на следующей ракете, покидающей Воткинск. Если Советы не захотят создать ситуацию, в которой американская сторона будет вынуждена объявить договор «двусмысленным», создавая дипломатический кризис и расширяя возможности тех, кто лоббировал против успешной реализации договора РСМД, необходимо добиться определенного прогресса в решении подобных вопросов.

В ответ на то, что OSIA отправила полковника Коннелла, Советы прислали в Воткинск представителя оборонной промышленности Льва Кокурина для участия в переговорах. Вместе с готовностью работать с Роем Питерсоном для преодоления оставшихся спорных вопросов Советы также дали понять, что дух компромисса, который существовал 5 февраля, когда была заключена сделка между Марком Дьюсом и Анатолием Томиловым, больше не существует. Полковник Коннелл отметил, что обе стороны договорились ввести КаргоСкан в эксплуатацию 9 февраля, а это значит, что процедуры, которые были согласованы 5 февраля, должны оставаться в силе в настоящее время. Он спрашивал:

«Почему нельзя было проверить следующую ракету, покидающую завод с помощью КаргоСкана?»

Кокурин выразил свое удивление тем, что США не смогли выполнить соглашение от 5 февраля, учитывая акцент, который они сделали на том, чтобы заставить КаргоСкан работать. Кокурин заметил, что США намеренно создают условия, призванные помешать КаргоСкану начать работать, и манипулируют этими условиями, чтобы все выглядело так, как будто Советы были стороной, ответственной за несоблюдение договора.

Коннелл заявил, что в сделка подлежала окончательному рассмотрению и утверждению штаб-квартирой OSIA.

Здесь он был на удивление откровенен, сказав Кокурину о генерале Ладжуа, у которого «были опасения, что некоторое количество ракет может покинуть завод между датой соглашения (5 февраля) и 9 февраля, когда КаргоСкан должен был быть активирован». Коннелл снова спросил, почему, если у них было соглашение, которое позволило бы КаргоСкан функционировать к 9 февраля, они не могли бы просто использовать туже структуру соглашения сегодня и позволить американской стороне проверить следующую ракету, покидающую завод?

Кокурин в ответ отметил, что, когда США отказались от соглашения, оно было аннулировано. Что касается Советов, то они вернулись к исходной точке, и США должны были ответить на оставшиеся вопросы Советов, прежде чем КаргоСкан можно было объявить работоспособным. Перед завершением встречи первого дня Коннелл повторил свою первую мысль – США собирались настаивать на том, чтобы сделать снимок следующей ракеты, которая покинет завод, и, если советская сторона откажется, то у американской стороны не будет выбора, кроме как заявить о двусмысленности и начать соответствующие таким случаям процедуры.

В течение следующих трех дней Сэм Израэлит и Джон Сарториус провели серию, казалось бы, бесконечных встреч со своими советскими коллегами, чтобы решить оставшиеся вопросы. 16 февраля обе стороны провели повторную показательную инспекцию. 2 февраля 6-осный железнодорожный вагон, перевозивший пустой контейнер, который хотя и был меньше того, что использовался для ракеты SS-25, позволил использовать систему КаргоСкан в максимально реалистичных условиях. Одной из главных проблем, с которыми столкнулись Сэм и Джон, был тот факт, что, хотя договор РСМД и МОС не имели обратной силы, они имели дело с законами физики. Простое изменение языка МОС не могло решить проблемы, связанные с радиацией, энергией и соотношением времени и расстояния.

Сэм Израэлит получил разрешение обратиться к инженерам компании Varian, которая производила цифровые детекторы, используемые в системе визуализации КаргоСкана, чтобы решить проблему размеров сканирования и требований к мощности. После консультаций Сэм и Джон подготовили подробные схемы, чтобы научно обосновать позицию США. Несмотря на титанические усилия всех участников, к тому времени, когда полковник Коннелл должен был покинуть Воткинск вечером 19 февраля, стороны так и не смогли преодолеть разногласий в критических точках.

Заключительная встреча между американской и советской сторонами перед отъездом Коннелла оказалась бесполезной. В то время как Анатолий Томилов призвал к дополнительным техническим встречам для решения оставшихся нерешенных вопросов, Коннелл был очень прямолинеен в отношении позиций США: «КаргоСкан готов. США будут настаивать на том, чтобы иметь возможность проверить следующую ракету, покидающую завод, – сказал он. – Если Советы откажутся, это будет очень двусмысленно».

Признавая неизбежность такого исхода, Коннелл попросил Советы начать работу с инспекторами над конкретной формулировкой, которая должна быть включена в любой отчет об инспекции, содержащей неопределенность, связанную с КаргоСканом, чтобы уменьшить влияние «напряженного момента для обеих сторон». «Мы должны разрешить наши разногласия без эмоций», – заключил он.

Коннелл и его группа в тот же вечер уехали в Москву, взяв с собой Джона Сарториуса. Одно из последних указаний, данных Коннелом Рою Питерсону, состояло в том, чтобы начать разработку шаблонной формулировки, которая будет использоваться в случае, если в итоге появится неопределенность.

В последующие дни Сэм Израэлит делал все возможное, чтобы найти решение технических проблем, поднятых Советами. 27 февраля Анатолий Томилов представил окончательный список советских претензий. На следующий день 28 февраля Сэм Израэлит совершил то, что можно было назвать «tour de force»¹⁷, отвечая на каждый вопрос Советов с большой точностью и техническими подробностями. Даже Анатолий Томилов был впечатлен, согласившись с тем, что многие решения, предложенные Сэмом, являются приемлемыми для Советов.

Но затем встреча приобрела несколько зловещий характер. Томилов повернулся к Рою Питерсону и прямо спросил его: «Считает ли американская сторона КаргоСкан работоспособным?» Питерсон ответил утвердительно.

Томилов заявил, что, несмотря на достигнутый прогресс, обе стороны, похоже, не смогли прийти к окончательному соглашению относительно КаргоСкана. Он отметил, что, хотя американцы соглашались на определенные вещи во время встречи, в конце концов, результат был одним и тем же – США настаивали на том, что КаргоСкан работает, а Советы утверждали, что это не так. «Возможно, мне придется сегодня вывезти ракету, чтобы решить эту проблему», – объявил Томилов. Он сказал Питерсону, что американской стороне нет необходимости продолжать тратить время на предоставление ответов на советские впоросы, поскольку в итоге они представляют собой немногим больше, чем просто предложения по решению проблем, созданных американской стороной.

На этой ноте заседание было закрыто, оставив американских экспертов в недоумении, блефовал ли Томилов насчет ракеты.

Четверг, 1 марта 1990 года начался почти так же, как и любой другой день, который происходил с тех пор, как США инициировали инспекцию завода еще в июле 1988 года. В 7 утра дневная смена со Стью О'Нилллом в качестве дежурного офицера сменила уходящую ночную смену. На объекте проходили проверки безопасности, открывались и велись журналы, а с советской стороной осуществлялся обмен списками дежурных. Постоянный поток транспортных средств въезжал и выезжал из главных ворот цеха окончательной сборки, каждое средство тщательно проверялось и регистрировалось инспекторами.

Нормальная жизнь прекратилась, когда в 14:20 советский дежурный офицер передал заявление, уведомляющее американских инспекторов о том, что 6-осный железнодорожный вагон с ракетой должен был выехать из цеха завода в 14:50.

Томилов, как оказалось, не блефовал. Стью уведомил Роя Питерсона об этом заявлении, а затем позвонил в штаб-квартиру OSIA в соответствии с утвержденной процедурой, проинформировав дежурного офицера о ракетном заявлении. Советы вывели десятки SS-25 с завода с тех пор, как начались проверки, и все без инцидентов. Этот случай, однако, мог привести к международному скандалу.

Поскольку США и Советы все еще работали над решением технических вопросов, касающихся работы КаргоСкана, Советы разместили 6-осный железнодорожный вагон с пустым контейнером в зоне действия устройства, чтобы помочь в измерительных испытаниях. Однако, если бы США использовали КаргоСкан для получения изображений заявленной ракеты, испытательный вагон необходимо было бы убрать. В 14:33 Стью официально обратился с этим запросом, но получил отказ от советского начальника смены. Стью уведомил Питерсона, который немедленно позвонил Советам и потребовал, чтобы испытательный вагон был убран в течение десяти минут. Советы не выполнили этого требования.

В 14:50 советские войска вывели 6-осный железнодорожный вагон с номером 368-99565 с завода. Когда я увидел номер, мое сердце подпрыгнуло, это была одна из «аномальных» ракет, которые, как я предсказывал, русские пытались вывезти, не подвергая проверке КаргоСканом.

Стью наблюдал за измерениями железнодорожного вагона и ракетного контейнера, который в нем находился, с помощью группы дежурных инспекторов, а затем уведомил Советы о своем намерении просканировать ракету, как это установлено условиями договора о РСМД с помощью КаргоСкана.

Советы отказались разрешить сканирование ракеты.

К этому времени штаб-квартира OSIA была информирована, и полковник Коннелл ожидал дальнейшего развития событий.

Поскольку Стью был занят координацией действий со штаб-квартирой OSIA, меня призвали помочь подполковнику Питерсону во взаимодействии с Советами. Для меня самым важным было сохранить спокойствие. Я встретился с советским начальником смены Евгением Ефремовым, с которым у меня были хорошие рабочие отношения со времен самых первых инспекций, проведенных в начале июля 1988 года (действительно, Ефремов пригласил меня к себе домой в канун Нового года чуть больше года назад, для встречи Нового года). Мы поприветствовали друг друга и быстро выяснили, что разворачивающиеся события находятся вне нашего контроля и что мы будем выполнять свою работу так, как нам было поручено, без всякой злобы по отношению друг к другу.

Первое, что мы сделали, это договорились переместить железнодорожный вагон в здание контроля, специально построенное Советами для проведения визуальных проверок ракет в контейнерах. Договор допускал проведение восьми таких инспекций в год. Перемещая вагон в инспекционное здание, я не брал на себя обязательство провести один из восьми выделенных визуальных осмотров – это было решение, принятое OSIA совместно с ASIS, как только их уведомили о том, что ракета покидает завод. Скорее всего, и Ефремов, и я понимали, что нам, возможно, предстоит долгое противостояние, и, учитывая снижение градуса, было разумнее сделать все по погоде.

В 16:00 часов я присоединился к Рою Питерсону на встрече с Ефремовым и Томиловым, где мы повторили нашу просьбу просканировать заявленный вагон с ракетами с помощью КаргоСкан. Советы отказались. В 6 часов вечера мы снова собрались и в течение следующих 45 минут тщетно пытались заставить Советы изменить свое решение.

В 7 часов вечера я сменил О'Ниллла на посту ночного дежурного. Почти сразу же я столкнулся с русскими, пытавшимися направить локомотив в инспекционное здание, где он, предположительно, должен был прицепиться к 6-осному ракетному вагону и покинуть помещение цеха окончательной сборки. По приказу полковника Питерсона я отказался включать зеленый свет на первом контрольно-пропускном пункте за воротами фабрики, удерживая «красный», я заставил локомотив остановиться.

Рой Питерсон продолжал встречу с Томиловым, чтобы убедить Советы разрешить использовать КаргоСкан для сканирования железнодорожного вагона с ракетами, но безрезультатно. Наконец, в 19:37 Томилов объявил, что Советы уберут вагон из здания инспекции через пять минут. Питерсон передал эту информацию Коннеллу, который сообщил Рою, что правительство США обратилось к советским властям в Москве с официальным запросом об отсрочке на 48 часов, чтобы этот вопрос можно было обсудить на более высоких уровнях. Томилов получил информацию и уехал советоваться со своим начальством.

2 марта, в 0:33, когда локомотив все еще стоял на светофоре, я связался с Ефремовым, чтобы спросить, каков ответ Томилова. Ефремов сообщил мне, что Томилов ушел домой ночевать. Я ответил Ефремову, что, по-видимому, в ту ночь не будет принято никакого решения относительно движения железнодорожного вагона, и что в интересах недопущения вмешательства в работу завода я предложил вернуть локомотив на объект и продолжить все железнодорожные перевозки, не связанные с ракетами. Ефремов согласился. Мы также договорились запереть и опечатать инспекционное здание, фактически оставив внутри вагон с ракетами до принятия окончательного решения.

48-часовая задержка превратилась в 72-, а затем в 96-часовую, и до сих пор ни из Москвы, ни из Вашингтона не поступило ни слова о том, как действовать дальше. Рой Питерсон, Стью О'Ниллл и я, сопровождаемые Сэмом Израэлитом, продолжали ежедневно встречаться с Томиловым, чтобы сузить круг вопросов, мешающих русским объявить КаргоСкан рабочим, но безрезультатно. До нас дошли слухи, что специальная делегация экспертов КаргоСкана и политиков, как с американской, так и с советской сторон, будет направлена в Воткинск где-то около 11 марта с целью разрешения вопросов, но от OSIA не было точной информации по этому поводу.

Я продолжал думать, что Советы собирались вывезти три «аномальные» ракеты, которые находились на заводе до того, как будет достигнуто какое-либо соглашение, чтобы не допустить их сканирования и избежать широкого обсуждения несоответствий, на которые 31 января указал Томилов. Однако, чем дольше мы находились в тупике, тем больше казалось, что Советы планируют дождаться прибытия предполагаемой делегации.

Затем, 7 марта, во время одной из наших обычных встреч, на которых обсуждалась судьба КаргоСкана, Томилов представил американской стороне меморандум с оглавлением «Усиление экономических санкций против американской стороны за задержку ракет SS-25, вызванную неготовностью системы КаргоСкан к процедурам проверки в соответствии с МОС».

В меморандуме подтверждалась советская позиция в отношении различных несоответствий, которые мешали им объявить КаргоСкан работоспособным. Затем в меморандуме говорилось, что Советы объявляют американскую сторону нарушителем договора РСМД, поскольку американские инспекторы препятствовали и задерживали работу осматриваемого объекта, «нанося значительный экономический ущерб Воткинскому машиностроительному заводу».

В меморандуме отмечалось, что, «поскольку в зоне инспекции в любой момент может находиться только одна ракета, [американская сторона] задерживает отправку шести дополнительных, которые были погружены в ж/д вагоны и готовы к отправке».

Это число соответствовало моим собственными расчетам, согласно которым у Советов было три «аномальных» ракеты (две внутри завода и одна – в зоне контроля окружающей среды), 4 обычные ракеты SS-25 и ПГРК «Курьер», готовый к отправке с завода (советские данные не включали «Курьер», который не считался ракетой по договору РСМД).

Далее в меморандуме было предупреждение для инспекторов США, что «экономические санкции в размере 165 000 руб. за каждую из семи задержанных ракет SS-25, не ограниченных условиями договора, будут применены к американской стороне для компенсации ущерба, причиненного Воткинскому машиностроительному заводу».

В ходе обсуждений, последовавших за вручением этого меморандума, Томилов отметил, что санкции, скорее всего, будут более жесткими – за каждый час задержки американцам будет выставлен счет в размере $1 000. Предложение выплатить штраф в любом размере было сразу отвергнуто Роем Питерсоном.

У меня было запланировано возвращение домой из Воткинска 8 марта. Это означало, что на месте не будет сотрудников OSIA, которые бы присутствовали на технических консультациях, происходивших с начала января 1990 года. Чтобы исправить это, полковник Коннелл приказал Джону Сарториусу вернуться в Воткинск после того, как он провел дома немногим более двух недель. Джон прервал свой отпуск и отправился обратно в Советский Союз.

Мы с Джоном пожелали друг другу всего наилучшего, когда наши пути пересеклись в аэропорту Ижевска. Джон отправился в Воткинск, в то время как я полетел в Москву, потом в США, прибыв в Вашингтон во второй половине дня 9 марта. Я связался с полковником Коннеллом, который готовился вылететь из США в Воткинск поздно вечером в субботу 10 марта, чтобы присоединиться к делегации КаргоСкан. «Ваша теория летит ко всем чертям», – сказал он мне, имея в виду мои прогнозы о трех «аномальных» ракетах, которые были украдены с завода, чтобы избежать проверки КаргоСканом.

Я указал на то, что ракета, находившееся в здании инспекции, была одной из «аномальных», сказав: «Я все еще верю, что СССР собирается вывезти эти ракеты до того, как КаргоСкан начнет функционировать».

«Но Томилов говорит, что у него есть семь ракет, готовых к отправлению. Неужели они попытаются вывезти все семь штук?», – уточнил он.

«Только у трех ракет есть «аномалии». Они вывезут эти три, оставив остальное на заводе», – ответил я.

«Время идет. Отправляйтесь домой. Наслаждайтесь вашими выходными. Увидимся, когда я вернусь», – сказал ни в чем не убежденный Коннелл.

Меня вызвали по пейджеру в 6 утра следующего дня, 10 марта. Я набрал указанный номер и попал в оперативный центр агентства по инспекциям на местах (OSIA). «Полковник Коннелл хочет, чтобы Вы приехали в офис, – сказал мне дежурный офицер. – В Воткинске наблюдается активность».

Всего за час до этого Советы объявили, что собираются вывезти вагон с ракетами из здания инспекции. На вопрос Роя Питерсона, почему Советы предпринимают эти действия, когда делегация КаргоСкана должна была прибыть через 2 дня, Томилов ответил, что Воткинский завод переживает финансовый кризис, так как не может выплатить своим сотрудникам зарплаты, пока ему не заплатят за произведенные ракеты. Этот платеж не произойдет до тех пор, пока ракеты не будут получены их заказчиком.

Такая акция спровоцировала активную деятельность: посол США в Советском Союзе Джек Мэтлок направил официальные протесты различным советским должностным лицам, а госсекретарь Джеймс Бейкер позвонил министру иностранных дел СССР Эдуарду Шеварнадзе. На месте инспекторы и Советы затягивали различные мероприятия, связанные с инспекцией. Это делалось, чтобы власти могли вмешаться в кризис, который достиг точки невозврата. Однако стало очевидно, что руководство Воткинского завода приняло решение вывезти ракеты без применения КаргоСкана. Это решение было поддержано Министерством оборонной промышленности, и ни Министерство иностранных дел, ни Министерство обороны ничего не могли с этим поделать. (Высокопоставленный представитель СССР в Специальной контрольной миссии, посол Стрельцов однажды пошутил, что «полномочия генерала Медведева [советского коллеги генерала Ладжуа] заканчиваются в аэропорту Ижевска [где инспекторы приземлялись перед отправкой в Воткинск]»).

Около полуночи 9 марта американские инспекторы под руководством Стью О'Ниллла начали процесс вскрытия контейнера внутри ж/д вагона и проведение визуального осмотра ракеты. После этого Стью еще раз попросил, чтобы ракета прошла через КаргоСкан, но Советы снова отказались. Были сделаны фотографии вагона, чтобы зафиксировать двусмысленность ситуации. Затем, ночью 10 марта в 2:23 вагон покинул Воткинский завод несмотря на протесты США.

«Это первая», – сказал я полковнику Коннеллу.

