Читать книгу: «Я скоро проснусь»
– Как тебе вообще пришла в голову эта идея? – спросил Макс, сдувая пенную шапку со стакана пива.
Толпа футбольных фанатов столпилась вокруг телевизора и разочарованно ревела, сотрясая стены бара. Их крики заглушили мой ответ:
– Я увидел её во сне, – признался я с неловкой улыбкой.
Ответ звучал настолько банально, что в любом другом контексте мог бы стоить мне должности главы креативного отдела. К счастью, его слышал только Макс.
В нашей дружбе я был уверен даже больше, чем в завтрашнем восходе солнца. Мы всё ещё сидели вдвоем в баре и праздновали очередной удачный контракт с группой толстосумов – несмотря на то, что теперь я был начальником, а он всё ещё мелкий клерк.
Правда, теперь он не бегал по поручениям для своего старого шефа с двойным подбородком. Максу было тридцать пять, он начал лысеть, а его университетский приятель, с которым он когда-то пил пиво после пар, стал его боссом.
Если наша дружба пережила это, то пусть хоть завтра солнце упадёт с неба – Макс всё равно останется единственным человеком, на которого я могу положиться.
– Да не гони, Менделеев хренов, – расхохотался он и боднул меня плечом так, что я едва не свалился со стула. – Никогда не поверю, что всю концепцию тебе Морфей нашептал.
– Не всю, конечно, – признал я. – Но ключевые образы: красные туфли, алый силуэт птицы, восход. А дальше – знаешь, включается природный талант и честно заработанные потом и бессонными ночами навыки.
Я самодовольно отхлебнул пиво, а Макс тем временем плавно перешёл к рассказу о девушке, которую подцепил в клубе накануне. Теперь он не заткнётся до приезда такси.
Мои сны с детства были яркими. Всё, что я впитывал за день – книжки, мультики, ругань соседей, обрывки взрослых разговоров, страшилки, которыми делились во дворе старшие дети – к ночи преломлялось в сознании, сливаясь в единое полотно под холодным светом луны.
Я видел города, столь волшебные, что даже сейчас при воспоминании о них захватывает дыхание. А монстры, ночные чудовища – вытянутые, перекошенные ведьмы из сухих веток и пыльных тряпок с бабушкиного чердака – до сих пор вызывают мурашки в основании черепа.
С детства мне говорили, что с возрастом всё становится скучным: краски тускнеют, жизнь приедается. Бытовуха пожирает даже сны. Я ждал этого с ужасом.
Но хотя образы менялись – ковбои и динозавры уступали место русалкам и нуарным незнакомкам – яркость снов не угасала.
Порой, открывая утром глаза, я испытывал гнетущую тоску по миру грёз, настолько, что жалел: моя настоящая жизнь ещё не закончилась.
Я верил, по-детски, что после смерти проснусь под деревом, на залитым солнцем зеленом холме, и увижу город, полный чудес, где меня ждут приключения.
Но это потом. А пока – дети, которых нужно отвезти в детский сад и костюм, который нужно закинуть в химчистку. Главное не перепутать.
Наверное, именно эта особенность и привела меня в рекламный бизнес.
Подростком я пытался писать истории, вдохновляясь своими снами. Хотел приоткрыть другим дверь в тот волшебный, странный, внутренний мир. Но мне не хватало усидчивости.
То, что во сне казалось логичным и захватывающим, при попытке перенести на бумагу разваливалось на бессвязные, пульсирующие фрагменты.
Выходили лишь яркие, но бессмысленные обрывки. На полноценную историю их не хватало.
Зато теперь, щелкая по каналам или листая новостную ленту, я то и дело натыкаюсь на образы из тех самых снов – они продают очередной бессмысленный товар очередному уставшему человеку, обещая превратить его серую жизнь в захватывающий мир грез.
Прошла неделя после заключения той самой сделки, которую коллеги по индустрии уже называли «сделкой года». Всё шло как обычно.
Пока однажды утром я не проснулся с тягостным, тревожным ощущением, сжимающей грудную клетку. Первая мысль была банальной и панической: «Я слишком молод, чтобы умереть от инфаркта». Но паника длилась всего несколько секунд – кровь, гудевшая в ушах, постепенно улеглась, и я смог расслышать собственные мысли.
Причиной тревоги был сон.
Он оставил после себя неприятное, почти физическое послевкусие – словно я всю ночь жевал мокрую бумагу. При этом во сне не было ничего пугающего. Совсем ничего. Он ничем не отличался от реальности. И именно это пугало сильнее всего.
Ни один вурдалак, разрывающий прохожих на части, не вызывал бы у меня такого ужаса, как эта… посредственность.
Во сне я стоял у стола своей секретарши Сони и слушал Петра Валентиновича – моего непосредственного начальника – как он в тысячный раз разглагольствовал о дочери. Игнорировать его было невозможно, поэтому я изо всех сил делал вид, будто мне не безразлична судьба его полной старой девы, которую наконец удалось выдать замуж. За какого-то бедолагу, которому, скорее всего, вскоре предстоит вступить и в нашу саблезубую семейку рекламщиков.
– …обошлось в целое состояние, – гремел Пётр Валентинович, потрясая своим массивным животом. – Такая пышная юбка! А на рукавах – цветы, вот тут!
Он махнул рукой, изображая рукав, и, конечно же, задел чашку кофе, с которой таскался по всему офису, оставляя липкие следы на каждом столе. Кофе полетел на документы – свежие распечатки презентации, которую я должен был показать клиентам через пять минут. Презентация, над которой я работал месяц.
