Читать книгу: «Черный шлем»

Глава 1

Дождь превратил лагерную грязь в жидкое месиво, которое чавкало под сапогами. Корвин Рейнхарт стоял у входа в свой шатер и смотрел, как над далекими перевалами ползет тяжелое, черное небо. Война на этих землях длилась уже почти два года, и за это время он привык видеть кровь, привык чувствовать запах немытых тел и гниющей соломы. Но сегодня утро выдалось другим. Сегодня воздух пах смертью, которая шла к нему не из-за холма, а из самого сердца королевства.Он услышал топот копыт задолго до того, как они показались. Гонец не кричал, он хрипел. Лошадь споткнулась у первого же частокола, переломав передние ноги, и всадник кубарем покатился по грязи, поднимая фонтаны черной жижи.Корвин не торопился. Он обтер руки о замшевый плащ, подождал, пока часовые подхватят тело и дотащат до его ног. Гонец был молод, лет восемнадцати, не больше. Через разорванную кольчугу на боку зияла глубокая рана, из которой толчками вытекала темная, почти черная кровь. Парень смотрел на Корвина мутными глазами, пытаясь удержать сознание.— Ваша милость... капитан... — голос гонца сорвался на кашель, изо рта пошла пена. — Я... ехал шесть дней... загнал трех коней...Корвин молча ждал, не предлагая воды. Вода здесь была дороже золота, а умирающий солдат — всего лишь расходный материал.— Король, — выдохнул гонец, и его рука, трясущаяся и окровавленная, вцепилась в голенище сапога Корвина. — Смерть его настигла. Старый король... скончался три дня назад. Лорды... лорды уже режут друг друга в столице за трон.Тишина повисла над лагерем, тяжелая, словно намокший стяг. Корвин смотрел на затухающий взгляд парня, на то, как его дыхание становится все реже и реже. Он мог бы наклониться и сказать что-то ободряющее, как это делают герои в песнях менестрелей. Но Корвин не был героем. Он был капитаном Черной Стражи, и он знал, что слова не воскрешают мертвых.— У тебя есть письмо? — спросил Корвин, и голос его звучал ровно, как лезвие меча.Гонец судорожно ощупал свой пояс и вытащил кусок пергамента, скрепленный тяжелой сургучной печатью красного цвета. В центре печати красовался орел — герб герцога Оррина Дарквуда. Корвин взял свиток, и в этот момент тело гонца дернулось в последний раз, выгнулось дугой и обмякло. Мальчишка умер, так и не получив ни глотка воды, ни доброго слова.— Уберите его, — приказал Корвин двум стоявшим рядом солдатам. — И закопайте. Достаточно глубоко, чтобы волки не добрались.Он развернулся и вошел в шатер. Свиток жег ладонь, хотя пропитанная потом ткань была ледяной. Корвин сел за походный стол, на котором лежала карта, отмеченная крестиками и кружками. Он сломал печать, не глядя. Внутри было всего несколько строк, написанных торопливым, нервным почерком герцогского писца.Письмо гласило: «Король мертв. Война официально завершена, но на деле она только начинается. Действуй согласно старому плану. Жду тебя с отрядом у границ Сумеречной Бухты. Враг там, где ты не ждешь. Исполняй приказ. Оррин».Корвин отложил письмо и уставился на догорающий фитиль свечи. «Враг там, где ты не ждешь». Какой циничный и одновременно пустой набор слов. Герцог никогда не писал прямо. Ему нравилось заставлять людей гадать, что на самом деле скрывается за его строками. Старый король мертв. Смерть властителя всегда открывает шлюзы для грабежей и насилия, и Корвин слишком хорошо знал, какая грязь потечет из этих шлюзов.Он вспомнил, как семь лет назад стоял на коленях перед своим покойным отцом. Ему тогда приказал убить отца именно герцог Оррин. И Корвин сделал это — задушил старика подушкой, потому что Оррин сказал, что старик был предателем. Позже Корвин узнал, что предательства не было. Было лишь желание герцога завладеть землями рода Рейнхартов. Корвин тогда промолчал, сглотнул горечь и продолжил смотреть на мир холодными глазами, которые теперь отражали только свет свечей и силуэты оружия на стенах шатра.— Капитан.Голос за спиной заставил Корвина обернуться. В шатер протиснулся сер Харрен. Его широкие плечи едва не снесли стойку шатра. Старый рыцарь, с лицом, изрезанным шрамами, которые он получил еще в молодости, стоял с двумя глиняными кружками в руках. В одной было вино, в другой вода.— Гонец мертв, — сказал Харрен, ставя кружки на стол. — Я видел его лицо. Это был сын кузнеца из Речной. Хороший был мальчишка, до смерти своей верил, что мы защищаем справедливость.— Справедливость умирает вместе с королями, — тихо ответил Корвин. Он взял кружку с вином и сделал долгий глоток. Кислое, прокисшее пойло обожгло горло. — Герцог требует нас в деревню Сумеречная Бухта.Харрен нахмурился, его седая щетина потемнела от пота.— Сумеречная Бухта? Там живут одни дровосеки и рыбаки. Там нет солдат, Корвин.— Значит, там кто-то прячется, — Корвин поставил кружку. — Или герцог просто хочет, чтобы мы вырезали их как скот, чтобы показать остальным, что бывает с неповиновением.— Мы не можем убивать простых людей. У нас есть честь.Корвин поднял на Харрена тяжелый взгляд. Его глаза под густыми бровями сверкнули недобрым блеском.— Ты все еще веришь в честь, Харрен? Я думал, ты давно выбросил эту слабость. Мы не рыцари в сияющих доспехах. Мы мясники. Герцог сказал мне убить отца, и я убил. Он скажет вырезать деревню, и мы вырежем. А если ты не хочешь марать руки, забирай свою кружку и убирайся в ту часть лагеря, где сидят трусы и обозники.Харрен побледнел, но не от страха. Он вздохнул, покачал головой и медленно опустился на складной табурет напротив капитана.— Значит, наше дело — убивать, — прошептал Харрен. — И куда это нас приведет?Корвин ничего не ответил. Он снова уставился на карту. Пальцем он провел по извилистой линии, ведущей от их нынешнего положения к Сумеречной Бухте. Между ними лежали непроходимые чащи и горные перевалы. Три дня пути, если не будет дождей. Но дождь начинался. За пологом шатра, ровно в этот момент, усилился ветер, и холодные капли застучали по туго натянутой ткани.— Собери людей, — сказал Корвин, вставая. — Через час выступаем. Не нужно им знать, куда мы идем. Пусть думают, что мы идем на битву с врагом. И найди мне более сухой плащ, я не хочу промокнуть до костей, прежде чем увижу лица крестьян, которым суждено умереть.— Капитан... — Харрен снова попытался возразить, но осекся, наткнувшись на стальной взгляд Корвина.— Никогда не проси меня о жалости, друг мой, — сказал Корвин, беря в руки тяжелый, закаленный докрасна боевой топор, висевший у входа. — Жалость не положит хлеба в рот твоим людям. Жалость не принесет тебе новый меч, когда старый сломается. Единственное, что имеет значение в мире старых королей и новых узурпаторов — это кто готов пролить больше крови и сделать это первым.Он вышел наружу, в моросящий дождь. Солдаты уже суетились вокруг костров, собирая пожитки и седлая лошадей. Шум лагеря нарастал, смешиваясь с ржанием животных и звоном железа. Вдали, за горами, рождалась гроза. Гром прокатился по ущельям, словно голос самого убитого короля, проклинающего своих наследников.Корвин забрался в седло, сжимая поводья. Он не обернулся. Перед ним была только дорога, ведущая в грязь и кровь, а за спиной — позабытые остатки человечности. Первая смерть короля открыла врата, и Корвин Рейнхарт собирался войти в них первым, оставив чужие трупы на пороге.в

Глава 2

Через час лагерь представлял собой хаотичное скопище человеческих тел, лошадей и поклажи. Дождь к тому моменту перешел в настоящий ливень, и грязь под ногами стала настолько вязкой, что сапоги приходилось выдирать из земли с глухим чавкающим звуком. Корвин стоял на небольшом возвышении у разрушенного каменного загона для скота. Он смотрел, как его Черная Стража строится в походные колонны. Сотня человек. Крепкие, обветренные лица, покрытые шрамами и въевшейся грязью. Никаких блестящих доспехов, никаких развевающихся стягов. Только ржавое железо, пропитанные потом кожаные куртки и тяжелые длинные пики, которые они сжимали в мозолистых руках.

Харрен подошел к нему и встал слева, держа в руках поводья своей лошади.

— Все готовы, капитан. Только что пересчитали припасы. Провизии хватит дней на пять, если идти налегке. Фуража для лошадей меньше, но мы можем кормить их на привалах.

Корвин кивнул, не сводя взгляда с построения. Он заметил в задних рядах движение. Трое солдат, наскоро привязав свои пики к седлам, пытались незаметно отойти в сторону оврага. Они смотрели в сторону леса, и по их напряженным спинам было очевидно — они собрались бежать. Дезертирство. Самое гнусное преступление в военное время.

— Харрен, — тихо произнес Корвин, не повышая голоса. — Видишь этих троих? У самого края, у дуба.

Харрен прищурился сквозь пелену дождя.

— Стивен, Хью и Грегор. Хью вчера жаловался на лихорадку, а Грегор… ну, Грегор всегда был трусом.

— Они не идут в бой, Харрен. Они бегут домой, к своим печам и женам. — Корвин медленно спустился с возвышения и направился к колонне. Его шаги были тяжелыми, каждый удар сапога о землю отдавал в грязь брызгами.

Трое солдат заметили капитана, когда он прошел уже половину расстояния до них. Их лица побледнели. Грегор, здоровенный детина с рыжей бородой, первым бросил свой меч на землю и рванул в овраг. Двое других, оцепенев, застыли на месте.

Корвин не побежал. Он шел, не сбавляя темпа. Когда до оврага оставалось десять шагов, он выхватил из-за пояса короткий метательный нож. Его рука взметнулась в воздух, и в тот же миг нож, сверкнув мокрой сталью, вошел ровно между лопаток Грегора. Рыжебородый вскрикнул, запнулся и рухнул в грязь лицом вниз, даже не добежав до спасительных деревьев.

Корвин подошел к двум оставшимся. Стивен и Хью тряслись так сильно, что их колени стучали друг о друга. Капли дождя смешивались со слезами на их щеках.

— Капитан, пощадите, — заскулил Хью. — У меня дома четверо детей. Мы только хотели отвести их в безопасное место, мы не думали бросать отряд насовсем.

Корвин смотрел на них с полным равнодушием. Он наклонился, подобрал брошенный Грегором меч и взвесил его в руке. Меч был тяжелым, с зазубренным лезвием.

— Ты, — Корвин указал на Хью. — Подойди сюда.

