Читать книгу: «Белорусское небо»

Серия «Лесная гвардия. Романы о партизанской войне»

© Зверев С.И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

– Ешь, ешь, доченька! – Елизавета смотрела с нежностью на дочь, поглаживая ее то по худому плечу, то по волосам.

За эти несколько дней состояние Светланы немного улучшилось: стали исчезать головокружения, перестало периодически темнеть в глазах. Но тело все еще было слабым. И сейчас в товарном вагоне мать пыталась заставить Светлану доесть разогретую на железной печке жирную тушенку. Романчук в углу о чем-то спорил с особистом Сорокой, что-то доказывал ему, а сын Игорь сидел рядом и хмуро с явным неодобрением посматривал на спорящих. Лещенко с Бурсаком стояли возле бокового люка товарного вагона и смотрели на проносившиеся мимо леса и степи. Немецкий эшелон с лошадьми шел не очень быстро, но за последние сутки ни разу не остановился. Это радовало беглецов – хотелось убраться как можно дальше от оккупированной Польши, добраться до своих, снова взять оружие и вместе с Красной армией бить ненавистного врага.

Многие в отряде хлебнули горя в фашистском плену. И сам лейтенант Канунников, и оба инженера, и дочь командира Светлана – все прошли через ад фашистского концлагеря. И сейчас в этом вагоне, куда партизанам удалось забраться в последний момент перед отходом эшелона, каждый думал о своем. Романчук с особистом, как всегда, спорили о том, как действовать дальше, Игорь верил отцу – капитану-пограничнику – и готов был сражаться где угодно. Жена Романчука Елизавета немного ожила, когда удалось спасти дочь, и теперь все свое время проводила возле Светланы, выхаживая ее, используя свои медицинские познания.

С двумя немецкими солдатами, которые находились в этом вагоне и должны были во время всего пути ухаживать за шестью лошадьми, удалось расправиться быстро и без шума. Тела выбросили в заснеженной степи во время движения еще в Польше. Продуктов в вагоне было не очень много, и рассчитаны они были на два рта, да и срок поездки, видимо, был не очень большой. Это больше всего беспокоило Канунникова. Он все время предлагал покинуть эшелон, даже если для этого придется прыгать на ходу.

Спокойнее всех себя вела спортсменка Зоя Лунева. Она занималась до войны пятиборьем и любила лошадей. И все время, пока партизаны находились в вагоне, она не отходила от загона. Она кормила их, гладила. И лошади, кажется, признали ее, позволяли расчесывать гривы, гладить себя. Лещенко и Бурсак спрыгнули на пол с деревянного ящика, с которого вели наблюдение за окружающими ландшафтами, и подошли к командиру. Сорока, насупившись, сразу замолчал. Романчук, видать, снова не соглашался с его мнением.

– Командир, – уверенно заговорил Николай, – мы уже на советской территории. Это точно. Мы высчитали примерную скорость по телеграфным столбам – состав идет в среднем со скоростью 30–40 километров в час, но не останавливаясь. Мы минимум проехали семьсот километров. И если учесть извилистость железнодорожного пути, что дорога петляет и идет то на север, то на восток, мы по прямой от точки отправления все равно удалились на восток километров на 400. Мы дома, командир. Это наверняка советская Белоруссия.

– Я согласен с ребятами, – кивнул Канунников. – Очень часто видны были сожженные деревни и села. Это Польша сразу сдалась Гитлеру, а здесь шли бои, сражалась до последнего Красная армия. Я видел разрушенные позиции под снегом, подбитые танки. Наши танки – «бетушки» и «тридцатьчетверки».

– Мы не сможем с женщинами прыгать на ходу, – покачал капитан головой. – А ждать остановки эшелона нельзя. Во время стоянки наружу выйдет охрана, часовые станут у каждого вагона.

– Наш вагон последний, – с улыбкой Лещенко переглянулся со своим молодым товарищем. – А если мы отцепим его на ходу, и когда он, двигаясь по инерции, наконец остановится, мы просто спустимся на землю и уйдем.

– Мы можем попробовать спустить лошадей, и тогда у нас будет транспорт, – бойко добавила Зоя. – Мне кажется, я смогу заставить их выпрыгнуть из вагона без помоста. Главное, вон того гнедого жеребца заставить, он у них здесь вожак. Остальные могут последовать за ним.

– Светлана, ты как? – Романчук повернулся к дочери, которая жадно слушала разговор мужчин.

– Я смогу, папа, я справлюсь, – заверила девушка, пытаясь на локтях подняться на лежанке, но Елизавета уложила ее обратно.

Никто не стал возражать, а капитан Сорока даже обрадовался и стал энергично обсуждать, что и как взять из вагона с собой в дорогу. Никто не говорил о том, что придется идти в лес, в степь после относительно теплого убежища. Хоть и щели в вагоне, иногда снег задувает, но все же с железной печкой и запасом дров можно было согреться. Да и горячая пища тоже помогала согреваться. А каково будет, когда придется покинуть вагон?

Зоя стала перебирать конскую упряжь. Седел не было, видимо, лошади все же предназначались не для верховой езды, но уздечки висели на стене вагона. Девушка уже давно решила, что первыми будет пробовать вывести из вагона гнедого жеребца и молодую крепкую кобылку, которая все это время стояла рядом с вожаком. Лошади не возражали, когда Зоя взялась взнуздывать их.

Лещенко и Бурсак оделись потеплее и осторожно через боковой люк под потолком выбрались на крышу вагона. Ночь была пасмурная, им вокруг, кроме белой мглы, нечего видно не было. Ветер рвал и доносил до последнего вагона обрывки клубов паровозного дыма. Помогая друг другу, не торопясь, чтобы не сорваться на ледяном железе, инженеры спустились на сцепку между вагонами. Нужно было подождать, когда состав сбросит скорость или войдет в кривую часть пути, желательно между двумя лесными массивами. Не хотелось бы, чтобы немцы раньше времени заметили, что потеряли один вагон.

– Подожди, не лезь, – остановил друга Лещенко. – Подождем, может, тормозить начнет, тогда легче будет.

Бурсак пожал плечами и встал, держась за скобы. Николай был прав, ведь поезд часто тормозил. Другое дело, что стоять было холодно, и когда закоченеешь на ветру, то руки и ноги будут плохо слушаться. Так недолго и упасть. Железнодорожное полотно стало изгибаться, и паровоз вдруг исчез, оставляя над лесом лишь белый дым из своей трубы. Лес! Состав втягивается в лес. Стоять долго не пришлось, потому что состав стал притормаживать. После нескольких попыток удалось разъединить сцепное устройство. Лязгнул металл, и вагон стал медленно отделяться от состава.

– Плохо, что лес кругом, сугробы! – крикнул Сенька. – Насыпь высокая, лошади ноги поломают, прыгая с такой высоты.

– Они не дураки, – ежась на ветру и втягивая голову в плечи, отозвался Лещенко. – Если опасно, то ты их прыгать не заставишь.

Поезд стал набирать скорость. Вот уже вагон отстал на метр, потом на два метра. Инженеры переглянулись и, согласившись друг с другом, снова полезли на крышу вагона. Из люка показалась голова Канунникова.

– Ну что, ребята? Получилось?

– Порядок, лейтенант, – отозвался Бурсак. – Помогите забраться, руки и ноги не слушаются. Закоченели все.

Инженеров затащили в вагон. Попадав на сено, они подобрались к горячей печке, протягивая к ее железным бокам покрасневшие руки. Елизавета и Зоя уже наливали в кружки горячий чай. Романчук с лейтенантом откатили немного одну дверь и стали всматриваться в ночь. Лесной массив закончился, и железнодорожные пути снова потянулись через открытый участок. Что было вдали, не разглядеть. Постукивали колеса на стыках рельсов, гул состава уже исчез где-то впереди, и сейчас слышался только шум ветра. Ни огонька, никаких признаков городов или сел, даже просто одинокого жилья. Но все равно в душе каждого сейчас звучало: Родина, мы дома, добрались…

В тишине морозной ночи вагон катился по рельсам все медленнее и медленнее, и только металлический звук колес заставлял сжиматься сердце: ну скорее же, скорее останавливайся. Еще несколько минут, и товарный вагон наконец замер. Первыми с автоматами на изготовку выпрыгнули из вагона Канунников и инженеры. Снега под ногами было не очень много. Сугробы намело лишь там, где был кустарник, и в овражках. В пределах видимости никакого жилья: ни огонька, ни лая собак.

– Отойдите, – послышался голос Зои.

Девушка подвела к краю вагона гнедого жеребца, держа его под уздцы. Конь храпел, пятился, крутил головой и никак не хотел прыгать в снег. Увы, сделать настил, чтобы спокойно свести по нему коня, было не из чего. Романчук и Сорока помогли спуститься женщинам, последним спрыгнул Игорь, подав вниз несколько автоматов и ящик с патронами.

– Зоя, брось! – крикнул юноша Луневой. – Ты же видишь, не пойдет он. Высоко!

– Высоко? – сердитым голосом ответила девушка. – А вы видели, как лошади умеют прыгать?

И тут Зоя решительно запрыгнула на спину гнедого, властной рукой подобрала повод, остановила жеребца, который крутился под ней вправо и влево. А потом ударила пятками под бока, хлестнула поводом, и жеребец, заржав, храбро бросился в снег. Он присел на передние ноги, и всем показалось, что гнедой сейчас рухнет, полетит через голову и придавит Лизу, но конь удержался, подпрыгнул и оказался на ногах. Гордо выгибая шею, гнедой прошелся по снегу боком и снова призывно заржал. И тут, на удивление всем, молодая кобылка тоже прыгнула вперед, по шею зарывшись в свежий снег. Лейтенант, спотыкаясь и падая в снегу, успел подбежать к лошади и схватить ее под уздцы.

– Ну ты и наездница! – восхищенно крикнул он Зое. – Кавалерист-девица! Как в войну тысяча восемьсот двенадцатого года была такая же храбрая девушка.