Позже в тот же день Советы объявили отправку еще двух вагонов с ракетами – 398-99730 и 368-99748 – оба с «аномальными» ракетами. Оба вагона покинули завод, без проверки КаргоСканом.

«Это вторая и третья».

Полковник смотрел на меня целую минуту, прежде чем покачать головой. «Хорошо, теперь я тебе верю», – сказал мне он. Позже он подкрепил это заявление язвительным комментарием в моем ежегодном отчете. «Аналитические способности высочайшего уровня, – писал он. – Превосходно использует данные из всех источников, делает убийственно точные прогнозы ближайших событий на советском предприятии по производству ракет».

Больше ни одна ракета не покинула завод. Коннелл вылетел в Москву той же ночью.

США и СССР находились в состоянии кризиса, и те, кто выступал против американо-советского контроля за вооружениями, такие как сенатор Джесси Хэлмз и Дэвид Салливан, вновь бросились спорить, как акулы на кровь. На кону стояли будущее договора о РСМД, а также жизнеспособность договора о сокращении стратегических вооружений. Возможность того, что человечество будет жить в мире, где угроза ядерного уничтожения не будет нависать подобно вездесущей чуме, казалось, рассеивалась на наших глазах.

Мы могли избежать этого кризиса, просто придерживаясь условий соглашения Марка Дьюса от 5 февраля. Но мы были там, чтобы выполнить работу, и эта работа включала проверку содержимого вагонов, способных перевозить запрещенные ракеты, когда они покидали Воткинский машиностроительный завод. Поскольку три ракеты, покинувшие завод, считались «аномальными», это сыграло бы непосредственно на руку таким людям, как Салливан и Хэлмз, которые считали, что инспекции не способны выявить советские нарушения.

«Доверяй, но проверяй» – больше, чем президентская шутка; для американских инспекторов в Воткинске это был образ жизни.

Глава 1
Рандеву с историей

«Изучайте прошлое, если хотите познать будущее.»
Конфуций

Похороны

Москва, 23 декабря 1984 года.

В течение последних четырех лет это были уже пятые по счету похороны. Каждые такие похороны проходили согласно одному и тому же протоколу. В центре Колонного зала Дома союзов на катафалке, усыпанном цветами, стоял гроб с телом пожилого мужчины, на которое светил небольшой прожектор. Одетые в черное советские чиновники стояли в ряд по обеим сторонам, в то время как скорбящая толпа пришедших граждан медленно проходила мимо. Оркестр мягко и мелодично играл Патетическую симфонию Чайковского. Запах свежей весны, исходящий от свежих ветвей ели, наполнял зал. Приглушенным светом отдавали люстры, покрытые траурной креповой тканью.

Владимир Геннадьевич Садовников, старейший и почетный член Коммунистической партии Советского Союза, всегда приглашался на такие похороны. В свои 56 лет он был не просто инженером. Будучи директором Воткинского завода, он являлся частью элиты военных промышленников, возвысившихся на фоне социально-экономического развития страны в 1964 году, когда первый секретарь ЦК КПСС Хрущев был отправлен в отставку своим заместителем Леонидом Брежневым при помощи членов Политбюро.

Но это было 20 лет назад. Теперь те, кто был в заговоре против Хрущева, умирали один за другим. Алексей Косыгин, один из трех главных антихрущевских заговорщиков (другие два – Брежнев и Николай Подгорный) умер первым 18 декабря 1980 года в возрасте 76 лет. После него умер Брежнев 10 ноября 1982 года в возрасте 75 лет. После Брежнева на должность первого секретаря взошел Юрий Андропов, в прошлом глава КГБ. Однако Андропов успел пробыть на этой должности менее 1,5 лет, скоропостижно скончавшись 9 февраля 1984 года в возрасте 69 лет (потом пройдут шестые похороны

Подгорного, который умер 12 января 1983 года в возрасте 79 лет. Однако Подгорный в 1977 году был исключен Брежневым из Политбюро и, таким образом, не заслужил роскошных государственных похорон).

Разумеется, смерть стольких людей, в руках которых была сосредоточена государственная власть, вызвала опасения. Сам факт того, что следующий за Андроповым Константин Черненко был болен и скончался, будучи во главе страны, усилил беспокойство. Однако Садовников не беспокоился, когда посещал такие похороны, потому что вместе с ним был жив человек, который с момента получения должности министра обороны в 1976 году имел реальную силу в СССР – Дмитрий Федорович Устинов. Когда в 1977 году Брежнев пережил обширный инсульт, создавший ему серьезные трудности в принятии важных решений, Устинов был одним из тех людей, который управлял страной от его имени.

Но сейчас Устинов был здесь. Мертв.

Более 43 лет Устинов играл огромнейшую роль в делах Советского Союза. Вырванный из относительной неизвестности Иосифом Сталиным 9 июня 1941 года, тогда 32-летний директор Ленинградского завода «Большевик» получил предложение стать Народным комиссаром вооружения СССР. Это произошло спустя два дня после ареста предшественника Устинова Бориса Львовича Ванникова за «неисполнение должностных обязанностей (типичное обвинение для тех лет, потому что оно, как правило, не было подкреплено доказательствами). Когда меньше, чем через две недели началась война, молодой комиссар Устинов оказался в пучине событий, производя вооружение для армии, одновременно эвакуируя важные заводы, находившиеся под угрозой немецкого наступления, на восток Урала.

Успех в эвакуации и реорганизация советской оборонной промышленности позволили Устинову стать Героем Социалистического Труда. Также Устинов начал пользоваться доверием у Сталина (который называл его Рыжим из-за его рыжих локонов) и стал членом советской элиты. Более того, вынужденная передислокация советской промышленности радикально изменила структуру советских правящих кругов, потому что старые кадры были либо расстреляны, либо лишены своих должностей в результате войны и потому что появилось новое поколение, сформировавшееся в стремительно развивающемся тылу, которое кормило новую военную промышленность.

Вертикальная интеграция практически каждого аспекта существования в систему, которую возглавлял директор завода, сопровождалась аналогичной консолидацией власти в руках горстки людей, работающих в Москве, включая Дмитрия Устинова.

Именно Устинов снял Садовникова с поста главного инженера Ижевского механического завода в июне 1966 года, повысив его до директора Воткинского завода. Благодаря такому продвижению по службе Садовников стал одним из тех немногочисленных военных промышленников, добившихся успехов в послевоенные годы. Родившийся в Татарстане¹⁸ в 1928 году, Садовников получил образование в Казанском авиационном институте в 1953 году перед тем, как его распределили на Украину, в Днепропетровск, где он работал в КБ Михаила Янгеля на Южном машиностроительном заводе (Южмаш). Он работал с ракетами класса «воздух – воздух». В 1958 году производство таких ракет перенесли на Ижевский механический завод в Удмуртии, и Садовников, будучи начальником бюро ракет класса «воздух – воздух», был переведен на работу туда. К 1960 году он организовал свое КБ и был повышен до должности главного инженера уже всего завода, должности, которая у него была перед тем, как Устинов отправил его в Воткинск.

Воткинский завод, основанный в 1759 году, находился в одноименном городе, расположенном в предгорьях Уральских гор, в районе 1300 км восточнее Москвы. С момента основания завод сначала был металлургическим, позже он стал промышленным центром, достигнув своего расцвета в середине XIX века благодаря инновациям в производстве стали. Позже, во время Второй мировой, он был крупнейшим военным производством, на нем работали заводы оборонной промышленности, эвакуированные из Киева в связи с наступлением немецкой армии.

Когда Садовников прибыл в Воткинск, завод был задействован в изготовлении двух типов ракет. Первой была вездесущая СКАД-Б¹⁹ (Р-17), первоначально – детище Виктора Макеева, ракетного инженера, который создал новый класс баллистических ракет, производных от немецкой ФАУ-2 (V-2) времен Второй мировой, позже известной на Западе, как СКАД-А. Макеев руководил созданием различных прототипов СКАДа-Б в 1957–1958 годах, но Устинов принял решение отдать в распоряжение Макеева производство подводных баллистических ракет, и производство СКАДа-Б было передано с завода Макеева в Златоусте Воткинскому заводу. Это позволило Воткинску сделать прорыв в производстве баллистических ракет. Ракета СКАД-Б оказалась находкой для Воткинского завода. Испытания полетов ракет начались в 1959 году и в 1964 году СССР принял эту систему на свое вооружение. В течение следующих 25 лет Воткинский завод произвел тысячи таких ракет для нужд своей страны и на экспорт.

Для второго проекта по производству ракет Устинов привлек к делу инновационные работы ракет на твердом топливе инженера Александра Надирадзе. В прошлом Надирадзе был главным инженером КБ Владимира Челомея, где руководил разработкой ракет-носителей. Челомей, однако, был категорически против использования твердого ракетного топлива, ссылаясь на проблемы с надежностью и безопасностью. Когда проект мобильной твердотопливной ракеты, созданный Надирадзе, был одобрен Устиновым в 1961 году, Челомей воспротивился, и в распоряжение Надирадзе предоставили отдельное КБ, чтобы довести проект до конца. С тех пор Надирадзе стал крестным отцом советских твердотопливных баллистических ракет.

Новые ракеты Надирадзе, известные как «Темп-С» (на Западе их называли SS-12 SCALEBOARD), стали новым направлением в производстве ракетных комплексов. В связи с этим Надирадзе нуждался в собственном ракетном заводе, независимом от других соревнующихся между собой конструкторских бюро. Именно здесь сработал план Дмитрия Устинова по вовлечению Воткинского завода в ракетную промышленность в рамках создания «СКАДа-Б». 5 сентября 1962 года резолюция № 934–405 Совмина СССР, поддержанная самим Устиновым, дала Надирадзе официальное разрешение на полномасштабную разработку SS-12. В этой резолюции было также обозначено, что производство будет базироваться на Воткинском заводе.

Проект ракеты SS-12 принес Надирадзе большой успех. Его наградили орденом Ленина – высшая награда для гражданских лиц Советского Союза за их труд. Это признание распространилось на все учреждения, связанные с программой, включая Воткинский завод. Первое испытание ракеты прошло в марте 1964 года, и к 1967 году SS-12 была принята на вооружение Советской армии.

Однако эта ракета была средней дальности; Надирадзе еще предстояло ворваться в среду изобретателей межконтинентальных баллистических ракет. Пока это не произошло, и Надирадзе, и Воткинский завод были второстепенными игроками на арене советской промышленности.

Однако долго ждать такой возможности не пришлось. Решение Устинова поставить Садовникова во главе Воткинского завода было продиктовано тем, что Совмин СССР в марте 1966 года подписал постановление, разрешающее Министерству оборонной промышленности начать разработку, совместно с КБ Надирадзе, новой твердотопливной баллистической ракеты, которую Советский Союз назвал «Темп-2С», а на Западе, согласно НАТО, ее назвали SS-16.

Мало что известно о первых исследованиях и разработках того, что впоследствии будет называться ракетой SS-16. Однако сразу после постановления Совмина о начале этой программы Садовников был переведен из Ижевска в Воткинск, где он был назначен руководителем завода. Сначала ему поручили на окраине города построить новый специализированный цех по окончательной сборке ракет – там, где находился машиностроительный завод № 235. Новая ракета, задуманная Надирадзе, была больше, чем SS-12. Любая опасность, касавшаяся случайного пожара или взрыва, была слишком велика, чтобы организовать сборку внутри Воткинска.

Первое испытание SS-16 прошло 14 марта 1972 года на «Научно-исследовательском полигоне ракетно-космического вооружения Министерства обороны СССР», недалеко от поселка Плесецк, Архангельская область, примерно 800 км к северу от Москвы. Ракета должна была долететь до полигона Кура на полуострове Камчатка, преодолев 5700 км. Испытание было успешным. Воткинск получил свой первый крупный контракт, связанный с межконтинентальными баллистическими ракетами. КБ Надирадзе одержала первую серьезную победу в высококонкурентной среде производства советских баллистических ракет. 9 сентября 1976 года, в честь достижений в разработке межконтинентальной баллистической ракеты SS-16, Александру Надирадзе было присвоено звание Герой Социалистического Труда. Наряду с ним так же прославился и Владимир Геннадьевич Садовников, директор Воткинского завода.

Свой личный успех, приобретенный благодаря ракете SS-16, Садовников разделил с рабочими своего предприятия, награжденного вторым орденом

Ленина. А потом он пошел еще дальше и наградил семьи всех рабочих так, как мог только директор крупного военно-промышленного предприятия Советского Союза. Он впервые наладил поставки природного газа в город. Это была сложная операция, включавшая в себя как прокладку городских газопроводов, так и прокладку коммуникаций в дома. Воткинский завод покрыл все расходы, связанные с этой задачей.

В феврале 1977 года была решено соединить Воткинск с трубопроводом «Сияние Севера», по которому природный газ под высоким давлением поставлялся с Выхтылских газовых месторождений на севере России в Москву и далее в Минск. Это событие было знаменательным еще потому, что никогда такая сложная и опасная операция не выполнялась в СССР. Садовников, понимая, что существует вероятность несчастного случая, который приведет к гибели всей бригады, настоял на своем присутствии при проведении отвода – если люди собрались рисковать своими жизнями, чтобы обеспечить его город и его завод природным газом, то он разделит риск. Операция прошла без сучка и задоринки, и имя Садовникова почтенно произносилось в обществе жителей Воткинска.

Ни он, ни люди, живущие в Воткинске, не знали, что живут взаймы. Завод производил баллистические ракеты. Однако к 1977 году СССР и его заклятый враг, США, уже как 10 лет вели переговоры о системе контроля над вооружениями, которая ограничила работу завода и других подобных ему объектов, как на территории СССР, так и на территории США.

Этот дипломатический эксперимент поначалу дал сбой. 1 июля 1968 года американский президент Линдон Джонсон смог помочь продвинуть Договор о нераспространении ядерного оружия (NPT)²⁰, который был подписан США, Советским Союзом и еще 59 странами. Подписание договора породило еще более амбициозный диалог о контроле над вооружениями. 19 августа 1968 года СССР сообщил, что готов принять Линдона Джонсона в Москве на большом саммите, где контроль над вооружениями будет занимать центральное место в повестке дня. Днем позже советские танки въехали в Чехословакию, подавив попытки провести в этой стране реформацию. Действия в Чехословакии Джонсон назвал «агрессией». Саммит был отменен, а Джонсон ушел со своего поста в связи с его неосуществившейся мечтой о том, чтобы остановить гонку вооружений.

Преемник Джонсона Ричард Никсон вступил в должность, столкнувшись с теми же реалиями, сдерживавшими его предшественника, когда дело касалось американо-советского контроля над вооружениями во Вьетнаме, на Ближнем Востоке, в Китае. Все сомнения в срочности дипломатических переговоров испарились, когда в январе 1969 года Никсон был проинформирован о едином интегрированном оперативном плане (SIOP)²¹ – план США в ведении ядерной войны. Столкнувшись с тем фактом, что у США был лишь один план войны, при претворении которого погибли бы 80 млн советских людей и столько же американцев, Никсон предпринял новые дипломатические усилия, кульминацией которых стали переговоры американцев и русских, друг напротив друга, в Хельсинки, 19 ноября 1969 года. Этот процесс вошел в историю, как переговоры по ограничению стратегических вооружений (SALT)²².

С точки зрения Александра Надирадзе и Владимира Садовникова, переговоры представляли интерес в той мере, в которой они включали сложные теории о количествах и типах ракет, которые будут разрешены в арсеналах каждой страны. SS-16 с единственной боеголовкой находилась в невыгодном положении, поскольку эти формулы подсчета распространялись на ракеты, способные нести несколько боеголовок. (Хотя ее конструкция была спроектирована так, чтобы она могла доставлять три независимо нацеленные боеголовки, SS-16 была испытана только с одной боеголовкой и впоследствии оперативно размещена в той же конфигурации).

Более того, США предлагали прямой запрет на мобильные ракеты, что поставило бы SS-16 вне закона до того, как эти ракеты достигли бы эксплуатационной пригодности. В конце концов Советы и их американские коллеги согласились ограничить общее количество межконтинентальных баллистических ракет, которые могла иметь каждая сторона, однако оставили мобильные ракеты на столе переговоров. Это соглашение было кодифицировано 26 мая 1972 года, когда Ричард Никсон вместе с Леонидом Брежневым собрались во Владимирском зале Большого Кремлевского дворца, чтобы подписать временное соглашение по ограничению стратегических вооружений.

Ракета

Временное соглашение SALT создало непредвиденные проблемы для Советского Союза. Недостаток в существующих структурах ракет средней дальности и неспособность советской оборонной промышленности предоставить какие-либо жизненно важные изменения сделали Советы уязвимыми для ядерных сил НАТО. Чтобы компенсировать это, СССР переустановил 120 ракет шахтового базирования, которые были направлены для прикрытия целей в Китае, направив их на объекты в Западной Европе. Тем не менее эти ракеты были межконтинентальными баллистическими, и поэтому их дальнейшее использование, согласно РСМД, ставило Советы в крайне невыгодное положение, когда дело касалось их общей стратегической силы.

Дмитрий Устинов находился в уникальном положении, чтобы инициировать политику в ответ на новую реальность, продиктованную временным соглашением SALT. Так, в 1971 году Надирадзе был уведомлен Устиновым о начале проектных работ по новой ракете средней дальности. Менее чем через год после подписания временного соглашения SALT, 28 апреля 1973 года, ЦК санкционировал полномасштабную разработку того, что должно было стать ракетой «Пионер», известной на Западе, как SS-20 SABER.

Факт, что SS-20 была создана на основе той же базовой технологии, что и SS-16, значительно упростил конструкцию и производство ракеты. SS-20 включал в себя первые две ступени SS-16, двигатель и боевую ступень т. н. «автобус». Учитывая сходство между ракетами, было принято решение использовать ту же мобильную стартовую платформу, что и для SS-16. Это значительно упростило монтажные работы, выполняемые в Воткинске, поскольку специальные инструменты и оборудование, используемые на SS-16, были совместимы с SS-20.

Программа летных испытаний SS-20 проводилась одновременно с заключительной фазой испытаний SS-16. В период с 21 сентября 1974 года по 9 января 1976 года было проведено 20 пусков с испытательного пускового комплекса в Капустином Яру (первый испытательный полет SS-20 состоялся на старом испытательном месте ракеты V-2 – намек на причины создания программы). SS-20 прошла все свои технические и эксплуатационные испытания, и в августе 1976 года был развернут первый полк этих ракет с 9 пусковыми установками. Одновременно с этим Воткинск начал серийное производство SS-20.