Хью, шатаясь, сделал два шага вперед. Корвин размахнулся и нанес удар плашмя по его лицу. Звук был глухим и влажным. Нос Хью хрустнул, брызнула кровь, и солдат отлетел в грязь, зажимая лицо обеими руками и воя от боли. Он корчился, пытаясь вдохнуть, захлебываясь собственной кровью.

Корвин перевел взгляд на Стивена.

— Ты хочешь пойти в Сумеречную Бухту? Или тоже хочешь домой?

Стивен замотал головой, его глаза были полны ужаса. Он попытался что-то сказать, но вместо этого просто икнул.

— Хорошо, — спокойно ответил Корвин. — Ты останешься.

Затем он повернулся ко всему строю. Сотня солдат стояла неподвижно, как каменные изваяния, впитывая дождь. Они смотрели на капитана и на двух корчащихся людей в грязи. Тишина нарушалась только звуками дождя и всхлипами Хью.

— Я говорю это один раз, — голос Корвина разнесся над лагерем, перекрывая шум ливня. — Король мертв. Теперь нет закона, кроме того, что я напишу вашей кровью на этой земле. Если вы пойдете за мной, я дам вам золото и место у огня. Если вы побежите от меня, я найду вас. Найду и скормлю ваши кишки собакам. — Он подошел к Хью, который все еще лежал, свернувшись калачиком. — А ты, — Корвин схватил его за волосы и рванул вверх. — Ты останешься в строю, но понесешь самое тяжелое снаряжение. Ты будешь тащить пики и мешки с провизией. Если упадешь — я оставлю тебя лежать на дороге, чтобы вороны выклевали твои глаза. Теперь встань.

Хью, залитый кровью, с разбитым носом и распухшей губой, кое-как поднялся на ноги. Шатаясь, он побрел к повозке с припасами, как побитый пес.

Харрен подошел к Корвину сзади. На его лице читалась смесь ужаса и уважения.

— Ты мог просто отправить их в обоз, Корвин. Ты не обязан был ломать ему лицо на глазах у всех.

— Должен был, — холодно бросил Корвин, вытирая окровавленные пальцы о мокрый плащ. — Завтра мы придем в Сумеречную Бухту. Им придется убивать. Если я не покажу им сейчас, что даже мысль о побеге несет боль, завтра они заколют меня в спину, когда я буду заносить топор над крестьянином. Страх — лучшая узда, Харрен. Лучше, чем верность. Верность можно купить за золото, а страх — только через кровь.

Он забрался на лошадь, и вся колонна, медленно, словно тяжелая, израненная змея, начала движение. Дорога уходила в серый, смытый дождем лес. Слева от Корвина, волоча ноги и с трудом держа на плече связку пик, плелся Хью. Каждая его походка сопровождалась каплями крови, падающими на влажную землю.

Корвин не смотрел на него. Он смотрел вперед, в темноту между деревьями. За спиной остался лагерь с телом Грегора, который уже начал остывать в холодной грязи. Впереди ждала деревня. Деревня, полная дровосеков, рыбаков и, возможно, той самой тайны, которую герцог так тщательно скрывал в своем послании.

Харрен ехал чуть позади, молча прокручивая в голове слова Корвина. Он понимал, что старый друг прав. Но от этого на душе было только противнее. Ветер усилился, и завывание его смешивалось со скрипом мокрой кожи и цоканьем копыт. Армия без короля, ведомая человеком без совести, шаг за шагом входила в пасть новой войны.

Глава 3

Колонна двигалась медленно, вгрызаясь в густые лесные чащи и перевалы. Дождь прекратился к полудню, сменившись тяжелым, влажным туманом, который висел над самыми макушками сосен, словно саван, укрывающий мертвецов. Корвин ехал впереди, почти не оборачиваясь. За ним, на расстоянии пяти корпусов лошади, тащился Хью с разбитым носом и заплывшим глазом. Он уже не всхлипывал, он просто двигался вперед на автомате, превратившись в механизм, единственной функцией которого было нести чужое оружие.

На второй день пути, когда солнце начало клониться к западу, просека, по которой они шли, вывела их на широкий луг. Здесь, на ровном поле, раскинулся лагерь герцога Оррина Дарквуда. Он не имел ничего общего с тем грязным, пропахшим потом и мочой бивуаком, который Корвин оставил позади. Лагерь герцога был маленьким городом, выстроенным из шелка, бархата и кованого железа. Над центральным шатром, огромным, словно башня замка, развевался стяг с серебряным орлом на черном фоне. Вокруг стояли аккуратные ряды палаток поменьше, между которыми ходили слуги в чистых белых рубахах. Здесь не пахло гнилью. Здесь пахло жареным мясом, сладким вином и дорогими духами, которые смешивались с запахом влажной земли.

Корвин придержал коня, когда его отряд начал выстраиваться вдоль окраины лагеря. Харрен подъехал ближе, настороженно оглядывая ряды палаток.

— Выглядит как свадьба, а не как военный лагерь, — тихо произнес старый рыцарь. — Герцог явно не голодает в походах.

— Герцог никогда не голодает, — ответил Корвин, слезая с лошади. Он бросил поводья подбежавшему конюху, который поклонился ему с той почтительной робостью, с которой слуги всегда кланялись палачам. — Оставь людей здесь. Пусть отдыхают, но оружие держат наготове. Мы в гостях у человека, который обожает играть с огнем. Неизвестно, захочет ли он поджечь нас, чтобы просто согреться.

Корвин прошел через первые ряды палаток, направляясь к центральному шатру. Чем ближе он подходил, тем громче становилась музыка — струнные инструменты, переливы лютни и тихий женский смех. Стража у входа, облаченная в чистые, отполированные до блеска стальные кирасы, скрестила перед ним копья, но Корвин даже не замедлил шаг.

— Доложите герцогу, что капитан Рейнхарт прибыл по его зову, — сказал он, не повышая голоса. Его тон не терпел возражений.

Стражники переглянулись, но один из них отступил назад и исчез за плотным пологом шатра. Корвин стоял на улице и ждал, наблюдая за тем, как на лугу в сотне шагов от него группа разодетых дворянских сынков занимается фехтованием на деревянных мечах. Они смеялись, пинали друг друга, их движения были легкими и небрежными. Они даже не представляли себе, что через несколько дней их руки будут по локоть в чужой крови. Или, может быть, они мечтали именно об этом.

Полог шатра откинулся, и стражник жестом пригласил Корвина войти. Корвин перешагнул порог, и его глаза на мгновение ослепли от обилия света. Шатер был огромен, его стены были выстланы гобеленами, изображающими сцены охоты и битв. В центре стоял длинный дубовый стол, заставленный серебряными блюдами с фруктами, сырами и жареным мясом. Над столом, на деревянных подставках, горело дюжина свечей, которые давали мягкий, теплый свет, скрывающий грязь и морщины на лицах присутствующих.

За столом сидел герцог Оррин Дарквуд. Ему было около пятидесяти лет, но выглядел он на все шестьдесят. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, которые напоминали карту старых дорог, а седые волосы были тщательно причесаны и стянуты в аккуратный пучок на затылке. На нем был надет темно-синий бархатный камзол, расшитый золотой нитью, а на пальцах сверкали тяжелые перстни с рубинами. Он сидел, откинувшись на высокую спинку кресла, и ел виноградины, лениво бросая их в рот одну за другой. Рядом с ним стоял пустой стул. Прямо перед герцогом, на краю стола, лежал запечатанный свиток. Тот самый свиток, который Корвин уже видел глазами своей памяти.

— Ах, Корвин, — голос Оррина был мягким, почти ласковым, как у отца, который встречает блудного сына. — Ты не заставил себя ждать. Я знал, что ты приедешь быстро. У тебя всегда была эта привычка — делать все быстро. Рубить, колоть, бежать. Я ценил это в тебе еще тогда, когда ты стоял над телом своего отца.

Корвин вошел в шатер и остановился на расстоянии трех шагов от стола. Он сложил руки перед собой, сжав пальцы в замок. Он не поклонился.

— Ваша светлость, — произнес он ровным голосом. — Я получил ваше письмо. Отряд готов. Мы пришли за приказом.

Герцог усмехнулся, обнажив ряд ровных, но пожелтевших от вина зубов. Он поднял руку, и слуга, стоявший в углу, молча наполнил бокал красным вином. Оррин подтолкнул бокал по столу в сторону Корвина.

— Выпей. Ты выглядишь уставшим. Дорога была долгой, а дожди, говорят, в этом году особенно немилосердны. — Герцог помолчал, снова отправляя в рот виноградину. — Король мертв. Ты уже знаешь. Его задушили в собственной постели. Говорят, это была его жена, но я думаю, что это был его собственный брат, который сошел с ума от желания примерить корону. Я не знаю, кому верить, и мне плевать. Смерть короля — это лишь повод, Корвин. Повод перекроить карту.

Корвин взял бокал, но не пил. Он смотрел на герцога в упор, ожидая продолжения. Он знал эту манеру Оррина говорить долго, сбивая собеседника с толку красивыми фразами и ложными подробностями.

— Мои враги объединяются, — продолжил Оррин, поднимаясь на ноги. Он прошелся по шатру, его сапоги легко ступали по дорогому ковру. — В Сумеречной Бухте, той самой деревне, куда я тебя отправляю, живет женщина. Ее зовут Лира. Она — бастард старого короля, его последний незаконнорожденный отпрыск. И она беременна. Если она родит мальчика, три великих дома падут к ее ногам, потому что этот ребенок будет иметь больше прав на трон, чем те куски дерьма, которые сейчас грызутся за него в столице.

Корвин сжал бокал сильнее, и тонкое стекло угрожающе затрещало.

— Вы хотите, чтобы я убил женщину и ее нерожденного ребенка?

Герцог остановился и повернулся к Корвину. На его лице появилась ледяная улыбка, которая не задела глаз.

— Я хочу, чтобы ты выжег эту деревню дотла, Корвин. Мужчины, женщины, старики, младенцы. Я хочу, чтобы ни одна живая душа не ушла оттуда и не рассказала соседям о том, что здесь было. Я хочу, чтобы мои враги дрожали от одного упоминания о Черной Страже, о тебе, о твоем топоре. — Он сделал паузу, вернулся к столу и взял запечатанный свиток в руки. — Но есть нюанс. Ты должен сделать это лично. Без свидетелей. Без трубачей и без писцов, которые могли бы записать твои слова. Ты войдешь в эту деревню на рассвете, когда они еще будут спать, и ты не выпустишь никого за ее пределы.

Корвин смотрел на запечатанный свиток. Он знал, что внутри там может быть какая-то особая пометка, какой-то тайный пункт, который объяснит, почему именно сейчас, именно в этой деревне, должно пролиться столько крови. Но он также знал, что герцог никогда не выдаст свои истинные намерения до самого конца.

