Читать книгу: «Сыщики с Нанкин-роуд»

Переводчик: Елена Горбова

Редактор: Диляра Абубакирова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Диляра Абубакирова

Художественное оформление и макет: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Наталья Витько

Иллюстрация на обороте обложки: Greylilac / VectorStock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Silvia Aliaga, 2022

Represented by Tormenta

www.tormentalibros.com

Иллюстрации на обложке и в макете © Inma Moya, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Только правда делает нас свободными.

Шерлок Холмс

Для всех читателей, нашедших для себя прибежище в доме номер 221Б по Бейкер-стрит

Действующие лица

I

Лондон, декабрь 1893 года

Новость в один миг облетела весь город: детектив погиб. Джентльмены шептались в клубах, из пабов на берегах Темзы раздавались удивленные восклицания, в кабинетах полицейского управления Скотланд-Ярда недоверчиво переглядывались. Даже в Палате общин вряд ли обсуждалось хоть что-то другое в тот день. Нашлись и такие, кто утверждал, что собственными ушами слышал исполненный боли и ярости вопль второго жильца – доктора, делившего квартиру с детективом. Этот крик вырвался, когда тот вернулся домой и осознал, что жилище их навсегда опустело. Кое-кто даже утверждал, что доктор вдребезги разбил окно, швырнув в него неким увесистым предметом. Спустя несколько недель в этой версии истории появилось уточнение: предмет оказался скрипкой в футляре.

Как раз данное предположение не имело ни малейшего отношения к действительности. Никто не кидал скрипку Шерлока Холмса в окно. То, чем Джон Ватсон, выйдя из себя, запустил в окно кабинета квартиры дома 221Б по Бейкер-стрит, на самом деле было самым обыкновенным пресс-папье. Оно представляло собой не обладавший какой-либо ценностью зеленый отполированный величиной с кулак камень, украшавший письменный стол его друга. Однако все остальное в этой истории, передаваемой из уст в уста, действительности вполне соответствовало: Шерлок Холмс был мертвее мертвого, и даже хуже того. Тело его пропало в Швейцарии, исчезло в реке Аре, уйдя под воду у подножия Рейхенбахского водопада.

Эмме Дойл едва исполнилось пятнадцать лет, когда это известие, которое пронеслось ледяным смерчем по лондонским улицам и увлекло за собой все подряд, повергло ее в ужас. В тот момент Эмма была не одна, а с Виггинсом, своим приятелем и предводителем группы ребят, что практиковались в искусстве наблюдения, оттачивая свои умения на рынке Ковент-Гарден. Эмма заняла позицию на пересечении двух самых многолюдных рядов, уставленных прилавками со всеми видами съестных продуктов. По истечении ровно пятидесяти секунд созерцания, за которые она приложила все усилия к тому, чтобы запечатлеть в своей памяти всё и вся, Эмма закрыла глаза, подчинившись команде парня.

– Так, замечательно, – прозвучал у нее под ухом голос Виггинса. – Сколько свиных голов на прилавке мясника за твоей спиной?

– Три, – ответила Эмма без колебаний, не открывая глаз. Вокруг нее клубились звуки и запахи рынка. Она старалась на них не зацикливаться: ей предстояло сдать экзамен по наблюдательности, и мозг должен был сохранить все, что она видела, в незамутненном состоянии.

– Прекрасно, – сказал Виггинс. Даже не видя его, по одной лишь интонации, Эмма поняла, что на веснушчатой физиономии приятеля расцвела улыбка. – Кто стоит за прилавком с фруктами на углу?

– Две женщины.

– Опиши их внешность.

– Одной из них на вид лет пятьдесят пять. Волосы короткие, с проседью, шерстяная юбка и серая шаль на плечах. Другая похожа на ее дочь…

Она поняла, что допустила ошибку, раньше, чем Виггинс успел ей на это указать.

– Говори только о том, что видела своими глазами. Догадки твои мне не нужны. Мы этим не занимаемся: делать выводы – не наша обязанность.

В голове Эммы прозвучал голос сыщика: «Мне нужны не теории, а факты».

Тут она открыла глаза. Эмма чувствовала себя усталой, хотелось есть, и единственное, что всплывало в ее памяти в связи с фруктовым ларьком, за которым стояли женщина в возрасте и вторая, которая совершенно очевидно приходилась ей дочерью, так это пирамида зеленых яблок в углу прилавка. Виггинс с нескрываемой досадой окинул ее взглядом.

– Ну же, Эмма, давай, нужно тренироваться. В прошлый раз, в деле об убийстве продавца бриллиантов, ты не запомнила цвета…

– Прекрати, – отрезала она. Из-за той досадной ошибки она лишилась гинеи. – Забудь об этом, ладно? Давай-ка я лучше яблоком тебя угощу.

Виггинс выгнул бровь.

– У тебя что, лишние монеты в кармане завелись?

– Скажешь тоже, Виггс, – улыбнулась Эмма. – Стянуть кое-что с прилавка, причем даже похлеще, чем парочку яблок, для меня – уже пройденный этап. Впрочем, как и для тебя.

И все же сейчас она впервые задалась вопросом: а стоит ли на этот раз рисковать? Ведь пятнадцать лет – возраст более чем достаточный, чтобы воришку сочли настоящей воровкой, так что дело могло закончиться ночевкой в каталажке. В конце концов, у нее и вправду были при себе деньги, которых хватило бы для покупки пары яблок. Никакого смысла искушать судьбу, пожалуй, не было. С другой стороны, если Эмму и захотят упрятать в каталажку, сначала все же придется ее застукать. А поймать девчонку за руку пока еще никому не удавалось.

Эмма разительно выделялась в «Сыщиках с Бейкер-стрит» – ватаге ребят, с которыми она росла бок о бок, бегая по улицам района Мерилибон и Риджентс-парку. Благодаря настойчивости и неусыпным заботам ее старшей сестры каштановые волосы девочки всегда были чисто вымыты и хорошо уложены, а простенькие платья и ботинки выглядели вполне сносно. В результате Эмма неизменно производила самое благоприятное впечатление на взрослых, хотя никому и никогда не пришло бы в голову принять ее за одну из тех юных леди, что выходили из экипажей или садились в них у нее на глазах. По этой причине она и стала самой успешной в «Сыщиках» воровкой.

Но на этот раз реализовать задуманное помешала ее подруга Мерседес: резко схватив Эмму за руку и решительно уведя ее в сторону от яблок с блестящими боками, она мгновенно смела возникшую перед Эммой этическую дилемму. Мерседес вынырнула как будто из-под земли из-за спин толкавшихся у прилавков покупателей и уверенными шагами направилась к Эмме и Виггинсу.

– Эй, Мерси, ты чего? Какая такая муха тебя укусила? – жалобно верещал Виггинс, пока их подруга без лишней деликатности тащила обоих за собой к выходу из рынка.

Смуглое личико Мерседес, обычно такое веселое, выглядело крайне удрученным.

– Кое-что случилось, идите за мной.

На улице стоял пробирающий до костей холод. Пошел снег. Редкие мягкие хлопья кружились в воздухе, они не ложились на землю, но окрашивали весь Лондон бледностью, как будто в то утро кто-то взял в руки смоченную спиртом тряпку и принялся стирать все вокруг, избавляя мир от излишней яркости.

Мерседес завела их за угол рынка на площади Ковент-Гарден. В углублении подъезда дома показалась пара знакомых лиц: ребята прятались от холода. Еще двое членов «Сыщиков с Бейкер-стрит»: Фредди, правая рука Виггинса, и Зои, обычно и так печальная, но сегодня она хмурилась еще больше. Эмма растерянно взглянула на друзей.

– Что такое, что случилось?

– Детектив погиб, – послышался голос Зои. Пепельные волосы падали на лицо, глаз не было видно, но Эмма достаточно хорошо знала ее и сразу поняла, что подруга плакала.

У Эммы перехватило дыхание. Через пару часов они узнают мельчайшие детали случившегося – он шел по следам профессора Джеймса Мориарти, – но в тот момент все это было еще не столь важно, и Эмма плохо представляла, что ей следовало почувствовать.

Детектив погиб, а вместе с ним пропал и единственный надежный источник ее доходов, существовавший более шести лет. С раннего детства ребята из «Сыщиков с Бейкер-стрит» снабжали Шерлока Холмса информацией, держали его в курсе всех тех слухов и сплетен, о которых респектабельный джентльмен не узнал бы без их помощи. Ежедневный шиллинг за услуги, а если им удавалось навести детектива на надежный след – то целая гинея. Однако не это было самым досадным. Шерлок Холмс вряд ли был для Эммы чем-то бóльшим, чем неким смутным силуэтом: ей ни разу не довелось толком с ним пообщаться – так, разве что парой слов перекинуться. Однако само его присутствие и в Лондоне, и в ее жизни было чем-то надежным, вроде якоря, за который – она знала – всегда можно будет ухватиться, когда ничего другого не останется. Холмс был тем, к кому всегда было можно прийти за помощью. Теперь этот якорь исчез, и она поплыла по течению. Детектива не стало, и мир Эммы Дойл оказался на краю пропасти, окончательно и бесповоротно.

Она обвела взглядом всех своих друзей, задумавшись, станет ли эта встреча для них последней, и вопрос ее прозвучал гулко и испуганно:

– И что же нам теперь делать?

II

Элис Дойл, старшую сестру Эммы, та же новость настигла чуть позже.

Быстро шагая по улицам Олдгейта на почту, она услыхала обрывки разговора перед лавкой: беседовали лавочник и покупательница, и ей удалось расслышать в этом диалоге о водопаде с каким-то экзотическим названием имя Шерлока Холмса.

– Как по мне, так то, что его рано или поздно кто-нибудь да укокошит, было вопросом времени, – спокойно прозвучал комментарий женщины, половчее устраивающей в руках младенца. – Такие, как он, до седин не доживают.

От услышанного Элис резко остановилась, будто в стену уперлась. Шерлок Холмс погиб? И сразу же подумала об Эмме: знает ли эту новость сестренка? Впрочем, она не сомневалась, что Эмма уже в курсе: юные сыщики с Бейкер-стрит узнавали обо всех новостях и слухах этого города раньше других, иначе бы детектив к ним не обращался. Элис по большому счету никогда не испытывала особых симпатий к приятелям сестренки – шайке маленьких преступников, с которыми Эмма водила дружбу ровно с тех самых пор, как вошла в разум. Однако Бейкер-стрит, как и другие улицы Мерилибона, была существенно безопаснее, чем улицы Ист-Энда, где сестры жили в крошечной квартирке с одной-единственной комнатой на первом этаже сильно обветшалого от времени дома. Элис было даже на руку, что Эмма целыми днями проводит время подальше от тех мест, несмотря на то что игры в воров и сыщиков в весьма обеспеченной части города могли навлечь на сестру кучу проблем. Эмме только что исполнилось пятнадцать, и Элис старательно гнала от себя тревожные мысли о том, какую именно роль предпочитает ее младшая сестра: сыщика или воришки. К реализации обеих были все предпосылки.

Тем не менее у Элис имелись и другие проблемы, требовавшие ее внимания. Известие о гибели Шерлока Холмса ни в коей мере не являлось в то утро для нее приоритетом, чем-то, побуждавшим к незамедлительным действиям. Первая проблема – внезапное предложение о замужестве. Вторая – письмо от сестры. Еще одной ее сестры, с которой у Эммы нет ни капли родства.

И она пошла дальше, к почтовому отделению, крепко сжимая в обтянутой перчаткой руке письмо, спрятанное в карман.

Элис шел двадцать второй год, она уже давно достигла брачного возраста, да и мужчина, предложивший ей руку и сердце, был добрым малым, к тому же его финансовое положение было существенно лучше, чем у нее самой, так что проблема заключалась не в этом. Претендент на ее руку был портным с Кричерч-лейн, овдовевшим меньше года назад. Нрав у него был спокойный, держался он вежливо и, хотя и был почти вдвое старше, по-прежнему мог бы считаться симпатичным. Элис пару раз обращалась к его услугам портного, наведываясь в мастерскую с заказами: перешить два своих платья для Эммы и переделать отцовское пальто для себя. Она прекрасно знала, что мужское пальто на молодой девушке будет выглядеть странновато, но денег на новое у нее не нашлось.

Элис провела детство в Ист-Энде, а после смерти родителей одна, без чужой помощи, растила младшую сестру, так что давно уже не позволяла себе блуждать в дебрях романтических мечтаний. Она не надеялась на принца на белом коне, что явится однажды, увезет ее из пропахшего сыростью и сажей склепа, в котором она жила, и откроет двери в блестящее будущее. С другой стороны, не ожидала Элис и получить первое в жизни предложение руки и сердца от едва знакомого мужчины в тот момент, когда он, тепло улыбаясь, вручит ей сверток с перешитыми вещами, а довеском к нему – перечень доводов, почему ей крайне выгодно принять его предложение:

– У меня две дочки, и им нужна мать, а ты, судя по всему, девушка благоразумная и бережливая. Да и своих детей мы сможем еще завести, ежели захочешь. Квартира моя тебе понравится – она прямо над мастерской. Поднимешься посмотреть?

Подниматься Элис не стала. Она точно знала, что каждая из ее знакомых – за исключением, быть может, двух ее сестер – посоветовала бы ей принять это предложение. Голова у Элис шла кругом, и она, отклонив его, чувствовала себя эгоисткой, ведь будущее Эммы тоже было поставлено на карту. В полном смятении она пришла домой, бросила сверток на кровать и только тогда заметила на полу под дверью маленький конверт. Кто-то им написал. На конверте стоял штемпель международного отправления, а среди знакомых Элис имелся лишь один человек, который жил за пределами Англии. Письмо от сестры Элис прочла с едва сдерживаемым волнением: что ж, принц на белом коне, может, и не понадобится. Маргарет Тернер, ее старшая сестра, только что дала ей шанс на новую жизнь.