Как ни старались партизаны, сколько ни пробовала Зоя сводить лошадей под уздцы, садиться верхом и понукать прыгать в снег, больше покинуть вагон никому из лошадей не удалось. Романчук приказал оставить лошадей в покое. Сделав из двух матрацев вьючные мешки, туда сложили небольшое имущество партизан и перекинули через спину кобылы, которую тут же назвали Звездочкой из-за белого пятна на лбу. Жеребца окрестили Соколиком и на него посадили пока еще слабую Светлану.

Романчук повел отряд к лесу, который казался гуще, деревья в котором были выше. Люди шли, кутаясь в старенькие пальто и куртки, которые еще как-то выручали в Польше для того, чтобы ходить в них по городу. Но в чистом заснеженном поле они не спасали от холода, так же как не спасали тонкие брюки, городские ботинки. Люди старались идти быстро, чтобы хотя бы в движении согреваться, но усталость быстро взяла свое. Романчук шел впереди и, часто оглядываясь, подбадривал:

– Идем, идем! Еще немного! В лесу будет теплее. Там нет ветра. Пока идем – не замерзнем.

Многих, даже лейтенанта Канунникова, начало одолевать отчаяние. Ну дойдем до леса, а дальше что? А если немцы скоро придут за потерянным вагоном? Они же все быстро поймут. И со свежими силами да на машинах или бронетранспортерах, они пеших уставших людей настигнут вмиг. И тогда конец, тогда останется только принять бой и погибнуть, забрав с собой на тот свет хоть немного врагов.

– Еще немного, товарищи, – говорил он вполголоса, идя вперед, наклонив голову и поднимая повыше воротник пальто. – Надо идти, идти надо.

Потом упал Сорока. Инженеры подхватили его под руки, но особист дышал с хрипом так тяжело, что партизаны не решились его даже поднимать. Подошедший Романчук распорядился посадить капитана на Звездочку. Уставшие люди с трудом подсадили Сороку, и колонна двинулась дальше. Никто не понимал, как долго они идут, сколько уже прошли километров. Может быть, отряд уже ходит по кругу в лесу, но следов пока не попадалось. Канунников надеялся, что командир как опытный пограничник выведет их в безопасное место, где можно будет передохнуть, может быть, немного согреться. Зоя Лунева, которая вела под уздцы гнедого, стала часто падать, проваливаясь в снег. Девушка устала, даже ее тренированный организм начинал сдавать. Лещенко уже шел, опираясь на плечо своего молодого товарища. Только Игорь и Елизавета шли по обе стороны от Соколика и не отставали, готовые помочь Светлане, если она начнет падать с лошади. Канунников думал, что надо догнать Романчука и спросить его, что же дальше, но сил прибавить шага у него не было.

И тут командир остановился. Зоя едва удержала лошадь и упала сама, повиснув на поводьях Соколика. Люди дышали с трудом, с хрипом. Они стояли и смотрели на командира и только спустя почти минуту поняли, что увидел Романчук. Лес как будто расступился, и перед партизанами открылась страшная картина последствий войны. Впереди над заснеженным руслом реки громоздились искореженные железные арки взорванного железнодорожного моста. На противоположном высоком берегу еще стояли опоры, а вот в русле реки и на пологом ближнем берегу все рухнуло. Железнодорожные пути уходили куда-то за лес, и, видимо, по ним давно никто не ездил. А примерно в километре от моста за лесочком виднелись какие-то разрушенные сооружения.

– Это когда-то было железнодорожным депо ремонта подвижного состава, – хрипло пояснил Лещенко, подойдя к командиру. – Все разбомбили, наверное, еще летом. Надо туда. Там хоть какой-то закуток без ветра можно найти. Люди уже падают от усталости.

– Да, пошли туда, – согласился Романчук.

От инфраструктуры станции не осталось ничего, только расщепленные шпалы, местами торчавшие из-под снега, да перекрученные рельсы. Ближе к реке, примерно в километре, торчали печные трубы. Видимо, там когда-то была деревенька. Само депо состояло из пяти длинных цехов, в каждый из которых можно было загнать по паровозу или по три-четыре вагона. Три цеха были просто развалены бомбами или артиллерийскими снарядами. Местами остались только стены. У четвертого пробита крыша, а вот у пятого она была почти цела. Даже тяжелые дубовые ворота на металлической раме находились на месте. И они были закрыты.

– Игорь, – Романчук позвал сына. – Отвечаешь за маму и Свету! Вы с Сорокой остаетесь здесь. Отведите лошадей на опушку и скройтесь за деревьями. Остальные за мной!

Зоя с готовностью бросилась за мужчинами, но командир остановился и взял девушку за плечи. Посмотрев ей в глаза, Романчук сказал:

– Зоя, ты единственная, кто умеет ладить с лошадьми. Ну, может, еще я могу с ними ладить. Без тебя, если с нами что-то случится, женщинам не уйти. Надеюсь на тебя. Останься!

– Хорошо, Петр Васильевич, – кивнула девушка, пытаясь скрыть разочарование.

Она снова повесила на плечо ремень автомата и, взяв под уздцы Соколика, повела его к деревьям. Игорь повел вторую лошадь, посматривая то на цеха, то на окружающий лес. Четверо партизан, разделившись на две группы, пошли обследовать остатки строений. Судя по тому, как все запорошено снегом и в воздухе не чувствуется свежего запаха гари, все, что здесь произошло, случилось в первый месяц войны. Странно, но холод перестал чувствоваться. Может быть, его сменила легкая дрожь возбуждения от предчувствия возможного боя, а может быть, согревать стала кровь, которая буквально закипала в каждом. Если появится враг, то пощады не будет. Только смерть, только уничтожение.

Передвигались, как и положено по Уставу РККА, перебежками. Сначала Романчук с Бурсаком прикрывали, а Канунников и Лещенко перебегали к следующему укрытию, потом они занимали позицию для прицельной стрельбы и перебегали вперед их товарищи. Никого здесь не было, в этих разрушенных ремонтных цехах, но командир не хотел рисковать. И вот последняя перебежка к крайнему цеху, от которого остались только полторы стены. Романчук и Бурсак остановились перед развалинами. Капитан сделал знак инженеру замереть, а сам прошел до стены, отделявшей один цех от другого. Только камни, обломки бетона, ржавые металлические конструкции. Ни следов людей на снегу, ни следов животных. Хотя какие животные, когда все крупные с приближением войны убежали подальше на восток. И теперь в лесах ни волков, ни медведей, ни лосей с кабанами. Собак и тех в селах не осталось – немцы убивали их сразу, как только заходили в села. Если и выжили какие-то собаки, то только те, что не захотели оставлять места, где жили с людьми, да те, кто поумнее и научились не лаять при приближении людей.

– Нет здесь никого, – тихо произнес Романчук, подойдя к лейтенанту и осмотревшись по сторонам. – И давно уже не было. С тех пор как тут разнесли все артиллерией или бомбами. Бои тут были, видишь! И мост взорвали, и деревенька вон у реки вся погорела. Только трубы торчат из земли.

– Может, укрытие какое-то найдем, – кивнул Канунников в сторону цеха, который наименее пострадал.

– Да что мы там сможем найти, – с ожесточением сплюнул командир. – Развалины, гарь, снег! Пошли, посмотрим.

Четверо разведчиков осторожно пробрались через развалины и оказались у уцелевшего цеха. Ворота была изуродованы взрывом, сорваны с петель, но все еще оставались в вертикальном положении, закрывая проезд по рельсам внутрь большого ангара. Войти в ангар оказалось возможным через большой пролом в стене. Партизаны с удивлением увидели внутри цеха три грузовых вагона, видимо, когда-то загнанных для ремонта. Крыша была цела, и внутри почти не было строительного мусора.

– Смотрите, каптерка какая-то, – указал пальцем Лещенко на кирпичную стену с окном у дальней стены.

И когда разведчики подошли к стене, то, к своему изумлению и большой радости, увидели, что внутри цеха было построено помещение из кирпича, видимо, раздевалка и бытовка для рабочих. Но самое приятное было увидеть большую железную печку с трубой. В помещении имелось несколько лавок, большой стол и что-то вроде шкафчиков для одежды.

– Саша. – Командир с улыбкой провернулся к лейтенанту. – Возвращайся и веди всех сюда. Даже лошадей можно завести в цех, чтобы не оставлять на улице на морозе и на ветру. Здесь, в цеху, в любом случае теплее. У нас там трофейный топор и ручная пила есть, которые мы забрали у немцев. Будем разбирать вагоны, ломать доски и топить эту бытовку. Тут мы хоть в тепле окажемся.

Лошади отнеслись к развалинам настороженно, но все же позволили себя завести в цех под крышу. Зоя сама нашла место, где привязать животных так, чтобы они чувствовали рядом людей и до них не доносился запах гари. Она последней вместе с Игорем вошла в бытовку, где командир с Сорокой уже разжигали печку и проверяли тягу. Вырваться из рук фашистов и угореть от дыма у себя дома – это было бы очень глупо. Светлану посадили ближе к печке, а потом женщины принялись осматриваться в заброшенном помещении. Нашелся старый чайник, две кружки и три тарелки с одной ложкой. Канунников пропустил в бытовку инженеров с напиленными и наколотыми досками и закрыл дверь. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и думал о том, что вот еще одно испытание позади, а сколько их будет еще. Хватит ли сил бороться до конца, до победы? И когда она будет? Но лейтенант верил, что победа будет обязательно, только вот цену придется заплатить за нее большую. И он готов был отдать свою жизнь за этих вот женщин, за матерей и детей всей страны. А все трудности, они ведь временные. Главное – другое, главное, что у отряда есть оружие, ненависть к врагам и желание сражаться. Значит, будет все, в том числе и победа.

– Саша. – Канунников как будто очнулся ото сна, услышав рядом женский голос. Зоя стояла и теребила его за рукав. – Саша, послушай, я никак не могу уговорить Петра Васильевича. Может, ты скажешь?