— Почему именно я? — спросил Корвин, делая наконец глоток вина. Горький, терпкий вкус обжег горло. — У вас есть сотни наемников, которые сделают это за золото и не зададут лишних вопросов. Зачем вы зовете меня?

Герцог рассмеялся. Его смех был низким, скрипучим, похожим на скрежет ржавого металла.

— Потому что ты уже сделал это однажды, Корвин. Ты помнишь своего отца? Я помню, как ты стоял над ним в ту ночь. Твои руки тряслись, но ты сделал это. Ты задушил его подушкой, потому что я сказал тебе, что он предатель. И знаешь что? Он не был предателем. Но мне нужен был его замок. Мне нужна была его земля. И я получил их. — Герцог обошел стол и оказался прямо перед Корвином, глядя ему в глаза снизу вверх. — Ты — мой идеальный инструмент, Корвин. Ты делаешь грязную работу, а потом ты молчишь, потому что ты не можешь говорить, не облив себя грязью. Ты не можешь пойти к кому-то и рассказать о моих планах, потому что тогда все узнают, что ты убил собственного отца. Мы повязаны одной кровью, капитан. Кровью, которую ты пролил по моей воле.

Тишина повисла в шатре. Слышно было только, как гудят свечи и как за стенами шатра играет лютня, извлекая веселые, беззаботные ноты. Корвин смотрел на герцога, и внутри него медленно закипала холодная ярость. Он понимал, что Оррин говорит правду. Он действительно был его пленником, его марионеткой, его кровавым псом. И теперь этот пес должен был убить еще больше людей, чтобы хозяин мог спать спокойно.

— Я выполню приказ, — сказал Корвин, и голос его прозвучал мертво, словно он говорил с надгробной плитой. — Но если вы когда-нибудь решите, что моя жизнь стоит меньше, чем ваша, я приду за вами. Не с мечом, не с топором. Я приду с этой же подушкой и задушу вас, пока вы будете нюхать свои розы.

Герцог не испугался. Наоборот, он улыбнулся, и в его глазах сверкнула искра настоящего, звериного удовольствия.

— Я люблю тебя, Корвин. В тебе нет капли того жалкого лицемерия, которым пропитаны все эти лорды. Ты честен в своей жестокости. Это ценно. Это гораздо ценнее, чем золото. — Оррин протянул свиток Корвину. — Возьми это. Там карта деревни, отмечены дома, где могут скрываться беглецы. Это запечатано моей личной печатью. Никто не должен знать, что написано внутри, кроме тебя. Сожги после прочтения. Если ты оставишь его, и он попадет в руки врагов, я прикажу четвертовать тебя. Медленно. Начиная с пальцев.

Корвин взял свиток. Он был тяжелым, пропитанным воском и сургучом. Он спрятал его за пазуху, под кольчугу, и развернулся, чтобы уйти.

— Постой, — голос герцога остановил его уже у самого выхода. Корвин обернулся, и увидел, что герцог снова сидит в своем кресле, закинув ногу на ногу. Его лицо снова стало мягким и благодушным. — Как там твой друг? Старый Харрен? Он еще не начал проповедовать тебе о чести и боге?

— Он проповедует, — сухо ответил Корвин. — Но я заставляю его молчать тем, что плачу ему больше, чем он может заработать.

— Хорошо, — кивнул герцог. — Не позволяй совести войти в твои ряды, Корвин. Совесть — это яд для солдата. Она разъедает волю быстрее, чем ржавчина разъедает клинок. И запомни: когда ты будешь резать крестьян в Сумеречной Бухте, не думай о них. Не думай о том, что они такие же люди, как ты. Думай о том, что они — камни на дороге, которые мешают мне пройти к трону. А камни, капитан, мы просто убираем с пути. Ты ведь сам знаешь.

Корвин вышел из шатра. Свежий, влажный воздух ударил в лицо, и ему показалось, что он вынырнул из душного подземелья. Он стоял у полога и смотрел, как догорает закат за верхушками сосен. В его голове эхом звучали слова герцога о камнях. О том, как он убил отца. О том, как он убьет этих невинных людей.

Харрен ждал его у входа, держа лошадь за поводья.

— Ну что? — спросил старый рыцарь, всматриваясь в лицо Корвина. — Что он сказал?

Корвин молчал секунду, ощущая тяжесть свитка за пазухой. Он мог бы сказать Харрену правду. Он мог бы рассказать ему о женщине, о нерожденном ребенке, о том, что герцог требует полного выжженного поля. Но он знал, что Харрен не выдержит. Он начнет спорить, он начнет кричать, он может попытаться бежать или остановить их. А Корвину не нужен был еще один труп на его пути.

— Герцог говорит, что там скрываются шпионы, — сказал Корвин, забираясь в седло. Он сжал поводья так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Мы придем туда на рассвете. И мы уничтожим их всех. От первого до последнего.

— Шпионы? — переспросил Харрен, подозрительно сузив глаза. — В рыбацкой деревне? Корвин, это звучит как…

— Это звучит как приказ, Харрен. — Корвин резко оборвал его, ударив пятками бока лошади. Конь дернулся и пошел рысью обратно к колонне, оставляя Харрена позади. — У нас нет времени на твои сомнения. Собери людей. Мы выступаем через час. Сумеречная Бухта ждет своей участи.

Харрен остался стоять у шатра, провожая взглядом удаляющуюся фигуру капитана. На лице его была написана глубокая тревога. Он был солдатом всю свою жизнь, и он чувствовал запах дурных предначертаний так же хорошо, как чувствовал запах дождя. Но сейчас он ничего не мог сделать. Оставалось только ехать и надеяться, что они опоздают.

Корвин ехал сквозь лагерь герцога, и его взгляд скользил по лицам слуг, солдат и дворян. Они смотрели на него с любопытством и легким страхом. Они знали его имя. В этих краях оно значило больше, чем имя самого герцога. Черная Стража, Черный Шлем, Кровавый Капитан. Сколько бы прозвищ у него ни было, они все сводились к одному — к смерти. Он уже почти выехал за пределы лагеря, когда его взгляд упал на небольшую группу людей у отдельной палатки. Там, среди дорогих шелковых одеяний, стоял ребенок. Маленькая девочка лет восьми, с бледным перепуганным лицом. Ее держал за руку какой-то старый слуга. Корвин заметил, что у девочки на руке была свежая повязка, и из-под нее проступала кровь.

Он на мгновение замедлил шаг, вглядываясь в ее испуганные глаза. Она смотрела прямо на него, и он прочитал в этом взгляде тот же страх, который он видел в глазах гонца, который умер у его ног. Корвин вспомнил слова герцога о детях. О том, что он выжигает деревни, где есть младенцы. Он вспомнил, как они смотрели на него в Сумеречной Бухте через подвал. Хотя он еще не был там, он уже знал, что там будет именно так.

Он отвернулся и пришпорил коня. Впереди ждала дорога. Дорога в темноту, где вместо фонарей будут гореть пожары, а вместо колоколов будут звучать крики. Он сжал в кулаке запечатанный свиток, чувствуя, как воск крошится под его пальцами.

За его спиной, в роскошном шатре, герцог Оррин Дарквуд отхлебнул из кубка вина, задумчиво глядя на огонь свечей.

— Скажи моему писцу, — обратился он к бесшумно стоящему слуге, — чтобы он приготовил новое письмо. Я хочу отправить его нашим врагам до того, как Корвин вернется. Мы должны убедиться, что они поверят, что жители Сумеречной Бухты сгорели заживо по приказу врага.

Слуга поклонился и исчез в тени. Герцог улыбнулся в пустоту и погладил рубиновый перстень на своем пальце, наслаждаясь предстоящим зрелищем крови, которую прольет его верный черный пес.

Глава 4

Колонна покинула лагерь герцога за час до заката, и к тому моменту, когда последние лучи солнца утонули за зубцами дальних гор, отряд углубился в безлюдные предгорья. Дорога, если эту разбитую колею можно было назвать дорогой, вилась между скалистыми выступами и корнями вековых дубов, которые вылезали из земли, словно пальцы утопленников. Воздух становился холоднее с каждым шагом, и к ночи он уже обжигал легкие, заставляя солдат плотнее укутаться в промасленные плащи. Тишина здесь была густой, почти осязаемой. Даже звуки копыт и скрип седел казались приглушенными, словно лес поглощал их, превращая в тяжелые, низкие вздохи.

Корвин ехал впереди, положив ладонь на рукоять топора, висящего у седла. Он почти не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлен вперед, в темноту, где между стволами деревьев мелькали редкие всполохи света — светляки, которые, казалось, дразнили людей своим беззаботным танцем. За его спиной, на расстоянии двух корпусов лошади, тихо переговаривались Харрен и еще двое старших сержантов. Но голос Харрена тонул в шуме ветра, и Корвин не пытался вслушиваться. Он знал, о чем говорят старые вояки. О том же, о чем он сам думал последние два часа.

Они остановились, когда ночь полностью вступила в свои права. Овраг, который они выбрали для привала, был глубоким и узким, его каменистые стены надежно укрывали от ветра. Солдаты спешились, стреножили лошадей, и начали разводить костры. Дров было много, и вскоре в ущелье загудело пламя, отбрасывая длинные пляшущие тени на серые камни. Запахло сосновой смолой, подгоревшим хлебом и жареным салом. Начали раздавать вино — по глотку на брата, чтобы разогнать холодную кровь в жилах.

Корвин спешился в стороне от основного лагеря. Он отошел к самому краю оврага, где из земли торчал огромный, замшелый валун, и уселся на него, сняв с плеч тяжелый плащ. Он расстегнул ворот кольчуги и достал запечатанный свиток герцога. Дрожащим от холода пальцами он сломал сургучную печать, развернул пергамент и поднес его к свету костра, который мерцал внизу. Карта была нарисована грубо, но подробно. Деревня Сумеречная Бухта стояла на берегу реки, которая делала здесь широкую извилину. На карте были помечены все дома, амбары, конюшни и даже колодец в центре площади. Но самое главное — в центре пергамента, красной линией, был обведен дом на отшибе, у самой воды. Под ним, кривым почерком герцогского писца, было написано: «Цель». Внизу, более мелким шрифтом, шло дополнение: «Не дай ей сбежать. Она должна умереть до того, как увидит рассвет. Если она родит завтра, война будет проиграна».

Корвин перечитал эти строки трижды, вглядываясь в темную реку, нарисованную на карте, и в маленькую точку у воды. «Она». Лира. Беременная бастард короля. Всего лишь женщина, но ее смерть могла изменить будущее трех королевств. Он провел пальцем по пергаменту, ощущая шероховатую поверхность, и вдруг поймал себя на том, что его сердце бьется ровно. Ни страха, ни жалости. Только спокойная, холодная решимость. Как тогда, с отцом.

— Ты всегда уходишь в темноту, когда нужно подумать о чем-то плохом.