Оставив позади лавочника и женщину, рассуждавших о гибели Шерлока Холмса, Элис прибавила шагу, надеясь на то, что ей хватит монеток, чтобы сегодня же отбить телеграмму в Шанхайское международное поселение¹.

III

За последние несколько дней Эмму столько раз практически вывернуло наизнанку, что сил на еще один такой опыт не осталось. Судно едва отчалило от пристани, как один из матросов уже увидел ее на палубе стоящей на коленях и упершейся лбом в перила: удержать в себе содержимое желудка она была не в силах. Матрос пообещал, что лучше ей станет, когда они выйдут в открытое море и берег исчезнет с горизонта. Лучше ей стало, это верно, однако в открытом море они провели уже больше недели, а Эмма по-прежнему страдала от морской болезни. И с тоской вспоминала о твердой английской земле под ногами.

Хотя и не могла не признать, что в некотором смысле пребывание в открытом море имело свои преимущества. Воздух, разумеется, был намного чище и свежее, чем в Лондоне, да и люди казались более умиротворенными, чем в городе: никуда не спешили, просто дожидались момента, когда судно доставит их к месту назначения. Речь, правда, шла не о роскошном пароходе, как те новенькие трансатлантические лайнеры, изображения которых красовались на почтовых открытках в газетном киоске в Риджентс-парке. Более того, когда Эмма смирилась наконец с тем, что они с сестрой едут не куда-нибудь, а прямо-таки в Китай, она отправилась к этому киоску и украла одну открытку с целью созерцать увиденное и утешаться мыслью, что морское путешествие обещает по крайней мере быть увлекательным. Тогда она даже подумать не могла, что желудок ее так взбунтуется и что трансатлантические лайнеры, которые красуются на почтовых карточках, служат, как можно догадаться по их названию, исключительно для выполнения рейсов через Атлантический океан и пунктом их назначения является Америка. А то судно, на котором они отправились в Азию, оказалось легким и весьма скромных размеров. Большая часть его внутреннего пространства предназначалась для разного рода товаров, но и кают там тоже хватало. Сестра Элис, мисс Маргарет Тернер, забронировала им билеты в каюту второго класса, так что в этом отношении жаловаться Эмме не приходилось. Да и питание было вполне приличным, хотя сама она решилась попробовать судовую кухню только на третий день, когда приступы тошноты чуть поутихли, дав передышку и ей, и их каюте. Удивление сестер вызвала щедрость мисс Тернер, которая позволила себе подобного рода траты. Особенно если учесть, что на судне имелись места и подешевле, на которые Эмма с Элис согласились бы с не меньшей благодарностью.

– Кажется, ты совершила ошибку, выбирая, с какой из сестер тебе оставаться, – сказала она Элис в их первую ночь на борту, когда обе они глядели в качающийся потолок каюты, лежа на койках, гораздо более удобных, чем матрас в их лондонской квартире.

Элис хохотнула и повернулась к Эмме, пытаясь заглянуть ей в лицо. С той самой минуты, как сестры поднялись на борт, она тоже чувствовала себя менее напряженной и более спокойной, почти как в те благословенные времена, когда родители девушек были еще живы и Элис не пришлось взвалить на себя груз насущных забот. Лунный свет, лившийся сквозь иллюминатор, освещал ее лицо бронзового оттенка. Кожа у Элис была смуглой, хотя она никогда не загорала, глаза карие, волосы светло-каштанового оттенка. Все в ней было каким-то оливково-золотистым, в отличие от Эммы, беляночки с голубыми глазами и темными волосами. Эмма раздумывала о том, похожи ли мисс Тернер и Элис. Они же родные сестры, хоть и виделись за последние пятнадцать лет всего пару раз.

На самом деле Эмма и Элис кровными сестрами не были. Отец Элис и мать Эммы поженились, когда Эмма еще находилась в чреве матери, а Элис была шестилетней девчушкой. Эмма никогда не знала другого отца, кроме мужа своей матери, и никаких братьев или сестер, за исключением Элис, у нее не было. Однако у мистера Дойла была еще одна дочь: Маргарет, намного старше Элис. Когда мистер Дойл женился второй раз, Маргарет исполнилось семнадцать, и она работала горничной в семействе Йоркширов. Она никогда к ним не приходила и не желала лично знакомиться с новой супругой отца, но пунктуально поддерживала переписку с отцом и младшей сестрой. Вскоре Маргарет стала подписывать письма девичьей фамилией покойной матери, тем самым еще больше увеличив дистанцию между собой и семейством Дойлов. Эмма до сих пор помнит смирение во взгляде отца, появлявшееся в нем всякий раз, когда он видел эту фамилию на конвертах, все время приходивших из какой-нибудь новой страны: то это была Индия, то Перу, то Соединенные Штаты Америки. Господа, на которых работала Маргарет, вели бизнес по всему миру, так что конверты получали особую привлекательность в глазах Эммы, которая воображала себе мисс Тернер первооткрывательницей из какого-нибудь приключенческого романа. Но теперь, когда Маргарет Тернер перевалило за тридцать и она осела в Шанхайском международном поселении, где служила другому британскому семейству, она предложила обеим сестрам работу и новый дом на другом конце света.

Эмма обвела долгим взглядом Элис в попытке понять, что та чувствует и что обо всем этом думает. Тем вечером они отдыхали на палубе, в той ее части, что предназначалась для пассажиров второго и третьего классов. Элис прислонилась к стене: на ней было мужское пальто, принадлежавшее когда-то отцу, на голове – шерстяной беретик, натянутый на самые уши, чтобы было теплее. Она читала оставленную кем-то на лежаке газету.

– Есть что-нибудь интересное? – спросила Эмма, чтобы привлечь к себе внимание сестры. На самом-то деле ее ничуть не интересовали газетные новости. Свежими быть они никак не могли, поскольку судно уже почти две недели бороздило моря и океаны.

– Пишут о гибели Шерлока Холмса. О том, что он преследовал какого-то преступника, но почти без подробностей. Имя преступника не называют.

– Мориарти, – с явным презрением обронила в ответ Эмма. – Джеймс Мориарти. Глава влиятельной преступной группировки.

Элис оторвала взгляд от газеты.

– А ты откуда знаешь?

Эмма пожала плечами.

– Да просто Холмс уже какое-то время его выслеживал. Мы все об этом знали.

Уточнять, кто такие «все», Эмме не было необходимости: Элис была неплохо осведомлена о похождениях сестры и сразу поняла, что речь идет о ней самой и ее приятелях.

– В газете пишут, что он тоже погиб, – продолжила Элис. – И это вам было известно?

Эмма кивнула. Миссис Хадсон, хозяйка квартиры Шерлока, сообщила Фредди новости в то же утро, когда все произошло. По словам Фредди, несчастная женщина весь день пребывала в совершенном отчаянии. Эмма почувствовала укол ностальгии и перевела взгляд на блокнот и карандаш у себя на коленях. Она сидела на лежаке и уже довольно долго предпринимала попытки что-то записать, хотя у нее мало что выходило.

В глубине души она знала, что ее рассеянность не только из-за морской болезни.

Ее лондонский мир, оставленный позади, разваливался. Какая-то часть ее самой радовалась представившейся возможности бежать, понимая, что она уже будет совсем далеко, когда все исчезнет, словно ничего и не было. Эмма стала первой, но все из их «Сыщиков с Бейкер-стрит» когда-нибудь обязательно покинут те улицы, на которых они росли, и разойдутся разными путями-дорогами. Теперь с этим местом их уже ничего не связывало, и настоящим облегчением для Эммы стало осознание, что не она последней наблюдает за уходом всех остальных.

Наверное, по лицу ее было заметно, что похвастаться хорошим настроением она не может, поэтому Элис сложила газету, бросила ее на пустой лежак, а потом села рядом с сестрой и обняла ее за плечи.

– Я слышала, что в Шанхае возле причалов есть песчаные пляжи и скалы тоже есть, – сказала она с ободряющей улыбкой. – В хорошую погоду старики и дети ходят туда ловить раков. Потом разводят на песке костры и пекут свою добычу. А еще там часто играет музыка, а по праздникам даже устраивают фейерверки.

Эмма, к собственному неудовольствию, улыбнулась. Элис старалась. Всю жизнь она старалась только для нее.

– Звучит заманчиво, – сказала она, взявшись свободной рукой за руку Элис. – Кстати, как ты думаешь: шанхайские раки по вкусу такие же мерзкие, как из Темзы?

Элис скорчила гримасу отвращения, и Эмма засмеялась.

– Боже ж ты мой, надеюсь, что нет!

IV

Хуберт Елинек познакомился с сестрами Дойл в тот день, когда они только приехали к отелю, в котором он работал. Отель располагался на Нанкин-роуд, в самом центре Шанхайского международного поселения. И первая пришедшая ему в голову мысль была о том, что эти две девушки нигде во всем мире не могли бы оказаться настолько не к месту, как в Шанхае.

Судно, на котором Элис Дойл и ее младшая сестра прибыли из Англии в Китай, бросило якорь в порту пару часов назад, и обе явно находились под сильным впечатлением от бурного кипения жизни вокруг. В любом случае не Хуберту было их в этом винить. Шанхайское международное поселение объединяло торговцев и коммерсантов со всего света: в первую очередь здесь селились иностранцы из Великобритании и Соединенных Штатов, но было немало выходцев и из других стран Европы, Азии и Латинской Америки. Улица Нанкин-роуд с ее эклектичным смешением культур и архитектурных стилей даже ему, прожившему здесь уже с десяток лет, казалась чарующе экстравагантной.

Вторая мысль, пришедшая в голову Хуберта Елинека при виде сестер Дойл, сводилась к тому, что младшей, Эмме Дойл, явно не больше пятнадцати лет. То есть как раз столько, сколько было Хуберту, когда весь его мир раскололся на обломки, что ранили его тело.

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть первая

Ему все-таки удалось загнать птицу туда, где можно было ее поймать. Пташка залетела под яркий полог рыночной палатки и стала биться о матерчатую крышу: лететь было некуда. Хуберт подозревал, что кто-то подрезал ей крылья, чтобы не упорхнула. Он успел немного разглядеть ее, пока она с испуганным писком металась между палатками с едой, алкогольными напитками и вафлями на вечернем базаре перед Большой Купальней, и предположил, что это одна из тех диковинных птиц, которых обыкновенно везут в клетках иностранцы, едущие на отдых в город-курорт Карловы Вары. Хуберт, естественно, не имел ни малейшего понятия, откуда эту пташку привезли, из какого роскошного особняка она упорхнула, однако было очевидно, что если сейчас ее не поймать и не унести с собой, то в живых она останется ненадолго. Если он не поторопится, птичка попадет под ноги пешехода или окончит свои дни в брюхе уличного кота.

– Ну же, малыш. – Хуберт с величайшей осторожностью подобрался поближе и нырнул под прилавок с засахаренными фруктами. – Я ж помочь тебе хочу.

Резким движением он откинул полог, куда залетела птица, и голыми руками успел схватить ее за долю секунды до того, как она вновь упорхнула. И стал разглядывать со смешанным чувством триумфа и восхищения. Чудесное создание: клюв загибается книзу, оперение яркое, разноцветное. Наглядевшись, Хуберт заботливо завернул птичку в полу рубахи и отправился домой.

Семья Хуберта жила на самой окраине небольшого города Карловы Вары в Королевстве Богемия, что лежит в самом центре Европы. Тем вечером город бурлил и шумел. Курортники, которые проводили здесь лето, и те, кто приехал всего на несколько дней, чтобы посетить знаменитые купальни, фланировали по выложенным тротуарной плиткой улицам, услаждая свой слух творениями уличных музыкантов и разглядывая разные лакомства на прилавках. В свои пятнадцать лет Хуберт считал себя счастливейшим парнем: ему повезло родиться не где-нибудь, а в этом городе. В городе, изобилующем шикарными отелями, куда год за годом приезжали и элегантные дамы, и достойнейшие джентльмены. В тот вечер, возвращаясь с яркой птахой в руке домой, Хуберт не испытывал желания жить в какой-либо иной стране, кроме Богемии, а в пределах Богемии – ни в каком ином городе, кроме блистательных Карловых Вар.

На маленьком заднем дворе мастерской его матери, за которым начиналась сосновая роща (сосны окружали весь город), Хуберт держал старую птичью клетку. В то время там у него жили щегол, у которого еще не полностью зажило левое крыло, и зеленая певчая птичка: она точно так же, как и экзотическая красотка, что попалась ему сегодня на улице, не смогла бы выжить на воле сама по себе. Хуберт осторожно посадил птицу в клетку и немного постоял, наблюдая, чтобы убедиться, что новенькая не представляет угрозы для двух обитателей клетки. Размером пташка была крупнее их обоих, но держалась вполне миролюбиво и как будто почувствовала несказанное облегчение, когда Хуберт выпустил ее из рук.

Нужно будет сходить на птичий рынок – спросить, что такие птицы едят. А пока, он надеялся, она сможет обойтись фруктами и семечками, которыми кормились другие птицы. Хуберт стоял и раздумывал, когда сможет попасть на рынок, однако в этот момент из лавки донесся голос зовущей его матери.