– Что? – лейтенант внимательно посмотрел на девушку. – Что ты говоришь, Зоя?

– Да я же про лошадей, – терпеливо сказала Зоя. – Они тоже устали, им еда нужна. Здесь они хоть и не на ветру, а кормить их все равно надо. Они нам пригодятся – это же транспорт!

– Да, да, ты права, конечно, – закивал Сашка. – Это здорово, что у нас получилось с лошадьми! Что у тебя получилось. Если бы мы всех смогли вывести из вагона, то у нас вообще получился бы конный отряд. Ты молодчина, Зоя!

– Слушайте, товарищ лейтенант, – вдруг нахмурилась девушка. – Я, между прочим, о лошадях думаю, я не напрашивалась на ваши похвалы! Я не об этом говорю!

– Да почему же мне тебя не хвалить? – устало рассмеялся Канунников. – Если молодец, то молодец. А о еде для лошадей подумаем, когда немного отдохнем. Сейчас главное – люди!

– И люди главное, и лошади, – отмахнулась Зоя. – Это же все связано. И вообще, я не спорить к тебе подошла, Саша. Когда мы проходили сюда, я видела у леса два стога.

Канунников удивленно уставился на Зою. Вот тебе и девушка, вот тебе и слабый пол. Пока мужчины, значит, еле ноги волочили, девушка успевала по сторонам смотреть и увидела сено для лошадей. Спортсменка, ничего не скажешь! А ведь права девчонка. Лошади сейчас для отряда значат многое. Если бы не Звездочка с Соколиком, пришлось бы и оружие, и патроны, и Светлану тащить на себе. А так удалось забрать из вагона топор, пилу, запасы еды, которые имелись у убитых немцев.

– Где, показывай! – решительно потребовал лейтенант и открыл дверь.

Они вышли из бытовки, проходя мимо привязанных лошадей, потрепали тех по шеям и гривам. У разбитых ворот Сашка с Зоей пролезли в небольшую щель и очутились на улице. Впереди расстилалось обширное пространство, которое когда-то занимали подъездные пути. Дальше у самого леса, чуть выше остатков деревушки, под снегом виднелись две небольшие копны. Именно из-за снега лейтенант их и не заметил. А вот Зоя именно сено и искала взглядом, когда они двигались от железной дороги в поисках убежища. И нашла! Копны были не очень большие – не выше трех метров. Даже отсюда, с расстояния больше полукилометра, он видел чернеющий стержневой шест каждой копны, под снегом виднелись обрывки старого брезента, которым они были накрыты. Далеко! Да и сена не так много, но двум лошадям какое-то время удастся продержаться. Нужно только придумать, как перетаскать сено сюда, под крышу цеха.

Пока лейтенант с Зоей смотрели на сено и думали, в бытовке найденную посуду отскоблили песком, сполоснули кипятком, и теперь на печке разогревалась мясная каша, а в чайнике уже закипала вода. Романчук встревоженно посмотрел на Сашку, но сразу понял, что опасности нет.

– Петр Васильевич. – Канунников начал говорить, сев рядом с командиром на лавку, но поперхнулся от аппетитных запахов горячей еды.

– Ты чего? – усмехнулся капитан.

– Это от голода, – отозвался Сашка. – Там у леса две копны сена. Зоя разглядела. Если их перетащить сюда, то мы сможем кормить лошадей. А они нам нужны и для разведки, и для далеких рейдов. Да и вообще для перевозки грузов. Может, мы санями еще разживемся или сами сделаем. Тогда у нас мобильность повысится!

– Ты меня не агитируй, – рассмеялся Романчук. – Я в тактике тоже немного разбираюсь. Но сейчас надо всем отдохнуть. И лошадям тоже. Ты лучше наблюдение организовывай, лейтенант. А то мы осоловели все, а немец может по нашим следам сюда прийти. Вдруг они спохватились и сейчас выслали дрезину с солдатами на поиски пропавшего вагона.

– Дрезина – не так страшно, – проворчал Сорока. – А вот если бронетранспортер и машина с солдатами из какого-нибудь ближайшего села нагрянет, тогда они вполне могут по нашим следам кинуться.

– Ну, нагрянут, значит, встретим, – глубокомысленно заметил Лещенко, держа двумя руками горячую кружку. Он толкнул своего друга локтем. – Верно, Сенька?

– Верно, – кивнул молодой инженер. – Но мы из лагеря не для того бежали, чтобы отсиживаться. Сами боя с ними ищем, хотим бить врага. А что касается сена, то покумекать можно. Между прочим, раньше в деревнях его носили на двух жердях. И нужно для этого два человека. Но здесь этот вариант не годится – далеко нести и ветром все растреплет. Волокушу делать надо и придумывать, чем сено накрывать, пока везем, чтобы не раздуло ветром.

Когда все немного подкрепились и согрелись, командир разделил боеспособную часть отряда на три части. Зою с инженерами он оставил в лагере, чтобы они соорудили из подручных средств что-то, на чем можно было перевезти сено в цех. Канунникова с Игорем он отправил к мосту, чтобы понять, можно ли ждать оттуда появления немцев. Сам капитан с особистом отправился по своим следам через лес, посмотреть, что творится на железной дороге.

– Всем приказ! – строго сказал Романчук, прежде чем партизаны отправились выполнять задание. – Если услышите звук боя, значит, немцы пошли по нашим следам. С малыми силами они не пойдут в лес. Значит, силы большие. И значит, тем, кто в лагере, нужно быстро собираться и уходить подальше в лес. Не бросаться на помощь, не погибать всем вместе бестолково и бесцельно, а уходить. Прошу всех понять, что мы вернулись на родную землю не для того, чтобы умирать в первом же бою. Мы должны здесь устрашить врага так, чтобы он боялся нос высунуть, боялся близко подойти к лесу. Каждый должен понять, что мы здесь в немецких тылах самая важная боевая единица. Нас не нужно забрасывать, мы сами пришли. И мы источник информации о враге для нашего командования, мы можем стрелять и взрывать, оказывать любую другую помощь Красной армии.

Партизаны начали собираться. Из всего скудного запаса одежды большую часть передавали тем, кто уходит на мороз, кто идет выполнять задание. Те, кто оставался в лагере, находились в тепле. Канунников, надевая холодные ботинки, с ожесточением думал, что пора заканчивать с сопливыми иллюзиями и принимать законы войны как определяющие на данный момент. Конечно, с одной стороны, было некрасиво и как-то недостойно командира Красной армии снимать сапоги с убитых в вагоне немецких солдат. Но командир отвечает за боеспособность своих солдат, да и свою собственную тоже. Без боеспособности не выполнить приказа, а основа основ армии – это выполнение приказа командира, выполнение любой ценой. Командир должен быть уверен, что его приказ будет выполнен. Вот и вся философия. Снял бы сапоги с убитого немца, и сейчас бы ногам было тепло и сухо.

Романчук остановился на опушке и подождал, когда его догонит Сорока. Прошлых следов партизан видно не было. Небольшой снег и низовая метель укрыли все вокруг. Особист принялся рассуждать о том, что вот передохнет отряд и снова пустится в путь на восток – на соединение с частями Красной армии. Пограничник слушал, не перебивая рассуждения своего напарника. Он сейчас думал о том, прав Сорока или нет. Может, сам Романчук заблуждается. Он военный, командир, и больше всего пользы от него будет именно в армии. Как и от Канунникова, да и от самого Сороки. «Но война ведется не только на поле боя и выигрываются войны не только на передовой. Победа куется и в заводских цехах, и в штабах, и даже возле полевой солдатской кухни. Нет, все-таки победа зависит от каждого бойца, – остановил свои размышления капитан. – И не только от наводчика орудия, но и от заряжающего, от ездового. Не только от пилота, но и от его техника, который обслуживает самолет. От телефониста и разведчика, от санинструктора и повара. От всех! И уж тем более от тех, кто находится в тылу у врага. И не важно – по воле обстоятельств туда попал солдат или заброшен специально. И все, на этом закончим споры!»

Гул моторов они услышали, когда находились в лесу. Романчук схватил за рукав Сороку и кивнул в сторону деревьев.

– Быстро уходим с дороги!

Дорогой это назвать было сложно, так, лесная тропа, по которой, может быть, и телега проедет. Но оставлять следы на открытом пространстве опасно, и разведчики поспешили в лес. Метров через двести они достигли опушки и тут же легли в снег, прячась за наметенным сугробом. Посреди поля на рельсах все так же стоял тот самый вагон, из которого они бежали сутки назад. Сейчас к вагону приближались прямо по полю немецкий грузовик и бронетранспортер.

– Солдаты, – тихо произнес особист. – Ну вот и закончилась спокойная жизнь. А если они станут прочесывать лес?

– Тогда мы примем с тобой бой здесь! – решительно отозвался пограничник. – Наши услышат и успеют уйти. И мы с тобой должны связать немцев боем.

– Двумя автоматами? – уныло спросил Сорока. – Долго мы не продержимся. Да и патронов у нас по четыре магазина.

– Сколько сможем, столько и продержимся, – сухо ответил капитан. – О чем спор, я не пойму. Перед нами враг, и он напал на нашу страну! О чем тут рассуждать? Его бить надо везде, где встретим!

Они лежали в снегу и смотрели, как немецкие солдаты высыпали из грузовика и бросились к вагону. Как офицер, чья фуражка торчала над бронетранспортером, что-то приказывал и активно жестикулировал. Немцы забрались в вагон, стали осматривать сцепное устройство. Кто-то подбежал к офицеру и стал показывать в сторону ближайшего леса, где сейчас прятались партизаны. Романчук понял, что немцы, естественно, предположили, что люди, прятавшиеся в вагоне, ушли в сторону ближайшего леса, чтобы быстрее скрыться. Офицер распорядился нескольким солдатам остаться возле вагона, а остальные стали забираться в кузов грузовика. Через пару минут бронетранспортер и машина медленно поехали к лесу.