Голос Харрена раздался за спиной так неожиданно, что Корвин вздрогнул. Он быстро свернул свиток и спрятал его в кожаный мешок на поясе. Харрен уже стоял рядом, протягивая ему деревянную кружку. Пар от горячего отвара поднимался в воздух, смешиваясь с холодным дыханием ночи.

— Это не вино, — сказал Харрен, садясь рядом на холодный камень. — Трава. Мятный чай. Я настоял его на остатках прошлогодней мяты. Согревает лучше, чем прокисшее пойло, которое нам выдали в лагере.

Корвин взял кружку, но не поднес к губам. Он держал ее в руках, чувствуя, как тепло перетекает в замерзшие пальцы. Харрен молчал, глядя на костер внизу, где вокруг пламени сидели солдаты. Кто-то тихо напевал, кто-то чистил клинок, кто-то просто смотрел в огонь, уставший до полного опустошения.

— Я слышал, — тихо начал Харрен, не поворачивая головы, — что герцог сказал тебе в шатре. Я не подглядывал, но слухи в лагере разносятся быстрее, чем чума. Говорят, там есть женщина. Дочь короля. Что ты должен принести ее голову, иначе она родит наследника, который перевернет всю войну.

Корвин сжал кружку, и горячая жидкость чуть не плеснулась на его колени.

— Ты слишком много слушаешь болтовню обозников, Харрен. В деревне нет никакой женщины. Там есть шпионы. Приказ есть приказ.

— Не лги мне, Корвин. — Голос Харрена стал жестче, в нем появилась та стальная нота, которую Корвин слышал от него только в самые отчаянные моменты их совместных кампаний. — Мы с тобой прошли через такое, что не каждый брат по крови выдержит. Я заслонял тебя спиной от стрел, ты вытаскивал меня из-под копыт в битве при Вороньем перевале. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. Ты сейчас не зол и не решителен. Ты пуст. В твоих глазах — та же пустота, что была, когда ты держал подушку над лицом своего отца.

Корвин резко повернулся к нему. Лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, упал на его лицо, сделав его мертвенно-бледным. В глазах его сверкнула такая ярость, что Харрен на мгновение отшатнулся, но не отвел взгляда.

— Не смей трогать это, — прошипел Корвин, и голос его был тих, но в нем слышался скрежет точильного камня. — Ты не знаешь ничего о том, что было в ту ночь. Ты не знаешь, что он мне сказал перед смертью. Ты не знаешь, что я чувствовал, когда его тело перестало двигаться.

— Тогда расскажи. — Харрен не отступал. Он поставил свою кружку на камень и повернулся всем корпусом к Корвину. — Расскажи, и я перестану тебя спрашивать. Я пойду за тобой в любое пекло, даже если ты прикажешь мне резать младенцев, но мне нужно знать, что это не просто прихоть герцога. Мне нужно знать, что ты еще человек, а не просто кусок мяса, который выполняет чужие приказы.

Тишина повисла между ними. Внизу, у костра, кто-то громко рассмеялся — глупый, пьяный смех, который тут же оборвался. Корвин смотрел на огонь, и его губы сжались в тонкую линию. Он сделал глоток чая, чувствуя, как горьковатый травяной вкус оседает на языке.

— Мой отец не был предателем, — наконец произнес он, и слова вышли почти шепотом. — Он был честным человеком. Слишком честным для таких, как Оррин. Он узнал, что герцог планирует захватить земли соседей, и написал письмо королю. Но письмо перехватили. Оррин привез меня в замок отца. И он сказал: «Ты убьешь его, или я убью тебя. А потом я убью твоих сестер, и твою мать, и всех, кто носит твою фамилию. Но если ты сделаешь это своей рукой, я оставлю их в живых». — Корвин перевел дыхание, и в этом вдохе слышался хрип, словно он глотал ржавчину. — Я вошел к нему в спальню. Он проснулся, посмотрел на меня и улыбнулся. Он сказал: «Я знал, что ты придешь, сын. Я всегда знал, что меч, который ты носишь, будет смертью для меня». А потом он повернулся на бок и сказал: «Делай это быстро. Я устал от этого мира». Я задушил его. Не подушкой — я думал, что это будет слишком долго. Я взял его же пояс и обмотал вокруг его шеи. Я давил четырнадцать минут. Я считал удары своего сердца. Когда он перестал двигаться, я пошел к герцогу и сказал, что все готово. Оррин улыбнулся и дал мне этот вот плащ, который я ношу уже семь лет.

Харрен молчал. Он смотрел на Корвина, и в его взгляде больше не было упрека — была только глубокая, тяжелая печаль. Он протянул руку и положил ладонь на плечо Корвина, сжав его так, что даже сквозь кольчугу почувствовалось напряжение.

— Боги свидетели, Корвин, я не знал, что это было так. Я думал, ты сделал это по своей воле, за золото или за власть. Ты никогда не говорил мне правды.

— Потому что правда не делает меня невиновным, — ответил Корвин, глядя на огонь. — Я все равно убил его. В какой-то момент я хотел его смерти. Я хотел забрать его замок, его имя, его влияние. Я был зол на него за то, что он был слабым, за то, что он не боролся. Я ненавидел его за его улыбку. И я все равно взял в руки этот чертов пояс. Так что не смей говорить мне, что я жертва, Харрен. Я палач. Палач, который ненавидит свою работу, но слишком боится сложить топор.

Харрен убрал руку и некоторое время сидел неподвижно, глядя на звезды, которые начали проступать на темном небе над головой. В овраге стало совсем тихо, даже костры, казалось, горели тише, прислушиваясь к тяжелому разговору.

— Эта женщина, — наконец сказал Харрен. — Лира. Она тоже умрет, потому что герцог приказал. Но что, если она не умрет? Что, если ты приведешь ее к нему живой? Он не говорил тебе, что она должна быть мертвой любой ценой. Он говорил, что она не должна родить завтра. Но ты можешь взять ее в плен, забрать в столицу, устроить суд. Тогда ты не будешь убийцей ребенка.

Корвин уставился на Харрена, и его брови поползли вверх. В голосе друга звучала отчаянная надежда — та самая наивная вера в то, что можно обойти судьбу, перехитрить лордов и остаться с чистыми руками. Корвин покачал головой, и на его губах появилась горькая усмешка.

— Ты идиот, Харрен. Ты действительно веришь, что Оррин не проверит результат моей работы? Он пошлет своих людей через день. Они придут в деревню, посчитают трупы, и если хотя бы одна женщина окажется живой, я стану врагом номер один для всех власть имущих. И ты, как мой друг, будешь врагом номер два. Твоя голова тоже окажется на пике.

— Тогда мы сбежим, — тихо сказал Харрен, и в его голосе появилась та самая сталь, которая раньше звучала в голосе Корвина. — Мы заберем ее, возьмем несколько верных людей, уйдем за Северный хребет. Там есть места, где ни герцоги, ни короли не властны. Мы сможем начать новую жизнь.

Корвин долго смотрел на Харрена. В свете костра лицо старого рыцаря выглядело моложе, в глазах горел непривычный огонь — огонь надежды. И Корвин вдруг осознал, что он завидует этой надежде. Он сам давно потерял ее, разменял на холодный металл, на дождь, на кровь, на верность приказам. Но он не мог позволить себе такую роскошь, как побег. Слишком много людей зависело от его решений, слишком много жизней было связано с его действиями. Он не мог просто исчезнуть, бросив все, что он создал и разрушил за эти годы.

— Иди спать, Харрен, — сказал Корвин, поднимаясь с камня. — Завтра нам предстоит долгий путь. И не говори мне больше о побеге. Это пустые слова. Ты сам знаешь, что я не могу сбежать от своей тени.

Харрен тяжело вздохнул, но не стал спорить. Он поднялся на ноги, взял свою кружку и, прежде чем уйти вниз к костру, повернулся и посмотрел на Корвина в упор.

— Знай одно, Корвин. Если завтра ты прикажешь мне убить эту женщину, я сделаю это, потому что я клялся тебе в верности. Но если ты решишь оставить ее в живых, я пойду за тобой. Не ради герцога. А ради тебя. Ради того человека, которым ты был до того, как Оррин сломал тебя.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Корвин остался один у края оврага, глядя в черную бездну леса, который тянулся до самых границ Сумеречной Бухты. Он вытащил из мешка карту и снова посмотрел на дом, обведенный красным. «Она должна умереть до того, как увидит рассвет». Но Харрен был прав. В приказе не было сказано, что она должна умереть именно от его руки. Он мог взять ее живой, если бы она не сопротивлялась, если бы он действовал достаточно быстро и тихо. Он мог бы просто… спрятать ее. Найти место, где герцог не сможет ее найти. И тогда, возможно, он сможет использовать ее как козырь, как разменную монету в той игре, которую Оррин так любил затевать.

Корвин спрятал карту и медленно спустился в овраг. Солдаты уже спали, завернувшись в плащи, сжимая в руках оружие. Лошади стояли, опустив головы, с тяжелым дыханием, которое поднималось в воздух белыми клубами пара. Он прошел мимо них, мимо костров, мимо спящего Харрена, и остановился у края лагеря, глядя на луну, которая поднималась над дальним хребтом.

В ее свете он увидел свое отражение в лезвии топора, который висел у него на поясе. Лицо его было изможденным, глаза глубоко запали. Он смотрел на себя, и ему казалось, что он видит не живого человека, а чей-то чужой призрак, который стоит у рубежа между двумя мирами — миром мертвых, которые уже лежат за его спиной, и миром живых, которые еще не родились. Лира — это будущее. А он — лишь сталь, которая это будущее может как оборвать, так и сохранить.

Он не знал, что решит завтра. Он знал только одно: этой ночью он не сможет уснуть. Слишком много теней стояло за его спиной, слишком много голосов звучало в его голове — голос отца, голос Харрена, голос герцога и, где-то на границе сна, тихий, еще не слышанный голос незнакомой женщины, которую он должен был найти, чтобы убить. Или чтобы спасти.

Ветер пронесся над оврагом, взметнув угли в кострах. Корвин достал флягу, открутил крышку и сделал долгий глоток вина — на этот раз кислого, горького, обжигающего горло. Он смотрел на луну и ждал рассвета. Ждал того самого момента, когда он шагнет в Сумеречную Бухту, возьмет в руки топор и сделает свой последний выбор. Выбор, который определит, станет ли он мясником, который умрет в грязи, или человеком, который сможет смотреть на свое отражение в лезвии без ненависти.

Где-то вдалеке, на берегу реки, в маленьком доме у самой воды, Лира сидела у окна, гладя свой живот, и смотрела на ту же самую луну, что и Корвин. Она еще не знала, что к ней приближается смерть. Но она чувствовала ее — холодный ветер, который дул с гор, принося с собой запах железа и дыма. Она закрыла глаза и прошептала молитву. Молитву тем богам, которые уже давно перестали слушать людей. Но в эту ночь, в эту самую глубокую и темную ночь, боги молчали. Молчали, потому что знали — скоро они получат новый урожай душ.