Он откликнулся и пошел к ней, на ходу заправляя в штаны полы рубахи, куда была завернута птица. За прилавком мать обслуживала клиента, которого Хуберт никогда раньше не видел. Судя по ливрее, человек этот служил в одном из лучших домов города. Ничего странного в подобном визите не было. Семья Хуберта была одной из немногих в Карловых Варах, которые не извлекали дохода от термальных источников и не были связаны с производством стекла. Его дед, отец матери, всю жизнь занимался ремонтом разных механизмов. Прежде всего двигателей, но еще и велосипедов, часов и вообще любых устройств с зубчатой передачей, нуждающихся в починке. После смерти деда лавкой и мастерской заправляла мать. Иногда заказчики приезжали к ним из самой Праги, не говоря уже об окрестных городах. Мать завернула в суконную тряпицу карманные часы и протянула сверток клиенту. Он вежливо распрощался и вышел из лавки. Хуберт проводил его взглядом через стеклянную витрину. Скромную улочку городского предместья, так непохожую на красивые и многолюдные центральные проспекты, до краев заливало раннее сентябрьское солнце.

– Ничего не поделаешь, придется послать тебя к Бизоньози, – сказала ему мать, указывая на маленький сверток поверх запечатанного конверта на прилавке, обернутый в весьма элегантный мужской носовой платок.

Хуберт неуверенно кивнул и потянулся за свертком и конвертом. Такого рода поручения были ему не в новинку, что, впрочем, не делало их более приятными. Намеревавшиеся воспользоваться услугами Бизоньози почти никогда не обращались к нему лично: они знали, что в этом городе любая открытая для публики лавка или мастерская послужит им посредником. Все здесь так или иначе находились под контролем и защитой великого главы ремесленников.

– Не задерживайся, – сказала мать. – Ни на что не отвлекайся. Меня не интересует, встретишь ли ты на фабрике отца или какого-нибудь приятеля по дороге. Возвращайся домой, как только управишься, – нужно будет за братом присмотреть.

Хуберт с трудом скрыл разочарование. Младший братишка, всего-то трех лет от роду, порой оказывался настоящей занозой. А ему так хотелось бы провести остаток вечера, шатаясь по центру города, слушая музыку, разглядывая кареты курортников. Он смиренно вышел из лавки и отправился на «Гран-Панталеоне», стекольную фабрику Бизоньози на другом конце Карловых Вар.

Бизоньози, что на итальянском значит «нуждающийся», не было настоящим именем главы ремесленников Карловых Вар. Он просто решил взять себе псевдоним. Титул «глава ремесленников» тоже, впрочем, не был самым подходящим для его роли. Бизоньози являлся главой преступного мира, и его должность начальника стекольной фабрики скрыть этот факт никак не могла. По происхождению он был итальянцем, но обосновался здесь уже несколько десятилетий назад: выкупил после банкротства чуть ли не самую главную фабрику города и превратил ее в процветающее предприятие, затмившее всех конкурентов. А между делом, по слухам, занимался и разными другими делами – такими, что вызывают вопросы. И все же больше половины города окружало его почтением и обращалось со всякого рода просьбами: пристроить, например, родственника на работу или еще за какой-то помощью.

Отец Хуберта был, собственно, одним из его сотрудников и восхищался этим человеком больше, чем кем бы то ни было. И поговаривал, не скрывая гордости, что во многих королевских домах Европы столы сервируют хрустальными бокалами производства фабрики «Гран-Панталеоне». Однако Хуберт скорее бы предпочел, чтобы отец работал в мастерской вместе с матерью.

На фабрику он прошел через одну из задних дверей, ведущих к конторам. Семьи, издавна живущие в Карловых Варах, хорошо знали друг друга, так что когда Хуберт объяснил причину своего визита и сказал, чей он сын, то без проблем попал в кабинет директора. Свой главный штаб и центр управления Бизоньози устроил именно здесь, на фабрике. В приемной – комнате с массивными шторами и огромными коврами на полу, убранство которой напоминало скорее о декадентских венецианских дворцах, чем о светлых и практичных зданиях Карловых Вар, – Хуберт слышал, как прямо у него под ногами, на нижнем этаже, мастера формуют горячее стекло.

Ждать ему пришлось недолго, всего через несколько минут распахнулась дверь директорского кабинета. Оттуда вышел человек, хорошо известный в городе, хотя появлялся он здесь не слишком часто: Себастьян Моран, правая рука Бизоньози.

Это был высокий мужчина лет за тридцать, крепкий – косая сажень в плечах, несколько неряшливого вида. Англичанин по происхождению, в Карловы Вары он наведывался с завидной регулярностью. Особых симпатий к нему Хуберт никогда не испытывал. Как-то раз отец поведал сыну, что некогда Себастьян Моран служил в британской армии, но не так давно был изгнан со службы. Когда бы Хуберт ни встретил этого человека, от него вечно попахивало перегаром. Да и на женщин он смотрел так похотливо и вызывающе, что Хуберт испытывал отвращение. Сама мысль о том, что Бизоньози полагается в делах на такого человека, побуждала Хуберта относиться к начальнику отца с еще меньшим доверием.

Однако в тот день Себастьян Моран вышел из кабинета не один. Рядом с ним шел человек, с виду намного более опрятный: высокий, худощавый, с пронзительным взглядом и горделиво наклоненной головой. Беседовали они по-английски, так что Хуберт не очень хорошо понял, о чем они говорили, но все же ему удалось уловить имя, что использовал Себастьян Моран при весьма церемонном обращении к незнакомцу: профессор Мориарти.

Любопытно, как течение времени изменит перспективу всей истории. Но в тот момент это имя являлось для него пока что пустым звуком.

Двенадцать лет спустя, находясь уже очень далеко, приложив неимоверные усилия, чтобы спрятать поглубже любое воспоминание о Карловых Варах и обо всем том, что осталось у него за спиной, Хуберт услышит от девушки по имени Эмма Дойл, что профессор Джеймс Мориарти погиб, что некто по имени Шерлок Холмс его убил.

И только тогда Хуберт Елинек, уже сменивший к тому времени фамилию, сможет наконец спокойно спать по ночам.

V

Когда покачивание палубы сменилось таким привычным потряхиванием экипажа на конской тяге, для Эммы это оказалось изменением весьма приятным. Служащий отеля, в котором трудилась мисс Тернер и который должен был стать для них домом, приехал в порт встретить сестер и немедленно подхватил чемоданы, а потом загрузил их в повозку. В этот момент Эмма почувствовала себя чуть ли не особой королевской крови. И горячо поздравила себя с тем, что Элис заставила ее тщательно заплести косы и что обе они надели свои лучшие платья. Работник отеля – опрятный мужчина средних лет, с медной бородкой, обладатель ирландского акцента – был облачен в элегантную униформу, а запряженная в карету лошадь выглядела аккуратной и ухоженной. Сам экипаж сверкал чистотой как внутри, так и снаружи. Эмма уже умирала от желания поскорее приехать в отель и собственными глазами увидеть, окажется ли и там все таким же величественным.

– Ты только погляди на дома, Элис, – шепнула она сестре на ухо, показывая на фасады красного цвета по обеим сторонам улицы. – Как ты думаешь, отель «Белгравия» тоже такой?

Элис выглянула в окно кареты поверх головы сестры. Эмма никогда в жизни ничего подобного не видела. В Шанхае все оказалось совсем не таким, как в Англии. Многие строения здесь были деревянными, выкрашенными красной краской, с красивой керамической черепицей на крышах и широкими свесами кровли с заостренными углами. Встречались и более скромные строения – из нетесаного дерева под простенькой кровлей, но все они отличались своеобразным стилем, так непохожим на лондонские кварталы, что Эмме оставалось только завороженно улыбаться.

Другим был и воздух. Пахло специями и грунтовой дорогой, а также морской солью, к которой Эмма уже успела привыкнуть. По обеим сторонам улицы стояли торговцы рыбой, здесь и там двигались груженные бревнами повозки.

Элис улыбнулась сестре, чьи глаза сверкали от восхищения.

– Шанхай чудесный, правда? И все же, как ни жаль мне тебя разочаровывать, но я очень сомневаюсь, что отель «Белгравия» будет похож на эти здания.

Извозчик повернул за угол и сообщил пассажиркам, что уже совсем скоро они окажутся на территории Международного поселения. Панорама за окном слегка изменилась. Внезапно Эмма стала подмечать здания, гораздо более привычные ее глазу: огромные фабрики с тонкими трубами, над которыми к небу поднимались белые столбы дыма, роскошные казино, отели и универмаги. Традиционные китайские дома этого города перемежались здесь со зданиями в западном стиле. Улицы Международного поселения кишели пешеходами и двуколками. Люди европейской и азиатской наружности говорили на бесчисленном множестве языков. Английский и шанхайский диалект китайского, судя по всему, в этом лингвистическом море преобладали, но этими двумя языками полифония явно не ограничивалась. Эмма узнала итальянский и португальский. Китаянка, толкавшая перед собой тележку, доверху наполненную чем-то вроде диковинных фруктов, принялась ругаться на мальчишек, совершенно неожиданно выскочивших на проезжую часть, отчего велосипедисту пришлось резко нажать на тормоза. Мужчина адресовал сорванцам снисходительную улыбку в качестве прощения и обменялся с женщиной несколькими фразами на английском. Он говорил с американским акцентом, она приветливо ему улыбалась. За их спинами Эмма заметила здание, похожее на храм. Фасад его был украшен золочеными пластинами, в дверях мужчины курили фимиам, люди перед входом разувались. Рядом с храмом, приглашая вечером на водевиль, виднелись афиши концертного зала, что высился в центральной части широкого проспекта. Эмма не имела ни малейшего представления о том, что такое водевиль, и уже хотела было задать вопрос сестре, как в этот самый момент экипаж резко затормозил вслед за раздавшимся ржанием лошади и громким встревоженным восклицанием возницы – сначала на шанхайском, а потом на английском.

– С вами все хорошо, господин? – произнес кучер, второпях спустившись с кóзел.

Эмма и Элис, не успев прийти в себя после резкого торможения, обменялись недоуменными взглядами и последовали его примеру. На мостовой уже собралась небольшая толпа пешеходов, окружившая мужчину: он стоял на коленях и в сильнейшем замешательстве озирался по сторонам, как будто не до конца понимая, что же с ним случилось. Кучер опустился возле него на колени и без конца повторял, как сильно он сожалеет о произошедшем.

– Я вас не видел… Уверяю вас, что я смотрел на дорогу, но откуда вы появились – не увидел… Вы ушиблись?

– Ваша лошадь чуть не раскатала меня в лепешку, – жалобно бормотал мужчина. На нем был рабочий комбинезон, несколько выцветший, он говорил с северноанглийским акцентом, на вид ему можно было дать лет пятьдесят. Он попытался подняться, однако тут же скривился от боли и потянулся рукой к своему левому плечу. – Кажется… Кажется, у меня там что-то сломалось.

Кучер изменился в лице и стал просить пострадавшего не двигаться, пока его не осмотрит врач.

– Но мне нельзя здесь оставаться, – возразил мужчина и вновь попытался подняться. Кое-кто из присутствующих шагнул вперед, не давая ему шевелиться. – Смена на фабрике начнется через полчаса; если я опоздаю, то меня уволят.

В эту секунду сквозь толпу зевак протиснулся еще один человек. Молодой китаец.

– Позвольте мне осмотреть его, я ассистент доктора, – предложил он свои услуги. После чего присел возле пострадавшего и стал ощупывать разные части его тела.

Все молча наблюдали. Через несколько долгих минут молодой человек поднялся.

– Ноги и позвоночник в полном порядке, но вот в плечевом суставе вывих. Необходимо срочно его вправить, иначе сустав еще больше повредится.

Кучер застонал, словно это у него был вывих плеча, а не у пострадавшего мужчины. Молодой китаец продолжал:

– Мой учитель живет за пределами Поселения, но не очень далеко. Если пойдете со мной, он сможет вправить ваш вывих. И довольно быстро.

– Пойдите с ним, – вступила в разговор женщина из толпы зевак. – В таком состоянии работать вы все равно не сможете.

– Но у меня нет денег на всяких там докторов, – жалобно проговорил мужчина, вновь потянувшись к больному плечу.

– Я за все заплачу! – тут же воскликнул кучер. Он побежал обратно к кóзлам экипажа и достал большой кожаный кошель. Покопался внутри, извлек матерчатый мешочек меньших размеров и протянул его молодому ассистенту врача. – Я только что получил жалованье за две недели, вот оно все, нетронутое. Этих денег хватит на лечение пострадавшего?

Ассистент заглянул внутрь и кивнул.

– Но я не могу этого принять… – простонал пострадавший.

– Возьмите их, берите! – настаивал кучер. – Если что-то останется, воспользуйтесь остатком, чтобы хорошо пообедать: съешьте что-нибудь горячее. Я смогу перебиться до следующей выплаты: работаю я при отеле, а там всегда для своих работников кухня открыта. Ступайте с этим молодым человеком – он поможет вам вылечить плечо.

Англичанин с большим трудом и гримасой боли поднялся на ноги. Эмма подобрала с проезжей части забытую всеми соломенную шляпу и подала ее пострадавшему.

– Спасибо, девочка, – тихо проговорил он, нахлобучивая шляпу на голову. – Молодой человек, ведите меня к вашему доктору.

Мужчина оперся на руку ассистента врача, и оба они стали неспешно удаляться от шумной и оживленной улицы в направлении, по предположению Эммы, одного из боковых выходов из Международного поселения. Кучка зевак немедленно растаяла.

– Какой ужас, – взволнованно прошептала Элис, когда на мостовой они остались втроем. – Хорошо еще, что это всего лишь вывих. С вами все в порядке? – обратилась она к кучеру, горестно смотревшему на место, которое только что покинули двое мужчин.

– Уверяю вас, я смотрел на дорогу, ни на что не отвлекался, – без конца повторял он. – Он будто из-под земли появился…

Элис неловко похлопала его по плечу в знак утешения.

– Такое иногда случается, и вы в этой ситуации сделали более чем достаточно. Отдали ему все свои деньги.