Решение об использовании SS-20 было принято после саммита во Владивостоке, состоявшегося 23–24 ноября 1974 года, между президентом Джеральдом Фордом (заменившим опального Ричарда Никсона, который в 1973 году вынужден был покинуть свой пост из-за последствий Уотергейтского скандала) и уже нездоровым Леонидом Брежневым. Срок действия временного соглашения SALT истекал в 1977 году, и как американская, так и советская стороны, стремились закрепить последующее соглашение SALT II, которое одновременно сохранило бы договоренности, достигнутые в первоначальном соглашении, и расширило бы сферу ограничения и сокращения вооружений. Хотя саммит Форда и Брежнева не привел к заключению нового договора, на нем состоялся обмен конфиденциальными меморандумами, в которых подробно излагались некоторые пункты соглашения, достигнутые на встрече во Владивостоке. Было отмечено, что соглашения вступят в силу в октябре 1977 года и останутся в силе до декабря 1985 года.

Дмитрий Устинов стремился повысить стратегическое значение SS-20, разрешив Надирадзе провести масштабную модернизацию, в результате чего, по сути, была создана совершенно новая ракета, известная как «Пионер УТТХ» (улучшенные тактико-технические характеристики), нечто большее, чем просто адаптация первых двух ступеней SS-16, как это было в случае с первоначальным вариантом SS-20. «Пионер УТТХ» имел новые ракетные двигатели, имеющие больший радиус, чем у прототипа; улучшенное наведение и управление, большую точность, чем у оригинального «Пионера».

Постановление Совета министров, разрешающее Надирадзе приступить к разработке «Пионера УТТХ», было подписано 19 июля 1977 года. К 1979 году Надирадзе и Воткинский завод были готовы начать испытания новой ракеты. Первый пуск состоялся в августе 1979 года, пуски продолжались до августа 1980 года, всего состоялось 10 полетов. «Пионер УТТХ» был принят на вооружение советскими ракетными войсками стратегического назначения в апреле 1981 года. Под руководством Устинова Садовников и Воткинский завод начали производство ракет по ускоренному графику. К концу 1981 года было произведено около 180 ракет, что являлось частью плана, предусматривавшего поставку более 600 «Пионеров» в Ракетные войска стратегического назначения к 1987 году.

В 1981 году работа над этой ракетой принесла Садовникову вторую золотую звезду Героя Социалистического Труда, а также еще один орден Ленина. Обе награды вручал сам Устинов. Более того, эти проекты укрепили отношения между Устиновым и Садовниковым. Министр обороны так часто приезжал в Воткинск, чтобы наблюдать за работой над этими ракетами, что на окраине города была построена специальная дача для Устинова и его окружения, чтобы отдыхать во время их пребывания в городе.

Даже в это время процветания Устинов стремился оградить Надирадзе и Воткинский завод от превратностей контроля над вооружениями. Избрание нового президента Джимми Картера в ноябре 1976 года положило конец господству Генри Киссинджера в области американского контроля над вооружениями. Генри был дипломатом с многолетним стажем, который работал в Белом доме при Никсоне и Форде в качестве госсекретаря и советника по национальной безопасности. Картер был заинтересован в продвижении контроля над вооружениями с Советским Союзом, что означало формализацию временных соглашений SALT-II, которые были заключены во Владивостоке еще в 1974 году, в форме договора.

В течение многолетних долгих и утомительных переговоров Устинов скрывал от общественности работу Надирадзе над мобильными ракетами, сопротивляясь всем попыткам США запретить их. Однако развертывание SS-20 затруднило эти усилия. В оценке ЦРУ советских ядерных сил 1976 года отмечалось, что «сходство между двумя системами затруднит для нас определение того, развертывают ли Советы межконтинентальные баллистические ракеты SS-X-16 с пусковыми установками SS-X-20 (обозначение «X», указывающее на ракетную систему, все еще в стадии разработки). Американские переговорщики, следуя примеру ЦРУ и опасаясь сценария «прорыва», при котором Советы должны были преобразовать существующие ракеты SS-20 в SS-16, способные нести межконтинентальные баллистические ракеты, указали, что единственный способ проверить соглашение SALT-II с использованием технических средств (т. е. спутников) – это соглашение Советского Союза с полным запретом SS-16 при гарантии, что любые наблюдаемые мобильные ракеты будут относиться только к разновидности SS-20.

Устинову ничего не оставалось, как согласиться с этим положением. Но он стремился сохранить как можно больше продукции Надирадзе и Воткинского завода. Его первое решение, противоречащее согласованным положениям договора SALT-II, который тогда находился в стадии разработки, состояло в том, чтобы сохранить ракету SS-16 в советском арсенале, хотя и в уменьшенном количестве – до 42 ракет, в отличие от 100 или около того ракет, утвержденных в соответствии с планом Центрального комитета. Несколько полков межконтинентальных баллистических ракет в районе Плесецка содержались в огромной секретности. Ракеты же, произведенные в Воткинске, были помещены на «боевое хранение». Мобильные пусковые установки для SS-16, которые должны были быть ликвидированы, согласно положениям SALT-II, вместо этого были перенаправлены в программу SS-20, поскольку они использовали один и тот же носитель.

Переговоры SALT-II, однако, открыли окно для проекта новой мобильной межконтинентальной баллистической ракеты. Бюро Надирадзе представило предложение по новой мобильной межконтинентальной баллистической ракете «Тополь» или SS-25 «Серп», которое было одобрено Совмином 19 июля 1977 года. Ракета SS-25 была усовершенствована по сравнению с SS-16 и была создана на основе той же технологии, что и ракета SS-16/SS-20, включив в себя многие усовершенствования, которые были внедрены в ракету «Пионер УТТХ». Однако договор SALT-II, по которому тогда велись переговоры, предусматривал запрет на развертывание новых ракетных систем. Устинову удалось включить в текст договора положение, допускающее разработку новой «легкой межконтинентальной баллистической ракеты» при условии, что ее тактико-технические характеристики не превышают 5 % от ракетной системы, которую она должна была заменить.

Признать, что SS-25 был продолжением семейства SS-16/SS-20, означало бы просто реанимировать проблему контроля, которая, в первую очередь, привела бы к запрету SS-16. Вместо этого Устинов обозначил новый SS-25, как RT-2РМ, указав, что он происходит от совершенно другой ракетной системы, RT-2M или SS-13 SAVAGE. В 1973 году бюро Надирадзе было поручено взять на себя модернизацию SS-13 от другого конструкторского бюро «Арсенал». В 1974 году Надирадзе включил многочисленные технологические инновации в модернизацию SS-13, особенно в конструкцию корпуса двигателя и состав твердого топлива, выпустив новую ракету, известную под советским обозначением РТ-2М. Эта модификация была произведена вне Воткинского завода, который в то время был полностью занят разработкой SS-16/SS-20. Обозначив, SS-25 как разновидность SS-13, афера Устинова сохранила SS-25 и гарантировала дальнейшее экономическое процветание Воткинска.

Ракеты означали деньги, а деньги означали, что Садовников мог продвигать интересы своего завода, его рабочих, их семей и других граждан Воткинска. Когда дело касалось оборонной промышленности, существовала огромная конкуренция за ресурсы государства, и не каждый завод или конструкторское бюро получали такую прибыль, как Воткинсий завод и бюро Надирадзе.

Причина их успеха отчасти заключалась в высоком качестве продукта. Но Воткинск также получал больше, чем положено по оборонным контрактам. В первую очередь это было потому, что Устинов финансировал проекты по своему усмотрению.

Садовников знал: в руководстве его страны понимали, что продукция заводов, таких как его, способствует обострению напряжения между США и СССР. Сам же Устинов был реалистом в отношении ядерного оружия. «Может ли кто-нибудь в здравом уме всерьез говорить о какой-либо ограниченной ядерной войне?» – цитировались слова министра обороны в выпуске «Правды» от 25 июля 1981 года. «Должно быть совершенно ясно, что действия агрессора мгновенно и неизбежно вызовут сокрушительный контрудар другой стороны. Никто, кроме совершенно безответственных людей не может утверждать, что ядерная война должна вестись по заранее принятым правилам, когда ядерные ракеты взрываются «по-джентельменски» над строго обозначенными целями и щадят население».

Но поддержка Устиновым развертывания ракеты SS-20 в конце 1970-х годов привела к ответу Америки – развертывание в Европе усовершенствованных крылатых ракет «Першинг II» и ракет наземного базирования, которые Советы рассматривали как экзистенциальную угрозу. «Американские «Першинг» и крылатые ракеты, запланированные к размещению в Европе, – заявил Устинов на встрече министров обороны стран Варшавского договора в октябре 1983 года, – являются частью стратегии достижения превосходства над странами Варшавского договора и нанесения первого ядерного удара».

Речь Устинова была произнесена в разгар ежегодных военных учений США и НАТО, известных как REFORGER («Возвращение войск в Германию»). Повторение этих учений в 1983 году, известных как «Осенняя кузница «83», было особенно масштабным, в нем участвовали десятки тысяч военнослужащих и тысячи единиц техники и самолетов. Они имитировали крупномасштабный конфликт с Варшавским договором, кульминацией которого стали двухнедельные командно-штабные учения, «Опытный лучник» (Able archer), имели чрезвычайно реалистичный сценарий: НАТО планирует применение ядерного оружия против стран Варшавского договора и Советского Союза.

Учения «Осенняя кузница «83» привлекли особое внимание Советского Союза. «Опасный характер военных учений США и НАТО в последние годы привлекает внимание», – сказал Устинов «Правде» 19 ноября 1983 года – через две недели после завершения Able Archer. «Эти учения характеризуются огромным размахом, и их становится все труднее отличить от реального развертывания вооруженных сил для агрессии».

Советский Генштаб разделял выводы Устинова, отметив в отчете о результатах операции, опубликованном 2 февраля 1984 года, что «в 1983 году [учения] проходили в таком масштабе и были так близки к реальной боевой обстановке, что… было трудно уловить разницу между отработкой тренировочных вопросов и фактической подготовкой крупномасштабной агрессии». В статье отмечалось, что учения 1983 года были репетицией «ограниченной ядерной войны», инициированной НАТО.

В замечаниях, опубликованных «Правдой», Устинов отметил, что Советский Союз не станет бездействовать перед лицом таких угроз. «Резкое обострение международной обстановки, – писал Устинов, – предъявляет еще более высокие требования к уровню подготовленности советских Вооруженных сил, к совершенствованию их управления и технического оснащения».

«Техническое оснащение» включало ракеты, произведенные Садовниковым на его заводе. Действительно, все советские ракеты SS-20 – детище Воткинского завода – были приведены в боевую готовность во время учений «Осенняя кузница». Начальник советского Генштаба маршал Николай Огарков находился на укрепленном подземном командном пункте во время заключительной фазы учений «Опытный лучник» и получал последние разведданные каждые шесть часов. Командующий советскими Ракетными войсками стратегического назначения маршал Владимир Толубко также наблюдал за учениями НАТО.

Советская доктрина, в то время известная, как «запуск под атакой», предполагала задействование всех советских стратегических ядерных сил для всеобъемлющего ответного удара в тот момент, когда будет сделан вывод, что против СССР было начато ядерное нападение. Этот удар бы накрыл Европу и Соединенные Штаты более чем 12 000 ядерных боеголовок, включая более 900 боеголовок мощностью 150 килотонн, которые несли более 300 мобильных пусковых установок SS-20, находившихся в то время на вооружении.

Однажды принятое решение о запуске дошло бы до советского ядерного арсенала в течение 30 секунд.

В середине июля 1982 года, перед «Осенней кузницей «83» и «Опытным лучником», американские и советские переговорщики по контролю за вооружениями сели друг напротив друга в Женеве, для предварительных переговоров о ядерных силах средней дальности (РСМД). Решение США разместить «Першинг-П» и крылатые ракеты в Европе в ответ на размещение советскими войсками ракет SS-20 явилось поводом для срочности этих переговоров. Однако атмосфера не была позитивной. Президент Рональд Рейган выдвинул новую переговорную позицию, основанную на предпосылке, что США откажутся от размещения своего оружия в Европе, если Советский Союз избавится от своего арсенала SS-20. Устинов в статье в «Правде», опубликованной накануне переговоров, отклонил это предложение. «Этот нулевой вариант, – заявил Устинов, – предназначен для того, чтобы принудить Советский Союз к одностороннему разоружению».

23 ноября 1983 года, когда переговоры зашли в тупик, советская делегация вышла из переговоров с США относительно сокращения ядерных сил средней дальности, что было поддержано Устиновым. Советы аналогичным образом прекратили свое участие в переговорах по Договору о сокращении стратегических наступательных вооружений (START)²³ 8 декабря 1983 года. Садовников следил за переговорами, будучи всегда готовым к любым событиям, которые могли повлиять на экономические интересы его завода. С прекращением переговоров о контроле над вооружениями Садовникову больше не нужно было беспокоиться – ракеты продолжали бы покидать производственный цех завода, и заказы на новые ракеты продолжали бы поступать.

Но кризис «Осенней кузницы «83» вынудил как США, так и СССР четко признать, что статус-кво был неустойчивым. Ракеты «Першинг II» начали поступать в Европу в ноябре 1983 года. Со скоростью, в девять раз превышающей скорость звука, ракеты могли поразить Москву в течение 6–9 минут после запуска. Будущий генеральный секретарь Михаил Горбачев сравнил это с «заряженным пистолетом, направленным нам в голову». Даже президент Рейган признал эту реальность, отметив в своем обращении к Генассамблее ООН 24 сентября 1983 года то, что США и Советскому Союзу необходимо «расширить процесс контроля над вооружениями, чтобы создать более широкий зонт, под которым он может действовать – «дорожную карту», если хотите, показывающую, к чему в ближайшие 20 лет или около того могут привести эти индивидуальные усилия».

Обычно вопросами, связанными с контролем над вооружениями, такими как подготовка ответа на заявление Рейгана, занимался Устинов. Но вскоре после выступления президента США министр обороны СССР заболел. В его отсутствие Министерство иностранных дел вышло вперед в вопросе контроля над вооружениями. В кулуарах дебатов Генассамблеи 1984 года президент Рейган встретился с министром иностранных дел СССР Андреем Громыко, в ходе которых они обсудили предложенную Рейганом концепцию «зонта» для переговоров по контролю над вооружениями. Два человека договорились начать работу над будущими встречами, и к 22 ноября 1984 года официальные лица США и СССР объявили, что возобновят переговоры по контролю за вооружениями в начале следующего года, 7 января 1985 года.

Кончина Устинова была внезапной и неожиданной. 27 сентября 1984 года он впервые председательствовал на вручении наград генеральному секретарю Черненко, которого Устинов лично наградил званием Героя Социалистического Труда. Затем Устинов посетил военно-политическое совещание, на котором пожаловался на болезнь, и был доставлен в больницу. У Устинова была диагностирована запущенная пневмония, которая переросла в сепсис. К декабрю было принято решение, что ему потребуется операция, но, как только врачи вскрыли его, то обнаружили множество проблем со здоровьем, включая склероз и другие признаки почечной недостаточности. Во время операции у Устинова началось сильное кровотечение, и в конце концов он скончался. Ему было 76 лет.

У подножия гроба Устинова лежали 40 красных бархатных подушек, на которых были разложены его медали и ордена: усыпанная бриллиантами маршальская звезда, медаль Героя Советского Союза и два ордена Героя Социалистического Труда, 11 орденов Ленина и десятки других медалей за службу советской стране на протяжении всей жизни.

Но для Садовникова Устинов был чем-то большим, чем просто россыпь медалей. Он был наставником, другом и источником жизненно важных для Воткинского завода контрактов на ракеты, предназначенные для Советской армии.

Договор

О смерти Устинова не было объявлено по обычным каналам. Вместо этого Михаил Горбачев, который в 1978 году стал самым молодым членом Центрального комитета Коммунистической партии в возрасте 47 лет и, по общему мнению, был очевидным наследником больного Константина Черненко (Горбачев председательствовал на заседаниях Политбюро в отсутствие Черненко), сделал заявление во время поездки в Соединенное Королевство, где он пытался улучшить отношения между двумя странами. «У нас произошла большая и трагическая потеря, – объявил он в заявлении, распространенном для журналистов. – Скончался министр обороны Дмитрий Устинов, наш старый друг и соратник по оружию».

Горбачев прервал свою поездку в Великобританию, чтобы вернуться в Москву на похороны Устинова. Однако перед отъездом он выразил свое разочарование нынешним состоянием отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами. «Особенно важно, – сказал Горбачев, – осознать, что гонка вооружений не может и не способна обеспечить безопасность государства».

Эти слова тяжелым грузом легли на плечи военных промышленников, таких как Владимир Садовников. Контроль над вооружениями существовал на протяжении всего его пребывания на посту директора Воткинского завода. Но теория разоружения всегда нивелировалась реальностью оборонных потребностей Советского Союза, которые, с точки зрения создателей баллистических ракет, были определены Дмитрием Устиновым. У Садовникова никогда не было причин сомневаться в своей уверенности в том, что пока Устинов является министром обороны, у Воткинского завода будет много работы.

Встреча 7 января 1985 года в Женеве между госсекретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Громыко состоялась согласно графику. Хотя между ними по-прежнему существовали разногласия, оба дипломата согласились, что нужно найти способ остановить гонку вооружений, включая возобновление переговоров о сокращении их соответствующих ядерных вооружений стратегической и средней дальности. Садовников и прежде слышал такие разговоры, но все же его завод продолжал производить ракеты.

Затем, 10 марта 1985 года скончался Константин Черненко. Владимир Садовников снова оказался в Москве, чтобы поприсутствовать на государственных похоронах. Обычно после смерти генерального секретаря Центральному комитету требуется несколько дней, чтобы объявить преемника. Так было и после смерти Брежнева, и после смерти Андропова. Однако в случае с Черненко о его замене было объявлено всего через 4 часа 15 минут после того, как общественность была уведомлена о кончине генерального секретаря.

В своей приветственной речи Михаил Горбачев ясно дал понять, что его приоритетом будет экономическое развитие Советского Союза. «Мы должны добиться решительного поворота в переводе национальной экономики на рельсы интенсивного развития, – объявил он. – Мы должны, мы обязаны достичь в короткие сроки самые передовые научно-технические позиции, самый высокий мировой уровень производительности общественного труда».

Эти слова мало что означали для Садовникова хотя бы по той причине, что Воткинский завод уже работал на высочайшем уровне научно-технических достижений, когда дело касалось производства баллистических ракет. Однако, когда он слушал речь Горбачева, стало ясно, что разработка, о которой говорил новый генсек, не включала в себя Воткинский завод и его ракеты. Горбачев сослался на возобновившиеся переговоры по контролю над вооружениями, которые тогда велись в Женеве. Горбачев заявил, что Советский Союз стремился «к реальному и значительному сокращению запасов вооружений, а не к разработке новых систем вооружений».

Воткинский завод как раз занимался разработкой «новых систем вооружений»; Горбачев теперь открыто говорил о том, чтобы покончить с делом всей жизни Садовникова, инженеров и рабочих, нанятых им, даже несмотря на то, что они были далеки от достижения соглашения, если действительно такие высокие цели могли быть достигнуты. Переговоры SALT затянулись на десятки лет, а масштабы работ на Воткинском заводе только увеличились. Соглашения SALT касались ограничений вооружений, а не сокращений, и их можно было проверить с помощью так называемых «технических средств» – спутников-шпионов и других средств дистанционного сбора информации. Сокращения были совершенно другим вопросом, требующим уровня проверки, недостижимого в прошлом – инспекции на местах, предполагающие американское присутствие, которые требовались США хотя бы по той причине, что Советы всегда принципиально возражали против этого. Не было никаких оснований полагать, что США смогут убедить Советский Союз согласиться на такой уровень вторжения в свой суверенитет в ближайшее время.