– Ну вот, Олег Гаврилович. – Романчук откинул приклад автомата и прижал его к плечу. – Пришел и наш черед жертвовать собой ради товарищей. Боишься?

– Нет, – немного уныло, но все же твердо отозвался особист. – Судьба такая штука, что не знаешь, когда она к тебе лицом, а когда задницей поворотится. Человек не может знать, он может только в каждую минуту человеком себя ощущать.

– Э, нет, Сорока! – со злостью выкрикнул капитан. – Не задницей к нам судьба становится, она от нас требует стать на защиту близких, а это святое для русского человека!

– Ты же белорус, Петр?

Романчук начал было отползать в сторону, чтобы занять удобную позицию, но остановился и внимательно посмотрел на особиста. Посмотрел так, что тому стало неуютно и неловко.

– Знаешь, что я тебе скажу, Сорока. – Романчук поднял руку со сжатым кулаком. – Пора забывать про национальность, когда дело касается Родины. Помнишь, как грузинский князь Багратион говорил, кем он себя называл? Он называл себя русским генералом! А почему? Да потому, что все мы, независимо от национальности и вероисповедания, русские, потому что у нас одна исконная Родина – Русь-матушка. Мы русские потому, что мы граждане этой страны, Родина она наша. А уж все остальное – это потом.

Они лежали в снегу, каждый прикрываясь стволом дерева и напряженно глядя на то, как приближается враг. Романчук уже не думал о том, что сказал Сороке. Сейчас главным было удержать врага, навязать ему бой. А если получится, то и не пустить в лес. Сорока все же думал о словах пограничника. Никогда особист не понимал таких людей с их сложностями. Зачем так все усложнять, запутывать? Но и его мысли постепенно улетучивались из головы по мере того, как приближался немецкий бронетранспортер. Холодок пробегал по спине при мысли, что начнет сейчас работать оттуда пулемет и ни за каким деревом не спрячешься. Гранату бы сейчас, но гранат не было. Да и не подползти к машине. На белом снегу хорошо видно человека.

Взревывал мотор бронетранспортера, из-под гусениц летел снег и комья мерзлой земли с сухой травой. Машина тащилась следом, по проложенному пути. «Ну, вот и все, – подумал Романчук и повел стволом автомата, прицеливаясь по узким щелям на переднем бронированном щитке, чтобы попытаться поразить водителя. – Хорошо бы попасть в мотор, чтобы заглох или загорелся. Но для этого нужны бронебойные пули или открытая часть мотора. Так можно из автомата остановить грузовик. Может, с него и начать?»

И тут бронетранспортер остановился. Следом послушно замер и грузовик с солдатами. Романчук видел, как появилась голова офицера, поднялась рука с биноклем. Немец осматривал лес перед собой, осматривал долго. Очень хотелось подвести мушку автомата под его голову и нажать на спуск. Это соблазнительно – сразу же убить командира, и тогда подразделение, может быть, и откажется от рейда в глубину леса, не станет ввязываться в бой. Может быть, а может, и нет…

Офицер опустил бинокль. Потянулось время, тягучее, как кисель, и каждый из партизан стал чувствовать, как гулко бьется в груди сердце, гулко и громко, что, кажется, его слышно за несколько метров. Указательный палец Романчука застыл, закоченел на спусковом крючке. А потом бронетранспортер в очередной раз взревел двигателем и… стал разворачиваться. Все, машина тоже повернула и по следам гусениц покатилась назад к железной дороге. Романчук опустил голову на руки и понял, что его лоб мокрый от испарины. Обошлось. Сегодня обошлось.

Глава 2

Лейтенант Канунников как командир Красной армии все же имел опыт общения с лошадьми. И в училище, да и в части ему приходилось ездить верхом, использовать гужевые повозки в своем подразделении. А вот Лещенко никак не мог справиться даже со спокойной Звездочкой. Сашка заставил Соколика слушаться уже через пятнадцать минут. Жеребец перестал показывать характер и начал слушаться повода.

Лошади шли хорошо, иногда им даже приходилось пробираться и по колено в снегу, но животные не беспокоились. Трудно было ехать без седел и стремян, но увы, партизаны этим не располагали. А как подсказала Зоя, делать подобие седел из обрывков байковых одеял ни к чему хорошему не приведет. Одеяла будут сползать и стаскивать за собой седока. Пришлось часть пути идти пешком, чтобы согреться, и потом снова забираться на спину лошади. Канунников и Лещенко уже четыре часа двигались по лесу верхом.

– Все, нужно дать лошадям отдохнуть, – решил Канунников и, остановив Соколика, спрыгнул на снег.

Лещенко последовал его примеру, сполз на животе со спины Звездочки и, похлопав ее по шее, принялся делать гимнастические упражнения, чтобы согреться. Сашка улыбнулся и тоже стал приседать. Через несколько минут стало теплее, и Лещенко стал озираться по сторонам.

– Слушай, мы в такие дебри забрались. Тут скоро и на лошадях не пройдешь. Может, ближе к реке пойдем? Там и лес пореже, и можно жилье встретить.

– Нам как раз нужен лес, нам надо думать, чтобы лагерь устроить в такой глухомани, в которой нас фашисты не найдут, – возразил лейтенант. – Там у моста мы слишком заметные. И дорога рядом, и мост могут пытаться восстановить. Нет, Коля, наша самая надежная защита – глухой лес. А уж разведка – дело второе. На обратном пути попробуем людей найти – наших советских, расспросить про немцев.

– Жрать хотят! – кивнул на лошадей инженер. – Терпите, помощники, поедите, когда вернемся.

– На сене им тяжеловато будет, – покачал головой лейтенант. – Если лошадь для работы, то ей обязательно овес нужен. Одной травой она сыта не будет. Пузо набьет, а сил трава не добавит.

– Вот и еще одна забота, – покачал Лещенко головой. – Помощники они хорошие, но вот кормить их нечем. Где овес возьмем?

– У немцев, где и все остальное брать будем! – уверенно сказал Канунников. – У немцев кавалерийские части тоже есть, и на конной тяге у них много чего. И артиллерия есть на конной тяге, и тыловые подразделения тоже есть такие.

– Небо мглой затягивает, – посмотрев вверх, сказал Лещенко. – Как ориентироваться будем?

– Ничего, до сумерек осталось не так много времени. Все равно придется останавливаться, костер разводить… – Сашка вдруг с удивлением уставился на Соколика, который, не переставая водить носом и встряхивать головой, вдруг потянул повод куда-то в лес.

– Чего это он? – Лещенко удержал Звездочку, чтобы она не пошла за жеребцом, но та стала рваться.

– Лошади умные, они многое могут чувствовать, – нахмурился Канунников и снял с плеча автомат. – Может людей, жилье чувствует. А там могут и немцы оказаться. Ну, посмотрим?

Лещенко сплюнул и снял с плеча свой автомат. Разведчики продирались через бурелом, перелезали через пни и ветки, упорно идя за жеребцом. Оба пытались уловить запах жилья, дым костра или еще чего-то, что может говорить, что рядом люди. И вдруг впереди открылась поляна, а в самой середине ее красовались три аккуратные копны сена. Лошади выбрались из леса и сразу подошли к копнам. На зубах захрустела трава. Разведчики стали озираться в поисках следов ноги человека, но снег вокруг был не тронут. Но зато от поляны куда-то в сторону вела небольшая то ли дорожка лесная, то ли просека. Местами, где снег не сильно накрыл местность, видна была неглубокая узкая колея. Как будто здесь еще этим летом ездила телега.

– Пошли, – позвал Канунников. – О лошадях не беспокойся, они от сена не отойдут. Потом вернемся за ними.

– Пошли, – согласился Лещенко и приготовил автомат.

Идти пришлось по краю леса, чтобы на видном месте не оставлять свои следы. Пробираться через лес пришлось осторожно – под ногами то и дело с треском ломались упавшие ветки деревьев, хрустел на морозе снег. Но вот густой лес закончился и перед партизанами открылась еще одна поляна.

– Ух ты! – выдохнул Лещенко, с интересом глядя на бревенчатый дом-пятистенок. – Это что же такое? В такой глуши и жилье? В тайге, я слышал, охотники такие домишки в лесу ставят, зимовье называется. Когда уходят далеко от дома на промысел, в них ночуют. Там всегда и запас дров, и немного продуктов на всякий случай имеется.

– Ну, нет, это не зимовье, – покачал головой лейтенант, осматриваясь. – Вон и навес большой, с кормушкой для лошадей. Вон сани и телега там стоят. И сарай большой, явно для скотины. Это, я думаю, дом лесника. А судя по тому, что снег всюду лежит ровным слоем, не потревоженный, люди здесь не показывались с самой осени.

– Ну, тогда проверим, что да как? Вот бы нам этот дом для своей партизанской базы! Тут такая глухомань, что захочешь и не найдешь. Нам, видать, просто повезло, что наткнулись на него.

Разведчики двинулись к таинственному дому, но опасения их оказались напрасными. Вокруг дома ни единого следа человека или животного. Все заметено снегом. Под навесом телега со снятым колесом, сани-розвальни, на которых хозяин, судя по всему, возил сено. Здесь же под навесом на гвозде висела сбруя, вожжи. Сарай, запертый на обычную щеколду, был пуст, хотя по всем признакам тут держали скотину. Осмотрев территорию и все хозяйственные постройки, разведчики подошли к двери дома. Замка не было, а вместо него язык дверной накладки удерживал длинный железный штырь, привязанный за веревку.

– Не от людей запиралось, – прокомментировав Канунников. – От зверя лесного. Ты постой тут, Николай, а я осмотрюсь в доме.

В доме царил странный беспорядок. Кухня и большая комната, отделенная не дверью, а большой ситцевой занавеской, выглядели так, как будто кто-то собирался второпях, хватая самое необходимое, а несущественное отбрасывая в сторону, а то и роняя на пол. «Так, наверное, и было, – подумал лейтенант, обходя дом. – Кровать заправлена, а вот шкафчики, явно самодельные, собранные из струганых дощечек, распахнуты настежь. Значит, забирали продукты. Вон и люк в подпол открыт. Там тоже пусто. На стенах пятна от некогда висевших фотографий. А над кроватью гвозди и след от висевшего над ней охотничьего ружья».