– Повезло еще, что как раз сегодня я получил жалованье, – отозвался кучер, приглашая своих пассажирок в экипаж. – Если б не это, у меня вряд ли при себе были бы деньги.

– Да уж, то еще везение… – проворчала Эмма.

Элис устремила на сестру вопрошающий взгляд, уловив в ее голосе нотки иронии. Но Эмма только махнула рукой, показывая, что дело пустячное, и обе они уселись обратно на свои места. Желания продолжать разговор на эту тему у нее не было, хватало другого, о чем стоило бы поразмыслить: например, об уже весьма скором прибытии в отель «Белгравия». Однако у Эммы создалось впечатление, что в тот момент, когда она подала пострадавшему шляпу, мужчина сначала непроизвольно потянулся за ней левой рукой, то есть той самой, с вывихом плеча, но немедленно передумал и взял шляпу правой. Однако при том первом, непроизвольном движении на лице его не мелькнула даже тень страдания от боли.

После завершения этой интермедии, воплощенной в дорожно-транспортном происшествии, экипаж вновь покатил к своей цели. Спустя несколько минут тряски карета остановилась перед высоким белым зданием типично английской архитектуры, которое с тем же успехом могло быть расположено где-нибудь на Риджентс-стрит, а вовсе не на этой живописной улице.

– Вот мы и приехали, – провозгласил возница, со вздохом облегчения спустился с кóзел, после чего подал Эмме руку, помогая ей выйти. – Отель «Белгравия».

Как ни крути, для нее стало неким разочарованием, что в таком удивительном крае, полном будоражащих кровь, многообещающих диковинок, новое место ее проживания оказалось поистине лондонским зданием. И все же сердце Эммы встрепенулось. Она и не мечтала, что ей когда-нибудь доведется жить в таком роскошном доме. К отелю «Белгравия» с улицы вела величественная лестница, покрытая темно-красной ковровой дорожкой. Швейцар в униформе с золотыми пуговицами распахнул двери перед элегантной парой, выходившей на улицу. В радостном возбуждении Эмма с Элис переглянулись и попрощались с любезным кучером: бедолага виновато улыбнулся. Оставшись без свидетелей, Элис распрямила плечи, слегка прокашлялась и в тот же миг стянула с головы вязаную шапочку, после чего обратилась к швейцару у входа.

– Полагаю, что нас ожидает моя сестра, мисс Маргарет Тернер, – без особой твердости в голосе проговорила она.

Видеть Элис настолько неуверенной в себе оказалось непривычно, однако Эмма была вынуждена признать, что и сама ощутила странную щекотку в животе. Отель выглядел чрезвычайно внушительно, но больше Эмму волновало другое: сейчас она будет представлена мисс Тернер.

Совершенно неожиданно ее охватило странное опасение: она задалась вопросом, не может ли так случиться, что мисс Тернер ее возненавидит. Ведь сестра, как ни крути, когда-то предпочла Эмму, осталась с ней. И Эмма целых пятнадцать лет наслаждалась присутствием рядом с собой Элис, спала с ней бок о бок, позволяла ухаживать за собой и заботиться о себе, пока Маргарет и Элис все это время практически не виделись.

В эту секунду, как будто обладая шестым чувством и способностью ощутить, что о ней только что спрашивали, материализовалась Маргарет Тернер. Она появилась в дверях главного входа и теперь глядела на Элис и Эмму с легкой улыбкой на устах.

– Наконец-то вы здесь! – поприветствовала она их.

Элис улыбнулась в ответ, и улыбка эта вышла менее энергичной и более тревожной, чем у старшей сестры.

– Привет, Мэг.

Маргарет сошла вниз по разделявшим их ступеням лестницы и обеими руками взяла лицо Элис, чтобы хорошенько его разглядеть.

– Ты худее, чем была, когда я видела тебя в последний раз, однако же, полагаю, это мы легко исправим, – сказала она, чуть нахмурившись. В речи ее слышался легкий акцент – и не собственно британский, и не какой бы то ни было иной. Так говорят те, кто никогда слишком долго не жил на одном месте. – Здесь ты снова станешь питаться так, как положено. – Она продолжила изучать лицо сестры. – Скулы у тебя как у папы, а цвет лица явно достался от матери. Взяла самое лучшее от каждого из родителей!

Элис засмеялась, хотя лицо ее все еще обхватывали ладони Маргарет. Пусть Эмме она пока еще не сказала ни слова – и девочка все еще не имела оснований отказаться от своего предположения, что та ее ненавидит, – Маргарет Тернер именно в эту секунду завоевала ее симпатию. Элис не привыкла получать комплименты по поводу своей смуглой кожи. Наоборот, все наперебой говорили ей, какой бы она стала красавицей, если бы не так много времени проводила на солнце и воспользовалась каким-нибудь косметическим средством. Эмма потратила уйму времени, пытаясь убедить Элис, что все это – невероятная глупость, и очень обрадовалась, когда поняла, что другая сестра Элис придерживается того же мнения. Саму Маргарет смуглянкой никто бы не назвал, хотя и особой бледностью она не отличалась. Эта женщина обладала пышными формами, широкой спиной и привлекательными чертами лица. Темные волосы были зачесаны назад и собраны в безупречный пучок, а темно-синее платье из плотной ткани прекрасного качества, нечто вроде формы, сшитой на заказ, сидело точно по фигуре. Ее было невозможно спутать с элегантной постоялицей отеля, только что покинувшей его кров под руку со своим супругом, однако, вне всякого сомнения, она относилась к типу женщин, достигших в жизни многого, за которыми Эмма наблюдала в Лондоне с особой тщательностью, карауля тот момент, когда такая особа на пару секунд позабудет о своей сумочке.

Наконец Маргарет отпустила Элис и повернулась к Эмме. С головы до ног окинула ее быстрым взглядом, после чего посмотрела ей прямо в глаза. На этот раз она не улыбалась, а изучала, с дотошностью исследователя. В течение нескольких секунд Эмме пришлось выдерживать пытливый взгляд. Она догадывалась, какие мысли могут бродить в голове этой женщины: раздумывает, наверное, от кого получила Эмма свои синие очи, так непохожие на обеих старших сестер, – от матери или от своего настоящего отца. Она приложила все старания, чтобы выдержать это испытание, не отводя глаз. Наконец Маргарет улыбнулась, и Эмма с облегчением выдохнула. Похоже, эту проверку она прошла, хотя и не очень понимала, в чем та заключалась.

– Что ж, полагаю, что мы с тобой поладим, – сказала Маргарет вместо приветствия.

– Надеюсь, мисс Тернер, – отозвалась Эмма, прилагая все усилия к тому, чтобы представить лучшую версию самой себя: тот образ благовоспитанной девочки, что всегда приходился по сердцу взрослым, у которых она собиралась выудить из кармана часы или набитый монетами кошелек.

Элис, стоявшая позади Маргарет, закатила глаза.

– Не стоит ей доверять, Мэг, когда она такую мину делает.

Эмма уже собралась запротестовать, поскольку как раз сейчас у нее ради разнообразия вовсе не было никакого тайного умысла, она всего лишь хотела произвести хорошее впечатление. Но Маргарет только усмехнулась.

– Не беспокойся, я привыкла иметь дело с бедовыми юнцами. Они мне в целом нравятся. Я и сама была такой, и, как ты сама скоро убедишься, мы и на работу в отель недавно одного такого взяли. Кстати говоря… Шаожань! Куда это ты подевался?

Эмма повернулась в ту сторону, куда был направлен взгляд Маргарет. Из-за парадной лестницы выглядывал парень приблизительно ее возраста, несколько смущенно наблюдая за происходящим.

– Виноват, мисс Тернер, – отозвался он. Мальчик был китайцем, но безупречно говорил по-английски. Эмма уже начала подозревать, что здесь все говорят по-английски. – Мистер Чех пожелал, чтобы я проводил его за пределы Поселения по делу.

Маргарет, глядя на Шаожаня, выгнула дугой бровь.

– И никто из вас двоих даже не подумал поставить меня в известность, что вы собираетесь отсутствовать все утро? Мистер Чех мне, естественно, не подчиняется, но вот ты – дело другое: тебе было дано задание. А где он, кстати?

– Сейчас приедет – при въезде на Нанкин-роуд его остановили наши постояльцы, а я побежал вперед, я же так и подумал, что вы меня наверняка хватитесь.

Шаожань очаровательно улыбнулся, а Маргарет Тернер в ответ только фыркнула, но уже не выглядела такой сердитой. Эмма с восхищением рассматривала мальчика. Он хорошо разыграл свои карты, избежав большего нагоняя. На вид он был старше Эммы – на год или самое большее на два. Темные волнистые волосы падают на лоб, лицо симпатичное. Он, должно быть, почувствовал, что его изучают, – в тот момент взгляды их встретились, и улыбка парня стала другой: теперь она не была уже такой сияющей и дерзкой, зато в ней появилась искренность. Эмма улыбнулась ему в ответ.

Она почти что слышала голос Элис, которая примется ее увещевать, стоит им остаться наедине: «И думать забудь, – скажет ей сестра. – Не втягивай этого парня в свои безумные затеи».

– Ступай в отель, – велела Маргарет Шаожаню. – Для тебя есть работа на стойке регистрации. А когда все сделаешь, поднимись наверх и спроси, не нужно ли чего Джонатану.

– Конечно, мисс, – ответил он и, проходя мимо, снова метнул на Эмму любопытный взгляд, а потом скрылся в здании.

Когда Шаожань покинул их, Маргарет вновь обернулась к сестрам и сделала пару шагов вперед, чтобы взять чемодан, оставленный кучером у их ног, отказавшись от помощи стоящего в дверях швейцара.

– Пойдемте, сейчас я вам все покажу… – Они едва успели сойти с места, когда на лестнице появилась еще одна фигура. – О, легок на помине…

Эмма снова обернулась. Ровно на том месте, где несколько секунд назад показался Шаожань, теперь стоял молодой мужчина. На нем был весьма элегантный костюм-тройка, коротко подстриженные черные волосы резко контрастировали со светло-зелеными глазами. Эмма сразу подумала, что он похож на вампира. Высокий, бледный, стройный и чуть устрашающий, как те мрачные персонажи, герои историй ценой в пенс, которыми зачитывалась ее подруга Мерседес.

Мужчина, окинул взглядом Эмму и Элис и слегка нахмурился, как будто ему трудно было понять, что они, собственно, здесь делают. Маргарет подавила вздох.

– Только не говори мне, что ты забыл. Это мои сестры, помнишь? Сегодня они начинают у нас работать.

Эмму обдало горячей волной. Она знала, что Маргарет всего лишь хотела сгладить углы и не вдаваться в объяснения, в данный момент явно излишние, и все же ей было очень приятно слышать, как мисс Тернер называет ее своей сестрой.

– Ах да, конечно, – ответил мужчина. – Но я думал, что они приедут не раньше чем через неделю.

Голос у него был каким-то шероховатым и глубоким, довольно приятным, а его английский был отмечен хорошо различимым акцентом, характерным для стран Центральной Европы. И это еще больше наводило на мысли о вампире. Эмма сделала вывод, что это некто мистер Чех, тот самый, кто взял сегодня утром с собой Шаожаня, не спросив на то у Маргарет разрешения.

– Ну, как ты можешь видеть собственными глазами, они уже здесь, – с ноткой иронии ответила Маргарет. – В отличие от моего помощника по регистрации, которого я не имела возможности лицезреть этим утром в отеле…

– Шаожань помогал мне кое с какими делами, – перебил он ее самым серьезным тоном. – А теперь, если позволишь, у меня дела. – Он быстро пошел вверх по лестнице, бросив на прощание взгляд на трех женщин. Несмотря на бесстрастное и суровое выражение лица, голос его чуть смягчился, когда он прибавил: – Добро пожаловать в Шанхай, барышни.

Элис уже собиралась что-то ответить, наверное, поблагодарить за приветствие, но мужчина исчез за парадной дверью раньше, чем она успела вымолвить слово.

– Кто… – начала фразу Элис, смутившись.

Маргарет пожала плечами, как будто мистер Чех – безнадежный случай.

– Это администратор отеля. Боюсь, вам придется к нему привыкнуть. Его манеры несколько сумбурны, но человек он хороший. Кстати, зовут его Хуберт – вынуждена сказать, раз уж он не был так любезен представиться сам или ему не хватило времени дождаться, пока это сделаю я. Хуберт Чех.

VI

В письме к сестре Маргарет кое-что опустила, одну существенную подробность. Изначально вовсе не предполагалось, что сестрам ее предстоит работать в отеле. Если точнее, трудиться им предстояло не совсем в отеле. Большую часть времени они должны будут работать в «доме». Так Маргарет называла верхний этаж отеля «Белгравия», сильно отличавшийся от всех остальных помещений этого здания: по всей видимости, с самого начала он был предназначен для семьи владельца отеля. Впервые Элис услышала об этой семье чуть более трех лет назад, когда Маргарет написала о том, что решила сменить место работы. Новые работодатели, семья Поулов, были британцами, имевшими коммерческие интересы в разных точках мира.

– В данный момент здесь проживает только сын Поулов, – объясняла им Маргарет, пока они поднимались по довольно крутой винтовой лестнице, ведущей на последний этаж. – Зовут его Джонатан, он очень чувствительный и очаровательный юноша. Вот увидите, работать на него будет совсем не сложно. В ваши обязанности входит вот что: содержать дом в чистоте и быть в распоряжении Джонатана.