Глава 5

Они вышли из леса за час до рассвета. Ночь еще цеплялась за землю, но небо на востоке уже начало светлеть, приобретая тот серый, болезненный оттенок, который предвещает дождь или раннюю смерть. Сумеречная Бухта лежала перед ними, как мертвая рыба на берегу — плоская, серая, безжизненная. Деревня была маленькой, всего двадцать три дома, разбросанных вдоль извилистой береговой линии реки, которая в этом месте разливалась широко и медленно, создавая естественную гавань для рыбацких лодок. Над крышами поднимался легкий дым — крестьяне начинали топить печи, готовясь к новому дню. Они не знали, что этот день станет для них последним.

Корвин остановил колонну у последнего дерева на опушке, жестом приказав солдатам спешиться и оставаться в тени. Восемьдесят человек, которые шли с ним всю ночь, теперь стояли молча, тяжело дыша, сжимая в руках пики и топоры. Их лица были серыми от усталости, глаза красными от бессонницы, но в них уже горел тот холодный, бесчеловечный огонь, который всегда загорается у солдат перед резней. Харрен подошел к Корвину и встал рядом, положив ладонь на рукоять меча. Он не говорил ни слова, но Корвин чувствовал его тяжелый взгляд. Харрен ждал приказа, хотя внутри него, наверное, уже всё сжималось от предчувствия.

— Забудь о том, что я тебе говорил прошлой ночью, — сказал Корвин, не оборачиваясь. Его голос был низким и ровным, как поверхность реки перед порогом. — Мы здесь не для того, чтобы спасать. Мы здесь для того, чтобы очистить это место. Приказ герцога выполняется, и точка. Если кто-то из людей замешкается — отруби ему голову сам. Никакой пощады.

— Ты уверен? — спросил Харрен, и в его голосе слышалась мольба. — Мы можем войти тихо, забрать только ту женщину и уйти. Крестьяне не обязаны умирать.

Корвин наконец повернулся и посмотрел на Харрена. В его взгляде не было гнева, только ледяная усталость, которая со временем становится усталостью старика, хотя ему только тридцать пять. Он посмотрел на старого рыцаря и покачал головой.

— Если мы заберем женщину и уйдем, оставшиеся крестьяне побегут к ближайшему лорду и расскажут о том, что произошло. Через день вся провинция будет знать, что Черная Стража была здесь. А через три дня герцог узнает, что я ослушался его прямого приказа. Ты хочешь, чтобы меня четвертовали? Или хочешь, чтобы они сожгли мою семью, которая живет в Речной, потому что я показал слабость?

— Твоя семья живет в Речной? — переспросил Харрен, и его лицо побледнело. — Ты никогда не говорил...

— Ты никогда не спрашивал, — перебил Корвин. — У меня есть жена и двое детей. Я отправил их в Речную пять лет назад, когда понял, что война не оставит мне времени на их воспитание. И если я вернусь к Оррину с пустыми руками, если он узнает, что я ослушался, он пришлет убийц в Речную. Я не могу позволить себе иметь совесть, Харрен. Потому что совесть — это роскошь для тех, кому нечего терять.

Он развернулся и поднял руку. Сигнал был подан — два коротких свистка, которые потонули в шуме реки. Солдаты разбились на три группы, как они и договаривались на ночном привале. Первая группа, самая многочисленная, должна была войти в деревню с главной дороги, перекрывая все пути отхода. Вторая группа, возглавляемая Корвином, должна была пройти вдоль берега и окружить дом у воды, тот самый, который был обведен красным на карте. Третья группа оставалась в резерве на опушке, чтобы добивать тех, кто попытается сбежать через лес.

Корвин надел на лицо железную маску, которую носил только в бою и на казнях. Маска закрывала нижнюю половину лица, оставляя только глаза и лоб. Она была тяжелой и холодной, и когда он закрепил ее на затылке, в его легких стало меньше воздуха, но он чувствовал себя увереннее. Железо придавало ему сил. Железо скрывало его человеческое лицо.

Они двинулись. Сначала медленно, почти крадучись, потому что земля под ногами была влажной от утренней росы, и каждый шаг мог разбудить спящего петуха. Но через десять шагов ритм ускорился, перешел в тяжелый бег, и топот сапог начал смешиваться с шелестом листьев и плеском волн. Корвин бежал первым, сжимая в правой руке топор, в левой — короткий кинжал. Впереди уже виднелся силуэт того самого дома — он стоял на сваях, вбитых в илистый берег, и его соломенная крыша казалась заплатанной и гнилой. Свет из маленького окна пробивался на улицу, желтым теплым пятном освещая мокрую траву. Кто-то там уже не спал.

— Вперед! — закричал Корвин, и его голос, усиленный маской, прозвучал глухо и страшно. — Взять дом!

Они ворвались в деревню, как ураган. Крики начались почти сразу. Где-то слева, в центре деревни, раздался громкий лай, который оборвался резким визгом — кто-то зарубил собаку. Затем зазвенела первая сталь. Крестьяне, которые уже проснулись, начали выбегать из домов с топорами дровосеков или вилами, но они были слишком медленными, слишком неорганизованными. Черная Стража была машиной убийства, которая двигалась единым потоком. Корвин слышал хруст ломающихся костей, крики детей, грохот падающих столов и горшков. Он не останавливался. Он бежал прямо к тому дому, перепрыгивая через перевернутую телегу и кусок рыболовной сети, которая валялась на берегу.

Возле двери дома стоял старик. Сухой, сгорбленный, с седой бородой до пояса. Он держал в руках обычный кухонный нож и смотрел на приближающегося Корвина с выражением абсолютного, животного ужаса. Корвин не замедлил шага. Он взмахнул топором, и лезвие с глухим звуком вошло в плечо старика, рассекая его до самой груди. Старик упал на землю, издав булькающий звук, и Корвин перешагнул через его тело, с размаху выбивая дверь плечом.

Внутри дома было тепло. На столе горела свеча, стояла глиняная кружка с молоком и лежал кусок черствого хлеба. В углу на настиле из сена лежала женщина. Она была молодой, лет двадцати двух, с длинными темными волосами, которые разметались по подушке. Она была одета в грубую льняную рубаху, которая натягивалась на округлом животе. Ее руки лежали на одеяле, сжатые в кулаки, а глаза смотрели прямо на Корвина. В них не было страха — была только та холодная, спокойная ненависть, которую Корвин видел только у умирающих зверей. Рядом с ней, на низком стульчике, сидела старая женщина, которая, завидев Корвина, вскрикнула и попыталась закрыть собой молодую.

— Прочь, — прохрипел Корвин, толкнув старуху в грудь. Та отлетела к стене и ударилась головой о деревянный косяк, сползая на пол с тихим стоном.

Корвин подошел к настилу и навис над женщиной. Его топор все еще был мокрым от крови старика, и капли падали на пол, оставляя темные пятна на сухой земле. Он поднял топор, но не замахнулся. Он просто смотрел на нее, пытаясь разглядеть в этом лице ту угрозу, о которой говорил герцог. Но перед ним была просто женщина. Молодая, напуганная, но не сломленная. В ее глазах горел вызов, и Корвин почувствовал, как в его груди что-то сжалось — что-то давно забытое, что он считал убитым в себе.

— Ты Лира? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— А ты тот палач, которого послал этот вонючий герцог? — ответила она, и ее голос был низким, хриплым, но ровным, без дрожи. — Я ждала тебя. Мне сказали, что ты придешь на рассвете. Ты даже не опоздал.

Корвин опустил топор. Он посмотрел на ее живот, заметил, как она неосознанно прикрыла его руками, защищая. Внутри него началась борьба. Он вспомнил слова Харрена о побеге, он вспомнил свою жену и детей в Речной, он вспомнил приказ герцога — убить ее любой ценой. Но он также вспомнил отцовский пояс, который он сжимал на шее старика, вспомнил запах его волос, вспомнил, как тело отца перестало двигаться, и как потом пришла пустота. Та самая пустота, которая не давала ему покоя семь лет.

— Ты беременна от короля, — сказал он, и это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

— От бастарда, которого король признал, — поправила она. — От того, кто сидел в темнице, когда его убили. Я не знаю, чей это ребенок. Может быть, короля, может быть, его брата, а может быть, просто какого-то пьяного солдата, который зашел ко мне в таверну. Это не имеет значения. Имеет значение только то, что герцог боится этого ребенка. Если я умру, он будет спать спокойно. Ты, капитан, хочешь сделать ему такой подарок?

Корвин стоял перед ней, и в его голове проносились образы. Убить ее. Взять ее в плен. Сжечь дом и притвориться, что она сгорела заживо. Бежать на Северный хребет. Все эти варианты мелькали перед ним, как карты тасованной колоды, и он не мог выбрать ни одну из них. Снаружи доносились крики, звон стали и треск ломающихся досок. Кто-то кричал: «Не дайте ей уйти!», и Корвин понял, что если он задержится еще на минуту, в дом ворвутся его же солдаты и увидят, что он не убил ее. И тогда они начнут сомневаться.

— Ложись на пол, — вдруг сказал он, и его голос прозвучал жестко, но не злобно. — Ложись, закрой глаза и не двигайся. Я сделаю так, что все подумают, что ты мертва.

Лира расширила глаза, впервые за всю эту встречу на ее лице появилось замешательство.

— Что ты задумал? — прошептала она.

— Не твое дело, — рявкнул Корвин. Он схватил ее за руку и силой уложил на пол, на грязную солому. Он поднял топор, и Лира вскрикнула, закрыв лицо руками. Но Корвин не ударил ее. Он ударил по столу. Топор с хрустом расколол дубовую доску, и осколки полетели в разные стороны. Затем он ударил по стене, выбив кусок доски, и по горшку на печи, который разлетелся вдребезги. Он создал хаос. Шум, который мог бы означать борьбу. А затем он вытащил из-за пояса небольшой кожаный мешочек с сухой кровью — он всегда носил его с собой, чтобы иногда имитировать ранения на тренировках. Он высыпал красный порошок на руки, на лицо Лиры и на ее рубаху, делая вид, что она истекает кровью.

— Лежи тихо, — прошептал он ей на ухо, наклоняясь так близко, что почувствовал запах ее волос — запах травы и дыма. — Если кто-то войдет и увидит, что ты дышишь, я убью тебя собственноручно. Но если ты сделаешь вид, что мертва, я вынесу тебя из деревни и спрячу. Если ты закричишь, я перережу тебе горло. Поняла?

Лира кивнула. Ее глаза блестели от слез, но она сжала губы и замерла, превратившись в статую, только слегка шевелилась ее грудь от быстрого дыхания.