Но перемены витали в воздухе. В Женеве высокопоставленный посол США Макс Камплеман на переговорах выдвинул требование США о том, чтобы любой будущий договор о контроле над вооружениями между США и Советским Союзом включал инспекции на местах. Его советский коллега, посол Виктор Карпов не отверг эту позицию сразу. «Мы попытаемся заключить соглашение, которое будет проверяться двумя сторонами, не только Соединенными Штатами, но и Советским Союзом, – сказал Карпов журналистам позже. – Вы можете быть уверены в этом».

Комментарии Карпова были сделаны 12 марта 1985 года. Два дня спустя Михаил Горбачев произнес надгробную речь в честь Черненко, когда его тело было похоронено у стен Кремля, недалеко от того места, где прах Устинова был помещен всего за три месяца до этого. Когда гроб с телом Черненко был установлен лицом к кремлевскому Мавзолею, Горбачев и другие лидеры СССР поднялись на Мавзолей, чтобы засвидетельствовать свое почтение. В отличие от предыдущих церемоний погребения, последовавших за государственными похоронами, его не сопровождали военные. Это не могло не ускользнуть от внимания Садовникова и его коллег по цеху.

Для Воткинска это были бурные времена. В дополнение к продолжению интенсивного производства «Пионер УТТХ» Устинов перед своей смертью поручил Надирадзе и Воткинску разработать следующую модификацию этой ракеты, известную как «Пионер-3». Их должны были развернуть на советском Дальнем Востоке и направить на американские радары раннего предупреждения в Аляске и Северной Дакоте, на радар для сбора разведданных, расположенный на острове Шемья на Алеутских островах, и на базу подводных лодок США, расположенную в Бангоре, штат Вашингтон.

Совместно с проектом модификации «Пионер-3»/88-20 на Чукотке Надирадзе было поручено создать еще более совершенную ракетную систему, предназначенную для противодействия запланированному размещению в Западной Германии усовершенствованных ракет средний дальности Pershing-Il. Основываясь на второй и третьей ступенях ракеты «Тополь»/88-25 и используя распределительную шину с тремя боеголовками «Пионер-3»/88-20, Устинов представил новую ракету, известную как «Скорость», которая будет развернута в странах Варшавского договора с единственной целью – «Першинг II» и системы крылатых ракет средней и малой дальности наземного базирования, развернутые США.

«Скорость» существовала не только в теории – Надирадзе работал над этой идеей с 1982 года. 23 ноября 1983 года, основываясь на предварительной работе, Устинов распорядился, чтобы Надирадзе в кратчайшие сроки воплотил концепцию с чертежной доски в жизнь. Министерство обороны опубликовало технические и тактические требования к ракете в декабре 1983 года, и Устинов протолкнул разрешение через Совмин 9 января 1984 года. К апрелю 1984 года ВПК утвердил график производства и развертывания системы «Скорость». Бешеные темпы, с которыми ракета прошла путь концепции до утвержденной операционной системы – шесть месяцев – свидетельствуют не только о серьезности, с которой Устинов относился к необходимости реагирования на развертывание систем средней и малой дальности США, но и о его абсолютном авторитете, когда дело касалось вопросов обороны, особенно связанных с баллистическими ракетами.

Схема развертывания «Чукотка/Скорость» была уловкой Устинова для того, чтобы довести проблему ракет средней и малой дальности (РСМД) до конца. Одновременно угрожая западному побережью Соединенных Штатов и американским системам РСМД в Европе, Устинов надеялся заставить США вернуться за стол переговоров, где советское развертывание стало бы предлогом убрать американские системы РСМД. Цель состояла в том, чтобы вернуть военный баланс туда, где он был до того, как США развернули «Першинг II» и системы крылатых ракет средней и малой дальности наземного базирования в Европе. Это представляло собой опасную эскалацию, к которой Советы относились сдержанно.

Но Устинов единолично отдавал приказы, и не существовало ничего, что могло противостоять ему.

Параллельно с работой над проектом Устинова «Чукотка/Скорость» Надирадзе и Воткинский завод продолжали свои усилия в отношении межконтинентальных баллистических ракет SS-25. Первоначальные летные испытания ракеты SS-25 были проведены с испытательного полигона Капустин Яр 27 октября 1982 года. Испытания провалились. Надирадзе работал над устранением проблем, прежде чем провести вторые ракетные испытания в Плесецке 8 февраля 1983 года. Эти испытания уже были успешными, и массовое производство ракет SS-25 ожидалось в начале 1985 года.

На момент похорон Устинова Воткинский завод продолжал производить ракету SS-20 с годовым объемом в 65 единиц, а также ракету малой дальности, известную как «Ока», или SS-23 SPIDER, около 60 штук которых ежегодно сходили с конвейера. Но в разработке находились более новые проекты. В следующем году должно было начаться серийное производство SS-25; еще не успели высохнуть чернила на постановлении СССР № 696–213 от 21 июля 1983 года, касающегося проектирования еще более современной межконтинентальной баллистической ракеты «Курьер». Эта ракета была настолько секретной, что у НАТО не было для нее специального обозначения. Разработанная в результате консультаций с командующим РВСН В.Ф. Толубко, который следил за созданием в США малой межконтинентальной баллистической ракеты, известной как «Мидгетмен», ракета «Курьер» была построена на основе достижений в области технологий твердого топлива, имела мощные и легкие карбоновые двигатели, для которых использовалась современная твердотопливная смесь. Конструкторское бюро Надирадзе только что завершило концептуальную работу над этой ракетой, когда умер Устинов.

Нация похоронила своего героя и проявила соответствующий уровень уважения, переименовав город Ижевск в Устинов. Дмитрий Устинов за более чем 43 года работы на самых высоких уровнях советской оборонной промышленности накопил столько власти и влияния, что после его смерти образовался огромный вакуум. Из-за паралича, вызванного смертью Устинова в бесстрастной советской системе, Михаил Горбачев (который занял пост генерального секретаря в марте 1985 года после последовавших смертей Юрия Андропова и Константина Черненко) смог заполнить эту пустоту с относительной легкостью. Одним из его первых действий на посту генерального секретаря было назначение нового министра обороны Льва Зайкова. Зайков был бывшим директором завода военной промышленности и сам по себе способным политиком, занимавшим пост 1-го секретаря Ленинградского обкома КПСС.

Следующим шагом Горбачева было прекращение программы Устинова «Чукотка/Скорость», которую генсек счел излишне провокационной. Все приготовления к размещению «Пионера-3»/33-20 на Чукотке были приостановлены, и программа «Скорость» была остановлена. Надирадзе и Садовников продвигали эту программу стремительными темпами настолько, что к 1 марта 1985 года уже было изготовлено около 10 ракет «Скорость» и проведены первоначальные летные испытания. Испытание было неудачным – ошибка привела к отказу сопла после запуска. Но проблему легко устранили, и Надирадзе был уверен, что он вернет программу в нужное русло в кратчайшие сроки. Однако, как только Горбачев был проинформирован о ракете и ее назначении, он приказал прекратить все работы; девять оставшихся ракет «Скорость» и все опытные образцы пусковых установок были сданы на хранение.

Но самое большое изменение произвел сам Горбачев. При Устинове Политбюро наблюдало, пока тот разрабатывал варианты политики, которые впоследствии представлялись как свершившийся факт. Горбачев изменил ход событий, заранее договорившись с новым министром обороны Сергеем Соколовым и новым министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе о выработке согласованной политики, передав затем Зайкову полномочия решить этот вопрос бюрократическим путем.

Быстро стало ясно, что старая советская позиция по контролю за вооружениями и видение контроля над вооружениями Горбачевым – несовместимы. Горбачев публично отделял переговоры по РСМД от других и упрощал Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений путем прямого сокращения стратегических вооружений на 50 %. То, что он предлагал, не только противоречило согласованной советской позиции на переговорах, но и угрожало существующим крупным контрактам на поставки оружия.

Чтобы умерить энтузиазм Горбачева, Сергей Соколов предложил, чтобы Советский Союз завершил полное ядерное разоружение в течение 15 лет, полагая, что непрактичность такой позиции замедлит лихорадочный темп разоружения, на котором, казалось, настаивал Горбачев. К большому удивлению Соколова, тот принял эту идею, представив ее миру в речи 15 января 1986 года, где предложил «полное ядерное разоружение» к концу тысячелетия. Более того, приняв предложенную Соколовым пилюлю с ядом, Горбачев подорвал любые возражения Министерства обороны и военных, которые возникали против принятия Советами американской версии той же пилюли, но уже под названием «Нулевой вариант».

Теперь все было подготовлено для знаменитой встречи Горбачева с Рональдом Рейганом в Рейкьявике, Исландия, 11–12 октября 1986 года. Хотя саммит не принес ощутимых результатов, он дал Горбачеву шанс сформулировать основные политические инициативы, которые послужили основой для будущего договора о РСМД и Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений. Вскоре Горбачев бросил вызов США, сначала предложив ликвидировать все виды оружия РСМД в Европе, разрешив разместить к востоку от Урала (для Советов) и на территории США (для американцев) по 100 боеголовок. Самое удивительное, что Советы поддержали строгие процедуры проверки, включающие в себя инспекции на местах. После прохладного американского выступления Горбачев в марте 1987 года повысил ставку, предложив «Глобальный ноль» – всеобщий запрет в отношении ракет средней и малой дальности.

Советские военные были возмущены тем, что их исключили из обсуждений, приведших к появлению «Глобального нуля» в качестве советской политики. Они оказались в еще большем недоумении, когда в ответ на предложение «Глобального нуля» США, в свою очередь, согласились, но настаивали на том, чтобы был односторонний запрет на ракету малой дальности SS-23 (также произведенную на Воткинском заводе), включенную в список ликвидируемых систем вооружения. На встрече с официальными лицами США в Вашингтоне, округ Колумбия, в сентябре 1987 года Эдуард Шеварднадзе согласился с американскими требованиями и затем вернулся в Москву за согласием Горбачева. Дорога к успешному заключению Договора о РСМД была проложена – Советам и американцам осталось только договориться, как идти по этому пути вместе.

Для Садовникова приход Михаила Горбачева на советскую политическую сцену был глотком свежего воздуха. Садовников был избран депутатом 27 съезда КПСС, проходившего 25 февраля – 6 марта 1985 года в Москве. Это было первое крупное мероприятие Горбачева с тех пор, как он стал генеральным секретарем, и Садовников был без ума от него. «Он – второй Ленин». Он рассказал об этом своим коллегам по возвращении со съезда. Садовников был доволен способностью Воткинского завода справиться с новыми вызовами, возникшими после призыва Горбачева к реформам. В конце концов завод создал SS-20 в рекордно короткие сроки, с опережением графика, выпустив продукт высочайшего качества. Садовников чувствовал, что адаптация к формирующимся реалиям новой советской экономики – это всего лишь очередная задача, с которой умело справятся рабочие и начальство его завода.

Ракеты по-прежнему были крупнейшим источником дохода для завода. После обширной программы летных испытаний, включавшей 17 пусков (лишь четыре из них были неудачными), первые ракеты SS-25 были поставлены в Ракетные войска стратегического назначения в июле 1985 года. Ракеты SS-20 продолжали сходить с конвейера, и в то время, как Горбачев уничтожил схему развертывания на Чукотке, работа над последующим проектом «Пионер-3» продолжалась и была близка к началу летных испытаний. Бюро Надирадзе также проводило успешные испытания ракетных двигателей для системы «Курьер» на специальном артиллерийском полигоне в подмосковном Красноармейске.

В сентябре 1987 года Садовникову сообщили, что Горбачев планирует подписать договор с США, который ликвидировал бы не только ракету SS-20, но и SS-23. Это была сокрушительная новость для директора завода. В стенах его завода находились запчасти для примерно 36 ракет SS-20, которые никогда не будут доставлены заказчику. Хуже того, из Москвы пришли плохие новости: давний партнер Садовникова Александр Надирадзе скончался от сердечного приступа вскоре после того, как его проинформировали о ликвидации SS-20 из-за требований планируемого договора о РСМД.

В то время как смерть Надирадзе практически не повлияла на работу Воткинского завода (инженерные работы по поддержке ракет SS-20/SS-25 годами ранее были переданы заместителю Надирадзе Льву Соломонову, а заместитель Надирадзе Б.Н. Лагутин также взял на себя функции главного конструктора КБ), эмоциональные последствия потери человека, который был отцом некоторых самых передовых видов оружия Советского Союза, а также наставником

и другом Саловникова и других инженеров и конструкторов, были разрушительны. На похоронах Надирадзе Садовников выразил соболезнования своим коллегам – директорам заводов, чье разочарование в связи с предлагаемым договором о РСМД и его пагубными последствиями на их средства к существованию, было ощутимым.

В ноябре 1987 года Садовникову сообщили еще одну плохую новость. Участники переговоров поздно осознали, что первая ступень SS-20 была практически идентична первой ступени SS-25. Это создавало проблему при проверке, которую можно было решить только путем постоянного присутствия американских инспекторов по вооружениям за воротами цеха окончательной сборки. Ожидалось, что Договор о РСМД будет подписан во время запланированного визита Горбачева в Вашингтон, в декабре 1987 года. Это означало, что договор вступит в силу примерно через шесть месяцев после ратификации, и теперь Садовникову предстояло подготовиться к этому беспрецедентному вторжению инспекторов из страны, «врага номер один», в город и завод, которые он построил.

Договор о РСМД был подписан 8 декабря 1987 года. Сразу после этого Виктор Протасов, директор Центрального научно-исследовательского института специального машиностроения, производившего пусковые контейнеры для ракет SS-20 и SS-25, подал в отставку в знак протеста. Садовников подумывал о подобном протесте, но гордость и чувство долга, ответственности перед своими работниками заставили его остаться.

В феврале 1988 года Владимир Садовников отправился в Соединенные Штаты с двухдневным визитом на завод «Геркулес» в Магне, штат Юта, где производилась ракета «Першинг II». Согласно условиям Договора о РСМД, советским инспекторам будет разрешено осуществлять наблюдение за заводом «Магна» аналогично контролю, который будет осуществляться их американскими коллегами в Воткинске. Садовников был приглашен в «Магну», чтобы понять взаимный характер договора в надежде, что это поможет ему лучше подготовиться к приезду американцев.

Сам Садовников столкнулся с вызовом иного рода. Крепкий 57-летний директор завода всегда был воплощением крепкого здоровья. Но дрожь, которая недавно появилась в его руках, становилась все сильнее и сильнее. В конце концов, он согласился лечь в московский стационар, где врачи сообщили плохую новость – у него была болезнь Паркинсона. Для Садовникова этот диагноз представлял собой еще одну проблему. Он верил, что сможет преодолеть это, несмотря на предостережения врачей о том, что его симптомы только усугублялись.

Борьба с влиянием Договора о РСМД на его завод и жизни рабочих, которых он любил, как собственных детей, поставила Садовникова перед совершенно другой проблемой. Однако тем не менее он был готов бороться с ней. Изменения в оборонной политике были в порядке вещей, но время, доступное для подготовки к этому вызову, так и не нашлось, а терпение граждан, на которое он рассчитывал, давно испарилось. В то время, как Садовников изо всех сил пытался найти подходящую работу для тех, кто ранее выпускал SS-20 и SS-23, ему приходили письма от разгневанных рабочих, которые обвиняли его во всех своих бедах. Перестройка, нацеленная на восстановление советской экономики, была в самом разгаре. И все же никто, казалось, не знал, что именно это было и как этого предполагалось достичь.

Первый секретарь областного комитета Коммунистической партии, союзник Горбачева набросился на то, что последний назвал «старой гвардией» – тех управляющих, кто занимал свои должности со времен Брежнева, требуя их замены более молодыми кадрами. Садовников был упомянут по имени как один из тех, кому нужно было уйти. Министр оборонной промышленности Павел Финогенов лично выступил от имени Садовникова, недвусмысленно дав понять партии, что вопросы обороны ее не касаются. Критика, однако, потрясла Садовникова, заставив его усомниться во всем, чего он достиг своей жизни. Он всегда считал себя частью эшелона, возглавляющего борьбу за построение современного социалистического рая. Теперь те, чьим именем он творил, открыто подвергали сомнению дело всей его жизни.

Владимир Садовников вернулся из своего визита в «Магну», штат Юта, сломленным человеком. Америка, говорил он своим друзьям и семье, была «страной сказок». Недосказанным осталось осознание Садовниковым того, что «враг номер один», казалось, достиг того, над чем он работал всю свою жизнь и все же потерпел неудачу: невоплощенный рай для рабочих, наполненный всем, на что гражданин мог когда-либо надеяться и даже большим.

Садовников уволился с поста директора завода вскоре после своего возвращения. Было ли это осознанием того, что он не достиг своей цели, или того, что его слабеющее здоровье помешает ему помочь Воткинскому заводу пережить предстоящие трудные времена – или и то, и другое – его время в качестве руководителя Воткинска подошло к концу. Его отставка была официально принята в начале сентября. Городу и заводу, которые он лелеял и которыми управлял последние 22 года, предстояло столкнуться с американским присутствием и изменениями, без его участия в этом.

Дитя холодной войны

Я вырос, как дитя холодной войны, как побочный продукт семьи военных эпохи 1960-х и 1970-х годов. Среди моих самых ранних воспоминаний – ожидание на военной взлетно-посадочной полосе в 1964 году, когда мой отец высаживался из транспортного самолета, который доставил его домой после шестимесячной командировки в Измир, Турция. Там он служил офицером по техническому обслуживанию истребителей-бомбардировщиков F-100, когда они находились в состоянии боевой готовности. Самолеты были полностью заправлены и загружены ядерными бомбами, пилоты сидели в кабинах, ожидая сигнала, который отправил бы их на задание по атаке целей в Советском Союзе. Это было через год после Кубинского кризиса, когда Джон Ф. Кеннеди заключил не столь секретную сделку с Никитой Хрущевым о выводе ракет с ядерным вооружением класса «Юпитер» из Турции в обмен на то, что Советы выведут свои ракеты средней и меньшей дальности SS-4 и SS-5 с ядерными боеголовками с Кубы. Развертывание F-100 на авиабазе Сигле, недалеко от прибрежного города Измир, было частью попыток американцев по изменению потенциала ядерного удара, утраченного после демонтажа ракет «Юпитер» (также базировавшихся в Сигле).