«Дом» был ничуть не похож на то, что им удалось мельком увидеть на других этажах, пока поднимались. Отель «Белгравия» давил своей пышностью: высокие потолки, мраморные полы, элегантные обои на стенах. Последний же этаж выглядел гораздо более камерно и уютно, и Элис с облегчением выдохнула, когда последняя ступенька винтовой лестницы осталась позади и взору открылся истинный лик ее нового дома. Темные полы в «доме» оказались дощатыми и были покрыты пушистыми мягкими коврами. На каждом шагу здесь поджидали всякие неожиданности: ступеньки на разных уровнях, низкие потолки, узкие окна. Стены же практически сплошь, без пропусков, были покрыты книжными стеллажами или разномастными картинами. Тут и там в самых неожиданных местах возле книжных полок вырастали кресла или банкетки, а также мелькали бесчисленные масляные лампы, будто их кто-то оставил здесь по забывчивости после долгих часов, проведенных за чтением.

– Одной из ваших обязанностей будет следить за тем, чтобы Джонатан не оставил зажженную лампу или свечу, где им не место, и не спалил бы нам весь отель. Пару раз он уже напугал нас до полусмерти. – Маргарет перевела взгляд на Эмму, которая с любопытством оглядывалась по сторонам. – Читать умеешь? – поинтересовалась она.

При любых других обстоятельствах, Элис не сомневалась, Эмма окинула бы презрительным взглядом того, кто посмел задать ей такого рода вопрос. «Разумеется, я умею читать, – ответила бы она. – Это не так уж трудно: нужно просто соединять соседние буквы, одну за другой. Представляю, как ты разинешь рот, узнав, сколько среди нас, бедняков, тех, кто умеет читать».

– Да, мисс, – произнесла она вместо подобной тирады. – Я читаю, и довольно бегло – Элис меня научила.

Элис удержалась-таки от улыбки: Эмма отчаянно стремилась понравиться Маргарет. И подумала, что в глазах пятнадцатилетней девчонки Маргарет Тернер должна была выглядеть внушительно и солидно. Да и сама Элис, нужно признать, была под впечатлением. В ее воспоминаниях старшая сестра всегда была особой с характером, независимой и довольно упрямой, но такого вообразить даже она не могла: куча служащих в подчинении, высокая должность управляющей персоналом в престижном отеле, а каким тоном она разговаривает с администратором отеля – будто на равных. На Элис все это произвело самое глубокое впечатление. Может статься, в Международном поселении Шанхая другие обычаи, или же, что также возможно, самой Маргарет удалось добиться соответствующих изменений, однако она сильно сомневалась в том, чтобы в Лондоне мужчина с такой естественностью, и глазом не моргнув, стерпел бы выговор от женщины. Мистер Чех, судя по виду, был несколько моложе Маргарет, но, как ни крути, должность его была выше, чем ее, а кроме того – что в этом случае гораздо важнее, – он просто-напросто был мужчиной.

– Что ж, если умеешь читать, то здесь довольно книжек, чтобы ты не скучала, – сказала Маргарет Эмме, указывая рукой на стеллажи по стенам. – И постарайся, по возможности, уделять какое-то время Джонатану, хорошо? Он примерно твоего возраста, и ему одиноко.

Эмма кивнула, а Элис заметила, как в глазах младшей сестренки загораются искорки искреннего интереса: Джонатан Поул – ее ровесник, ей позволено с ним общаться. Элис вовсе не удивилась, что новость обрадовала сестренку. Та привыкла окружать себя целой толпой мальчишек и проводить с ними кучу времени, придумывая самые разные шалости и претворяя их в жизнь. К тому же Элис уже успела заметить, как младшая сестра окинула взглядом молодого регистратора, с которым обе они познакомились при входе: как будто положила на него глаз, намереваясь слепить из Шаожаня нового лучшего друга. Она подавила вздох, тихо молясь, чтобы юный Джонатан Поул оказался не столь очаровательным и чувствительным, как в характеристике Маргарет, и чтобы ей самой хватило сил присматривать за сестрой.

– Так, значит, родители Джонатана постоянно здесь не живут? – спросила Элис у Маргарет по дороге на маленькую кухню «дома». Это была комната со скошенным потолком, посреди которой стоял деревянный стол, а рядом – плита на несколько конфорок. Пахло чайными листьями, кипяченым молоком и сладким джемом. «Определенно, – подумала Элис, – нам сильно повезло, что мы попали сюда, на самый верх».

– Миссис Поул в Китай не ездит. По крайней мере, ни разу не появлялась здесь с тех пор, как я на них работаю. Насколько мне известно, она несколько лет не видела сына. А мистер Поул навещает нас обычно весной. Не думаю, что в этом году он изменит этому обычаю. И он, должна вам сказать, всегда располагается в каком-нибудь номере люкс. В «доме» слишком мало места. Поэтому вам, я боюсь, придется жить вместе, в одной комнате.

– А кто еще спит наверху? – спросила Эмма. – Кроме Джонатана и нас?

– Еще я – моя комната вон там, в конце коридора, – отозвалась Маргарет, и Элис, услышавшей ответ, стало чуть легче. Это упрощало дело. – И Хуберт, конечно. Его комната возле лестницы.

– Он тоже живет здесь? – в крайнем изумлении спросила Элис. Маргарет всегда жила в домах тех господ, на которых работала, поэтому тот факт, что ее комната находится здесь же, наверху, не слишком ее удивил. Но администратор отеля? Она полагала, что на нижних этажах наверняка имеются комнаты для персонала. Что, конечно же, гораздо практичнее и более функционально.

Маргарет только пожала плечами.

– Он не только управляет отелем. Он еще опекун и наставник Джонатана на время отсутствия родителей мальчика, то есть практически постоянно. Джонатан вырос здесь, в Шанхае. Его привезли сюда ребенком, когда ему было годика четыре или пять.

Эмма и Элис растерянно переглянулись. Что такое могло произойти в семье Поулов, что их единственный сын жил на другом конце света, так далеко от своей родины, да еще и почти не видя родителей?

VII

К тайной радости Эммы, мисс Тернер настояла на том, чтобы та обращалась к ней по имени – просто Маргарет или же Мэг, как зовет ее Элис. К тому же мисс Тернер извинилась перед ними за то, что им придется делить одну комнату на двоих. Однако Эмма вынуждена была признать: ни разу в жизни до сих пор не доводилось ей спать в такой роскошной комнате с безукоризненно выбеленными стенами, небольшим камином, очищенным от сажи, красивым изящным комодом и тумбочкой возле кровати. «Нам даже не нужно спать в одной постели», – пронеслось в голове изумленной Эммы, когда Маргарет показала им новую спальню: две одинаковые кровати стояли в разных углах комнаты.

У Эммы еще никогда в жизни не было отдельной, предназначенной только для нее постели, так что, хоть Элис и была недалеко, всего в нескольких метрах, заснуть в ту ночь ей не удавалось. Она все никак не могла привыкнуть к новому матрасу, хотя по качеству он превосходил даже тот, на котором она спала в каюте на борту судна, к тому же были непривычны звуки за окном, казавшиеся ей странными. Ночной Лондон был куда более шумным городом, особенно в том районе, где они жили. Другое дело – Международное поселение в Шанхае: хотя и здесь жизнь замирала далеко не с заходом солнца – то тут, то там слышались голоса гуляк, расходившихся после весело проведенного вечера в ночном клубе, – но все же тут было намного тише, чем в столице Великобритании. И Эмма решила, что ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой обстановке.

И вот она тихонько, стараясь не разбудить сестру, поднялась с кровати и вышла из комнаты. Вечером, когда их знакомили с «домом», она приглядела себе одно местечко: небольшое пространство между уставленных книгами стеллажей, где перед окном, выходящим на Нанкин-роуд, стояли два очень удобных на вид кресла. Перспектива провести ночь там показалась ей гораздо более привлекательной, чем ворочаться без сна в новой постели.

У нее не было ни свечи, ни лампы, так что продвигаться по коридору пришлось при слабом свете, который проникал через окна с улицы, местами же – вообще наугад, однако до желанного уютного уголка она все же добралась. Нащупала низкий журнальный столик перед двумя глубокими креслами. Эмма вспомнила, что сегодня вечером видела прямо здесь, на столике, погашенную свечу и коробок спичек. Поэтому она и обшарила всю столешницу, но ничего не нашла. Возможно, их забрала Маргарет, когда шла в свою комнату ложиться спать.

– Если ты ищешь свечу, я, наверное, смогу тебе с этим помочь.

Эмме пришлось приложить все свои силы, чтобы сдержаться и не закричать – в противном случае она перебудила бы весь дом. Голос казался почти детским, а источник его находился в темном закутке у книжных полок, за креслами. В эту секунду в темноте вспыхнула спичка и осветила бледное лицо мальчика.

– Извини, я не хотел тебя пугать.

– А ты меня вовсе не напугал, – соврала Эмма. – Я просто… Ладно, ты прав, я до смерти испугалась.

Мальчик звонко рассмеялся и зажег свечку, стоявшую на полу. Теперь Эмма могла его рассмотреть. Это, без сомнения, был Джонатан Поул, сын владельцев отеля. Скрестив ноги, он сидел за креслами на деревянном полу, опираясь спиной о стеллаж с книгами. Как и говорила Маргарет, Джонатану на вид было столько же лет, сколько Эмме. И все же Джонатан, с его тонкими чертами очень красивого лица, светлой кожей и белокурыми волосами, был похож на маленькую фарфоровую куклу и казался намного более мягким и хрупким, чем все парни, с которыми она дружила прежде.

– Ты одна из сестер Маргарет? Шаожань сказал мне, что младшая – примерно нашего возраста, на вид симпатичная.

Он рассматривал Эмму с неподдельным интересом и не пытался скрыть этого. Она почувствовала, как приливает кровь к щекам. Одна мысль о том, что парень, с которым она познакомилась возле входа в гостиницу, и Джонатан Поул говорили о ней, странным образом щекотала нервы. В довершение всех бед, на Эмме была только старенькая, штопаная-перештопаная ночнушка, доставшаяся ей от Элис. Хотя Джонатан, нужно сказать, тоже был одет для сна: рубаха без пуговиц и широкие штаны. Что ж, это будет, пожалуй, не самое каноническое в мире формальное знакомство, но выбирать ей не приходится. Она слегка откашлялась и постаралась взять себя в руки.

– Все верно, меня зовут Эмма Дойл. И я приехала сюда сегодня вечером вместе с сестрой.

– А я – Джонатан, – сказал он, подтверждая то, о чем она и так уже догадалась с помощью метода дедукции. – Джонатан Поул, – прибавил он после короткой паузы, как будто фамилия имела для него существенно больший вес, чем имя. – Так тебе тоже не спится?

И он чуть подвинулся влево, словно освобождая возле себя место для Эммы и приглашая ее сесть на пол, игнорируя при этом два удобнейших кресла перед ним. Эмма подошла и опустилась на пол. По крайней мере, Джонатан разложил вокруг себя подушки и одеяла, превратив этот закуток в подобие берлоги. Когда Эмма устроилась, Джонатан предложил ей одно из своих одеял, чтобы она накрылась.

– Ты не будешь против, если я задую свечу? – спросил он.

– Что? Нет, конечно… Гаси.

Они снова оказались в темноте. Несколько минут ни она, ни он ничего не говорили. Лунное сияние, падавшее сквозь стекло, высвечивало лицо Джонатана. Взгляд его был прикован к огромному окну.

– Гнездо они свили прошлым летом. Я был убежден, что они выберут любое другое место, но Хуберт уверял, что этот ящик им понравится. Оказалось, он был прав. Впрочем, чему тут удивляться? Когда дело касается птиц, Хуберт всегда прав: он их обожает.

Только теперь Эмма поняла, куда смотрит Джонатан. Там был сколоченный из досок скворечник, несколько больше обычного, и висел он как раз в углу за окном. Фантастического вида белоснежная сова только что приземлилась на жердочку перед леткой. Она что-то держала в клюве – дохлую мышку или толстую ящерку. Потом птица нырнула в скворечник, исчезнув из поля зрения.

– Так ты из-за этого сидишь тут в темноте? – спросила Эмма. – Чтобы увидеть сову?

Джонатан медленно кивнул, не отводя глаз от деревянного птичьего домика, как будто надеялся, что сова снова появится.

– Да, но мне в любом случае здесь нравится. Мне так спокойно, когда все спят. Днем здесь повсюду много людей. А я не слишком люблю людей, особенно когда нахожусь далеко от дома.

Эмма припомнила, что говорила об этом мальчике Маргарет: одинокий и невероятно чувствительный. Судя по всему, с описанием она попала в самую точку. Некоторое время они молчали, пока Джонатан не заговорил вновь:

– Ты ведешь дневник?

Эмма опустила глаза вниз, на колени. Выходя из комнаты, она захватила с собой блокнот.

– Это не дневник, – сказала она. – Я просто делаю заметки на разные интересные для меня темы: то, о чем мне рассказали, всякие слухи… Хотя в этом, насколько я понимаю, теперь уже нет никакого смысла, – печально признала она. Эмма даже не понимала, по какой причине продолжает это делать. В силу привычки, наверное. – В Лондоне жил один детектив, и он платил нам – мне с друзьями – по несколько монет, если мы добывали для него информацию, имеющую отношение к делам, которые он расследовал. Вот только я сейчас не живу в Лондоне, да и детектив погиб.

Джонатан, взволнованный и ошарашенный, глядел на нее. В лунном свете глаза его казались золотистыми, хотя на самом деле были, наверное, зелеными. Позже, когда станет светлее, она проверит это предположение.

– Как жаль, – сказал он мягко. – Детектива, я имел в виду. Мне так жаль, что он умер.

– Спасибо, – прошептала Эмма. – Это все так непросто, понимаешь? И не только из-за него, ведь у меня самой тоже все пропало, вообще все. Мои друзья и наша компания…

Она не договорила и перевела взгляд на блокнот на коленях. Хотелось бы ей знать, с какой стати она вдруг принялась рассказывать обо всем этом незнакомому парню. На лице Джонатана показалась печальная улыбка.