Корвин встал, подошел к старой женщине, которая все еще лежала без сознания у стены, и перерезал ей горло быстрым, почти милосердным движением. Она умерла, даже не открыв глаз. Он сделал это, чтобы она не могла рассказать правду, если выживет. Затем он схватил тело старика, которое лежало у порога, и втащил его внутрь, положив рядом с Лирой так, чтобы оно накрывало ее сбоку, делая ее менее заметной.

Снаружи раздался топот. В дверь ворвался один из солдат, запыхавшийся, в крови.

— Капитан! — крикнул он. — Все кончено. Крестьяне мертвы. Мы нашли еще две семьи в подвалах, всех зарезали.

Корвин выпрямился, тяжело дыша. Он посмотрел на кучу тел на полу — на старика, на старуху, и на Лиру, которая лежала неподвижно среди них, покрытая красным порошком.

— Хорошо, — сказал Корвин, пряча топор в ножны. — Подожги дом. Вместе с телами. Мы не должны оставить следов.

— Все сгорит? — спросил солдт, глядя на тела.

— Все, — ответил Корвин, не глядя на Лиру. — А теперь уходи. Скажи Харрену, чтобы собирал людей. Мы уходим через час.

Солдат кивнул и выбежал наружу. Корвин остался один в доме. Он наклонился над Лирой, поднял тело старика и оттащил его в сторону, чтобы она могла дышать. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость или, возможно, на глупую надежду.

— Ты попросила богов о помощи, — сказал он тихо. — Вот они тебе и ответили. Но запомни: я сделал это не ради тебя. Я сделал это, потому что герцог не должен получить то, что хочет. И если ты предашь меня, я прослежу, чтобы твоя смерть была долгой и грязной.

Он поднял ее на руки, чувствуя, как она дрожит, и как ее тяжелый живот прижимается к его груди. Она была легкой, несмотря на беременность, и он без труда поднял ее, накинув на нее свой плащ, чтобы скрыть ее лицо. Он вышел из дома через заднюю дверь, ведущую к реке. Там, в воде, ждала лодка. Он не знал, кто ее оставил, но она была здесь — старая, рассохшаяся, но на плаву.

Он посадил Лиру в лодку, оттолкнулся от берега и начал грести. Позади него, над деревней, начал подниматься дым. Первые языки пламени лизали соломенные крыши, и вскоре весь берег озарился оранжевым светом пожара. Корвин греб, не оборачиваясь, глядя только на темную воду перед собой. Вдалеке он слышал крики своих людей, которые радовались победе и грабили мертвых крестьян. А он, Черный Шлем, Кровавый Капитан, вез в лодке свою единственную надежду вырваться из этого ада. Или свою последнюю ошибку, которая убьет его быстрее, чем любой враг. Река несла их вниз, к Северному хребту. Или в пропасть. Корвин еще не знал, куда, но он знал одно — назад дороги уже не было.

Глава 6

Река несла их вниз по течению, скрывая от глаз дым, который уже начал затягивать небо над Сумеречной Бухтой. Весла, тяжелые и покрытые тиной, с трудом погружались в мутную воду, и каждый гребок отдавался жгучей болью в натруженных плечах Корвина. Он греб молча, не оборачиваясь, сжимая рукояти так, что костяшки пальцев побелели. Лодка, старая рыбацкая посудина с облупившейся краской и протекающим днищем, шла медленно, но верно, унося их прочь от смерти, которую он сам же и принес в эти земли.

Лира сидела на дне лодки, прижимаясь спиной к холодным, влажным доскам. Плащ Корвина плотно укутывал ее, скрывая от холода и сырости, но дрожь не прекращалась. Она не могла перестать трястись — от пережитого ужаса, от внезапного поворота судьбы, от близости этого огромного человека с лицом, скрытым за железной маской. Он снял маску только тогда, когда они отплыли достаточно далеко от берега, и теперь она могла видеть его лицо — изможденное, покрытое сетью глубоких шрамов и морщин, с глазами цвета грязного олова, в которых читалась такая глубокая усталость, что у нее сжалось сердце.

— Ты не похож на палача, — наконец сказала она, нарушая тишину. Голос ее был хриплым от перенесенного шока. — Ты похож на человека, который устал быть человеком.

Корвин не ответил. Он продолжал грести, устремив взгляд на высокий берег, который начал подниматься по левой стороне реки. Там, в зарослях ивы и ольхи, виднелась старая, покосившаяся хижина — явно заброшенная, с обвалившейся крышей и заросшим крапивой порогом. Он направил лодку к этому берегу, с силой вгоняя весла в воду.

— Там можно укрыться до темноты, — сказал он, впервые за долгое время обращаясь к ней без грубости. — Дальше идти по воде нельзя. Герцог пошлет своих людей по берегу, как только обнаружат, что ты не дышишь среди углей.

— Ты обманул их всех, — прошептала Лира, когда лодка с глухим стуком ткнулась в илистый берег. — Зачем ты это сделал? Герцог тебя убьет. Он найдет тебя.

— Найдет, — согласился Корвин, выпрыгивая из лодки в ледяную воду. Она доходила ему до икр. Он взял лодку за нос и с усилием вытащил ее на берег, скрывая в зарослях высокой травы. — Найдет, если не зароет свои следы. Но сейчас у нас есть время. Где-то час, может быть, два. Достаточно, чтобы обсудить, как жить дальше.

Он протянул ей руку. Лира посмотрела на его ладонь — грубую, покрытую мозолями и старыми шрамами, но в этот момент она не видела в ней орудия убийства. Она видела просто руку, которая вытащила ее из могилы. Она вложила свою ладонь в его, и он легко поднял ее на берег, не обращая внимания на ее тяжелый живот. Беременность делала ее неуклюжей, но он держал ее крепко и уверенно, пока она не встала на ноги.

Хижина оказалась хуже, чем выглядела с воды. Крыша наполовину провалилась, и сено с нее валялось на гнилом полу. Внутри было сыро и темно, пахло плесенью и старой гнилью. Но здесь был каменный очаг, который еще можно было разжечь, и несколько старых, подгнивших досок, которые могли послужить топливом. Корвин быстро снял с плеч верхний плащ, накинул его на единственный уцелевший табурет и указал Лире садиться. Сам он начал собирать сухие ветки, которые валялись вокруг хижины, ломая их о колено и складывая в очаг.

Когда огонь наконец разгорелся, хижина наполнилась теплым, мягким светом. Лира смотрела, как Корвин сидит на корточках у очага, подбрасывая в него сухие сучья. Отблески пламени плясали на его лице, делая его то моложе, то старее. Он стащил с себя мокрую кольчугу и повесил ее на вбитый в стену колышек. Под ней на нем была простая льняная рубаха, мокрая от пота и речной воды, которая облепила его широкую грудь и напряженные мышцы плеч.

— Я хочу знать правду, — сказала Лира, когда тишина стала невыносимой. — Не ту, которую ты сказал своим солдатам. Правду о том, почему ты спас меня. Ты потерял все. Твою должность, твою армию, твое место у огня. Ты стал врагом самого герцога. И все это ради какой-то бастардской суки с ребенком от мертвого короля.

Корвин повернул голову и посмотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, как приговор.

— Потому что я уже устал убивать по чужой указке, — ответил он, и его голос прозвучал низко, глухо, как тяжелый камень, который падает в воду. — Восемь лет я был псом на поводке. Я убил отца, убил сотни людей, разрушил семьи, и зачем? Чтобы герцог получал все больше земель, чтобы короли в столице могли играть в свои игры. Ты просто женщина. Ты могла бы умереть, и никто бы не заметил. Но я заметил. Я заметил, что ты не боялась меня, когда я стоял с топором над тобой. Ты была готова принять смерть, но не сдаться. Это… это тронуло что-то во мне. Что-то, что я считал давно мертвым.

— Тронуло? — усмехнулась Лира, но в усмешке не было злости. Она медленно поднялась с табурета, подошла к очагу и села на пол напротив него, протягивая замерзшие руки к огню. — Ты думаешь, что это чувство? Ты просто устал. Когда человек устает убивать, он начинает видеть ангелов в каждой жертве. Но ангелов не существует. Есть только мясо и кости. И я такая же. Я не твоя спасительница, Корвин. Я твой крест. И если ты не придумаешь, что делать со мной сейчас, я приведу тебя к смерти.

Они сидели так долго, молча, глядя на огонь. Снаружи начинало темнеть, и дождь снова начал накрапывать, стуча по остаткам крыши. Влажный, тяжелый воздух проникал сквозь щели, но очаг согревал их, создавая маленький островок безопасности среди враждебного мира.

Корвин вытащил из сапога маленькую флягу с вином и сделал глоток, затем протянул ее Лире. Она колебалась мгновение, но взяла и отпила. Вино обожгло горло, разливая по телу тепло. Она кашлянула, вытерла губы тыльной стороной ладони и вдруг, неожиданно для самой себя, начала плакать. Сначала тихо, почти беззвучно, но потом слезы хлынули потоком, и ее плечи начали трястись. Она закрыла лицо руками, пытаясь скрыть свою слабость, но Корвин видел ее.

Он не говорил утешительных слов. Он просто пододвинулся ближе, положил свою тяжелую руку на ее затылок и притянул к себе. Он не обнимал ее — скорее, он просто дал ей опору, стену, к которой можно было прислониться. Лира уткнулась лицом в его мокрую рубаху и плакала, содрогаясь от рыданий, которые долгие месяцы сдерживала внутри себя.

— Меня бросили все, — прошептала она сквозь слезы. — Мой отец, король, хотел меня убить, потому что я была его позором. Моя мать умерла, когда мне было десять. Я выживала в грязных тавернах, отдавая себя солдатам и купцам за хлеб и кров. А когда пришла эта беременность, они все начали охотиться за мной, как за диким зверем. Я думала, что я умру в том доме одна. Я была готова к этому. Но ты... ты пришел и выломал дверь. Ты самый жестокий человек, которого я встречала, но ты же и самый честный.

Корвин молчал, гладя ее по голове тяжелой, мозолистой ладонью. Он чувствовал, как ее живот, округлый и тугой, прижимается к его ноге. Он чувствовал, как бьется ее сердце. Странное чувство, похожее на тепло, начало разливаться в его груди. Он привык чувствовать только холод и злость. А сейчас, в этой сырой, грязной хижине, он чувствовал человеческую боль. И он понял, что уже не сможет убить ее даже под страхом четвертования.

Он отстранился, заглянул ей в глаза. Ее лицо было красным, глаза опухли от слез, на щеках блестели мокрые дорожки. Корвин протянул руку и убрал с ее лица прядь темных волос, запутавшихся в ресницах. Затем, не думая, не просчитывая последствия, он наклонился и поцеловал ее.

Поцелуй был грубым, соленым от слез и пота. Он не был нежным — он был отчаянным, как хватка утопающего. Лира сначала застыла, не понимая, что происходит, но через мгновение она ответила. Ее руки вцепились в его рубаху, притягивая его к себе, и она ответила на поцелуй со всей страстью, которая накопилась в ней за годы унижений и одиночества.