Я не был осведомлен ни о геополитических, ни о военных реалиях, связанных с командировками моего отца – я узнал об этом позже, подслушав обрывки разговоров, которые он вел с моей матерью и другими офицерами. Все, что я знал, это то, что он уехал очень далеко. Год спустя он был снова направлен на этот раз на 12 месяцев в состав 10-й эскадрильи истребителей-коммандос («Тигры Скоши»), которые были ответственны за использование нового истребителя-бомбардировщика F-5C во вьетнамском конфликте. Я мало, что знал о Вьетнаме или о причинах, по которым моему отцу пришлось отправиться туда, но мне понравились красочная нашивка эскадрильи с головой ревущего тигра и демилитаризованные 20-миллиметровые пушечные снаряды, которые мой отец привез в качестве подарков для меня.

По возвращении домой мой отец был назначен в 94-ю эскадрилью истребителей-перехватчиков (FIS), подразделение «Шляпа на ринге», прославленное Эдди Рикенбекером, самым известным асом Америки во время Первой мировой войны. Они размещались на различных авиабазах, связанных с Североамериканским командованием противовоздушной обороны (NORAD), сначала на Пейн-Филд, в Эверетте, штат Вашингтон (На месте нынешней испытательной взлетно-посадочной полосы Boeing), а затем на базе ВВС Селфридж, за пределами Детройта, штат Мичиган. 94-я летала на сверхзвуковых перехватчиках F-106 «Дельта Дарт», вооруженных ядерными ракетами класса «воздух – воздух» «Джинн». Действуя с аварийных аэродромов на Аляске, истребители F-106 регулярно перехватывали советские бомбардировщики, пролетавшие над Беринговым морем. Во время войны им пришлось бы сбивать советские самолеты своими ракетами с ядерными боеголовками, прежде чем те смогли бы достичь своих целей в Соединенных Штатах.

В июне 1969 года мой отец был направлен с 94-й FIS в Осан, Корея, в рамках наращивания американской военной мощи в регионе в ответ на захват американского эсминца «Пуэбло» и последующее уничтожение северокорейцами разведывательного самолета ВМС США. На этот раз отца не было шесть месяцев, и этот факт врезался мне в память, когда я был вынужден наблюдать, как Нил Армстронг высаживается на Луну без него (большое дело для восьмилетнего мальчика, увлеченного космической программой США). Когда он вернулся домой, мы снова переехали. На этот раз на военно-воздушную базу Вюртсмит, новый дом 94-й FIS.

У меня сохранились отчетливые воспоминания о моей комнате в то время. Мои стены украшали два плаката в рамках, на одном из которых были написаны слова первой статьи Кодекса поведения США («Я американец, сражаюсь в силах, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь в их защиту»). На другом изображен силуэт Джона Ф. Кеннеди с надписью «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас. Спрашивайте, что вы можете сделать для своей страны». Мои родители не пытались промыть мне мозги – таковы были жизнь и реальность сопляка в то время. Я все больше узнавал мир, в котором жил – на моем столе лежала карта мира, на которой Северная Корея была обведена красным. Еще один красный круг был вокруг Аляски, где мой отец часто дислоцировался с самолетом оповещения. И Вьетнам тоже был обведен, потому что в 1970 году моего дядю Рика отправили туда солдатом армии США, где он принимал участие во вторжении в Камбоджу.

В 1971 году мы снова переехали, на этот раз на Гавайи. Впервые я столкнулся с реальными масштабами оппозиции войне во Вьетнаме, когда толпы антивоенных демонстрантов собирались у главных ворот различных военных объектов на острове Оаху, скандируя свои лозунги и насмехаясь над военнослужащими и их семьями, как они въезжали на базу и выезжали с нее. Контраст между действиями протестующих и службой таких людей, как мой отец, был, по моему юному разумению, разительным. Затем внезапно война закончилась; был объявлен «Мир с честью», и протесты прекратились.

Мы жили на военно-воздушной базе Хикэм, в здании времен Второй мировой, расположенном в так называемой «Зоне 19», рядом с главной взлетно-посадочной полосой. Находясь так близко к активной взлетно-посадочной полосе, я всегда был настороже к появлению новых и странных самолетов. Был ли это SR-71 «Блэкберд», самолет-разведчик U-2 или британский бомбардировщик «Вулкан», я фиксировал их прибытие и обязательно ехал на велосипеде к отдаленным парковочным зонам, где я подкрадывался поближе, чтобы сфотографировать их своим Kodak Instamatic. Затем, в начале 1973 года, начали прибывать некоторые новые самолеты. Война закончилась, и американские военнопленные возвращались домой. Я подражал одному из своих героев, Джону Уэйну, надев браслет с именем захваченного в плен американского пилота. Военнопленных партиями доставляли из Ханоя в Северном Вьетнаме на американские базы на Филиппинах, где их осматривали перед отправкой обратно в Соединенные Штаты. Их первой остановкой на американской земле была военно-воздушная база Хикэм. Моя мать взяла за правило приветствовать каждый самолет с возвращающимися военнопленными и всегда брала меня с собой в надежде, что я смогу встретиться с «моим» военнопленным (я так и сделал и смог вернуть ему «его» браслет). Было отрезвляющей реальностью обдумать тот факт, что некоторые из этих мужчин были разлучены со своими семьями в течение многих лет. Многословие Кодекса поведения нашло еще больший отклик после этого опыта. После того, как военнопленные вернулись домой, то же самое произошло и с самолетами – их были сотни. Эскадрилья за эскадрильей истребителей, истребителей-бомбардировщиков заполняли небо над военно-воздушной базой Хикэм, приземляясь на несколько дней, прежде чем отправиться обратно на материк. Это было потрясающее зрелище – физическое проявление американской военной мощи. Я был слишком молод, чтобы задумываться о том, что это могучее оружие войны возвращается из конфликта, который мы не выиграли. Эта реальность осозналась только позже. В течение этого времени мой отец часто отправлялся во Вьетнам, помогая наблюдать за «вьетнамизацией» войны.

Но в 1975 году все его усилия и усилия правительства США были сведены на нет, когда армия Северного Вьетнама захватила Сайгон и разгромила Юг. Показ по телевидению американских пилотов, избивающих запаниковавших южных вьетнамцев, и вертолетов, сбрасываемых с американского авианосца, палуба которого была забита беженцами, приобрели еще более личный аспект, когда в июне 1975 года мои родные привезли южно-вьетнамскую семью пожить с нами несколько недель – часть спонсируемой церковью программы по оказанию помощи беженцам при переселении. Месяц спустя южно-вьетнамская семья переехала в свой новый дом в Хьюстоне, штат Техас.

В октябре 1975 года мой отец получил приказ о развертывании Объединенной военной миссии Соединенных Штатов по оказанию помощи Турции (JUSMMAT)²⁴, которая в то время функционировала как крупнейшая группа военной помощи и консультирования в Министерстве обороны США. Турция была важным американским союзником, сражавшимся бок о бок с американскими войсками во время Корейской войны, и с момента вступления в Организацию Североатлантического договора (НАТО) в 1952 году обезопасила южный фланг трансатлантического альянса от восприятия советской угрозы. JUSMMAT находился в Анкаре, столице Турции. Базового жилья не было, поэтому мы сняли квартиру в центре города.

Если мое детство на Гавайях познакомило меня с некоторыми реалиями холодной войны в Юго-Восточной Азии, то мой опыт в Турции открыл мне глаза на аспекты этого конфликта в Европе. В то время как Вьетнам стал «горячим», унося жизни и сокровища американцев с невероятной скоростью, по большому счету это было всего лишь побочное явление. Главное событие между США и Советским Союзом произошло в Европе, где миллионы людей, поддерживаемые самой большой концентрацией современной военной техники в мировой истории, столкнулись лицом к лицу на длинном фронте, протянувшемся от Полярного круга на севере до полуострова Малая Азия на юге. Турция закрепила южный фланг этой линии противостояния.

К тому времени, когда моя семья прибыла в Анкару, отношения между США и их турецким союзником были испорчены. После военного переворота греческих офицеров в июле 1974 гола, целью которого было объединение Кипра с Грецией, турецкие военные предприняли десантную операцию, целью которой была защита турецкого населения Кипра. К августу 1974 года турецкая армия оккупировала около 40 % территории острова. В декабре 1974 года конгресс США ввел эмбарго на поставки оружия, запрещавшее продажу американской военной техники и другой военной помощи Турции, которое вступило в силу в январе 1975 года.

Мы жили «экономно» (то есть не на базе) в съемной квартире в шикарном районе Каваклидере, старом винодельческом районе, который был открыт для застройки в 1925 году двухэтажными жилыми домами, предназначенными для растущего класса государственных служащих. Мы арендовали первый этаж одной из таких квартир. А наши арендодатели (владельцы) жили на верхнем этаже. Остальная часть американского сообщества жила, как и мы, разбросанная по всему городу на арендованных квартирах. Мы все выучили турецкий (некоторые лучше других – я два года изучал турецкий язык в средней школе и получил квалификацию «переводчика» в местном отряде бойскаутов) и часто посещали турецкие магазины и рестораны.

«Сердцем» американского сообщества, однако, была авиабаза ВВВ США Балгат, на окраине Анкары, где размещались магазин (где мы могли приобрести ограниченное количество американских консервов и мяса), кинотеатр (где мы могли смотреть голливудские фильмы примерно через шесть месяцев после их выхода в США) и школа для 1-12 классов. Здесь также были охотничий клуб, конюшня для верховой езды, молодежный клуб, где дети могли собраться после школы, и множество спортивных площадок, которыми пользовались как дети, так и взрослые. База обслуживалась двумя «автобусными линиями» (в основном синим школьным автобусом ВВС), которые регулярно курсировали по двум маршрутам через город. В Балгате также находилась штаб-квартира организации, известной как TUSLOG²⁵ или Турецко-американская логистика, обозначение прикрытия для широкого спектра отдельных военных подразделений, или Dets²⁶, разбросанных по всей Турции. Некоторые из них базировались в Балгате. Как дети военных, мы все были знакомы с их работой, и поэтому миссии этих различных Dets были хорошо известны сплоченному американскому сообществу, где ничто не было тайным, даже секреты. Например, Det 4–1 был подразделением авиации и связи, которое поддерживало Det 4, сверхсекретную станцию электронного перехвата, работавшую недалеко от прибрежного города Синоп на Черном море. Она отслеживала советские сигналы и коммуникации, включая телефонные звонки и случайные космические запуски. Персонал из Det 4–1 регулярно и поочередно прибывал в Синоп и покидал его. Другое подразделение TUSLOG, Det 18, управляло сейсмической исследовательской станцией Бельбаси, расположенной за пределами Анкары. Здесь американские техники должны были следить за советскими подземными ядерными испытаниями, проводимыми на Семипалатинском испытательном полигоне, главном месте испытаний ядерного оружия Советского Союза, расположенном в Северном Казахстане.

А еще был Det 183, подразделение безопасности и поддержки ядерных боеприпасов ВВС, которое действовало на базе турецких ВВС Муртед. В Муртеде США хранили сотни ядерных бомб, которые предназначались для доставки к советским целям специально выделенными самолетами турецких ВВС. Существовала дюжина других отрядов TUSLOG со штаб-квартирой в Балгате, некоторые из них занимались более мирной работой, другие – строго засекреченной деятельностью, но все они были неотъемлемой частью масштабной программы американо-турецкого военного сотрудничества, которое с введением эмбарго на поставки оружия резко приостановилось.

Эмбарго на поставки оружия повлияло и на работу моего отца в JUSMMAT. В июне 1974 года, за месяц до турецкого вторжения на Кипр, Соединенные Штаты начали поставлять туркам новые усовершенствованные истребители F-4E Phantom II в рамках общеатлантической программы модернизации, направленной на замену устаревших истребителей F-100 Super Sabre в качестве основных носителей ядерного оружия Турции. Было заказано около 40 самолетов, большинство из которых было поставлено к моменту вступления эмбарго в силу в январе 1975 года. Однако из-за эмбарго были заморожены поставки запчастей и обучение обслуживанию самолетов, что чрезвычайно затруднило работу моего отца по консультированию турецких ВВС по вопросам технического обслуживания самолетов F-4E.

Мой отец также консультировал турецкие ВВС по поводу их истребителей F-5, некоторые из них пришлось утилизировать, чтобы другие продолжали летать. Турция закупила восемь F-5 в Ливии, чтобы сохранить общую боеспособность флота, что само по себе было нарушением эмбарго. Мой отец должен был следить за этими ливийскими самолетами, но по закону ему было запрещено помогать в их обслуживании и эксплуатации. Это небольшое надувательство только еще больше обострило отношения между американскими военными и их турецкими хозяевами.

Анкара была не единственным городом на турецкой земле с концентрацией американцев. Министерство обороны управляло четырьмя отдельными школами в Турции: в Анкаре, Инджирлике (Адана), Измире и Карамюрселе. В этих школах были прекрасные спортивные программы, с высоким уровнем участия детей, отчаянно нуждавшихся хоть в каком-то занятии. Практически каждые выходные в течение учебного года учащиеся-спортсмены ездили в зафрахтованных автобусах по всему полуострову Малая Азия, где их принимали соотечественники-американцы в рамках подготовки к соревнованиям между школами.

Таким образом, мы общались с детьми, чьи родители управляли массивной круглой антенной решеткой AN/FLR-9 «Wullenweber», диаметром 500 футов. Возведенная в Карамюрселе и прозванная «Слоновой клеткой» она следила за советскими коммуникациями. Она состояла из внешнего экрана, состоящего из 1056 вертикальных стальных проволок, которые поддерживали 96 120-футовых столбиков-башенок. «Слоновая клетка» буквально нависала над базой, где спортсмены-ученики играли в футбол, мини-футбол или бегали по пересеченной местности или легкоатлетической дорожке. От этого было никуда не деться.

В Измире мы играли против детей военнослужащих США, приписанных к сухопутным войскам союзников в Юго-Восточной Европе, главному командованию НАТО, ответственному за надзор за операциями как турецких, так и греческих вооруженных сил во время войны. И в Инджирлике мы столкнулись с детьми военнослужащих, которых можно было бы ожидаемо найти на любом крупном объекте ВВС США, где были размещены истребители, танкеры или ядерное оружие.

После двух, полных приключений, лет в Турции, в ноябре 1977 года мой отец получил новый приказ. На этот раз он был направлен в 17-ю воздушную армию, дислоцированную на военно-воздушной базе Сембах в Западной Германии. Если Турция давала доступ к некоторым из наиболее чувствительных разведывательных операций, проводимых США против советской цели, то Германия была на острие удара, если бы дело дошло до реальных боевых столкновений.

Сам Сембах располагался примерно в 2 милях (3,21 км) от оживленного аэродрома, с которого ВВС США использовали различные самолеты, включая легкие самолеты-разведчики, штурмовики и самолеты радиоэлектронной борьбы, а также тяжелые поисково-спасательные вертолеты. Эти самолеты присоединились к тысячам других из различных эскадрилий США и союзников, базирующихся в Западной Германии и других местах, которые постоянно заполняли немецкое небо, готовясь к войне с Советским Союзом, которой никто не хотел, но к которой все были готовы.

Сембах был всего лишь одним из полудюжины военных объектов США в крупном регионе Кайзерслаутерн западно-германской земли Рейнланд-Пфальц, где проживали около 75 000 американцев. Как и в случае с Турцией, моя семья решила жить «экономно», первоначально арендовав дом на одну семью в маленькой деревне Шаллоденбах, примерно в 13 км, или 8 милях, от города Кайзерслаутерн, где находилась американская средняя школа. Даже в таком отдаленном месте, как наша крошечная немецкая деревушка, подготовка к войне всегда присутствовала. Американские военные транспортные средства постоянно перемещались по дорогам, а грузовики перевозили людей и бронетехнику на нескончаемую серию военных учений, в том числе на те, в ходе которых американские танки и бронетранспортеры маневрировали на фермерских полях вокруг Шаллоденбаха.

Не проходило и дня без того, чтобы кто-нибудь не столкнулся с одной или несколькими военными колоннами, пересекающими немецкие дороги и высокоскоростные шоссе. Осенью темп военной активности увеличился на порядок, поскольку армия США провела ежегодные учения REFORGER (Возвращение войск в Германию), в ходе которых с баз в Соединенных Штатах были переброшены десятки тысяч американских военнослужащих, которые затем должны были присоединиться к заранее подготовленной военной технике. В ходе репетиции их миссия заключалась в укреплении НАТО в случае советского нападения.

Советская угроза была реальной. Каждый взрослый американец, живший в Западной Германии в конце 1970-х годов, был знаком с Фульдским ущельем на границе Гессен-Тюрингии и западно-германского города Франкфурт-на-Майне. Здесь военные эксперты НАТО ожидали, что Советы нанесут свой главный удар, если начнется война. Первоначальную атаку должны были провести четыре дивизии 8-й гвардейской армии, за которыми последуют еще четыре дивизии 1-й гвардейской танковой армии, которые завершат продвижение к реке Рейн (предполагалось, что Советы смогут достичь реки Рейн за 72 часа).

На их пути стояли бронированный кавалерийский полк и две пехотные дивизии, принадлежащие армии США; холмы вокруг Шаллоденбаха представляли собой одну из последних линии обороны для этих американских подразделений. Миссия американских войск состояла в том, чтобы замедлить советское наступление на срок, достаточный для переброски подкреплении из Соединённых Штатов (эти учения REFORGER, как оказалось, были спланированными). Это была гонка наперегонки, и большинство людей, живших в то время в Западной Германии, верили, что США проиграют, если не применят тактическое ядерное оружие, чтобы остановить советское наступление.

Проблема ядерного оружия стала очень личной, когда летом 1978 года моя семья переехала из Шаллоденбаха в деревню Марнхайм, примерно в 21 миле, или 34 км к востоку от Кайзерслаутерна. Марнхайм примыкал к деревне Вейрхоф, где моя мать работала медсестрой в расположенной там военной клинике. Клиника Вейрхоф обслуживала часть армии США, связанную с близлежащим складом специального оружия Кригсфельд, также известным как Норт-Пойнт, где хранилась основная часть тактического ядерного оружия армии США в Европе. Всем было известно, что Кригсфельд станет одной из самых приоритетных целей для Советов, если начнется война. Те, кто жил и работал в окрестностях Вейрхофа, шутили, что их дом был «эпицентром» советского ядерного удара.

Для большинства американских граждан, живших в Западной Германии, советская угроза была абстрактной, гипотетической, лишенной содержания. Мы знали, что она существует, но не могли взглянуть ей в лицо. Ближе всего к реальной конфронтации большинство из нас подошло через фантазии «шпион против шпиона», которые мы представляли себе, сдавая экзамен на получение водительских прав. На стене испытательного центра были развешаны плакаты с изображением ярко-желтого номерного знака, украшенного советским флагом и словами «Если вы увидите такой номерной знак», за которыми следовали подробные инструкции по сообщению. Любое транспортное средство с таким номерным знаком принадлежало Советской военной миссии связи, состоящей из советских офицеров, дислоцированных в Западной Германии, которым было разрешено ездить по определенным районам для наблюдения за вооруженными силами других оккупационных держав (США, Франции и Великобритании). Кайзерслаутерн был районом, представляющим особый интерес для Советов, и на самом деле военные неоднократно видели транспортные средства советской миссии, курсирующие по западно-германским проселочным дорогам.