– Скучаешь по своим лондонским друзьям?

– Что толку сокрушаться, – ответила Эмма, стараясь отогнать от себя тягостную ностальгию и хоть немного прийти в себя. – Каждого из нас все равно ждала своя дорога.

Даже если бы детектив и был жив, они уже становились слишком взрослыми, чтобы продолжать на него работать и целыми днями бегать по улицам и паркам в окрестностях Бейкер-стрит. Выведывать секреты жителей Лондона, когда тебе пятнадцать, намного труднее, чем когда тебе всего одиннадцать. Взять, например, Фредди: брат устроил его работать на консервную фабрику ровно за неделю до отъезда Эммы в Китай; да и Зои предложили работу – присматривать летом за чужими детьми на даче. Если бы Шерлок не погиб у этого водопада, поток времени все равно, раньше или позже, растащил бы их в разные стороны.

Погрузившись в свои думы, Эмма не сразу вспомнила, где находится, что сидит под окном: снаружи совиное гнездо, а рядом с ней – мальчик.

– А у меня друзей совсем мало, – проговорил Джонатан спустя несколько минут тишины. – Только Шаожань… и Хуберт, наверное. Но Хуберту уже двадцать семь, и он почти все время так занят, что я стараюсь его не беспокоить.

Эмма ласково улыбнулась, а Джонатан больше ничего не сказал. Она тоже долго молчала и, в общем-то, не привыкла поддерживать неспешную беседу – с такими долгими паузами, наполненными молчанием, и словами, произносимыми шепотом в кромешной темноте. И все же ей не было неловко с ним в этом странном месте. За окном белая сова вновь покинула гнездо и, развернув крылья, бесшумно скрылась в темном небе Шанхая.

VIII

Не прошло и суток с того момента, как Элис оказалась в Шанхае, но она уже в полной мере ощутила, что в этом «доме» она не нужна.

Элис рано поднялась, собиралась приготовить завтрак, однако стол на кухне уже ломился от еды. Все указывало на то, что на гостиничной кухне обо этом уже позаботились и что в чьи-то обязанности входит каждый день поднимать завтрак на верхний этаж.

В желудке у Элис даже заурчало при виде этих яств. Здесь было все, о чем только можно было мечтать: эклектика блюд из местной и английской кухонь. Жаренная на гриле рыба, пиалы с рисом, пророщенная соя и суп; рядом с черешневыми кексами – бекон, омлет и толстые куски хлеба со сливочным маслом. Элис протянула руку к блюду с печеньем, но в самый последний момент отдернула. Позволено ли ей съесть хоть кусочек до того, как позавтракает Джонатан Поул? Не следует ли собрать поднос и отнести ему завтрак в комнату? В отличие от Маргарет, работать в чужом доме она не привыкла. И не имела ни малейшего понятия относительно того, как принято в таких случаях поступать. И сразу стала гадать, не проснулась ли уже старшая сестра, а если да, то когда же она здесь появится. В эту минуту ее совет пришелся бы весьма кстати.

В это мгновение в кухню кто-то вошел. Но не Маргарет. Вошедший остановился в дверях, с крайним недоверием оглядывая пространство, будто присутствие Элис превращало кухню в место крайне опасное.

– Мистер Чех, – поприветствовала она его, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Доброе утро. Не желаете ли чашку чаю?

Хуберт Чех тем утром являл миру все тот же безукоризненный внешний вид, как и прошлым вечером: на высокой стройной фигуре костюм с жилетом сидел как влитой. Когда сестры остались одни, Эмма шепнула Элис, что администратор отеля напоминает ей вампира, однако Элис очень сомневалась, что вампиры ведут себя настолько угрюмо и изо всех сил избегают людских взглядов.

– Хуберт, – произнес молодой человек, да так тихо, что Элис пришлось навострить уши, чтобы услышать его, а он тем временем все же вошел в кухню и положил на стол зажатую под мышкой газету. – Вы можете звать меня Хуберт, если сочтете для себя возможным, – пояснил он. – Маргарет обращается ко мне именно так. Мы с ней уже давно отбросили формальности.

– Хорошо, Хуберт. – Это имя в ее устах прозвучало как-то странно. – А меня зовут Элис. Элис Дойл.

Хуберт, детально изучавший кухонную утварь и пока не нашедший то, что походило на металлический кофейник, впервые поднял на Элис заинтересованный взгляд. Несмотря на серьезность, лицо его как будто просветлело.

– Приятно познакомиться, Элис Дойл…

Казалось, что он собирается что-то еще сказать, но в эту секунду в кухне появился белокурый и очень бледный юноша.

– Хуберт! Ты знаешь, я ночью видел, как наша сова… – Мальчик вдруг замолчал, словно поперхнувшись и заметив Элис. – Ой, здравствуйте. – И вопрошающе взглянул на Хуберта, как будто хотел спросить, не следует ли ему уйти к себе в комнату.

– Это Элис Дойл, сестра Маргарет, – внес пояснения Хуберт. С мальчиком он говорил тоном твердым, но в то же время успокаивающим. – Элис, разрешите вам представить: Джонатан Поул.

На лице Джонатана расцвела сияющая улыбка.

– А я вчера с Эммой познакомился, – заявил он вместо приветствия. – Мы всю ночь разговаривали, пока не заснули – там же, на полу. А когда я утром проснулся, ее уже не было.

При этих словах брови Элис поползли вверх, в то же время она безуспешно пыталась выразить удовольствие от их знакомства. Эмма в Шанхае провела всего несколько часов, но этого времени ей хватило, чтобы уже подружиться с сыном владельцев отеля. Сама же она в очередной раз недооценила социальные навыки младшей сестренки.

За спиной послышался негромкий басовитый смешок Хуберта. Все указывало на то, что ему страшно понравилось, что Эмма и Джонатан уже успели познакомиться. Хуберт, держа в руках ступку, насыпал свежемолотый кофе в кофейник, стоявший на огне. Элис сделала вывод, что это и было ответом на ее вопрос, не желает ли он чашку чая. Сам же Джонатан сел за стол и принялся намазывать тост маслом, пододвинув к себе чашу с супом и еще одну – с рисом.

Поскольку никто в этом доме, очевидно, не выказывал особого желания воспользоваться ее услугами, за которые ей полагалось жалованье, Элис тоже подсела к столу и наконец-то взяла себе черешневый кекс.

Вся троица завтракала в полном молчании. Элис явно чувствовала себя не в своей тарелке, поскольку ни одна из ее сестер не соизволила появиться этим утром на сцене, разрядив своим присутствием обстановку. Спящую Эмму она оставила в спальне, потому что считала, что та отсыпается после подорвавшего ее силы путешествия. Знай она, что сестра провела ночь, бегая по коридорам, то без всяких сомнений растормошила бы ее.

Наконец Джонатан бросил на Элис испытующий взгляд, будто желая удостовериться, можно ли при ней говорить.

– Шаожань сказал, что мастеру Вэю стало хуже, – негромко произнес он. – Третий день уже не встает.

Хуберт медленно набрал в грудь воздуха и, прежде чем ответить, аккуратно поставил чашечку с кофе на стол.

– Я в курсе. – Голос его звучал печально. – Вчера я его навещал.

– А я смогу навестить его сегодня? – оживившись, спросил Джонатан. – Я уже целую неделю его не видел.

Несколько секунд Хуберт, казалось, раздумывал, потом кивнул.

– Возьми с собой Шаожаня, а поединок с Маргарет я беру на себя.

Джонатан хохотнул, всем своим видом показывая, что давно привык к спорам между Маргарет и Хубертом, которые немало его забавляют.

– А можно Эмма тоже с нами пойдет? – задал он следующий вопрос, однако на этот раз взгляд его был уже обращен не на наставника, а на Элис. – Если захочет, конечно.

«О, она-то, разумеется, захочет», – подумала Элис, однако ответила утвердительно.

– Да, конечно, но только будьте осторожны.

– Здорово! – воскликнул Джонатан с благодарной улыбкой. – Схожу на стойку регистрации и скажу Шаожаню.

Прежде чем Элис или Хуберт успели вставить хоть слово, юноша покинул кухню. Судя по всему, он просто горел желанием отправиться к этому мастеру Вэю. Хуберт несколько секунд молчал, а потом заговорил:

– Джонатану очень одиноко, – сказал он тихим голосом, повторив то, что вчера вечером уже сообщила им Маргарет. Он вновь посмотрел на свою чашку с кофе, избегая взгляда Элис. – Если Эмма бы уделяла ему чуточку своего времени, это бы очень нам помогло. А сюда я могу прислать горничную из отеля, подменить вашу сестру на время ее отсутствия.

– Нет проблем, – отозвалась Элис, лишая этот вопрос значимости. – Я и одна справлюсь. А мастер Вэй, о котором шла речь, он – друг семьи Поул?

Хуберт грустно улыбнулся.

– Нет, на самом деле он мой друг, мой старинный друг. Мы познакомились, когда мне было столько лет, сколько сейчас Джонатану.

Больше он ничего не сказал. Сделал глоток из чашки и, казалось, надолго погрузился в раздумья. Спустя несколько минут тишины, пока Элис уже мучительно сочиняла предлог, который бы позволил ей удалиться, оставив его в покое, Хуберт вновь поднял глаза на Элис.

– Я уже опаздываю, – тихо, почти шепотом, сказал он, поднимаясь со стула и оставив свой недопитый кофе вместе с нераскрытой газетой. – С вашего разрешения, и – хорошего дня!

Элис одиноко смотрела ему вслед в гнетущей, вновь повисшей тишине, гораздо более неловкой, чем все предыдущие. Она вздохнула и тоже поднялась из-за стола. Появилось и стало крепнуть подозрение, что, начиная с этого момента, к такого рода молчанию придется привыкать.

IX

«Он спас меня, спас сразу в нескольких смыслах. В первую очередь – от меня самого. Я ему жизнью обязан».

Вот что мог бы сказать Хуберт мисс Дойл, когда она спросила его о мастере Вэе. «Элис», – мысленно поправил себя он. Однако его история явно не из числа тех, которые кто-то вроде Элис пожелал бы послушать.

Хуберт часто терзался, оглядываясь назад и спрашивая себя, когда именно стало слишком поздно и у него не осталось выхода. Где на ленте времени располагается тот момент, когда была еще возможность все исправить, предотвратить то, что должно было вот-вот случиться?

Тот ли день, когда мать вручила ему сверток, нечто завернутое в элегантный мужской платок, и велела отнести его в директорский кабинет Бизоньози на стекольной фабрике? Или позже? Мог ли он все это остановить, если бы понимал, что именно держит он в тот момент в своих руках?

«Я обязан ему жизнью, – мог бы сказать он Элис, когда та спросила его о мастере Вэе. – А теперь ничего не могу сделать, чтобы сохранить жизнь ему».

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть вторая

Из кабинета, дверь которого Себастьян Моран оставил открытой, прозвучал голос, приглашавший Хуберта войти. Интерьер самой комнаты ни в чем не уступал пышному убранству приемной. На полках вдоль стен стояли разнокалиберные книги и диковинки со всего света. Между географическими картами и астролябиями разместилась стеклянная урна, испускавшая радужный свет. Хуберту уже несколько раз приходилось видеть подобное: мать называла это явление «электричеством», и слово это было окружено ореолом чего-то магического и таинственного, служило признаком чуда, многое обещавшего. И среди всего этого он, не без гордости, узнал великолепную музыкальную шкатулку, изготовленную его дедом. Хуберту было известно, что немало таких же изделий украшали собой дома самых влиятельных семей Богемии.

За огромным письменным столом восседал Бизоньози. Прямо напротив него он увидел человека, лицо которого было ему хорошо знакомо. Хуберта ничуть не удивило, что в кабинете оказался его отец: он был одним из доверенных людей главы ремесленников.

– Виктор, а сынок твой с каждым днем все больше похож на тебя, – проговорил Бизоньози, заметив гостя. – Надеюсь, что ты пришел с хорошими новостями, юный Хуберт, и что мать прислала тебя не только с обедом для отца.

Виктор Елинек, увидев в кабинете Хуберта, изобразил на лице вымученную улыбку, как будто появление здесь сына было для него нежелательно, но воспрепятствовать этому у него не получилось. Выглядел он напряженным и зажатым, таким, каким дома Хуберт отца ни разу не видел. Секунду парень пытался ответить самому себе на вопрос, что происходило здесь до его появления. О чем беседовали Бизоньози, Себастьян Моран, его отец и тот англичанин, что вышел отсюда у него на глазах, тот, кого называли профессором Мориарти? И тут же Хуберт понял, что на самом деле бы предпочел об этом не знать.

Бизоньози с противоположной стороны стола с любопытством разглядывал сверток в руке у Хуберта.

– Это оставили для вас в лавке матери сегодня утром, – сообщил Хуберт, хотя в таком пояснении и не было необходимости: Бизоньози наверняка и сам уже догадался, поскольку постоянно получал разного рода сообщения и посылки именно таким образом через все лавки города. – Вот.

Лицо у Бизоньози было узкое и какое-то желтушное. Отец как-то рассказал сыну, что здоровье у главы ремесленников весьма слабое – проблемы с печенью. И все же его голубые глаза всегда выражали острый ум, что придавало жизненной силы его хрупкому облику.

– Подсаживайся к нам, и давайте взглянем все вместе, что ты нам принес, – обратился он к Хуберту, протягивая над столом руку.

Ошарашенный Хуберт взглянул на отца. Парень далеко не в первый раз выполнял подобные поручения, однако впервые Бизоньози велел ему остаться. Отец слегка кивнул, и мальчик сел рядом с ним, перед столом. Оба молча наблюдали за тем, как Бизоньози читает приложенное письмо.