Они упали на гнилой пол хижины, на кучу старого сена и трухи, не обращая внимания на грязь, на холод, на дождь, который стучал по дырявой крыше. Корвин разорвал ее мокрую рубаху, обнажая ее плечи и грудь. Его руки были грубыми, нетерпеливыми, он сжимал ее бедра так, что оставались синяки. Но Лира не просила пощады. Она кусала его губы до крови, она царапала его спину, она впивалась ногтями в его плечи, требуя боли и удовлетворения.

Это был не акт любви. Это был акт выживания. Это была война двух одиночеств, которые встретились на руинах своих жизней. Корвин брал ее грубо, жестко, как брал когда-то в походных борделях, но в каждом его движении чувствовалось не желание унизить, а отчаянная попытка почувствовать себя живым. Она принимала его, обхватывая ногами его бедра, выгибаясь ему навстречу, и ее стоны смешивались с его тяжелым, хриплым дыханием.

Когда все закончилось, они лежали на грязном полу, тяжело дыша, сплетенные в единое целое. Дождь все еще лил, но огонь в очаге почти погас, догорая последними углями. Корвин поднял голову, посмотрел на ее лицо — покрытое грязью, со спутанными волосами, но с влажным блеском в глазах. Он провел большим пальцем по ее щеке, стирая грязь.

— Ты знаешь, что тебе нельзя волноваться, — сказал он хрипло. — Ребенок.

— Ребенок сильный, — прошептала она, улыбнувшись впервые за этот день. — Он борется, как и я. И как ты.

Они лежали молча, глядя в дырявый потолок хижины, за которым виднелось темное небо. Вдалеке, над горами, сверкнула молния, и через несколько секунд до них докатился глухой, низкий раскат грома. Корвин медленно поднялся, накинул на Лиру свой плащ, а затем встал и подошел к очагу, чтобы снова разжечь огонь.

— Харрен, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Мой друг. Он знает, что я вывез тебя. Он не проговорится, но он будет искать нас. Это значит, что через сутки он приведет сюда герцогских ищеек.

— Тогда мы должны уйти еще дальше, — ответила Лира, садясь на полу. — Ты говорил о Северном хребте. Мы можем добраться до него за четыре дня, если идти пешком. Там есть старые рудники, где живут изгои. Никто из лордов не суется туда.

— Там нет еды, нет тепла, нет защиты, — резко бросил Корвин.

— Там есть свобода, — твердо ответила она. — А свобода — это единственное, что я могу дать тебе взамен твоей жизни.

Корвин повернулся, посмотрел на нее, и в его взгляде появилась та самая стальная решимость, которую видели его солдаты перед битвой. Он понял, что она права. Ему больше нечего было терять.

— Тогда мы идем в горы, — сказал он. — Но если по дороге я увижу, что ты не выдержишь, я оставлю тебя. Ты должна понимать это. Я не буду рисковать своей шеей ради женщины, которая умрет от истощения на первом же перевале.

Лира улыбнулась. Она смотрела на него с высоты своего положения на гнилом полу, и в этой улыбке было столько же вызова, сколько и нежности.

— Я прошла через огонь, чтобы добраться до тебя, Корвин Рейнхарт. Я пережила смерть короля, я пережила побег из столицы, я пережила твой топор. Я переживу и Северный хребет. Просто неси меня, когда я упаду. И не смей умирать раньше меня.

Корвин не улыбнулся в ответ, но уголки его губ чуть дрогнули. Он подбросил еще веток в огонь, и пламя снова вспыхнуло, ярко осветив их лица.

В это же время, за двадцать миль от хижины, в Сумеречной Бухте, дым все еще поднимался к небу. Харрен стоял на берегу реки, глядя на обгоревшие останки рыбацкой лодки, которая была привязана к старому причалу. Он заметил, что одна лодка исчезла — та самая, старая, с облупившейся синей краской. Он подошел к краю воды, опустил руку в холодную воду и поднес пальцы к носу. Он почувствовал запах железа, пота и едва уловимый аромат травы — запах, который исходил от женщины из того дома.

Харрен знал. Он знал все. Он видел, как Корвин выходил из дома с телом, закутанным в плащ, и он видел, как это тело двигалось. Но он ничего не сказал стоящим рядом сержантам. Он просто повернулся, отер руки о штаны и пошел к костру.

— Капитан погиб, — сказал он ровным голосом, обращаясь к собравшимся солдатам. — Его тело сгорело в пожаре. Я сам видел его обгоревшие останки. Мы возвращаемся к герцогу и скажем, что приказ выполнен. Женщина мертва, деревня выжжена, Черная Стража потеряла своего командира.

Солдаты молчали. Некоторые переглядывались, другие смотрели на огонь. Никто не задал вопросов. Потому что Харрен был старым рыцарем, и его слово значило больше, чем любые доказательства. Он сел у костра, взял в руки деревянную кружку с вином, и сделал долгий, горький глоток. Он знал, что его ложь будет стоить ему жизни, если правда вскроется. Но он также знал, что Корвин заслужил этот шанс. И он дал ему его.

Дым от пожара смешивался с пеплом над рекой, и река несла этот пепел вниз, к горам, где-то там, где двое изгоев лежали в грязной хижине, обнимая друг друга, и планировали побег, который изменит историю. Но в этом мире, полном крови и предательства, даже побег был лишь отсрочкой казни. Корвин понимал это. Лира понимала это. Но в этот самый миг, в этой темной и сырой ночи, им было плевать на завтра. Они жили сейчас. И это было главным.

Глава 7

Они покинули хижину до того, как первый луч солнца пробился сквозь тяжелые тучи. Ночь выдалась короткой и беспокойной: Корвин просыпался каждые полчаса, сжимая рукоять топора, прислушиваясь к звукам леса и плеску воды. Лира спала, свернувшись калачиком на куче старого сена, укрытая его плащом, и ее дыхание было ровным, глубоким — она спала так, как спят люди, пережившие смертельный страх. Корвин не мог позволить себе такой роскоши. Он знал, что время работает против них.

Когда небо начало светлеть, он разбудил ее легким прикосновением к плечу. Лира открыла глаза, мгновенно возвращаясь из забытья в реальность, и ее рука инстинктивно потянулась к животу, проверяя, все ли в порядке с ребенком.

— Пора, — сказал Корвин, уже натянув на себя мокрую кольчугу и закрепив на поясе топор. — Мы должны уйти как можно дальше, пока герцогские ищейки не прочесали берег.

Лира поднялась, поморщившись от боли в пояснице. Беременность давала о себе знать: живот стал тяжелым, и каждый шаг давался ей с трудом. Но она не жаловалась. Она просто собрала свои вещи — жалкий узелок из остатков льняной рубахи и куска черствого хлеба, который Корвин нашел в хижине, — и последовала за ним.

Они вышли на берег и двинулись вдоль реки на северо-восток, туда, где вдалеке уже угадывались темные силуэты горных вершин. Северный хребет. Корвин бывал там однажды, годы назад, когда ему поручили выследить группу дезертиров, сбежавших из армии. Тогда он прошел через перевалы и знал, что там нет дорог, нет приютов, только голые камни, холодные ручьи и редкие, полузаброшенные рудники, где прятались изгои. Он надеялся, что они смогут найти там убежище, но он также знал, что переход займет не меньше пяти дней, а у них не было ни припасов, ни теплой одежды, ни даже нормальной обуви — сапоги Лиры были стоптаны до дыр, и она уже начала хромать.

Первый час пути прошел в молчании. Корвин шел впереди, прокладывая тропу через густые заросли кустарника и высокую, мокрую от росы траву. Его шаг был широким и быстрым, но он время от времени замедлялся, чтобы подождать Лиру. Она шла тяжело, опираясь на длинную палку, которую он вырезал для нее из молодого дерева. Ее лицо покрылось испариной, на щеках выступили красные пятна, но она упрямо переставляла ноги, сжав зубы, не произнося ни звука.

— Нам нужно пройти еще миль пять до того, как мы сможем укрыться в лесу, — сказал Корвин, когда они остановились у небольшого ручья, чтобы напиться. Он присел на корточки, зачерпнул воду ладонями и сделал глоток. — Оттуда мы пойдем вверх по склону. Дорога будет сложнее.

— Я справлюсь, — ответила Лира, опускаясь на колени у воды. Она пила медленно, маленькими глотками, чтобы не вызвать спазм в желудке. — Я не умру раньше времени.

Корвин посмотрел на нее, на ее осунувшееся лицо, на темные круги под глазами. Он чувствовал, как в нем зарождается то странное, почти незнакомое чувство — забота. Он не хотел его признавать, но оно было там, глубоко, под слоями цинизма и жестокости. Он вспомнил, как она лежала в его руках прошлой ночью, как она дрожала, как она кусала его губы до крови. Это было больше, чем просто страсть. Это была связь, которая выковывалась в огне и крови. И он понимал, что теперь уже не сможет просто бросить ее, даже если это будет стоить ему жизни.

— У нас нет еды, — сказал он, поднимаясь. — Я поищу что-нибудь в лесу. Грибы, коренья, может быть, поймаю рыбу в ручье. Ты останешься здесь, отдохнешь. Не уходи никуда.

Лира кивнула. Корвин снял с пояса топор и двинулся в заросли, оставляя ее одну на берегу. В лесу было сыро и темно, кроны деревьев смыкались над головой, почти не пропуская свет. Он пробирался между стволами, вглядываясь в землю в поисках съедобных грибов. Он нашел несколько подберезовиков и, немного дальше, дикий лук, который рос у подножия старого дуба. Он собирал все это в подол плаща, одновременно прислушиваясь к малейшим звукам — шагам, хрусту веток, голосам. Лес был тих, только птицы перекликались в вышине. Но Корвин знал, что тишина обманчива.

Он уже собирался поворачивать обратно, когда заметил странное движение в кустах метрах в тридцати от него. Он замер, опустившись на одно колено, и сжал топор в правой руке. Из кустов вышел человек. Он был одет в грязную, рваную тунику, на плече висел старый лук, а у пояса — нож с зазубренным лезвием. Человек был худым, с впалыми щеками и длинными, нечесаными волосами. Когда он увидел Корвина, он застыл, и в его глазах мелькнул страх.

— Эй, — прохрипел незнакомец, поднимая руки, показывая, что он безоружен. — Я не хочу драться. Я просто ищу еду. Я не знал, что здесь кто-то есть.

Корвин поднялся на ноги, не убирая топора. Он оценивающе осмотрел незнакомца. Это был не солдат, не герцогский ищейка. Слишком изможденный, слишком грязный, слишком испуганный. Скорее всего, такой же беглец, как и он сам.

— Как тебя зовут? — спросил Корвин, не опуская оружия.