Был и другой способ увидеть советскую угрозу, вблизи и лично. С момента окончания Второй мировой войны бывшая столица Германии Берлин находилась под контролем четырех крупных держав, каждая из которых контролировала свой «сектор» города. Три «сектора», принадлежащие союзникам (США, Франции и Великобритании), совместно именовались Западным Берлином, в то время как советский сектор назывался Восточным Берлином. В 1961 году Советы построили стену вокруг западных секторов, отрезав их от Восточного Берлина и Восточной Германии. Единственный путь в Западный Берлин и из него был по воздушным или наземным коридорам, одобренным Советами.

За время моего пребывания в Западной Германии мне удалось дважды съездить в Западный Берлин, один раз на автомобиле и один раз на поезде. В обоих случаях мне удалось встретиться лицом к лицу с советскими солдатами, когда они оформляли мои документы. Они были очень профессиональны, соблюдая строгую дисциплину при взаимодействии с американцами, с которыми они сталкивались, включая меня.

Пересечение границы между Западной и Восточной Германией (КПП «Альфа») и Восточной Германией и Западным Берлином (КПП «Браво») было похоже на сцену из фильма с пограничными укреплениями, сторожевыми вышками и заборами с колючей проволокой, патрулируемыми вооруженными солдатами в сопровождении больших служебных собак породы немецкая овчарка. В Западном Берлине я посетил КПП «Чарли» (пункт пересечения границы между

Западным и Восточным Берлином) и осмотрел Берлинскую стену. С другой стороны были сторожевые вышки, на которых стояли вооруженные советские и восточно-германские солдаты, которые смотрели на меня в свои бинокли.

Из залов Монтесумы…

Детство в Турции и Западной Германии помогло привить мне представление о реальности советской угрозы и укрепило меня в желании вступить в армию, чтобы я мог занять свое место в качестве части американского щита, который защищал Европу и Соединенные Штаты от бедствий советского коммунизма. После окончания американской средней школы Кайзерслаутерна в 1979 году я поступил на службу в армию США именно для этого. Первоначально я подавал заявление в Военную академию США в Вест-Пойнте, но получил отказ. Армия предоставила мне возможность посещать подготовительную школу Военной академии Соединенных Штатов (USAMAPS)²⁷, расположенную в Форт-Монму-те, штат Нью-Джерси, где я провел следующий год обучения, понимая, что, если буду хорошо учиться, мне дадут назначение в Академию.

Хотя мои результаты тестов были хорошими, мне стало ясно, что мы с армией не очень-то ладим. Безудержный расизм, вопиющее употребление наркотиков и несколько вялый подход к военной службе – вот некоторые из вещей, которые меня отталкивали. На базе был отряд морской пехоты, и я вспомнил, какое впечатление на меня произвели их выправка и дух. Я навел справки о переводе в Корпус морской пехоты после окончания Вест-Пойнта, и, когда мне сказали, что это будет невозможно, я решил уволиться из USAMAPS, оставить армию и поступить в гражданский колледж, где я затем буду добиваться назначения в Корпус морской пехоты.

В конце концов, дело дошло до того, что я нашел колледж, в котором обязательным условием была программа изучения русского языка. Я планировал поступить в морскую пехоту с единственной целью – противостоять советской угрозе, и я твердо верил в пословицу: «Знай своего врага так, как ты знаешь себя». В материалах для приема, которые я просмотрел, указывалось, что один из них был доступен в колледже Франклина и Маршалла в Ланкастере, штат Пенсильвания. Я подал заявление – меня приняли. Но как только я приехал в кампус, то обнаружил, что программа изучения русского языка была распущена за год до моего приезда. Не испугавшись этого, я обратился к декану факультета за разрешением создать свою собственную программу изучения русского языка, составив академическую программу, которая примерно отражала то, что я искал. Объединив курсы истории, государственного управления и экономики, я после еще одной петиции добился, чтобы колледж восстановил программу изучения русского языка как раз вовремя, чтобы я смог получить два года языковой подготовки на уровне колледжа. В итоге я специализировался на российской истории, завершив ее с отличием (моя дипломная работа исследовала исторические корни советской военной доктрины, прослеживая их вплоть до царских времен).

Я также выполнил свое обязательство вступить в Корпус морской пехоты, записавшись на Курс командиров взводов (PLC)²⁸ – учебную программу из двух шестинедельных учебных курсов, один летом между вторым и предпоследним курсами («Курс для юниоров»), а другой между младшим и выпускным годом («Старший курс»). Занять свое место на желтой разметке на асфальтовой стоянке в Кэмп Апшур в Куантико, штат Вирджиния, в то время как орущие сержанты-инструкторы выводят вас из автобуса, – это то, что любой, кто испытал это на себе, никогда не забудет. То же самое относится и к бегу с препятствиями, которые включали в себя ужасный Квигли (заполненный препятствиями ров, содержащий жидкое болото незабываемого зловония и столь же непривлекательной консистенции, через которое кандидатам в офицеры приходилось проходить) и небольшие упражнения по руководству подразделениями, которые проверяли физические и умственные способности в экстремальном состоянии. Когда я заканчивал каждую из своих курсов PLC, я высоко держал голову. Я имел на то право.

По окончании колледжа в мае 1984 года я был произведен в младшие лейтенанты, а позже в том же году был направлен в Базовую школу (TBS)²⁹ в Квантико на шестимесячную программу обучения, предназначенную для превращения всех офицеров морской пехоты, независимо от их возможных военных специальностей, в лидеров, способных командовать взводом (более 30 морских пехотинцев) в бою. В 1985 году, когда я учился в TBS, я опубликовал статью об антисоветском сопротивлении в Центральной Азии, основанную на некоторых исследованиях, которые я провел для своей дипломной работы с отличием в Soviet Studies, престижном академическом журнале. Именно благодаря моей академической степени, моей работе в TBS и этой статье о советских исследованиях я смог ходатайствовать перед штабом Корпуса морской пехоты об отмене обычного трехлетнего срока службы в вооруженных силах для офицеров, желающих поступить на службу в разведку.

Я получил приказ явиться в Боевой центр военно-воздушных сил Корпуса морской пехоты в 29 Палме, Калифорния. Мое первое назначение было в штаб G-2 (разведка) 7-й десантной бригады морской пехоты (МАВ)³⁰, компонента Корпуса морской пехоты Сил быстрого развертывания (RDF)³¹. Мне еще предстояло пройти официальную разведывательную подготовку, и сотрудники G-2 понятия не имели, что делать со свежеиспеченным лейтенантом с практически нулевым опытом. Мне было поручено обновить основной план действий в чрезвычайных ситуациях для развертывания 7-й МАВ в регионе Ближнего Востока. В то время двумя основными угрозами, к которым мы готовились, были возможность иранского наступления, которое прорвало иракские линии и угрожало Кувейту, а также советское вторжение в Иран с целью получения контроля над иранскими портами вдоль Персидского залива. Основываясь на моей работе по обновлению планов разведки на случай непредвиденных обстоятельств, впоследствии мне было поручено отслеживать советские операции в Афганистане и события в ирано-иракской войне.

Летом 1985 года 1-я дивизия морской пехоты, которой была подчинена 7-я МАВ, провела свои ежегодные командно-штабные учения (которые были сосредоточены на функционировании персонала, без развертывания реальных боевых подразделений), на этот раз отвечая на имитацию советского вторжения в Иран. Я отчетливо помню, как наблюдал за ходом сражения на карте из командной палатки – создание плацдарма морской пехоты в Иране, продвижение вглубь страны и первоначальный контакт с советскими войсками. Я также вспоминаю, как Советы в конце концов прорвали наши позиции и наблюдали за принятием решения, которое привело к разрешению применения тактического ядерного оружия морской артиллерией с целью остановить советское наступление. Учения закончились, когда был произведен выстрел 8-дюймовым тактическим ядерным снарядом. Когда я спросил, что будет дальше, мне ответили: «Ничего, война закончилась. Советы ответили массированным ядерным контрударом, и мы все мертвы».

Вскоре после этих учений меня отправили в Вашингтон, округ Колумбия, для участия в так называемой «Неделе советской военной мощи», конференции, организованной Разведывательным управлением Министерства обороны (DIA) для ознакомления офицеров военной разведки со всех служб с советской угрозой. Конференция совпала с выходом в 1985 году глянцевого издания «Советская военная мощь», выпущенного DIA, которое было заполнено фотографиями, схемами и иллюстрациями, изображающими советские вооруженные силы во всей их красе. Я покинул конференцию под должным впечатлением от мощи советского противника и полностью посвятил себя задаче победить его на поле боя.

После завершения моей официальной подготовки в качестве офицера разведки я был переведен в 5-й батальон 11-го полка морской пехоты – то самое подразделение, которому во время учений на командном пункте прошлым летом было поручено запустить ядерный артиллерийский снаряд, который инициировал имитацию ядерного Армагеддона. После регистрации командир, суровый подполковник по имени Ник Карлуччи задал мне вопрос о том, какой я ожидал увидеть свою роль в батальоне. Я дал ему школьный ответ: «Разведка управляет операциями, сэр».

«Вы действительно в это верите?» – спросил он.

«Да, сэр», – был мой наивный ответ. Я покинул его офис с задачей подготовить ежегодный учебный план, основанный на реальной угрозе, основанной на разведданных. «Ваш предшественник был освобожден от должности за то, что не оправдал высоких ожиданий командира», – сказал мне старший офицер, майор Киблер. Я был полон решимости не последовать его участи.

Стрелять, двигаться, общаться – вот основные задачи морской артиллерии. Нам нужно было выполнить эти задачи быстрее и эффективнее, чем наш враг, или умереть. Я изучал тактику и операции советской артиллерии и обучал огневые батареи стандартам, которым они должны были соответствовать в бою, чтобы выжить перед лицом такой угрозы. Я подключил радары обнаружения целей и отследил исходящие артиллерийские снаряды, выпущенные огневыми батареями 5/11 до их исходной точки, составив график имитации контрбатарейного огня на основе этих разведданных. Если огневая батарея все еще была на месте, когда мои имитированные снаряды попадали в цель, то она считалась уничтоженной. Командир батальона отнесся к этому неодобрительно.

Я отправился в Национальный учебный центр армии США в Форт-Ирвин, куда ехал вместе с «силами противника», обученными и организованными для ведения боевых действий в качестве советского мотопехотного полка. Когда они вступали в крупномасштабный бой «лоб в лоб» с подразделениями армии США, я наблюдал за ними, поскольку «Советы» неоднократно побеждали своих американских коллег подавляющей огневой мощью и массой. Основываясь на этих наблюдениях за играми, я знал, что морские пехотинцы не могли продержаться против Советов и рассчитывать на долгое сопротивление. Поэтому я работал с персоналом S-3 (операции) над созданием тренировочных учений, где мы учились вести бой, постоянно перемещаясь, прощупывая, отступая, атакуя и контратакуя, чтобы измотать и в итоге победить врага.

Я находился в 29 Палме, Калифорния, где располагался Центр воздушно-десантных войск Корпуса морской пехоты, специализирующийся на общевойсковой подготовке. В 29 Палме была огромная тренировочная площадка, которую при тщательном планировании можно было использовать в своих целях для имитации того, на каких расстояниях нам пришлось бы действовать, если бы нас отправвили воевать на Ближнем Востоке. Я часто координировал действия с пехотой, бронетехникой, легкой бронетехникой и авиацией, чтобы превратить простое батальонное упражнение с боевой стрельбой в полковое общевойсковое сражение, которое разворачивалось бы на сотни миль, подчеркивая реалистичность на каждом уровне. Я оттачивал свои навыки в управлении вспомогательным вооружением, посещая курсы военно-морских воздушных наблюдателей, где я научился вызывать артиллерию, вести артиллерийский огонь и оказывать непосредственную поддержку с воздуха, управляя с заднего сиденья OV-10 Bronco.

Я знал, что как артиллерийский батальон, способный нести ядерное оружие, мы станем главной мишенью для советских сил специального назначения – Спецназа, которым было поручено выследить нас и убить, прежде чем мы сможем быть использованы в ядерной роли. Чтобы лучше подготовиться к этому, я получил квалификацию инструктора по использованию многоцелевой интегрированной лазерной системы поражения, или MILES, применяемой армией в Национальный учебный центр для максимально точного воспроизведения боевых действий в реальном времени, а затем обучил личный состав батальона использованию этой системы. Система MILES позволяла наземным силам вступать в боестолкновения с применением стрелкового оружия и вспомогательных вооружений.

Оружие стреляло холостыми патронами, которые, в свою очередь, активировали лазерную систему, прикрепленную к оружию, «выстреливая» лучом в сторону цели. Каждый морской пехотинец был оснащен датчиком, который обнаруживал входящие лазерные лучи и, если было установлено, что лазерный луч поразил со смертельным исходом, включал сигнал тревоги, указывающий, что рассматриваемый морской пехотинец «мертв».

Затем я организовал свой собственный советский OPFOR – в данном случае взвод Спецназа, используя морских пехотинцев из штаб-квартиры и батареи обслуживания, разведчиков из 3-го танкового батальона и снайперов-разведчиков из 1-го батальона 4-го полка морской пехоты, которые должны были вступить в бой с батареями батальона с лазерной поддержкой. Я сделал все возможное, чтобы повторить советскую тактику, отправив патруль на автомобилях в тыл с помощью вертолета, а затем проводя агрессивное патрулирование и разведку, чтобы обнаружить, идентифицировать, сблизиться с подразделениями морской артиллерии и уничтожить их, прежде чем они смогут выполнить свою ядерную миссию.

Благодаря подобным тренировкам я смог перевести крупнейший на Западе самоходно-артиллерийский батальон с тактики времен Вьетнама в воплощение того, как должно выглядеть передовое подразделение огневой поддержки, ориентированное на маневренную войну. Я всегда буду гордиться своими результатами.

В армии все рано или поздно заканчивается, и к концу 1987 года мое время в 29 Palms истекло. В моем годовом отчете, в графе о предпочтительном назначении, я написал «любая морская пехота». Я хотел быть на передовой в любой будущей битве, а это могло произойти только в том случае, если тебя назначат в передовое подразделение. В декабре 1987 года мне сообщили, что меня направляют в 11-е десантное подразделение морской пехоты (для специальных операций), где я должен был служить помощником S-2. Я был в восторге от этого назначения, поскольку оно поставило бы меня на острие удара в случае любой реальной непредвиденной ситуации, которая могла бы возникнуть.

Я знал, что мой командир позвонил моему куратору в штаб-квартире Корпуса морской пехоты, сказав ему, что мои таланты будут потрачены впустую на флоте и что мне следует дать назначение в интересах национального значения. В то время не было таких вакансий для первого лейтенанта, и казалось, что моя работа в качестве S-2A 11-го MAU³² была обеспечена, но я ошибался. 19 января 1988 года Штаб Корпуса морской пехоты утвердил штатное расписание подразделения Корпуса морской пехоты для того, чтобы оно стало Инспекционным агентством на местах (OSIA). (Это было за целую неделю до официального создания агенства)

Два дня спустя, 21 января, мой приказ о назначении в 11-й MAU был заменен новым приказом, согласно которому я должен был отправиться в Вашингтон, округ Колумбия, и явиться в штаб Корпуса морской пехоты не позднее 7 февраля. Все, что мне сказали в то время, было то, что это назначение имело какое-то отношение к Договору о РСМД, который был недавно подписан президентом Рейганом и генеральным секретарем Михаилом Горбачевым. На следующий день, 22 января, в мои приказы были внесены поправки, на этот раз указывающие, что я должен был явиться в Агенство ядерной обороны для несения службы в OSIA в качестве аналитика разведки, и что я должен был явиться к коменданту береговой охраны не позднее 4 февраля.

В промежутках между переводом из 5-го батальона 11-го полка и сбором своих вещей я провел время со своим хорошим другом Полом Марксом, который был офицером разведки 3-го танкового батальона и кто, как и я, был зациклен на борьбе с советским врагом и его уничтожении. Мы читали новостные репортажи о Договоре о РСМД и пытались понять, какую работу я мог бы выполнять. Я ничего не знал о баллистических ракетах, и мы оба согласились, что моя полезность в качестве инспектора будет в лучшем случае минимальной. Должностная инструкция предназначалась для «аналитика разведки», поэтому лучшее, что мы смогли придумать, это то, что я буду отвечать за отслеживание запасов советских ракет. Мы оба размышляли о конце эпохи, отмечая, что, если бы Договор о РСМД работал так, как планировалось, вероятность американо-советской военной конфронтации была бы значительно снижена. «Ну, – пошутил Пол, – если ты не можешь застрелить их, по крайней мере, обними их до смерти».

Какое-то время казалось, что мне могут отказать даже в этом назначении. Когда я прибыл в Агенство ядерной обороны, мне сказали, что должности аналитика разведки больше не существует. У принимающего офицера не было никакой дополнительной информации, и он сказал мне, что я узнаю больше о том, в чем будет заключаться моя работа, когда зарегистрируюсь в OSIA во временном офисе в старой штаб-квартире береговой охраны в центре Вашингтона, округ Колумбия. Однако, когда я прибыл в Баззарде-Пойнт (где располагалась штаб-квартира береговой охраны), мне сказали, что OSIA еще не существовало. «Ты рано, – сказали мне. – Ты должен был быть здесь в понедельник (8 февраля)».

Я вышел из штаб-квартиры береговой охраны холодным февральским утром, морской пехотинец без работы, без принимающей организации и понятия не имеющий, во что он только что ввязался.

Глава 2
Человеческий фактор

«И услышал я голос Господа: «Кого Мне отправить? Кто будет Нашим посланцем?» Я сказал: «Вот я, отправь меня!»
Исаия 6:8

Проверочное уравнение

В сентябре 1987 года новый член делегации США по РСМД в Женеве, ученый по имени Стэн Фрейли представил на рассмотрение Советов проект инспекционного протокола. Примерно за год до этого Стэн Фрейли был назначен офицером связи между Национальной лабораторией Sandia (частью комплекса лабораторий по ядерному оружию Министерства энергетики) и управлением проверок Министерства обороны. Его первой задачей было написать проект инспекционного протокола по РСМД, в котором рассматривались различные технологии контроля над вооружениями, разрабатываемые в то время в Sandia. Этот проект был приложен к проекту Договора о РСМД, представленному делегацией США в Женеве в марте 1987 года. Однако фактический протокол не был передан Советам из-за опасений со стороны американцев, посчитавших это бессмысленным до тех пор, пока Советы не дадут понять, что они серьезно относятся к заключению договора.

В сентябре 1987 года этот этап был пройден. Фрейли был направлен в Женеву, где занял пост председателя американо-советской рабочей группы по Инспекционному протоколу Договора о РСМД. В это время Фрейли поделился своим проектом протокола инспекции с Советами (хотя, как тот позже признал, он был «переписан Комитетом до того, как Советы увидели его»).