– От семьи Костка, – сообщил он с явным неудовольствием, после чего сложил письмо пополам и подвинул его в сторону, взявшись за сверток. Раскрыв его, он извлек изящную пудреницу, явно принадлежность дамской туалетной комнаты. – Они, верно, думают, что мы не в силах найти себе более увлекательного занятия, чем влезать в их дурацкие семейные ссоры.

– И что там случилось на этот раз? – поинтересовался Виктор.

– Старик Костка подозревает, что ребенок, которого носит его невестка, бастард. Он сомневается в том, что сын способен зачать, и опасается, что кто-нибудь из домашней прислуги оказал невестке в этом содействие. Желает, чтобы мы выяснили, верны ли его подозрения.

Хуберт едва удержался от улыбки, испытав облегчение от того, что за тем свертком, который он был вынужден передать, не стоит ничего зверски жестокого. Маленькие драмы богачей всегда казались ему довольно абсурдными.

Отец громко расхохотался – его явно слегка отпустило, и теперь он не казался таким напряженным, как раньше.

– Не вижу здесь проблемы, – пошутил он. – Мужчина не способен к деторождению, оказывается поддержка со стороны постельничего, женщина против ничего не имеет – все в выигрыше!

Бизоньози тоже улыбнулся. Хуберт уже давно перестал идеализировать этого человека, несмотря на восхищение, которое неизменно испытывал к нему отец. Став старше, он понял, что власть его распространяется далеко за пределы стекольной фабрики; что этот человек – очень опасный тип, с которым связаны и другие столь же опасные люди; что почти все его жесты показной щедрости заключают в себе собственную его выгоду в средней или дальней перспективе и что когда кто-то вступал с ним в контакт через посредника, как, например, с помощью лавки матери, то с добрыми намерениями связано это отнюдь не было. Тем не менее, как и вся молодежь в Карловых Варах, Хуберт вырос в тени Бизоньози. Трудно было не почувствовать на себе лучей власти, исходивших от него, да и сама мысль о том, что отец, несмотря ни на что, умел заставить его улыбнуться, вызвала в нем чувство, похожее на гордость.

Бизоньози с явным неудовольствием рассматривал пудреницу, так и сяк крутя ее в своих костлявых пальцах, а потом без малейшего интереса бросил ее на стол.

– Когда я прошу, чтобы прилагали к своим петициям некий подарочек сентиментального свойства, то имею в виду нечто более интересное, чем это, – посетовал он. – Ведь эта вещица старику Костке даже не принадлежит, если, конечно, он на девятом десятке не начал пудрить себе нос.

– Пудреница, должно быть, принадлежала его покойной супруге, – не без робости, однако все же решился вступить в разговор Хуберт. Ему было известно, что господин Костка недавно овдовел, и у него были основания полагать, что жену тот любил. Ему частенько приходилось видеть, как супруги рука об руку прогуливаются по центру города. – Конечно, он дорожит ею как памятью.

Бизоньози выгнул бровь и очень довольно улыбнулся. И тогда Хуберт понял, что это была всего лишь проверка, поскольку тот и сам прекрасно знает, что пудреница – память о покойной жене.

– А ты парень сообразительный, Хуберт Елинек, – тихо проговорил он. – Ты у нас далеко пойдешь.

Хуберт покраснел, сам не понимая, с какой стати: от злости или стыда. Не нужно было открывать ему рот. Незачем было пытаться произвести впечатление на человека, которого он сам в глубине души презирал. И он готов был поклясться, что отцу за него тоже неловко – тот заерзал на стуле. Именно в эту секунду Бизоньози обратился к нему:

– Я понятия не имею, кто отец этого ребенка – прислуга или молодой Костка, но кое-что интересное об этой семейке я знаю: в их доме у меня есть свой человек, информатор. Судя по всему, сын и невестка задумали от старика Костки избавиться, стремясь получить его бизнес в наследство раньше, чем их вконец разорит его недавно приобретенное пристрастие к игре и выпивке. Полагаю, не нам их винить. Старик умом тронулся с тех пор, как овдовел.

Хуберт, растерявшись, старался поймать взгляд отца, однако отец бесстрашно смотрел на босса.

– Задумали убить одного из представителей Великих семейств? – испуганно спросил Хуберт, не дождавшись ответной реакции отца.

Бизоньози только пожал плечами, словно смерть человека была чем-то ни в коей степени его не волновавшим.

– Виктор, зайди на днях в дом к счастливым супругам и намекни им, что мы в курсе их тайных намерений. И предложи нашу помощь. Хотя, надо сказать, мне не очень хочется пачкать на этот раз руки: не стоит из-за них рисковать… Полагаю, что мы можем просто предоставить им некоторые сведения о том, как можно самым незаметным образом убрать человека. – Он произнес это так легко, что Хуберту целую секунду казалось, что от него ускользает суть разговора. – Сделай так, чтобы они решили, что мы на их стороне, но в то же время дай ясно понять, что в наших силах разоблачить их в любой момент. Нам нужно будет держать их в руках, когда они унаследуют бизнес покойного батюшки.

Виктор Елинек набрал в грудь воздух и заговорил. Негромко и таким тоном, будто просто отвечает на малозначительный вопрос, однако Хуберт заметил, что руки отца, крепко-накрепко вцепившиеся в подлокотники кресла, слегка дрожат.

– Может, стоит старика предупредить, поставить его в известность о том, что происходит? Ведь это он, в конце-то концов, обратился к нам за помощью.

– И когда ты только запомнишь, дорогой друг, что ставить нужно всегда на ту лошадь, что придет первой? Старику Костке настал конец, когда он после смерти жены погрузился в горе, как в омут, и дела его покатились под горку. Теперь он для нас вовсе никакой не союзник. Немного везения – и нам весьма пригодится новый наследник.

Виктор Елинек больше ничего не сказал. Хуберт взглянул на хмурое лицо отца, и у него появилось подозрение, что тот уже не раз вел подобного рода разговоры с боссом. Бизоньози легким жестом руки дал понять, что они свободны, и оба покинули кабинет.

– Иди отсюда, – холодным тоном велел ему отец, когда они остались наедине. – И матери – ни слова о том, что здесь слышал.

Хуберт повиновался. Он быстрым шагом покинул территорию фабрики, едва ли замечая хоть что-то вокруг себя. Первый раз в жизни не порадовался он столпотворению нарядной публики на центральных улицах города и не остановился послушать уличных музыкантов. Он брел, опустив голову, и темные взъерошенные волосы падали на лоб и закрывали глаза. Сердце гулко стучало в груди, подступала тошнота. Он всегда знал, что Бизоньози – преступник, но все же ему и в голову не приходило, что тот может так далеко зайти, причем с такой холодной расчетливостью.

«Мне не очень хочется пачкать на этот раз руки: не стоит из-за них рисковать».

«На этот раз».

У Хуберта даже духу не хватало подумать о других разах. И тем более подумать о своем отце. Отец, его отец позволит умереть ни в чем не повинному человеку только для того, чтобы Бизоньози получил какую-то выгоду и еще больше укрепил бы свой контроль над городом.

«А ты парень сообразительный, Хуберт Елинек. Ты у нас далеко пойдешь».

Хуберту пришлось на секунду остановиться – его рвало.

– Все ли с тобой в порядке, мальчик?

Когда стало чуть легче, Хуберт поднял голову. Глаза его все еще были полны слез от позывов рвоты, а волосы прилипли к потному лбу, так что он не сразу разглядел человека, который стоял перед ним. Мужчина лет сорока, может чуть больше, с азиатскими чертами лица, массивной челюстью и приятным лицом. Одет он был в костюм-тройку, на голове – шляпа.

– Мне уже лучше, спасибо, – ответил Хуберт, стараясь восстановить дыхание.

Мужчина доброжелательно улыбнулся и протянул свой носовой платок.

– Вот, бери, оботрись немного.

Пока человек приближался к Хуберту, тот успел заметить, что незнакомец немного хромает и опирается о трость. По-чешски он говорил свободно.

– Большое спасибо, – повторил Хуберт слабым голосом, принимая помощь. Носовой платок был дорогим, даже лучшего качества, чем тот, в который господин Костка завернул пудреницу своей супруги. Стоило ему об этом вспомнить, как он почувствовал, что у него подгибаются ноги. Он попытался сконцентрировать свое внимание на человеке перед ним. – Я его постираю и вам верну. Скажите только, пожалуйста, где вы остановились. Я оставлю платок на стойке на ваше имя.

Незнакомец снова тепло улыбнулся.

– Не стоит беспокоиться, оставь его у себя.

Он не назвал своего имени и не сказал, где остановился. Просто пошел прочь, вниз по улице, к толпе, прихрамывая и беззаботно напевая мелодию песенки, которую исполняли на главной площади музыканты.

Хуберт остался на месте, в растерянности глядя ему вслед, по-прежнему чувствуя вкус желчи во рту и ощущая, как беспорядочно колотится в груди сердце. Он и понятия не имел, что какое-то время назад была пройдена точка невозврата и случилось это в том самом кабинете над цехами стекольной фабрики. Хуберт не сознавал, что он только что познакомился с мастером Вэй Луном – человеком, который спасет ему жизнь.

X

К своему крайнему неудовольствию, Эмма вынуждена была признать, что при общении с Шаожанем ее охватывало некое напряжение и оно оказывалось более интенсивным, чем рядом с Джонатаном Поулом или любым из прежних ее лондонских приятелей.

При этом было никак нельзя сказать, что он прилагал какие-то усилия для достижения данного эффекта. Вел он себя достаточно дружелюбно, а к Джонатану, судя по всему, относился со всей душой. Да и Джонатану с Шаожанем, если поглядеть на них со стороны, было вполне комфортно и спокойно. Эмму же в Шаожане тревожило прежде всего то, что он передвигался по улицам Шанхая с видом человека, который в этом городе вырос и был хорошо знаком с его скрытыми закоулками. А она первый раз в жизни чувствовала себя совершенно потерянной и завороженной всем тем новым, что видела вокруг себя.

Это место было не ее Лондоном, все секреты и потайные тропы которого Эмма знала наизусть, – здесь эти познания оказались совершенно бесполезны. Тут ей потребуется немало времени, чтобы почувствовать себя в своей тарелке, – могут уйти годы. Пока же она полностью зависела от Шаожаня и вынуждена была верить, что он приведет ее именно туда, куда нужно, и это заставляло ее ощущать уязвимость.

Втроем они вышли за пределы Международного поселения, после чего довольно долго двигались по тем улицам, которыми вчера вечером Эмма любовалась из окошка кареты. Пешая прогулка оказалась еще интереснее. Шанхай был городом спокойным – особенно за пределами Поселения, – а еще городом морским, с климатом более теплым, чем лондонский. Здесь все еще можно было услышать кое-где английскую речь, но все же в основном звучал шанхайский говор или какое-нибудь иное местное наречие. На улице, по которой они сейчас шли, по обе стороны расположились торговые ряды под открытым небом: резко пахло сушеной рыбой и чем-то жареным, и от этих запахов разыгрался аппетит, хотя утром она довольно плотно позавтракала. Впрочем, «плотно» – это еще мягко сказано: откровенно говоря, она и сама бы не поверила, что в нее столько влезет.

Когда они проходили мимо торговых рядов, Джонатан ради безопасности схватил за руку Шаожаня. Эмме вспомнились его признания прошлой ночи: в толпе он всегда нервничает. Шаожань хохотнул, почувствовав на себе пальцы мальчика, но вырываться не стал.

– Из-за тебя мы точь-в-точь пожилая супружеская пара: только вышли на улицу, а ты за меня уже эдаким способом цепляешься.

– Глупости, – тихо проговорил Джонатан, еще сильнее сжимая пальцы. – Многие гуляют руку об руку.

– Многие женатые пары, разумеется, – поддел его Шаожань.

Эмма изобразила улыбку, приблизилась к Джонатану и предложила свою руку.

– Можешь и меня взять под руку.

На лице Джонатана расцвела ослепительная улыбка, и свободной рукой он ухватился за Эмму.

– Шикарно, – ворчал под нос Шаожань, когда они пробивали себе в толкучке дорогу, держась под руку втроем. – Теперь все это выглядит еще безумнее.

Эмма его не слушала, она внимательно изучала прилавок со сладостями. На сковородке, установленной над печью, торговка обжаривала маленькие мягкие шарики, а потом нанизывала их на деревянные палочки по три штучки. Густой соблазнительный аромат щекотал ей ноздри. Как-то раз в Лондоне Эмма предложила своему приятелю Виггинсу соревнование: кто из них двоих быстрее сможет стянуть у торговки такое лакомство, да так, чтобы она ничего не заметила. Дело кончилось тем, что каждый съел порцию шашлычка в укромном заднем дворике. Но здесь, рядом с наследником отеля «Белгравия» и одним из самых верных служащих этого отеля, ей оставалось только смириться и шагать дальше.

– С тобой все в порядке? – спросил ее Шаожань, чуть не свернув себе шею в попытке взглянуть на нее поверх золотистых волос Джонатана. – Хочешь сладенького попробовать? У меня есть немного денег.

– Нет, ничего, не стоит беспокойства, – отозвалась Эмма, устыдившись очевидности своего желания.

– Для тебя же здесь все совсем еще новое, – вступил в разговор Джонатан, по-прежнему напрягаясь в толпе покупателей. – Мы можем остановиться где хочешь, ничего страшного.

– Если хотите, то после того, как навестим мастера Вэя, можно будет прогуляться по центру города, – предложил Шаожань. – Маргарет так и так рассердится, не найдя меня на рабочем месте, так что не важно, когда я вернусь: на пару часов раньше или позже.