— Меня зовут Торн, — ответил незнакомец. — Я был кузнецом в Речной. Мой дом сгорел два месяца назад, когда налетели люди герцога. Я сбежал, прячусь в лесу уже неделю. Я ничего не ел, кроме коры и червяков.

Корвин медленно опустил топор. Он посмотрел на лицо Торна, на его трясущиеся руки и понял, что ему можно доверять — настолько, насколько можно доверять любому голодному человеку.

— Иди за мной, — сказал Корвин. — У меня есть немного еды. Я поделюсь, если ты поможешь мне и моей спутнице пройти через лес к Северному хребту.

Глаза Торна загорелись надеждой. Он кивнул и, спотыкаясь, побрел за Корвином.

Когда они вернулись к ручью, Лира сидела на камне, глядя на воду. Увидев двух мужчин, она насторожилась, но, заметив, что Корвин не проявляет враждебности, расслабилась. Корвин бросил на землю собранные грибы и лук, вытащил из-за пояса флягу с водой и протянул ее Торну.

— Ешь, — коротко сказал он. — Но говори тихо. Мы не знаем, кто еще может бродить в этих лесах.

Торн жадно набросился на еду, почти не жуя, глотая куски грибов с такой быстротой, что Корвин даже на мгновение засомневался, не отравится ли он. Но Торн был слишком голоден, чтобы думать об этом. Лира смотрела на него с жалостью, и Корвин заметил, как ее руки инстинктивно легли на живот, защищая ребенка. В ее взгляде читалась та же уязвимость, которую она показывала прошлой ночью.

Когда Торн насытился, он рассказал им о том, что происходит в низинах. Люди герцога прочесывали местность, искали кого-то. Говорили, что капитан Черной Стражи, Корвин Рейнхарт, погиб в пожаре, но герцог не поверил в это и отправил отряды на поиски. Торн слышал, что они обыскивают все деревни в радиусе двадцати миль.

— Они ищут женщину, — сказал Торн, косясь на Лиру. — Беременную женщину. Я слышал, как один из сержантов говорил, что за ее голову назначена награда в пятьсот золотых.

Лира побледнела. Корвин сжал кулаки, и на его скулах заходили желваки. Пятьсот золотых — это целое состояние. Половина гарнизона герцога, все наемники, все головорезы из соседних провинций теперь будут рыскать по лесам, мечтая сорвать этот куш.

— У нас нет выбора, — сказал Корвин, поднимаясь на ноги. — Мы должны идти быстрее и уходить выше в горы. Там, где не пройдет лошадь, где не каждый солдат сможет пройти. Торн, ты пойдешь с нами? Если да, ты будешь полезен — ты знаешь лес, знаешь, где есть безопасные тропы.

Торн кивнул, хотя в его глазах читался страх.

— Я пойду. Потому что если меня найдут герцогские люди, они убьют меня сразу. Лучше я умру в горах, пытаясь помочь вам, чем под топором палача.

Они двинулись дальше, углубляясь в лес. Скоро ноги начали вязнуть в грязи, и подъем становился круче. Лира дышала тяжело, ее лицо покрылось красными пятнами, а губы пересохли. Корвин шел рядом с ней, иногда поддерживая за локоть, когда она спотыкалась о корни деревьев. Торн шел впереди, прокладывая путь, осторожно раздвигая ветки и указывая на опасные места.

На третий час пути они вышли к небольшому горному озеру, спрятанному в скалистой впадине. Вода здесь была холодной и чистой, и они все остановились, чтобы напиться. Корвин снял сапоги и окунул в озеро натруженные ноги. Лира села на камень, сняла свои стоптанные башмаки и смотрела на свои распухшие, натертые ноги с глубокой болью.

— Я не смогу идти дальше сегодня, — тихо сказала она, и в голосе ее звучала мольба. — Мне нужно отдохнуть. Может быть, завтра я окрепну.

Корвин подошел к ней, опустился на корточки и взял ее ступню в свои ладони. Его руки были грубыми, но он осторожно осмотрел мозоли, сжал ее лодыжку, проверяя, нет ли растяжения.

— Отдыхай, — сказал он. — Торн разведет костер. Я поймаю рыбу. Мы останемся здесь до вечера, а потом пойдем ночью, когда луна скроется. Там меньше шансов наткнуться на патрули.

Он нашел удочку, сделанную из гибкой ветки, привязал к ней кусок старой лески, которую носил в кармане, и насадил на крючок червяка. Через полчаса он вытащил из озера трех небольших форелей. Торн тем временем развел костер, используя сухой мох и кремни, которые нашел в камнях. Вскоре рыба жарилась на палках над огнем, и запах еды наполнил воздух.

Они ели молча, наслаждаясь теплом и сытостью. Лира съела свою рыбу почти целиком, облизывая пальцы и глядя на огонь. Корвин смотрел на нее, и его взгляд был тяжелым, задумчивым. Он думал о том, что они делают — бегут в никуда, рискуя жизнью ради женщины, которую он даже не знал две недели назад. Но в ее глазах он видел что-то большее, чем просто страх. Он видел силу. И это притягивало его, как пламя притягивает мотылька.

Когда наступил вечер, Корвин и Лира уединились у края озера, оставив Торна у костра. Они сидели на большом, плоском камне, глядя на отражение звезд в черной воде. Луна уже взошла, но ее свет был тусклым, затянутым облаками.

— Что будет, если мы доберемся до гор? — спросила Лира, прижимаясь плечом к его плечу. — Мы не сможем жить там вечно.

— Я думал об этом, — ответил Корвин, глядя в воду. — У меня есть кое-какие связи. Старый торговец в предгорьях, он когда-то был моим информатором. Он может помочь нам купить документы, добраться до порта, сесть на корабль и уплыть за море. Там, в землях за Соляным проливом, никто не знает нас. Мы можем начать заново.

— Начать заново? — усмехнулась она. — С тобой? Ты — убийца, капитан. Я — бастард короля. Мы не сможем просто начать заново. Тень наших прошлых жизней всегда будет с нами.

Корвин повернулся к ней. Его лицо было освещено лунным светом, и в его глазах горела та самая сталь, которую она видела в нем в первый раз. Но сейчас в ней была не жестокость, а решимость.

— Тогда мы будем жить с этой тенью, — сказал он. — Мы будем смотреть на нее, и мы будем знать, что мы заслужили каждый миг нашего спасения. Ты и я. И этот ребенок. Мы будем бороться. Мы будем убивать, если придется. Но мы будем жить. И никто не отнимет у нас это право.

Лира смотрела на него, и в ее глазах заблестели слезы. Она протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцем по шраму, который пересекал его скулу. Затем она притянула его к себе и поцеловала. На этот раз поцелуй был нежным, медленным, почти робким. Он не требовал, он дарил. И Корвин ответил на него с той же осторожностью, боясь раздавить ее своей силой.

Они легли на траву у самого озера, укрытые его плащом. Его руки скользили по ее телу, изучая каждый изгиб, каждую родинку, каждую линию, оставленную прошлыми страданиями. Он был нежен в этот раз, в отличие от прошлой ночи. Он целовал ее живот, чувствуя, как внутри бьется маленькая жизнь. Он целовал ее шею, ее плечи, ее грудь, и она стонала, вплетая пальцы в его волосы. Они занялись любовью под звездами, медленно, глубоко, словно прощая друг другу все грехи мира. Это было не бегство от реальности — это было утверждение жизни. Они кричали в унисон, когда оргазм накрыл их обоих, и их крики разнеслись над озером, затерявшись в ночном ветре.

Когда они замолчали, лежа в объятиях друг друга, Корвин услышал странный звук. Сначала он подумал, что это просто ветер, но через мгновение звук повторился — это было ржание лошади. Он вскочил на ноги, схватив топор, и выглянул за камень. Вдалеке, на склоне холма, он увидел огни. Факелы. Люди. Отряд, двигающийся вдоль подножия горы, примерно в полумиле от них. Пять или шесть всадников, медленно продвигающихся по тропе, ведущей к озеру.

— Они идут сюда, — прошептал Корвин, и его голос превратился в шипение. — Вставай! Лира, быстро! Мы должны уйти в скалы.

Лира, не тратя времени на одевание, натянула рубаху и схватила плащ. Корвин побежал к костру, схватил Торна за плечо и вытолкнул его в темноту.

— Гаси огонь! — приказал он. — Никаких следов! Уходите в ту сторону, за валуны. Я задержу их.

— Что? — зашипела Лира. — Ты хочешь их убить?

— Если я их не убью, они убьют нас всех. Уходи. Это приказ.

Корвин схватил топор и спрятался за большим валуном, наблюдая за приближающимся отрядом. Сердце его билось ровно, холодный расчет включился в голове. Он насчитал шесть всадников. Они ехали без доспехов, в легких кожаных куртках, с мечами и арбалетами. Вероятно, это были наемники, посланные герцогом на поиски беглецов. Он подождал, пока они приблизятся, пока их факелы осветят берег, и когда первый всадник спешился, чтобы обследовать остатки костра, Корвин выскочил из тени.

Удар топора был неожиданным, быстрым и смертоносным. Лезвие вошло в шею первого наемника, разрубая позвоночник, и тело упало на землю, как мешок с костями. Прежде чем остальные успели среагировать, Корвин уклонился от стрелы, выпущенной одним из арбалетчиков, и, сделав мощный выпад, вонзил топор в живот второй лошади. Конь взвился, скинув седока, и Корвин добил его одним ударом в грудь. Он был подобен вихрю смерти — топор пел в его руках, разрубая плоть, дробя кости, разбрызгивая кровь на траву. Через две минуты на земле лежали все шестеро наемников, извиваясь в предсмертных судорогах, а Корвин стоял среди них, тяжело дыша, окровавленный с головы до ног.

Лира и Торн вышли из укрытия, когда все стихло. Лира смотрела на тела, на лужу крови, и ее лицо было бледным, но она не отвернулась. Она подошла к Корвину, вытерла кровь с его щеки своим рукавом и сказала:

— Ты — монстр, капитан.

— Да, — ответил он, опуская топор. — Но я твой монстр. И я не позволю никому отнять тебя у меня. Пошли. Мы должны уйти до того, как они пошлют подкрепление.

Он схватил один из факелов, бросил его на тела убитых, и вскоре огонь начал пожирать трупы, скрывая следы их убийства. Они ушли в ночь, поднимаясь все выше, к горным перевалам, где их ждала неизвестность. Сзади оставался запах горящей плоти, а впереди — холодные вершины Северного хребта, которые обещали либо свободу, либо смерть. Корвин шел рядом с Лирой, сжимая ее руку. Он знал, что это только начало. И что впереди их ждут новые битвы, новая кровь и, возможно, новая жизнь. Но сейчас он чувствовал только одно: он был жив. Впервые за долгие годы он чувствовал, что его жизнь имеет смысл. И этот смысл шел рядом с ним, тяжело дыша, но не сдаваясь.