Обычно Советы ждали месяцы, прежде чем ответить своим собственным встречным предложением. На этот раз, однако, они ответили в течение недели, заявив, что были готовы отработать американский проект. Немногим более двух месяцев спустя инспекционный протокол был готов – восемь страниц тщательно проработанного текста, каждое слово которого было проверено и перепроверено рабочей группой перед утверждением.

Ключевые элементы режима проверки, разработанного Стэном Фрейли и представленного Советам в сентябре 1987 года, включали:

– Требование о том, чтобы все ракеты РСМД и пусковые установки находились в согласованных районах или в объявленных транзитных зонах между такими районами в период сокращений.

– Подробный обмен данными, обновляемыми по мере необходимости, о расположении средств ракетной поддержки и операционных ракетных баз, о количестве ракет и пусковых установок на этих объектах и базах, а также о технических параметрах этих ракетных систем.

– Уведомление о перемещении ракет и пусковых установок между заявленными объектами.

– Базовая инспекция на местах для проверки уничтожения количества ракет и установок.

– Последующая краткосрочная инспекция заявленных объектов в течение периода сокращений для проверки остаточных уровней до тех пор, пока все ракеты не будут ликвидированы.

– Краткосрочные обязательные проверки определенных объектов в США и СССР, на которых может быть осуществлено производство запрещенных ракет.

– Отдельная проверка уничтожения, чтобы убедиться, что, когда объект деактивирован и удален из списка заявленных, он, действительно, прекратил свое существование, согласно Договору о РСМД.

До назначения в канцелярию министра обороны Фрейли занимал должность руководителя отдела систем проверки и технологий национальной лаборатории Sandia и был руководителем программы, известной как комплекс технической инспекции на местах (TOSI). Подразделение Фрейли участвовало в выполнении контракта с Министерством обороны по изучению и разработке потенциальных методов проверки договоров о контроле над вооружениями. Несмотря на то, что на момент подписания контракта в 1983 году переговорный процесс по РСМД был приостановлен. Усилия Фрейли сыграли важную роль в создании уверенности среди американских переговорщиков в том, что положения о строгой проверке, предусмотренные Договором о РСМД, могут быть выполнены, по крайней мере, с технической точки зрения.

Стэн Фрейли и остальные участники переговоров по РСМД были заложниками политики – если политики в Вашингтоне, округ Колумбия, были склонны поддерживать контроль над вооружениями, то перспективы успешного заключения договора были хорошими; в противном случае гонка вооружений продолжалась бы. Политики необязательно были политиками, хотя на них сильно влияли политические тенденции. К тому времени, когда Рональд Рейган был избран президентом, политическая тенденция отходила от понятия, поддающегося проверке контроля над вооружениями, а сообщество по контролю над вооружениями в США было расстроено новостями о несоблюдении Советским Союзом соглашений SALT I и SALT II.

Этот негатив доминировал в мышлении тех политиков, перед которыми отчитывался Стэн Фрейли. Особенно это касалось директора управления проверок в канцелярии помощника министра обороны по политике международной безопасности. Салли К. Хорн и ее заместителя Джорджа У. Лука. Салли Хорн была выпускницей 1968 года колледжа Пембрук, она начала свою карьеру в правительстве в отделе политических планов управления по вопросам международной безопасности Министерства обороны. Специалист по российским делам, Хорн начинала как аналитик, постепенно продвигаясь вверх, чтобы стать сотрудником Специальной исполнительной службы.

Джордж Лук был бывшим коллегой Фрейли. Получив докторскую степень по физике элементарных частиц в университете Пердью в 1977 голу, Лук присоединился к лаборатории Sandia, где провел следующие девять лет, занимаясь вопросами ядерной безопасности. Прежде, чем занять должность заместителя Хорн в 1987 году, он покинул Sandia в 1986 году и провел год в качестве частного консультанта по проверке контроля за вооружениями, участвуя в работе комиссии совета по оборонной науке, которая помогла определить цент производства ракет для проверки.

И Хорн, и Лук жили в эзотерическом, причудливом мире, где доминировали наука и математика. Здесь расчеты, такие как «уравнение проверки», использовались для оценки ожидаемых преимуществ, которые могли бы побудить Советы нарушить соглашение о контроле над вооружениями. В этом уравнении такие факторы, как «преимущество, воспринимаемое Советами, если они успешно избежали обнаружения» (BS) и «невыгодное положение для Советов, если нарушение было раскрыто» (DS), рассматривались как поддающиеся количественной оценке понятия. Как BS, так и DS включали военные и экономические выгоды и риски. При расчете вероятность того, что Соединенные Штаты обнаружат нарушение, обозначалась через «Р», а «Е» означало бы ожидаемое преимущество успешного нарушения соглашения для Советов. Соответственно, «проверочное уравнение» можно было бы символически записать следующим образом:

Е=((1 – P)xDS)-(PxDS)

Соответственно, проверка была бы сдерживающим фактором для мошенничества со стороны Советов, если

Е<0

или

Р > 1/1 + (DS/BS)

В этом уравнении «вероятность обнаружения» (Р) контролировалась Соединенными Штатами, поскольку это зависело от качества их технологий проверки и оперативных процедур.

«BS» и «DS», однако, зависели от намерений и психологии Советов: чем больше различие между «BS» и «DS», тем больше вероятность успешной проверки.

До того, как переговоры по соглашению о РСМД вступили в заключительную фазу, соотношение «DS/BS» считалось недостаточным для того, чтобы ожидать достижения поддающегося проверке договора о контроле над вооружениями. Ожидаемая выгода от обмана со стороны Советов была слишком высока (см. в качестве примера советское решение относительно межконтинентальной баллистической ракеты SS-16). Но даже если мошенничество исчезло бы благодаря улучшению отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами, последним все равно нужно было уметь обнаруживать потенциальное нарушение, чтобы уравнение стало верным.

До того, как Стэн Фрейли представил свой инспекционный протокол, «Р» был делом Национальных технических средств (NTM)³³, американской флотилии спутников-шпионов. Традиционный стандарт, используемый американскими участниками в переговорах по контролю над вооружениями, когда речь заходила о проверке соблюдения договора, был известен как «адекватная проверка», что означало ситуацию, в которой невозможно было бы придумать способ обмана, «чтобы изменить военный баланс». С этой точки зрения национальные технические средства (NTM) были признаны «адекватными». Поскольку речь шла о ядерном оружии, это был практически бессмысленный вариант.

Постепенно продвигаясь к принятию Договора о РСМД с Советами, администрация Рейгана приняла новый стандарт, известный как «эффективная проверка», который учитывал возможности мошенничества, последствия военного значения, и включал подробные обязательства со стороны проверяемых сторон, а также четкие механизмы обеспечения соблюдения.

Чтобы соответствовать этому «эффективному» стандарту, коэффициенты, предназначенные только для NTM, которые вошли в «Р» в «уравнении проверки», должны были измениться. Включив в уравнение инспекцию на местах, значение «Р» можно было бы скорректировать в достаточной степени, чтобы оно соответствовало новому стандарту.

Салли Хорн и Джордж Лук не были поклонниками инспекций на месте – человеческий фактор был слишком изменчив, чтобы его можно было надежно зафиксировать математически, чтобы его можно было включить в «уравнение проверки» в каком-либо значении. Но в то время, как политики консультировали лиц, принимающих решения, на деле они не принимали решений – это делали президент и его кабинет. И к лету 1987 года было принято решение приступить к доработке Договора о РСМД. Протокол проверки Стэна Фрейли дали Салли Хорн и Джорджу Луку, нравилось им это или нет, модификатор проверки на местах, который позволил значению «Р» соответствовать новому стандарту, «эффективно проверяемому».

Так продолжалось до середины ноября 1987 года, когда Советы проинформировали своих американских коллег о сходстве между первой ступенью ракет SS-20 и SS-25. Эта проблема была поднята после встречи между государственным секретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе в Женеве, Швейцария, 22–24 ноября 1987 года. Советское признание того, что первая ступень межконтинентальной баллистической ракеты SS-25 была «внешне похожа» на первую ступень ракеты средней дальности SS-20, которая вскоре будет запрещена, поставило участников переговоров по Договору о РСМД перед сложной проблемой контроля. Ее необходимо было решить до саммита Рейгана с Горбачевым и подписания договора. Церемония должна была состояться в Вашингтоне, через две недели. Теперь требовался пятый тип инспекции на месте – проверка по периметру, или (PPM)³⁴. К счастью для участников переговоров, у Стэна Фрейли было готовое решение – демонстрационный комплекс технической инспекции на местах (TOSI).

Демонстрационный комплекс TOSI был создан по инициативе офиса министра обороны в начале 1980-х годов для изучения технических требований, связанных с проверкой соблюдения контроля над вооружениями. Учитывая холодные отношения, существовавшие между США и Советами в отношении переговоров по контролю за вооружениями, которые существовали с 1983 года, исследование, основанное на данных канцелярии Министерства обороны (OSD)³⁵, было продиктовано теоретическими требованиями. Одной из реализованных инициатив была полная проверка объектов по производству ракет. Начиная с 1986 года концепция проверки по периметру, основанная на идее, что можно «захватить» ракетный завод с помощью технологии, которая позволит контролировать производство с высокой степенью достоверности, была превращена в полномасштабный проект демонстрационного комплекса, известный как Техническая инспекция на местах (TOSI). Демонстрационный комплекс TOSI был завершен 15 декабря 1986 года и включал в себя оборудование нескольких департаментов лаборатории Sandia, в том числе те, которые занимаются ядерными гарантиями в поддержку договора о нераспространении.

В мае 1986 года Советам в Женеве была представлена настольная модель системы проверок по периметру, представляющая собой детальные, интрузивные контрольные проверки, которые потребуются для контроля любых остаточных сил SS-20. Американская цель состояла не в том, чтобы убедить Советы разрешить им развернуть PPM, а, скорее, в том, чтобы заставить Советы согласиться на «абсолютный ноль». Полную ликвидацию систем РСМД, включая SS-20, чтобы устранить необходимость в навязчивых проверках PPM. Таким образом, когда Советы, наконец, согласились ликвидировать все ракеты SS-20, США отказались от своих требований в отношении PPM. Полностью запретив SS-20, задача контроля упростилась – NTM посчитали эффективным просто отличить SS-20 от SS-25. Тот факт, что ракеты SS-25 производились в Воткинске, просто не учитывался в уравнении проверки соблюдения РСМД.

Затем Советы объявили о сходстве между первыми ступенями S5-20 и SS-25.

Внезапно наблюдение за продолжающимся производством ракеты SS-25 на Воткинском заводе стало, по сути, иметь отношение к Договору о РСМД. Теперь Воткинский цех окончательной сборки ракет должен был быть «захвачен» инспекторами PPM, которые следили бы за выездом всех транспортных средств, проверяя любое транспортное средство или объект, достаточно большой по размерам, чтобы транспортировать первую ступень ракеты SS-20, чтобы убедиться, что Советы не использовали производство SS-25 (разрешено в соответствии с договором) в качестве прикрытия для продолжения производства секретных сил SS-20, запрещенных договором).

Но демонстрационный комплекс TOSI был предназначен для обеспечения технологического испытательного стенда для гипотетического проверки периметра условного объекта по производству ракет, а не конкретного цеха по окончательной сборке ракет в Воткинске. В защиту участников по Договору о РСМД можно сказать, что у них было менее трех недель для решения боткинского вопроса в случае подписании договора. Большинство технических вопросов были смазаны в тексте договора, и участники переговоров предпочли доработать их в ходе серии технических переговоров, которые должны были состояться после подписания договора, но прежде его ратификации был подготовлен меморандум о соглашении.

Человеческий фактор был включен в проблему проверки соответствия Договора о РСМД таким образом, что бесстрастные эксперты по политике проверки, как Салли Хорн и Джордж Лук, никогда бы не поддержали, если бы обстоятельства были иными. Однако политики проводили политику, а президент Рейган был привержен Договору о РСМД. Вопрос заключался уже не в том, будет ли инспекция на местах частью какой-либо схемы проверки соблюдения договора, а скорее, в том, как именно будет регулироваться охватываемый ею человеческий фактор.

Генерал

Когда было принято решение относительно того, какая организация возьмет на себя ведущую роль в проверке исполнения на местах положений Договора о РСМД, было замечено, что эта работа с самого начала должна выполняться правильно, иначе она провалится и приведет к срыву многолетних переговоров о контроле за вооружениями.

Задача создать организацию для выполнения положений недавно подписанного Договора о РСМД была простой. 15 января 1988 года президент Рейган подписал директиву о национальной безопасности 296, предписывающую министру обороны создать новое агентство, занимающееся контролем за исполнением договора через инспекции на местах. 26 января 1988 года – через семь дней после того, как президент подписал директиву 296 – заместитель министра обороны Уильям X. Тафт 4-й учредил OSIA в качестве отдельного оперативного учреждения Министерства обороны, ответственного за выполнение Договора о РСМД. Директор отчитывался перед заместителем министра обороны по закупкам, а исполнительный комитет, состоящий из председателя объединенного комитета начальников штабов и заместителей министра обороны по закупкам и политике, обеспечивал надзор и руководство.

Решение возложить ответственность за проведение инспекций на местах на Министерство обороны не было окончательным. Целевая группа из десяти человек, созданная в начале декабря 1987 года под эгидой объединенного комитета начальников штабов, отвечала не только за определение структуры инспекционного агентства на местах, но и за то, кто будет им управлять. Выбор пал на Министерство обороны, а вернее на агентство по контролю над вооружениями и разоружению (ACDA)³⁶, входящее в состав Госдепартамента.

Масштабы операций, предусмотренных Договором о РСМД, означали, что ACDA со штатом менее 190 человек будет перегружена задачами по выполнению договора, требующими в несколько раз большего числа посвященного в дело персонала. Новой инспекционной организации потребовались специалисты по Советскому Союзу, переводчики и эксперты по различным системам вооружений РСМД, указанным в договоре, имеющие навыки, подходящие для Министерства обороны. ACDA получила вспомогательную роль в виде должности заместителя директора, но директором нового агентства должен был стать военный офицер.

Новая инспекционная организация нуждалась в людях, и, в отличие от организационной структуры, их нельзя было создать простым росчерком пера.

«Инспектор по вооружению» не являлось описанием работы, существовавшей в Министерстве обороны в начале 1988 года. Американские вооруженные силы заканчивали десятилетнюю войну во Вьетнаме, последствия которой все еще находили отклик среди тех, кто был завербован или привлечен к работе в 1960-х и начале 1970-х годов. Война в Юго-Восточной Азии была неотъемлемой частью более масштабного проекта по сдерживанию Советского Союза, обычно называемого холодной войной, и менталитет холодной войны, построенный на предпосылке, что Советскому Союзу необходимо противостоять, проникал в ряды вооруженных сил США.

Холодная война имела свои идеологические корни в знаменитой «длинной телеграмме» Джорджа Кеннана от 22 февраля 1946 года, где он определил Советский Союз как долгосрочного идеологического противника Соединенных Штатов. Позже этот подход был закреплен Полом Нитце в документе 68 Совета национальной безопасности 1950 года, в котором советская угроза была сформулирована в резких выражениях, и предлагалась политика, которая отвергала разрядку и сдерживание в пользу активного ослабления советского влияния по всему миру. По иронии судьбы Нитце впоследствии стал первым главным переговорщиком по Договору о РСМД. Его знаменитая «прогулка в лесу» 1981 года со своей советской коллегой Юлией Квицинской подчеркнула его приверженность поиску решения проблемы ракет средней дальности в Европе. Корейская война вдохнула жизнь в документ 68, и ее политические формулировки повлияли на решение о вмешательстве в Юго-Восточную Азию.

Американский опыт во Вьетнаме совпал с массовым расширением ядерных стратегических возможностей как США, так и Советского Союза, а также снижением обычных возможностей США в Европе. Поскольку США перешли от «горячей» войны в Юго-Восточной Азии к холодной войне в Европе, им необходимо было восстановить силы, обладающие набором навыков, необходимых для противостояния советской угрозе в оперативной серой зоне, которая существовала между активной подготовкой к войне и самой войной.

Эти воины холодной войны были уникальными в истории вооруженных сил США – мужчины и женщины, которые готовились к наихудшему сценарию, живя в мире, не знающем последствий своих действий, последствий того, что им когда-либо придется нажать на пресловутую ядерную кнопку.

Большинство из них были вовлечены в классический способ ведения войны – служили в пехоте или управляли танками, артиллерией, бронемашинами, самолетами и другим современным оружием, которое пришлось бы использовать, если бы началась война. Но была и другая категория воинов холодной войны, чьи должностные инструкции были более практичными, если дело касалось советской угрозы, – иностранные региональные офицеры. Их война велась вдали от обычного поля боя. Они занимались сбором разведданных и получали из первых рук информацию о Советском Союзе и его возможностях. Затем они информировали лиц, принимающих военные и политические решения на самых высоких уровнях американского правительства. Именно из этого поколения воинов холодной войны должен был быть создан новый класс американских военнослужащих – «инспекторы по оружию».

Чтобы возглавить это новое поколение, Министерство обороны выбрало одного из величайших воинов холодной войны и всех времен – бригадного генерала Роланда Ладжуа. Ладжуа поступил в армию США в 1958 году, в отличие от большинства своих сверстников, он получил офицерский чин, после окончания университета Нью-Гэмпшира по специальности государственное управление. Он был переведен в разведывательное подразделение, специализирующееся на психологических операциях. Как и большинство военнослужащих его поколения, он дважды был в командировках во Вьетнаме в качестве ротного командира, был награжден медалью «Бронзовая звезда» за доблесть.

Именно на этом этапе своей карьеры Ладжуа начал отдаляться от большинства. Будучи капитаном, Ладжуа был отобран для обучения русскому языку и окончил Лингвистический институт Министерства обороны в 1968 году, прежде чем провести два года в институте перспективных исследований России и Восточной Европы армии США (USAIAREES)³⁷, уникальной школе для офицеров всех родов войск, которые готовились стать офицерами внешней разведки по советскому направлению.

Эта программа была относительно новой, она выросла из так называемой программы подготовки специалистов по иностранным регионам (FAST)³⁸. Когда Ладжуа поступил в институт в 1968 году, он сделал это в рамках программы FAST, в своем статусе офицера по психологической войне. FAST также поддерживал программы атташе. В 1969 году программа была пересмотрена, при этом аспекты вопросы разведки продолжались под рубрикой FAST. Была сформирована новая программа офицеров военной помощи (МАОР)³⁹ для удовлетворения региональных военно-политических потребностей командования. В 1973 году эти две программы были объединены в недавно созданную программу специалистов по иностранным делам, которая была разработана для подготовки квалифицированных кадров по всему миру.