Эмма засмеялась. Шаожань был облачен в безукоризненную форму службы регистрации отеля «Белгравия» – бело-синюю, с рядом золоченых пуговиц через всю грудь. Они с Джонатаном явились к ней в кухню «дома» на верхнем этаже с вопросом: не хочет ли она отправиться с ними навестить одного приболевшего друга, который живет за пределами Международного поселения. Долго раздумывать Эмма не стала.

К тому же Элис в то утро пребывала в самом благостном расположении духа и позволила ей беспрепятственно отправиться на эту прогулку.

– Потом можно будет пойти в парк, который за отелем, – подсказал Джонатан.

– Ты все время хочешь только туда, – отозвался позабавленный этим предложением Шаожань. – Но мне кажется, что навряд ли Эмме понравится перспектива провести день в парке. Ей наверняка больше захочется пройтись по храмам или по рынкам, увидеть что-то такое, чего не увидишь в Лондоне.

– Я с удовольствием пойду в парк, если Джонатан предпочитает его, – сказала Эмма.

Этот парк она уже видела из окна своей комнаты. Шаожань не врал: в нем не было ничего примечательного, он ничем не отличался от любого лондонского парка средних размеров. И все же он напомнил Эмме о долгих часах, проведенных ею в Риджентс-парке в компании юных сыщиков с Бейкер-стрит, где они собирались все вместе и раскладывали по полочкам то, что им удалось разузнать, прежде чем отправиться с докладом к детективу.

Кроме того, она подозревала, что после довольно долгой утренней прогулки по многолюдному городу, где то и дело приходится уворачиваться от встречных на тротуарах, Джонатан, разумеется, захочет провести время в более спокойном месте.

И как раз в тот момент, когда они пришли уже к согласию относительно парка, в суете рыночной толпы Эмма вдруг увидела знакомое лицо. На миг часть ее мозга, не в полной мере осознавшая, что она не в Лондоне, не дала ей удивиться тому обстоятельству, что чье-то лицо показалось ей знакомым в Шанхае. Сообразив, что никого знакомого здесь у нее быть просто не может, она резко остановилась.

Двое ее спутников в замешательстве взглянули на нее.

– Что случилось?

– Тот человек, возле прилавка с алкоголем… Я вчера его видела.

– Мужчину в черном пальто? – переспросил Джонатан.

«Похоже, это все-таки он», – раздумывала Эмма. Сейчас этот человек выглядел совсем не так, как в тот первый и единственный раз, когда она его видела. А видела она его не далее как вчера, хотя ей и казалось, что прошло уже гораздо больше времени с тех пор, как пароход, на борту которого они с сестрой прибыли в Китай, бросил якорь в порту. Это был человек, попавший под их экипаж. Тот самый, что мучился болью от вывиха плеча. Вчера он был в невзрачной одежде фабричного рабочего. Теперь же этот мужчина был дочиста выбрит и в хорошем пальто, а на голове его красовалась новенькая черная шляпа. И он заинтересованно разглядывал бутылки со спиртным. После чего потянулся левой рукой к одной из них, желая поближе ее рассмотреть.

Эмма фыркнула. Так она и знала. Конечно же, она не собиралась ставить под сомнение искусность шанхайских лекарей, однако обладала достаточными знаниями по поводу травм плечевого сустава, чтобы понимать, что менее чем через сутки после вправления вывиха человек никак не может с такой свободой пользоваться больной рукой. Ее подруга Зои как-то раз заработала подобный вывих, когда полицейские заломили ей руку за спину, – она целую неделю ходила с перевязью.

– Он – мошенник, – понизив голос, сказала она своим спутникам. – Только вчера я собственными глазами видела, как он развел гостиничного извозчика. Заставил поверить в то, что тот его сбил и покалечил, ну и вынудил беднягу отдать ему все свои деньги.

Теперь Эмма была уже совершенно уверена, что тот молодой китаец, который якобы повел пострадавшего к своему доктору, был его сообщником. На нее накатила волна ярости. Извозчик отдал ему двухнедельное жалованье! Даже у нее, человека с несколько более пластичными этическими принципами, чем у большинства людей, имелись границы: самой ей никогда бы в жизни не пришло в голову лишить честного труженика всех средств к существованию.

Эмма перевела взгляд на парней, не слишком хорошо понимая, чего ей от них ожидать. Будь она сейчас со своими лондонскими друзьями, долгих объяснений бы не потребовалось: они бы сразу ей поверили, а вот Джонатан и Шаожань казались совсем другими. Оба были прилежными юношами, которым, конечно же, никогда не приходилось иметь дело с такими пройдохами, как этот тип. Она почти ожидала услышать сомнение в их комментариях: «Ты уверена?», «Может, он просто очень похож», «Но ведь может оказаться, что он и вправду пострадал, а теперь ему намного лучше».

И все же Шаожань глядел на этого типа с прищуром, в глубокой задумчивости. Джонатан тоже казался заинтригованным. Его бледные щеки порозовели от волнения.

– Думаешь, у него был сообщник? – спросил Шаожань. – Я имею в виду, чтобы разыграть извозчика. Был у него помощник? Мошенники чаще всего работают в паре.

Удивленная Эмма улыбнулась. Это были ровно те вопросы, которые мог бы задать ей любой из ее прежних друзей. Похоже, у нее сложилось предвзятое отношение к этим ребятам. В эту секунду англичанин протягивал продавцу монету, а тот вручал ему бутылку.

– Да, был! Молодой человек, по виду – уроженец Шанхая. Сказал, что служит ассистентом врача.

Шаожань кивнул.

– Думаю, и сейчас напарник использует его как наживку. И вот-вот приступит к обману этих торговцев.

Слова Шаожаня застигли Эмму врасплох, она вновь сфокусировала внимание на том же человеке и прилавке с алкоголем. Торговец, судя по всему, объяснялся по-английски с бóльшим затруднением, чем все китайцы, с которыми Эмма познакомилась в пределах Поселения, однако взаимное понимание, кажется, было достигнуто. Его собеседник, мошенник, время от времени вставлял в разговор с торговцем фразы на шанхайском наречии. Несмотря на это, Эмма смогла уловить смысл разговора.

– Извините, дружище, но, сдается мне, вы не совсем верно дали мне сдачу, – говорил англичанин, разглядывая возвращенные ему монетки. – Здесь меньше, чем должно было бы быть.

Продавец в смущении разглядывал деньги на протянутой к нему ладони.

– Это сдача с монеты в десять пенсов.

Уголки губ мужчины расползлись в снисходительной улыбке.

– Да, но я-то вам заплатил монетой достоинством в пять гиней. А одна гинея стоит намного больше, чем пенс. – Тон его был таким елейным, что Эмму охватило внезапное отвращение. Теперь он разительно отличался от получившего травму скромного рабочего, что хныкал вчера на мостовой Нанкин-роуд. – Вы, по-видимому, не привыкли иметь дело с фунтами стерлингов. Сожалею, что у меня нет под рукой местной валюты, но мне сказали, что этот рынок уже адаптирован к… – Он, казалось, какое-то время размышлял, как лучше закончить начатую фразу. – К новой ситуации в городе, – договорил мужчина с улыбкой, явно дававшей понять, что первоначально он намеревался закончить свою фразу по-другому. – Так что я предполагал, что здесь принимают к оплате любые иностранные деньги.

– Да, он прекрасно адаптировался к «новой ситуации в городе», чертов кретин, ему просто не оставили другого выбора, – тихонько проговорил Шаожань. Создавалось впечатление, что его в гораздо большей степени возмутило последнее замечание, чем само надувательство. – И вовсе не требуется быть гением, чтобы научиться обращаться с английскими монетами, каким бы идиотским образом они друг другу ни соответствовали.

– Да забудь ты о нем, – сказал Джонатан примирительно. – Он всего лишь хочет вывести из себя торговца, чтобы задурить тому голову.

Эмма чувствовала, что от нее что-то ускользает.

– Как думаете, что он задумал? – спросила она.

Джонатан собрался ответить, но в эту секунду другой торговец, на вид хозяин торговой точки, приблизился к двум спорщикам.

– Мистер, обычно с нами не расплачиваются монетами в пять гиней, – попытался он воззвать к голосу разума. – Это довольно большие деньги, такие случаи мы запоминаем…

– Точно так! – поддержал его первый торговец. – За сегодня было только два клиента, которые заплатили такие суммы, и каждый из них унес по целому ящику вина.

Эмма начинала понимать, в чем суть обмана.

– Бьюсь об заклад, что один из этих клиентов был тот же самый, кто вчера изображал ассистента врача…

– Боюсь, что так и было, – ответил Шаожань, с презрением глядя на английского джентльмена. – А сейчас мы станем свидетелями финального трюка.

– Уверяю вас, что я расплатился за товар монетой в пять гиней, – настаивал он. – Проверьте кассу. Я прекрасно помню эту монету: вчера я уронил ее в банку с ваксой, так что краешек ее теперь испачкан. Отчистить монету полностью я не смог.

Второй торговец, похожий на владельца прилавка, устало вздохнул и достал металлическую коробку с деньгами. Он принялся проверять ее содержимое, и вдруг выражение его лица изменилось. Он вынул монету в пять гиней, и Эмма, хотя и стояла слишком далеко, чтобы быть вполне уверенной в результате, все же углядела, что на краю монеты чернела вакса. Первый продавец выглядел не менее смущенным, чем его хозяин. Тот сказал своему коллеге несколько слов на шанхайском наречии, которых Эмма не поняла, однако Шаожань и Джонатан, услышав их, обменялись удрученными взглядами.

– Вот они и угодили в ловушку, – сообщил ей Шаожань, пока продавцы приносили свои извинения джентльмену и увеличивали сдачу на сумму, на которую он не имел никакого права.

– Мы должны им сказать, – вступился Джонатан. – Объяснить, что у него есть сообщник и что именно он и расплатился испачканной монетой.

Шаожань кивнул и собрался уже отправиться к прилавку с алкогольными напитками, когда Эмма его остановила.

– Они нам не поверят, – сказала она. – Послушайте меня, я-то знаю, как это работает. Они никогда не поверят таким, как мы, мы слишком молодые. А он – джентльмен или им прикидывается. Он все равно будет стоять на своем и выйдет победителем, а мы просто потеряем шанс подойти к нему поближе.

– А для чего тебе понадобилось подходить к нему? – спросил заинтригованный Джонатан.

Англичанин с весьма довольным видом удалялся от прилавка с алкоголем. Все монетки, полученные со сдачи, он ссыпал в маленький кошелек, который Эмма тут же узнала: тот самый матерчатый мешочек, что отдал ему вчера извозчик, мешочек с его двухнедельным жалованьем. Англичанин положил его во внутренний карман пиджака, и Эмму кольнуло знакомое чувство предвкушения. Для преступника он, на ее взгляд, слишком неосмотрительно относился к месту хранения денег. Все будет гораздо легче, чем она могла себе представить.

– Я могу вернуть все, – объявила Эмма. – И то, что он вчера выманил у гостиничного извозчика, и монеты этих торговцев. Просто выкраду у него кошелек с деньгами, и все дела.

Шаожань и Джонатан глядели на нее во все глаза – изумленные, чуть шокированные. Эмма в них не ошиблась: это были хорошие парни. Несмотря на то что по каким-то неведомым ей причинам эти двое, судя по всему, довольно хорошо разбирались с теоретической стороной деятельности мошенников, было вполне очевидно, что они никак не рассчитывали на то, что и Эмма имеет подобные навыки.

– Ты уверена? – спросил ее Шаожань, хотя если здесь и был кто-то, кто уж точно ни в чем не был уверен, так это он. – Думаешь, у тебя получится?

Если бы на месте Шаожаня оказался Виггинс или кто-то другой из ее лондонских приятелей, Эмма ослепила бы его улыбкой превосходства. Однако темные глаза юноши блистали чем-то таким, разгадать чего она не могла, и Эмма не решилась форсировать события.

– Да, думаю, что получится. Подождете меня здесь?

– Я могу дать извозчику ту сумму, которой его лишили, и могу заплатить пять гиней этим торговцам, – подал голос побледневший Джонатан. – Тебе вовсе не нужно так рисковать.

– Да нет никакого риска. – Риск действительно не превышал привычного ей, которому она подвергалась каждый божий день своей жизни. – Ждите меня здесь, ладно?

Ребята и рта не успели раскрыть, как она уже затерялась среди пешеходов на многолюдной улице, поспешив за англичанином, который вдали почти пропал из виду. Эмма шла за ним несколько минут. Лучше не вступать с ним в контакт вблизи прилавка с алкоголем. Чем больше он поверит в то, что у него в очередной раз все получилось, тем лучше. В какой-то момент у нее создалось впечатление, что он собирается свернуть на одну из боковых улиц, где меньше людей, так что Эмма решила действовать. Тихая улица никак не поможет осуществить задуманное. А вот внешние помехи рассеивают внимание и существенно облегчают решение поставленной задачи.

Этому трюку ее научила подруга Мерседес. Единственное, что ей понадобится, так это придумать какое-нибудь имя. И Эмма выбрала первое, пришедшее на ум в ту секунду: имя одного из сыщиков Скотланд-Ярда, которого она знала с детства и из-за которого неоднократно сталкивалась с проблемами.

– Извините, мистер! – крикнула она. – Мистер Лестрейд!

Английский джентльмен продолжал шагать, не обращая на ее зов никакого внимания. Эмма догнала его и схватила за рукав.

– Мистер Лестрейд! – повторила Эмма, дергая мужчину за руку. Застигнутый врасплох, он обернулся, а она чуть отступила назад, но не отпустила его. – Ой, извините, я обозналась, спутала вас с одним человеком из моего отеля.