– Ну, что там? Тихо? – спросил Канунников, открывая дверь на улицу. – Заходи!

Инженер сразу полез в печку, одобрительно покивал, рассматривая аккуратную, недавно пробеленную русскую печку с широкой топкой и лежанкой. Керосиновая лампа на столе оказалась заправленной.

– Готовое партизанское жилье, – рассмеялся Лещенко. – Надо уговаривать нашего командира перебираться сюда. Пока все разместимся в доме, а летом подготовим хорошие добротные землянки. Отряд должен увеличиваться, не вечно же мы будем в таком составе. Надо собирать серьезный отряд, чтобы можно было решаться на больше операции в тылу у немцев.

– Стратег! – улыбнулся Канунников. – А вообще-то я с тобой согласен. Пошли за лошадьми. Надо их под навесом привязать или в сарае запереть. Переночуем здесь, а утром двинемся назад. Сена придется натаскать, чтобы лошади подкрепились за ночь.

Сухие наколотые дрова нашлись под навесом, и через несколько минут в печке уютно затрещал огонь. Дом нагревался быстро, но Сашка с инженером все сидели у топки, протягивая к огню руки, замерзшие за день. В доме было тихо. Канунников ожидал увидеть на стене часы-ходики, но их не было. Наверное, лесник и его семья руководствовались часами природными: рассветом, закатом, солнцем в зените. А семья у него была, это видно и по количеству спальных мест, и по посуде, которая осталась в доме. Скорее всего, была у него жена и дочь не старше десяти лет. Где они сейчас? Удалось леснику вывезти семью, уйти от фашистов на восток или случилась беда? А может, он уже на фронте воюет, а семья в эвакуации.

В лесу начиналась пурга. Лейтенант посмотрел на пыльное окно, увидел, как пролетают снежинки, сметенные с крыши хлопья снега. За окном стужа, ветер воет в елях, и больше никаких звуков. Будто и нет войны.

– Ты слышишь, Николай? – спросил Канунников, подбрасывая в печь сухую щепу.

– Что? – отозвался Лещенко и вопросительно посмотрел на товарища, продолжая греть руки возле топки печи.

– Тишину.

Инженер помолчал, потом кивнул. Да, такой тишины они давно не слышали. Оба прошли концлагерь, обоим удалось бежать. Вместе они выбрались из Польши на родину, и вот теперь тишина, как нечто забытое из прошлой довоенной жизни.

– Редко такое бывает… – тихо сказал Лещенко. – Непривычно. Теперь наша жизнь будет делиться на тишину и бой.

– Да, – согласился лейтенант. – Я думаю, что немцы боятся леса. Мороз, метели да наши тропы – не для них. Наверняка понимают, что народ русский не покорился, что в леса ушли те, кто их ненавидит и не готов сдаваться. Те, кто готов умереть, но биться с врагом.

Сашка усмехнулся, доставая из-за пазухи завернутый в платок кусок хлеба и банку тушенки.

– А мы вот сидим, греемся. В своем лесу, на своей родине.

– До весны далеко… – Лещенко вытащил из-под ремня трофейный немецкий штык и принялся открывать банку. – Как думаешь, доживем?

Печка гудела, пламя отбрасывало дрожащие тени на стены. Сашка долго молчал, потом вздохнул:

– Кто его знает. Но пока дышим – будем драться.

– А если…

– Если что? – Канунников пристально посмотрел на товарища.

– Если не доживем… вспомнят ли нас?

Ветер завыл в трубе, будто отвечая.

– Не в этом дело, – твердо сказал Канунников. – Важно, что мы не дадим им спокойно спать, не дадим хозяйничать на нашей земле…

Сон был тревожным. Да и не рискнули партизаны спать одновременно. Дежурили по два часа, отмечая время по трофейным наручным часам. Утро встретило солнцем и тихой морозной погодой. Свернув и связав обрывком веревки старое пальто и куртку, Канунников и Лещенко переоделись в найденные в доме ватную фуфайку и старенький, но еще крепкий полушубок. Сам Николай намотал в сапоги дополнительные портянки, которые тоже нашлись в доме, а вот лейтенанта он уговорил сменить ботинки на валенки лесника. Валенки были добротные, подшитые двойной войлочной подошвой. Хотелось запрячь лошадей в сани и вернуться к товарищам с шиком, лежа на подстилке из сена и погоняя лошадей. Но оба партизана понимали, что им предстоит пробираться лесами, скрываться от врага, и делать это лучше верхом. Сани никуда не денутся, если отряд перебазируется в этот лес.

– Смотри, – Лещенко присел на корточки и вытащил какую-то бумажку, залетевшую под лавку.

Вчера они не обратили внимания на этот мусор, но сейчас листок заинтересовал партизан. Это оказалась почетная грамота от руководства лесного хозяйства. Канунников присел рядом и поднял еще несколько бумаг. Это была старая почтовая квитанция, потом накладная на получение сельхозинвентаря и свернутая вчетверо плотная бумага. Развернув ее, Канунников присвистнул от удивления.

– Смотри, карта!

Это была вообще-то не топографическая карта, как ожидал лейтенант. Скорее, это была схема участка, за который отвечал егерь. Здесь были указаны линии электропередачи, проходившие по краю участка по просеке, показаны границы квартальных участков, просеки, сделаны какие-то пометки, которые могли касаться как звериных троп, так и районов миграции каких-то животных, может, места обитания некоторых из них, а может, требующих ухода каких-то древесных ассоциаций. Без специалиста не разобраться, но главное, что здесь были указаны дороги и два населенных пункта. Вопрос о том, где в этом лесном массиве находился дом лесника, оставался открытым. Такого значка на схеме не было.

– Слушай, – лейтенант почесал в затылке, – а тебе не кажется, что на карте обозначен очень большой лесной массив? Может, на несколько районов. Вот железная дорога где-то на периферии, вот линия электропередачи. Ты знаешь, как строится квартальная разметка в лесах? Я думаю, что не меньше чем два на два километра. А тут… Может, это только предполагаемая разметка, еще только планируемая, поэтому и обозначенная пунктиром. От населенного пункта до железной дороги, я думаю, километров двести! А нашей реки и моста нет. Жалко, что тут нет даже намека на масштаб схемы.

– Одна надежда, что верхняя кромка схемы соответствует направлению на север, – задумчиво произнес Канунников. – Есть такой принцип в картографии. Надеюсь, что и схемы такого рода рисуют исходя их этого правила. Ладно, проверим по ходу дела.

Партизаны решили пройти сначала в сторону дороги и, если получится, понять, цела ли деревня Оброво, происходит ли в этом районе передвижение немецких войск. Все-таки главной задачей их пары была разведка. Через несколько часов впереди показался какой-то просвет между деревьями, а местность постепенно стала понижаться. Все говорило о том, что впереди и правда может оказаться дорога, та самая местного значения, которая связывала местные села и деревушки. Догадка подтвердилась, когда впереди показался участок дороги со следами полозьев саней. Партизаны привязали лошадей, а сами осторожно двинулись к дороге. Присев у зарослей черемухи, Канунников осмотрелся. Следов автомобильных колес не было – только следы санных полозьев.

– Кто тут может ездить на санях? – задумчиво произнес Лещенко. – Местное население? Немцам в такой глуши точно делать нечего.

– Вон, смотри! – Канунников указал вправо, где из-за лесного мыска показалась пара саней.

Партизаны присели на колени, стараясь, чтобы кустарник скрыл их. Каждые сани тащила одна лошадка. Между санями пешком шли несколько человек, скорее всего женщины, судя по платкам на голове. Двигались сани медленно, и партизаны решили дождаться людей, чтобы рассмотреть, понять, кто это и можно ли их расспросить про фашистов. Но чем ближе подъезжали сани, тем больше закрадывались сомнения, стоит ли заговаривать с этими людьми. Санями управляли мужчины. И только когда вся группа приблизилась, стало понятно, что в санях трое мужчин в странных форменных шинелях, с винтовками и белыми повязками на рукаве. И когда сани подъехали совсем близко, стало видно, что на повязках было написано латинским шрифтом слово «полиция».

– Полиция, полицаи, – со злостью сквозь зубы процедил Канунников. – Помнишь, Сорока рассказывал, что на оккупированных территориях немцы заводят полицию из местных для выполнения самой черной, грязной работы. Вот они, полюбуйся!

– Куда же они баб-то гонят? – покачал Лещенко головой. – Вон на передних санях трое ребятишек. Совсем маленькие.

Стало слышно, как полицаи покрикивают на женщин, чтобы живее переставляли ноги. Покрикивают, не особо выбирая слова, с матерщиной. Партизаны переглянулись – оба не знали, как поступить в этой ситуации: напасть, освободить женщин? Но стрелять нельзя, ведь можно попасть в беззащитных пленников. И тут случилось неожиданное – мальчонка лет двенадцати в коротких рваных штанишках, в ботинках не по размеру, обутых на босу ногу, вдруг соскочил с саней и бросился к лесу, как раз к кустарнику, за которым прятались партизаны.

– Ах, ты! – заорал мордатый полицай с задних саней и схватил винтовку. – Куда, гаденыш! А ну лови его, Митяй.

Мордатый не мог никак высвободить ногу из ремня винтовки, которая случайно захлестнулась во время движения. Парень с первых саней осадил лошадь, бросил вожжи и, схватив свою винтовку, неуклюже побежал по снегу догонять мальчишку. Третий полицай тоже взял винтовку и, встав в санях в полный рост, навел оружие на баб, крикнув им хриплым пропитым голосом:

– А ну не галдеть, а то враз прострелю башку самой крикливой!