В качестве офицеров иностранных зон (FAO)⁴⁰ обычно отбирались капитаны или майоры, которые уже достигли успехов в своей профессиональной области, соответствующей их званию (это обычно означало, что они служили по крайней мере на должностях ротных командиров и окончили военное училище). Квалифицированные кандидаты затем проходили шестимесячный базовый курс FAO, прежде чем перейти к трехэтапной программе, включающей языковую подготовку, получение ученой степени, относящейся к определенному географическому региону, а затем стажировку за рубежом в стране или регионе специализации, которая позволит погрузиться в культуру и язык. Те FAO, которые были отобраны в качестве советских специалистов, обычно проводили год в Лингвистическом институте, проходя базовый курс русского языка, а затем еще один-два года в аспирантуре, получая степени магистров в соответствующих областях. Многие предпочли поступить в Военно-морскую аспирантуру, которая была расположена совместно с институтом в Монтеррее, Калифорния.

Именно на этом этапе их подготовка отличалась от других специальностей FAO. Обычно студента FAO направляли в интересующую страну, где он погружался в культуру и язык посредством путешествий и работы. Учитывая плохое состояние отношений между США и Советским Союзом, этот вариант был недоступен специалистам по Советам. Вместо этого их отправили в Институт перспективных исследований России и Восточной Европы армии США (USAIAREES)⁴¹ на уникальную программу, разработанную для погружения в культурную и лингвистическую жизнь.

USAIAREES начал свою работу в 1947 году как полевой отряд «R». Программа, спонсируемая военным министерством, предназначалась для того, чтобы предоставить офицерам-специалистам по СССР в рамках программы FAST захватывающий языковой и культурный опыт до их отправки в Москву в качестве помощника атташе или в Потсдам, Восточная Германия, в группу американских военных наблюдателей, прикрепленных к Группе советских войск в Германии. В программе широко использовались советские перебежчики, которые вместе с настоящими учеными из Соединенных Штатов преподавали курсы и обеспечивали социальное взаимодействие, все время говоря по-русски. В 1967 году ответственность за подразделение «R» была передана штабу армии США в Европе (USAEUR)⁴² и переименована в институт перспективных исследований России и Восточной Европы армии США.

Капитан Ладжуа получил звание майора, окончив USAIAREES в 1971 году, и получил степень магистра истории в Университете Колорадо. Затем он поступил в армейский командно-штабной колледж, который окончил в 1973 году.

Следующее назначение Ладжуа задало тон всей его карьере – он был направлен в Москву, где служил помощником военного атташе США в посольстве. Ладжуа следовал за легендарным Сэмюэлем Воаном Уилсоном, который в звании бригадного генерала служил военным атташе в Москве с 1971 по 1973 год. Ладжуа, как и Уилсон, знали русский как родной и отличались глубоким пониманием и верной оценкой российской и советской истории. Уилсону удалось установить прочные отношения со старшими офицерами советского военного командования, и информация, которую он получил в результате этих контактов, была чрезвычайно ценной для политиков США, когда они работали над улучшением американо-советских связей и заключали новые соглашения о контроле над вооружениями. Уилсон также одновременно занимал должность начальника резидентуры ЦРУ в Москве, подчеркивая тесные отношения между этим агентством и системой военных атташе.

Майор Ладжуа служил в Москве с 1973 по 1976 год. Ни он, ни кто-либо из его коллег-атташе не были высланы из Советского Союза за это время, что свидетельствовало либо о хорошей деловой репутации с их стороны, либо об ограничительных требованиях к отчетности со стороны разведывательного сообщества США (учитывая внимание, уделяемое Советскому Союзу американскими лицами, принимающими решения). В отличие от своих коллег из ЦРУ, военным атташе обычно не поручали тайный сбор разведданных (если только их статус военного атташе сам по себе не был прикрытием для назначения в качестве тайного сотрудника ЦРУ; двойной статус Сэмюэля Уилсона, как военного атташе и начальника резидентуры ЦРУ был исключением). Когда атташе по вопросам обороны попадали в беду, то это обычно происходило из-за несанкционированной фотосъемки, получения нежелательных секретных документов или поездок в запрещенные зоны. По большей части работа военного атташе заключалась в том, чтобы держать глаза и уши открытыми в надежде на случайное знакомство с чем-то интересным или вовлекать своих советских коллег в разговор, надеясь добиться того же. Ладжуа завершил свое турне в Москве без происшествий, что является признаком успешной командировки.

Ладжуа был повышен и покинул Москву в звании подполковника и направился в Западную Германию, где принял командование USAIAREES, высшей школой для РАО по СССР. Программа, которую Ладжуа возглавил в 1976 году, была в неудовлетворительном состоянии. Основной проблемой была языковая квалификация студентов, прибывавших из Лингвистического института Министерства обороны, которая была неизменно низкой. Поскольку вся учебная программа в USAIAREES преподавалась на русском языке, это означало, что у остальной части учебной программы института и у самого персонала приходилось отнимать драгоценное время на то, чтобы обучать отдельных лиц минимальному уровню владения языком, необходимому для окончания программы. Студенты FAO, практически уверенные в завершении программы сразу после начала обучения, имели мало мотивации для изучения трудного языка. Работая с Министерством обороны и Лингвистическим институтом (DLI), Ладжуа стремился создать минимальный стандарт лингвистической компетентности, которому должен был соответствовать студент FAO, чтобы окончить DLI, а затем и USAIAREES – плохая успеваемость больше не допускалась. (Позже, когда ему понадобилось пополнить ряды FAO по СССР, чтобы удовлетворить свою потребность в инспекторах в OSIA, это ужесточение лингвистических стандартов окупилось).

В то время как он изо всех сил пытался исправить языковые недостатки, присущие советской программе FAO, Ладжуа также был призван наблюдать за реорганизацией USAIAREES, перейдя из подчинения USAEUR в подчинение разведывательному командованию армии США (INSC0M)⁴³. Эта реорганизация была завершена в октябре 1978 года, и USAIAREES был переименован в институт армии США по России (USARI)⁴⁴. С новым именем пришло и новое отношение с финансированием.

Высокопоставленный сотрудник дипломатической службы США Филипп Браун, который посещал USARI в 1977–1978 годах, вспомнил инцидент, когда его и нескольких военных офицеров отправили в Москву с ознакомительным визитом. По возвращении офицеры пожаловались на качество отеля и еды, с которыми они столкнулись. По словам Брауна, Ладжуа тогда сорвался. «Я отправил вас туда не в туристическую поездку, – сообщил Ладжуа офицерам, о которых шла речь. Я послал вас туда понаблюдать, и если все было не очень-то удобно, то это именно то, что вы должны были для меня выяснить!»

К тому времени, когда Роланд Ладжуа перестал быть руководителем USARI, он оставил неизгладимый след в программе обучения русскому языку вооруженных сил США, установив стандарт качества, который будет определять советскую программу FAO на долгие годы.

Подполковник Ладжуа вернулся в регулярную армию в 1979 году, приняв командование 1-м батальоном психологических операций, расположенным в Форт-Брэгге, Северная Каролина. Его назначение совпало с развертыванием его подразделения в помощь кубинским беженцам в 1980 году. С 1980 по 1981 год Ладжуа вернулся в академические круги, сначала в качестве научного сотрудника в Военном колледже армии США в Карлайле, штат Пенсильвания, а затем в Гарвардском университете в Кембридже, штат Массачусетс.

После Гарварда Ладжуа, к настоящему времени дослужившийся до звания полковника, вернулся в Москву в 1981 году уже в качестве военного атташе в посольстве США.

Когда Роланд Ладжуа в последний раз приезжал в Москву, в воздухе витала разрядка, и обе страны действовали соответственно. К 1981 году разрядка закончилась, и холодная война бушевала так же сильно, как и прежде. Москва была передним краем боевых действий, районом, где бойцы вступали со своим врагом в противоборство разведок, контрразведок и шпионов.

Задачей атташе была джентльменская игра, в которую играли с использованием особого набора правил, участники игры были прикрыты дипломатической неприкосновенностью, делая все возможное, чтобы получить доступ к секретам другой стороны. Если кого-то из них ловили, то расплатой была высылка. И поскольку правила игры включали строгую взаимность, иногда, даже если вас не ловили, вас все равно высылали.

Часто это игра была грубой, каждая из сторон пыталась нанести другой поражение. До прибытия Ладжуа в Москву два помощника армейского атташе, майор Джеймс Холбрук и подполковник Томас Спенсер, были направлены на Украину для наблюдения за советской активностью в Прикарпатском военном округе. Разведывательное управление Министерства обороны, которое руководило программой атташе, уделяло первостепенное внимание отслеживанию реакции СССР на разворачивающуюся ситуацию в Польше, где набирало силу движение «Солидарность». Холбрук и Спенсер отправились в город Ровно, где забронировали номер в гостинице. Во время трапезы в ресторане отеля и Холбрук, и Спенсер заболели болезнью, которая, как полагают, была вызвана наркотиками, введенными в их пищу работникам КГБ с целью вывести их из строя, Холбрук и Спенсер разошлись, а позже Холбрук оказался в своем номере с проститутками, подосланными КГБ, чтобы сделать компрометирующие его фотографии. Внезапно появился советский полковник, которого Холбрук знал по своей предыдущей работе в американской военной миссии в Потсдаме, и предложил Холбруку помочь выйти из сложившейся ситуации. Холбрук отказался. Он и Спенсер были задержаны на несколько часов и лишены доступа к средствам связи, КГБ оказывал давление на американцев, чтобы склонить к сотрудничеству. Атташе были впоследствии освобождены и вернулись в Москву, где сообщили об инциденте. Позже оба были отправлены обратно в Соединенные Штаты.

Американцам потребовался год, чтобы нанести ответный удар. В феврале 1982 года генерал-майор Василий Читов был объявлен персоной нон грата и выслан из Соединенных Штатов «за деятельность, несовместимую с его дипломатическим статусом». Читов возглавлял канцелярию военного атташе советского посольства. Он договорился о встрече с гражданским служащим частной компании, занимающейся заключением секретных военных контрактов. Встреча должна была состояться в торговом центре в столичном районе Вашингтона, округ Колумбия. Сотрудник оказался информатором, работающим на ФБР, чьи агенты были на месте происшествия, когда Читов завладел тем, что ФБР назвало «секретными документами». После погони на автомобиле, в ходе которой Читов пытался скрыться от ФБР, он был остановлен и арестован.

Исход дела зависел от удачи. В марте 1983 года Ричард Осборн, первый секретарь экономического отдела посольства США отправился на прогулку вместе со своей семьей в московский парк. Он нес с собой портфель. Внутри портфеля был спрятан миниатюрный комплект спутниковой связи, который ЦРУ, настоящий работодатель Осборна, хотело предоставить доверенным советским агентам, чтобы они могли напрямую общаться с ЦРУ, минуя рискованные личные встречи с офицерами ЦРУ в Москве. Осборн тестировал устройство, убеждаясь, что оно функционирует надлежащим образом, прежде чем передать его агенту. Однако КГБ засек сигнал во время предыдущих испытаний и следил за Осборном на случай, если он попытается повторить попытку, Осборн был пойман с поличным, устройство спутниковой связи было изъято, а незадачливый первый секретарь выслан из Советского Союза.

Что связывало Осборна с Ладжуа? Тайное устройство связи, которое тестировалось, ранее было отправлено в Москву для использования Дэвидом Рольфом, помощником военного атташе, работающим непосредственно на Роланда Ладжоя. Однако работа атташе Рольфа была прикрытием для его настоящей работы, в качестве сотрудника ЦРУ. Рольф руководил Адольфом Толкачевым, одним из самых важных и полезных шпионов ЦРУ. Связь с Толкачевым была сложной, и в 1982 году штаб-квартира ЦРУ хотела, чтобы Рольф обучил Толкачева использованию новой системы спутниковой связи. Но когда Рольф достал его для теста, из-за которого Осборна поймали, система дала сбой, что побудило Рольфа отправить его обратно в Лэнгли для исправления. Почему КГБ поймал Осборна, но не смог поймать Рольфа, можно только догадываться – удача, мастерство, простая прозорливость. Рольф работал на Ладжуа, и, если бы его поймали, ему пришлось бы чертовски дорого заплатить.

Если позиция Москвы была жесткой, то последующее назначение полковника Ладжуа было еще более жестким. Миссия военной связи Соединенных Штатов, или USMLM⁴⁵, была одним из самых легендарных подразделений в истории американской разведки. В марте 1947 года советские и американские власти заключили соглашение Хюбнера-Малинина, которое учредило миссию военной связи Соединенных Штатов. В соответствии с соглашением, базирующиеся в Потсдаме, Восточная Германия, 14 американских военных наблюдателей получили право передвигаться по всей советской зоне оккупации в Восточной Германии без сопровождения, за исключением районов, обозначенных как «места дислокации воинских частей».

Путешествуя группами по 2–3 человека, известными в просторечии миссии как «туры», офицеры (все прошедшие подготовку в советских FAO) и рядовые (отобранные из рядов Берлинской бригады, часто из подразделений специального назначения за их мастерство вождения автомобилей и хладнокровие) путешествовали в мощных седанах с целью наблюдения и фотографирования советской военной активности. «Поездки, – позже прокомментировал Ладжуа, – на самом деле были не чем иным, как открытыми мобильными наблюдательными пунктами, бороздящими ГДР (Германскую Демократическую Республику) в поисках полезной в военном отношении информации. Поиск, конечно, не был полностью случайным».

USMLM был национальным ресурсом по сбору разведданных, и туры должны были получать требования о сборе от национальных разведывательных агентств, а также от различных командований военных разведок, расположенных в Европе. Военная техника, боевой порядок, возможности и все остальное, имеющее военную ценность, были честной игрой для этих подготовленных профессионалов. У Советов была аналогичная команда, которой было поручено следить за американскими войсками в Западной Германии, поэтому вопросы взаимности удерживали противоборствующие стороны от закрытия миссий.

Но это не означало, что Советы облегчали членам миссии проведение их туров, отнюдь нет. «Получить взбучку» (термин, используемый членами миссии для описания поимки Советами во время работы в запрещенных районах) было не очень приятным происшествием. Машины команд были протаранены советскими грузовиками, в засаду попали советские спецназовцы, которые вытащили их из машин и избили, в них стреляли. Смерть одного из офицеров USMLM, армейского майора по имени Артур Николсон, от рук Советов оказалась определяющим моментом в турне полковника Ладжуа в качестве командующего USMLM.

24 марта 1985 года майор Николсон вместе со своим водителем, опытным штаб-сержантом по имени Джесси Шатц, были вовлечены в обычную поездку по советскому танковому учебному центру близ Людвигслуста, Восточная Германия. Николсон вышел из своей машины, чтобы осмотреть гаражи, принадлежащие советскому мотострелковому полку. Советский часовой застал Николсона врасплох и выстрелил ему в спину, когда тот пытался убежать обратно к своей машине. Николсон истек кровью до смерти, пока часовой держал Джесси Шатц на мушке.

Полковник Ладжуа в сопровождении подполковника морской пехоты Лоуренса Келли, его заместителя и опытного водителя-сержанта прибыл на место стрельбы, положив начало кризису, который продлится месяц между США и Советами из-за того, что американцы назвали убийством, а Советы – неудачным, но вполне оправданным инцидентом. Смерть Николсона от рук советского часового привлекла к работе USMLM международное внимание и тем самым сделала имя Роланда Ладжуа нарицательным. В последующие месяцы Ладжуа помогал руководить реакцией США на стрельбу, регулярно встречаясь со своими советскими коллегами, чтобы должным образом определить вину, добиться возмещения ущерба семье Николсона и гарантировать, что подобное никогда больше не повторится.

Несмотря на чувство трагической потери, вызванное смертью майора Николсона, члены USMLM продолжали свои поездки и продолжали получать «взбучки». Это была реальность, которую даже полковник Ладжуа испытал на себе. 13 июля 1985 года Ладжуа был пассажиром автомобиля USMLM, отправленного для наблюдения за ежегодными летними военными учениями Группы советских войск в Германии – «Союз 85». Учения начались 6 июля, и в них приняли участие около 50 000 военнослужащих вместе с бронетехникой, артиллерией и ВВС. Предыдущие учения «Союз» проводились исходя из предпосылки, что советские войска «контратаковали» с подготовленных оборонительных позиций. «Союз 85» был другим – впервые советские войска начали учения по наступлению, что по большому счету могло означать только одно – они готовились к вторжению в Западную Германию. С точки зрения разведки, учения «Союз 85» представляли огромный интерес. Поездки USMLM прочесывали Восточную

Германию в поисках чего-либо, что могло бы дать представление о том, как Советы вели войну. Как командир USMLM, Ладжуа руководил с места действия.

После того, как он понаблюдал за некоторыми моментами учений «Союз 85», автомобиль Ладжуа, с символами принадлежности к USMLM, выехал на шоссе, по которому автомобилям USMLM не было запрещено передвигаться, и обогнал советскую военную колонну. Советский 5-тонный грузовик «Урал» отделился от колонны и на большой скорости последовал за автомобилем Ладжуа. Заботясь о безопасности, Ладжуа приказал своему автомобилю USMLM, которым управлял Джесси Шатц, съехать на обочину, чтобы пропустить советский грузовик. Но грузовик резко затормозил, врезавшись в заднюю часть машины Ладжуа, которого швырнуло внутрь автомобиля USMLM. Он сильно ушиб скулу и сломал нос.

Топливный бак автомобиля USMLM был пробит и из него тек бензин, но автомобиль проследовал к зданию миссии в Потсдаме, за ним следовала машина Советской армии. Полковник Ладжуа вышел и, все еще истекая кровью, вступил с советским водителем в горячую дискуссию о его навыках вождения транспортного средства. Советское командование позже извинилось перед полковником Ладжуа и взяло на себя полную ответственность за аварию – беспрецедентный шаг. Этот инцидент подчеркнул, насколько опасной была миссия USMLM, как будто те, кто был свидетелем смерти майора Николсона, нуждались в каком-либо напоминании.

Ладжуа закончил свою службу в USMLM, был повышен до бригадного генерала и отправлен в Париж, где, как ожидалось, должен был завершить свою работу в качестве военного атташе – вершина карьеры офицера внешней разведки. А потом зазвонил телефон, и один из самых опытных военных экспертов Америки по Советскому Союзу понял, что его вызвали в еще одно турне по передовым рубежам американо-советских отношений, на этот раз в качестве директора новейшей организации Министерства обороны – в инспекционное агентство на местах.

1.Votkinsk Portal Monitoring Inspection Facility (VPMF)

2.SS-20 – название ракеты по классификации НАТО. В РФ обозначается как РСД-10 (ракета средней дальности)

3.OSIA – On-Site Inspection Agency

4.TOSI – Technical On-Site Inspection

5.DIC – Defense Intelligence College

6.DIA – Defense Intelligence Agency

7.ACIS – Arms Control Intelligence Staff

8.JARIC – Joint Air Reconnaissance Intelligence Centre

9.The Great American Novel – GAN

10.Treaty Monitoring Management Office

11.Votkinsk Data Collection Center – (DCC)

12.Science Applications International Corporation – (SAIC)