– Петруша, – заплакали женщины и повалились на колени перед санями, – не загуби дитятко… пожалей мальца. Родненькие, да за что же вы так с нами-то!

Партизаны замерли в высоком кустарнике, не зная, как поступить в этой ситуации. Стрелять, но можно случайно зацепить кого-то из женщин. Кричать, чтобы сдавались полицаи? А если они откажутся сдаваться и начнут стрелять, прикрываясь женщинами? И в этот момент к ним за кусты юркнул деревенский мальчонка, так ловко сбежавший от конвоиров. Лицо у мальчишки было веснушчатое, волосы прилипли к мокрому лбу, фуфайка не по росту распахнулась на груди, обнажая костлявую грудь. Юркнув в кустарник, он наткнулся на двух незнакомцев с автоматами и замер на месте с вытаращенными от удивления глазами. Как, почему мальчик понял, что двое неизвестных не враги, непонятно. Может, он просто был в таком отчаянии, что не мог уже думать, не мог бояться больше, чем раньше. Может, это был уже шок. Он молча отшатнулся в сторону, когда Лещенко поднес палец к губам, предупреждая этим жестом, чтобы беглец не шумел, а потом отодвинул мальчика в сторону.

Полицай, которого старший назвал Митяем, появился через несколько секунд. Этот тоже совершенно не ожидал увидеть в кустах вооруженных людей, но зато Канунников, злой как волк из-за сложившейся ситуации, был готов действовать. И не успел полицай толком испугаться, как Сашка рванул его к себе за ремень, перепоясывающий шинель, тут же повалил на снег и, зажав рукой Митяю рот, тут же ударил его трофейным штыком в грудь. Лезвие с трудом пробило сукно ткани, но лейтенант не задумываясь навалился на врага всем телом, вгоняя сталь еще глубже, в самое сердце.

– Тихо, малец, тихо, – прошептал Лещенко, заставляя мальчишку опуститься на корточки и берясь удобнее за автомат.

Больше ничего здесь не придумаешь. Канунников схватил винтовку убитого полицая, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и выставил кончик ствола через кустарник. Когда-то, еще в курсантские годы, он слыл лучшим стрелком в учебном взводе. Да и в части после окончания училища не раз демонстрировал хорошую стрельбу из винтовки. Сейчас нельзя было промахиваться. Цена промаха – чья-то жизнь, кого-то из этих женщин у саней, а может, и ребятишек.

Канунников медленно выдохнул, упер локоть левой руки в бок и повел чуть стволом, целясь в заднего полицая, который тут явно был старшим. Палец легко и уверенно выбрал свободный ход спускового крючка, мягкий нажим и… Хлестко ударил винтовочный выстрел, стегнув по кустам и елям. Какая-то птица сорвалась с ветки и в страхе улетела вглубь леса. Женщины опешили, а потом шарахнулись в сторону от телеги. Полицай, так и не сумев освободить ремень, ткнулся лбом в сено и замер. Его товарищ на передних санях заорал благим матом и попытался соскочить с саней, но зацепился сапогом за край. Он рухнул на снег, тут же хотел подняться, но на него с воем навалились женщины.

Это была жуткая картина. Растрепанные седые волосы, безумные глаза, скрюченные пальцы, которые тянулись к горлу, глазам, волосам полицая. Он кричал что-то угрожающее, пытался вырываться, даже ударил кого-то. Но женщины вцепились в него мертвой хваткой, так хватать могла только женщина, защищающая своего ребенка. Канунников не успел опомниться, как мимо него пробежал Лещенко. Инженер выскочил на дорогу, поскользнулся, упал, снова вскочил, что-то крича женщинам. Лейтенант выругался и бросился следом за товарищем. Но Сашка не успел пробежать и половины пути, как увидел, что женщины вдруг расступились, и на дороге сразу воцарилась тишина.

Полицай стоял на коленях в расстегнутой шинели, без шапки, с расцарапанным в кровь лицом. Один погон у него был оторван и висел, держась лишь на нитках. Он смотрел безумными глазами на приближающегося человека с немецким автоматом в руках. Наверное, глаза Николая в этот момент были страшными. Что он видел? Концлагерь, товарищей, погибших за колючей проволокой, собак, дравших мясо с пленных, бесчеловечные условия, избиения, пытки… Ненависть – вот самое главное, что было в глазах бывшего заключенного. Ненависть к врагу, ненависть к предателям своего народа, которые были еще хуже, чем фашисты, больше, чем враги. Полицай пятился на коленях, пытаясь закрыться руками, он пятился, пока спиной не уперся в сани. И тогда сухо отозвалась эхом в зимнем лесу короткая автоматная очередь.

Когда Канунников спустился на дорогу, держа в одной руке винтовку убитого полицая, в другой – автомат, женщины уже обступили Лещенко. Кто-то гладил его по плечу, кто-то уже обнимал за шею, называя «сыночком», «спасителем» и даже «посланцем божьим». Инженер как мог успокаивал женщин, слабо отбивался от объятий и все пытался расспросить, кто они такие и куда их вели эти трое предателей. А когда к группе подошел и Канунников, а следом вернулся и сбежавший мальчонка, женщины немного успокоились. Факт, что на оккупированной территории с врагом сражаются русские люди, что в тылу врага можно бить фашистов, подействовал на настроение, придал надежды, что ничего не потеряно, что это еще не конец, что страна и народ могут выстоять в этой борьбе.

Женщин и детей полицаи собирали по деревням, где они еще оставались, и свозили в райцентр, сдавали там гитлеровцам для отправки на работы в Германию. Никто не верил, что детей отправят с родителями, поговаривали, что немцы отбирают детей для каких-то страшных вещей. То ли кровь сдавать для немецких солдат, то ли для опытов каких-то. Сейчас для этих людей спасение было не призрачным, а самым настоящим, осязаемым. И женщины готовы были пасть в ноги этим людям, которые освободили их.

– Вам есть куда идти, может, родственники, знакомые в других населенных пунктах есть? – стал расспрашивать Канунников. – Вернетесь назад, и вас снова заберут. А если еще узнают про убитых полицаев, то могут и расстрелять всех.

– Нам нельзя назад, – согласились женщины, вытирая слезы уголками платков. – Деревню сожгли, мы по землянкам прятались, так они разрушили, пожгли, гранатами взорвали землянки, а нас погнали вот на чужбину.

– Есть куда пойти, – заявили две женщины. – Мир не без добрых людей. И родня есть, и знакомые, к кому прийти в беду, есть. Только бы отсюда уйти подальше, может, там и не так. Лишь бы там беды не было, а то ведь говорят всякое.

– Сыночки, родные. – Женщина лет сорока подошла к партизанам, заглядывая каждому в глаза. – Вы вот нам что скажите, по сердцу скажите: неужто и правда Красная армия разбита полностью, неужто Москву немец взял и победу там празднует? Неужто не будет спасения никакого на нашей земле и навеки эти ироды здесь глумиться над народом будут?

Внутри у Канунникова все похолодело от того страха, который он ощутил в словах, увидел в глазах этих женщин. Это же в каком ужасе они тут живут, какая безнадежность в их сердцах и душах! И Сашка понял, что от него, от Лещенко, от всего их отряда теперь зависит очень многое. Уходить на восток на соединение с частями Красной армии? Бросить этих людей? И Сашка отошел на шаг назад, чтобы его видели и слышали все. Он заговорил твердым командирским голосом.

– Женщины! Матери, сестры! Я командир Красной армии, лейтенант Александр Канунников, говорю вам: не верьте вражеской пропаганде, не верьте иудам, продавшим свой народ за кусок хлеба! Красная армия сражается, Красная армия остановила врага и не подпустила его к нашей священной столице. Сталин в Москве, советское правительство в Москве и руководит обороной. Сейчас весь народ поднялся на защиту Отечества. Кто может держать в руках оружие, идут добровольцами на фронт, встают в ряды солдат взамен погибших. Другие в цехах заводов и фабрик, у станков делают все, чтобы не нуждалась Красная армия ни в чем: ни в патронах, ни в снарядах, ни в обмундировании. Крепитесь, матери, сестры наши, и верьте, скоро, очень скоро Красная армия соберется в железный кулак и погонит проклятого врага с нашей земли. Страна, армия вас не оставили. Вы видите, что я здесь, мы здесь и убиваем врагов и будем убивать везде, где встретим, защитим вас, ваши дома, детей.

– Сыночек, а чего ж ты не в красноармейской форме-то? – вдруг спросила одна пожилая женщина.

– Надену форму, верьте мне! – твердо заявил Канунников. – Леса, враг вокруг, и форма пришла в негодность. Фронт далеко, и новую получить, может, придется не скоро. Но вы ее еще увидите, я вам клянусь!

И теперь, когда выяснилось, что до конца дня женщины с детьми могут добраться до жилья своих знакомых и родственников, партизаны стали торопить женщин, поскорее сажать на сани детей и уезжать. А они тем временем спрячут с глаз долой тела убитых полицаев. Канунников и Лещенко переглянулись. Значит, вот какая теперь жизнь у мирного населения под германским сапогом. Сашке очень хотелось расспросить этих женщин подробнее о том, что происходит на оккупированных территориях Советского Союза, какие беды у населения под фашистской пятой. Но людям нужно уходить, спасаться, а вопросы… И так уже многое понятно. И когда они уже всех детишек усадили в сани и приготовились помахать рукой, к лейтенанту подошел тот самый мальчонка, который пытался недавно сбежать от полицаев.

– Дяденьки партизаны, тут недалеко деревня есть, Васильево называется. Там жителей всех увезли, домов мало осталось. Там полицаи летчика нашего в плену держат. Я сам видел.

– Нашего? – удивился Канунников и присел перед мальчишкой на корточки. – Ты сам видел? Это наш советский летчик? На нем наша форма? Как ты узнал, что он наш?

– Я не маленький, – шмыгнув носом, солидно сказал паренек. – Я в райцентре видел военных наших, командиров Красной армии. У него вот здесь на воротнике такие полосочки голубые приделаны…

– Петлицы? – уточнил Канунников.

– А на каждой по три квадратика красных. А еще там полицаи пьяные хохотали и один говорил, что все, отлетался летун.

Сложнее оказалось выяснить, как попасть в эту деревушку. Мальчик, видать, хорошо знал эти места, а вот объяснить толком, где деревушка, не мог. Но лейтенант все же умудрился наводящими вопросами узнать некоторые детали рельефа местности. Оказывается, если по этой дороге вернуться назад, то там будет мостик через большой ручей. И этот ручей превращается в речушку, а возле той деревеньки старая запруда есть. И в нее прошлой весной засохший дуб упал. Так корни из воды и торчат на два человеческих роста.

– Давай вдоль ручья, – предложил Лещенко, когда сани с женщинами и детьми уехали. – Это они должны были ехать проселком, а мы верхами и так проедем. Быстрее будет.

Сашка согласился с этим планом. Стащив тела убитых полицаев на край дороги, партизаны столкнули их в овражек и забросали снегом. Чтобы сэкономить время, разведчики решили доехать до мостика по дороге. Все-таки снега на ней было меньше, чем в непролазном лесу. Ехали, держа наготове автоматы, опасаясь каждую минуту столкнуться с врагом. Но, к счастью, в это время на дороге никого не оказалось. У мостика партизаны снова углубились в лес. Теперь дело казалось простым. Просто добраться до запруды и деревеньки рядом с ней. Определить, в какой хате находятся полицаи, будет просто. Из трубы будет идти дым. А если из всех труб дым?

Но в деревне стояла гробовая тишина. Такой тишины Канунников и Лещенко не слышали нигде. Может, только на кладбище… Тишина зимнего леса, в которой не шелохнется ни одна ветка, в которой не слышны птичьи голоса, не слышен даже шелест птичьих крыльев. Партизаны из-за деревьев видели лишь часть деревеньки, стоявшей между лесом и речушкой или разлившимся ручьем перед запрудой. Привязав в лесу лошадей, разведчики двинулись к опушке. Так и есть – ни одного дымка из трубы, ни огонька в окне, ни голосов, ни звуков столярного инструмента в чьем-то дворе, ни лая собак. Домов в деревеньке было не очень много – десятка три, не больше. Но потом партизаны рассмотрели, что из-под снега виднеются не только крыши домов. Есть места, где торчат лишь почерневшие трубы печей на местах сожженных домов.

– Смотри. – Лещенко остановился и указал вправо, в сторону забора крайнего дома.

Припорошенные снегом, там лежали два собачьих трупа с оскаленными окровавленными мордами.

– Пристрелили, – кивнул Канунников. – И с людьми, как с собаками… Давай искать, где тут дом с полицаями.

Искать пришлось недолго. Присмотревшись, партизаны увидели, что над трубой крайнего дома струится на морозе поток теплого воздуха. Печку топили недавно, дымоход еще горячий.

– Давай вот как поступим. – Лейтенант остановил друга, взяв его за рукав ватной фуфайки. – Ты, Николай, вон за срубом дома пока побудь. Оттуда и хату видно хорошо, и тебе, если что, можно будет до леса добежать под прикрытием дома. Это на случай, если меня схватят или если завяжется бой с превосходящими силами врага.

– Что, тебя там брошу? – нахмурился инженер.

– А какой смысл помирать обоим сразу? – нахмурился Сашка. – А кто командиру сведения доставит? Мы в тылу врага, Коля, тут другие правила войны. Привыкай!

– Привыкай? – Инженер с интересом посмотрел на лейтенанта. – А ты в такой вот ситуации тоже меня бросишь? К лесочку побежишь, если окажется, что силы врага превосходящие?

Канунников отвел глаза, стиснув зубы, потом собрался с духом и заявил уже строгим голосом:

– Я сейчас твой командир, Николай, и это мой приказ!

– Так ты не ответил, командир, – усмехнулся Лещенко.

– Да пойми ты, что сейчас нельзя иначе, что законы войны… – начал было горячиться Сашка, но инженер снова перебил его:

– Так оставил бы ты меня, убежал бы к лесочку?

Сашка зло пнул комок снега под ногами, отошел на несколько шагов, глядя на дальний лес, потом повернулся и негромко ответил:

– Нет, я не смог бы тебя бросить, даже если бы знал, что погибнем оба.

– Ну, вот ты и ответил на все вопросы. И что тут обсуждать, – кивнул Лещенко. – Иди, я прикрываю.

Канунникову предстояло пройти три двора, чтобы подобраться к дому, в котором предположительно сейчас находились полицаи и где-то там пленный советский летчик. Пролезая в прореху в заборе, перебираясь через проломы, через поваленные тыны, лейтенант вблизи увидел следы того, что здесь произошло. Большинство дверей и окон были выбиты, на деревянных стенах следы пуль и осколков гранат. Этим домам еще повезло, а ведь с другой стороны деревушки пожарище сожрало несколько домов. Люди, куда подевались люди? Судя по всему, их погнали на работу в Германию, а может, где-то в районе устроили лагеря для гражданского населения и заставляют работать на оккупантов здесь. Зубы снова стиснулись, аж скулы от злобы свело судорогой. Фашисты! Кто вас звал сюда, кто вам дал право истреблять другие народы?! Смерть, только смерть вас ждет здесь. Никакой пощады ни оккупантам, ни их прислужникам.

Вот и двор нужного дома. То ли полицаи выбрали самый целый дом, то ли они специально не стали его разрушать, устроив себе здесь промежуточную базу во время поездок по району. Канунников не знал еще, как поставлена у немцев эта служба из предателей Родины, как вообще ведут себя оккупационные войска фашистов, много ли их. Знания командира Красной армии подсказывали, что гарнизонов очень много не может быть, да и многочисленными они тоже вряд ли будут. Гарнизоны стоят обычно в крупных городах и других населенных пунктах, а остальная территория патрулируется и обслуживается либо полицией из местных предателей, либо какими-то моторизованными силами. И конечно, активно работает немецкая тайная полиция – гестапо. Так было в Польше, наверняка такая же схема существует на оккупированных советских территориях.

У входа в дом топтался полицай с кислой физиономией, видимо, недовольный тем, что его поставили в караул, когда остальные в тепле, а может, и потягивают самогон. Лейтенант осмотрел двор. Забор местами еще стоял, а вот ворота были снесены напрочь чем-то тяжелым, может быть, танком или бронетранспортером. В центре двора стояла телега. Распряженная лошадь жевала сено, наваленное кучей в санях. Вся телега накрыта толстым слоем нападавшего снега – значит, ею не пользовались с самой осени. А вот на санях полицаи сюда приехали. И судя по тому, что лошадь одна и сани одни, их тут не очень много. Осталось выяснить, где они держат пленного летчика.

И тут выручил часовой полицай, которому просто стоять у входа было скучно и даже тоскливо. Он поправил ремень винтовки, висевшей на плече, и, пнув со злостью какую-то палку, попавшуюся под ноги, поплелся к сараю, стоявшему неподалеку. Канунников сразу обратил внимание, что к входу в сарай дорожка натоптана ногами людей. Неужели летчик там? Полицай подошел к сараю и с силой ударил сапогом в дверь, закрытую на щеколду.

– Эй, летун! – сиплым с перепоя голосом осведомился полицай. – Живой ты там или подох?

Ответа не последовало, а может быть, Канунников его просто не расслышал, находясь далеко от сарая. Полицай посмотрел в сарай через большую щель над дверью, процедил сквозь зубы какое-то матерное оскорбление и снова поплелся к дому. Сашка задумался. Лошадь не запряжена, день в самом разгаре, значит, сегодня полицаи никуда не поедут. Но чего они ждут? Может быть, немцев, может быть, немцы сами сюда приедут забрать советского летчика? Лейтенант нахмурился. Если так, то немцев можно ждать в любой момент!

Прислушиваясь к скрипу снега под ногами часового, Канунников двинулся, прикрываясь соседним забором, в сторону сарая. Но тут ему пришлось снова замереть – из дома вышел еще один полицай в форменном кителе и с топором в руке. Под навесом на большом пне он принялся колоть дрова. Видимо, в доме собрались затопить печь. Стук топора заглушал звук шагов партизана, и, воспользовавшись этим шумом, скрывавшим скрип снега под ногами, он добрался до задней стены сарая. Сарай был старый, доски почернели от времени, но партизан никак не мог найти какой-нибудь щели, через которую удалось бы заглянуть внутрь или даже окликнуть пленного летчика. Наконец такая щель нашлась в стене, где откололась часть доски.

Канунников наклонился и заглянул в щель. Он стиснул от злости зубы, а в душе его всколыхнулась новая волна ненависти к врагам и их прислужникам – предателям собственного народа. На сене лежал человек со связанными ногами и руками. На нем были только гимнастерка с голубыми петлицами и армейские бриджи. Эти мерзавцы сняли с него и летные унты, и меховой кожаный реглан, в которых летали советские летчики. Связанный человек, судя по всему, замерз до предела, но не сдавался. Он сгибал и разгибал ноги, активно шевелил стянутыми веревкой ступнями, пытался шевелить всем телом, чтобы не замерзнуть насмерть.

– Эй, летчик! – позвал Канунников тихим голосом, но пленник его не услышал, продолжал активно шевелиться.

Шелест одежды и сена, на котором связанный человек активно крутился, не давал ему возможности расслышать голос снаружи. И тогда Сашка решился. Он проскочил, стараясь не шуметь, до угла сарая, убедился, что в его сторону не смотрят оба полицая, и, отодвинув задвижку, вошел внутрь. Летчик, увидев его, замер на месте, но, видимо, истолковал появление еще одного человека с немецким автоматом в руке совсем не так. Глаза пленника блеснули ненавистью, но Канунников покачал отрицательно головой и приложил палец к губам – «тихо». Партизан присел на корточки рядом с летчиком, положил автомат и достал нож.

– Я свой, – прошептал он, перерезая веревки, стягивающие летчику руки, – лейтенант Красной армии. Сколько этих гадов в доме?

– Четверо, – едва справляясь со страшным ознобом, ответил пленный и тут же без паузы требовательно спросил: – Ты кто, партизан, в окружение попал?

– Потом, все потом, – отмахнулся Канунников, перерезая веревки на ногах пленника. Сбросив с себя полушубок и оставшись в одной рубашке и шерстяной безрукавке, которую ему когда-то дала еще в Польше Агнешка, он приказал: – Ты давай согревайся, а я попробую с этими гадами разобраться.

– Дай нож! – почти прорычал летчик, растирая кисти рук и ступни ног. – Я с тобой пойду, я им глотки резать буду!

– Куда ты! – нетерпеливо ответил партизан. – Согревайся, растирайся, в полушубок завернись, пока совсем не закоченел. Какой из тебя сейчас боец!

И тут Канунников, стоявший ближе к двери сарая, услышал снаружи скрип снега под чьими-то ногами. Кто-то не спеша приближался. В щель над дверью Канунников успел заметить шинель полицая. «Ну, вот ты и попался», – подумал лейтенант с ожесточением. Нельзя было так долго торчать здесь. И, повинуясь какой-то интуиции, он, не поворачиваясь, бросил назад на сено нож летчику. Все, теперь только бой, смерть или победа. Если Лещенко успеет прибежать и вступить в бой, то можно выкрутиться. А если не успеет? Все, больше думать и рассуждать было некогда. Теперь все решали секунды, интуиция и… удача!

Полицай, который подходил снаружи к двери, видимо, заметил, что задвижка открыта, и теперь ломал голову: он ее не закрыл или кто-то другой. И пленник все еще связанный в сарае или сбежал? Он подходил, сняв с плеча винтовку. Даже через дверь Канунников почти физически ощущал, как полицай боится. Наверное, даже не русского летчика, который мог самостоятельно освободиться и теперь напасть на него. Наверняка он больше боялся своего начальника, скорого на расправу, а может, и немцев, которые могли упечь незадачливого полицая в концлагерь.

«Все, теперь только бой, – понимал Канунников, и другого выхода нет и быть не может. – Напасть и тихо ликвидировать этого полицая не удастся, второй рубит дрова неподалеку, и стоит ему повернуть голову, как он увидит все. Двое на улице и двое в доме, но летчик освобожден и может спастись, а это главное». И с этими мыслями лейтенант резко ударил дверь ногой в тот момент, когда к ней подошел полицай с винтовкой на изготовку. Главное – выстрелить первым, и Канунников сразу нажал на спусковой крючок, как только дверь распахнулась перед незадачливым охранником.

Короткая очередь в грудь, и полицай повалился, как сноп. Сашка даже успел увидеть его расширенные от ужаса глаза. Но тянуть было нельзя, Канунников действовал, как разжимающаяся сжатая пружина. Полицай упал, и второй с топором под навесом сразу испуганно повернулся, сжав топор в руках. Сашка тут же от пояса не целясь свалил врага второй очередью и бросился в дом. Только быстрее, пока никто не очухался!

Пробегая мимо второго убитого, Канунников лишь бросил короткий взгляд на тело полицая. Он обратил внимание, что две пули попали ему в грудь и одна вошла в лоб, почти точно между глаз. Главное, знать, что за спиной не остается живых или раненых врагов. Сашка рванул входную дверь, успел вдохнуть запах застарелого пота и грязи, которым пахнуло из сеней, и тут же навстречу ему ударила автоматная очередь. Каким-то чудом лейтенант за долю секунды до того, как пули угодили в дверь, успел отпрянуть в сторону. Одна щепка отлетела и больно поранила его щеку. Канунников не задумываясь выставил ствол автомата и дал очередь внутрь «веером», чтобы охватить поражением как можно большее пространство перед собой.

«Все потеряно, неожиданного нападения не получилось, – со злостью подумал Сашка. Он вытащил из автомата опустевший магазин и вставил полный. – Надо что-то придумать, предпринять. Конечно, у полицаев нет рации или полевого телефона, протянутого от немцев в эту глушь. Помощи они попросить не смогут, но вот немцы запросто могут появиться здесь в любую минуту». Выждав несколько секунд, Канунников быстро высунул голову, бросив взгляд в сени, и снова спрятался за дверным проемом. Сени пусты, дверь в хату закрыта. Что делать, ворваться в сени, рывком открыть дверь и дать очередь внутрь? Много телодвижений, и требуется хотя бы одной рукой открыть дверь. А оружие для точной стрельбы держать следует двумя руками. «Меня прошьют насквозь, как только я открою дверь. Я буду как на ладони», – понимал лейтенант всю безрассудность этой идеи. Мысли метались в голове, и он никак не мог придумать, как ему поступить.

И тут где-то сбоку раздался винтовочный выстрел, а потом человеческий крик, который больше был похож на звериный. Лейтенант бросился к сараю, куда выходило окно из дома, и увидел, что на снегу прямо под раскрытым настежь окном лежит полицай, рядом валяется его винтовка, а на нем сверху босой в одной гимнастерке летчик, который с рычанием из последних сил бьет врага ножом. Первое, что пришло в голову партизану, – что сейчас из открытого окна высунется ствол автомата и летчика убьют. И Канунников никак не успевал подоспеть на помощь.

Подоспел Лещенко. Он вдруг поднялся в полный рост из-за покосившегося забора, вскинул автомат и дал длинную очередь по окну. И тут же из оконного проема беспомощно свесились руки и на снег упал немецкий автомат. Четвертый полицай, видимо главный в этой четверке предателей, висел в окне, одетый в нательную рубаху, на которой быстро проступала кровь. Канунников снова бросился к двери, чтобы убедиться, что в доме нет больше никого из врагов.

– Тащи сюда летчика! – крикнул лейтенант, взяв за ноги убитого полицая, и, перевалив его через подоконник, выбросил тело наружу.

Канунников закрыл окно и вытер вспотевший лоб. Здесь было тепло, лежали шинели полицаев, а на кровати красовалась кожаная меховая летная куртка и на полу меховые летные унты. Наверняка это все принадлежало пленному. Дверь распахнулась, и, опираясь на Лещенко, в комнату ввалился летчик.

– Сейчас отогреем, – заверил инженер. – Печку растопим, согреем воды…

– Уходить надо, – помотал головой летчик. – Они гонца послали еще утром к немцам обо мне доложить.

– Не доедешь же! – с сомнением посмотрел Канунников на белые ноги летчика.

– Доеду, не такое приходилось терпеть. Я полярный летчик. Вы мне выпить дайте и в теплое одеться.

Через пятнадцать минут Канунников умудрился оседлать лошадь, которая стояла возле саней. Под навесом, к счастью, нашлось старенькое седло. Утеплив, насколько это было возможно, летчика, налив ему сто граммов самогона из найденной на столе полицаев бутылки, его усадили в седло. Несмотря на озноб и осоловелость, летчик все же забрал из дома автомат и полные магазины к нему, повесив оружие себе на шею. Назвался он старшим лейтенантом Седовым Павлом Андреевичем и успел рассказать, что воюет с первых дней войны и за это время лично сбил четыре немецких самолета и шесть в группе. И что сбит он был впервые.

– Если бы не так далеко от линии фронта, дотянул бы до своих, – с горечью говорил Седов. – Машину жалко. Сроднился я со своим «ишачком».

Старшего лейтенанта Седова вчера отправили на разведку в немецкие тылы. На самолете была установлена фотоаппаратура, и старший лейтенант должен был зафиксировать переброску немецких войск на участке армии, чтобы командование могло планировать дальнейшие операции. Он уже возвращался назад, когда на него налетели два «мессера». Разгорелся воздушный бой, и одного Седов сбил почти сразу, а второму сумел повредить то ли мотор, то ли у того появились проблемы с рулями высоты. Одним словом, и второй немец выбыл из боя, но у советского самолета вдруг упала тяга, двигатель стал давать перебои, и пришлось идти на вынужденную посадку. Аппаратуру снять Седов успел и спрятать ее в дупле дерева неподалеку, но вскоре попался в руки полицаев, по ошибке приняв их за своих, когда услышал голоса. Это потом он узнал из разговоров предателей, что они видели посадку советского самолета и направились к нему, чтобы захватить в плен пилота.

Через час Седов, хорошо ориентируясь на местности, которую он перед полетом изучал по карте, привел партизан к месту посадки. Самолет, зарывшись в снег шасси, стоял на опушке. Летчик пытался развернуть машину, чтобы можно было попробовать снова взлететь, если удастся устранить неполадку, но мотор самолета окончательно заглох.

– Тихо! – вдруг приказал Канунников и поднял руку.

Неподалеку стал слышен звук мотоциклетных моторов. Партизанам пришлось отвести лошадей глубже в лес. Не прошло и нескольких минут, как к самолету подъехала группа немецких мотоциклистов и большая черная легковая машина. Партизаны залегли за деревьями, держа оружие на изготовку, и стали наблюдать, как немецкие автоматчики осматриваются вокруг, а два немецких офицера подошли к самолету. Судя по жестикуляции, они обсуждали, как можно отбуксировать самолет куда-то в другое место. Возможно, на немецкий аэродром.

– В три автомата мы их, пожалуй, положим! – предложил Лещенко. – Ишь, мечтают наш самолет заграбастать!

– А вон два пулемета на мотоциклах видишь? – покачал головой Канунников. – Нельзя нам ввязываться в долгий бой. На шум слетятся каратели!

– И тогда самолет точно потеряем, – добавил летчик. – Это они сейчас примеряются, как его вывезти отсюда. А дело это непростое. И зима, и дороги хорошей нет. Тягач нужен, везти придется не напрямик, а кругом, через большой автомобильный мост. Есть тут такой километрах в десяти. Они сюда проехали по старенькому мосту, по которому ни грузовик не проедет, ни самолет не протащишь тягачом.