И тут я проснулся. Прикованный к кровати липким, иррациональным ужасом.
Не от самого происшествия – даже если бы это случилось в действительности, я бы выкрутился. За годы в бизнесе меня не смог бы остановить даже торнадо, уносящий презентацию к Жевунам. Что уж говорить о пролитом кофе.
Нет, ужас вызвал сам факт: такая до отвращения обыденная сцена вклинилась в мой яркий, безумный фейерверк снов – где обычно бушуют детективы, охотящиеся на серийных убийц, мифологические герои сражаются с неописуемыми чудовищами, а прекрасные пленницы томятся в далеких гаремах на фоне закатного неба.
Неужели я дожил до этого момента?
Так выглядит старость?
Даже несмотря на то, что уже следующей ночью я прятался в шкафу от ворвавшихся в квартиру инопланетян, зажимая рот паникующей жене, воспоминание о странно-банальном сне не отпускало.
Всю неделю мои мысли снова и снова возвращались к коричневым каплям кофе на испуганном лице Сони.
И холодный страх снова и снова сжимал сердце.
До того самого момента, как Пётр Валентинович поймал меня возле стола Сони, я спешил на презентацию – остановился лишь на секунду, чтобы забрать распечатки брошюр. Но перечить начальству не входило в мои привычки. Я замер, краем глаза косясь на большие офисные часы, и изобразил заинтересованность темой, которую слышал уже десятки раз. Моя жена, к слову, давно купила подарок и даже подписала открытку от моего имени – с нарочитой любезностью, в духе: «Желаем счастья вашей милой принцессе».
И тут меня накрыло. Странное, липкое ощущение дежавю. Я уже стоял здесь. В этом самом месте. В эту самую секунду.
Нельзя было показать замешательство. Мнительный Пётр Валентинович мгновенно бы уловил не тот взгляд, не то выражение лица – и тут же решил бы, что я не одобряю брак его ненаглядной дочери. Поэтому я натянул ухмылку и приготовился слушать.
– Это чёртово платье обошлось мне в целое состояние, – начал он, как по сценарию.
Меня будто молния пронзила. Всё замерло. Мой взгляд приковала его аляповатая чашка с детским смайликом и надписью “Daddy”, как будто дарительнице было пять лет, а не на сорок больше.
Она стояла на верхней полке Сониного стола. Чёрная жидкость внутри поблёскивала под яркой офисной лампой.
– Такая пышная юбка! А на рукавах – цветы, вот тут!
Слова тянулись, как в слоумо. Его движения – медленные, текучие. А мои – резкие и точные. Одной рукой я успел перехватить падающую чашку, второй – на всякий случай – сдёрнул со стола документы. Почти синхронно.
Пётр Валентинович застыл с открытым ртом. Соня тоже. Та же поза, тот же испуганный взгляд, что и во сне, только теперь на её лице не было разводов растворимого кофе – только веснушки.
Я поставил чашку обратно и сделал вид, будто ничего необычного не произошло. Хотя у самого дрожали колени.
– Ничего себе, – наконец выдохнул Пётр Валентинович. – Не знал, что у меня в отделе работает этот, как его… Человек-Паук! А вы знали, Сонечка?
Она нервно захихикала. Я смущённо улыбнулся, помахал папкой с брошюрами и поспешил к выходу – на презентацию, которая давала мне повод ещё какое-то время не думать о том, что, чёрт возьми, сейчас произошло.
Меня никогда не интересовали суеверия. У меня просто не было на них времени. Астрология – чушь или нет? Правда ли, что чёрные кошки приносят несчастье? Через какое плечо правильно плевать – левое или правое? Всё это витало где-то рядом, но никогда не касалось лично меня.
Я краем уха слышал, как подруги моей жены объясняли мои странности тем, что я родился в конце января. Это не вызывало у меня ни раздражения, ни умиления. Просто… было. Люди тратили время на всякую ерунду – точно так же, как тратили его на сериалы, которые мне не нравились. У них были свои наивные убеждения – точно так же, как у них были вкусы в одежде, еде, музыке.
Если сверхъестественное не могло предложить мне хотя бы драконов или оборотней, я не собирался тратить силы на жалкие объедки фантазии – шепчущиеся звёзды и расклады игральных карт итальянских вельмож.
Я просто жил. Без всех этих размышлений.
Поэтому первым моим порывом было убедить себя, что это совпадение. Никакого сна не было – просто сбой в несовершенной системе под названием человеческий мозг. Разве не так наука объясняет феномен дежавю?
Да, у меня просто хорошая реакция. Вот и всё.
И жизнь шла дальше.
Серые будни сменяли друг друга, как кадры в плохо смонтированном ролике: встреча за встречей, проект за проектом, фуршет за фуршетом. Лишь по ночам жизнь снова приобретала краски. Рваные, сумбурные приключения, наполненные запахами, светом и абсурдом. Незнакомцы, герои телеэкранов и давно умершие знакомые – все они появлялись в самых неожиданных обстоятельствах. В одну ночь я воскрешал Курта Кобейна в компании его скандальной вдовы Кортни Лав, а затем мы втроём скрывались от обезумевших папарацци в Средиземье.
Словом, всё вернулось на круги своя, и я почти забыл о том посредственном сне. Тем более, что появились новые поводы для тревог.
После долгожданной свадьбы в офисе появился новоиспечённый зять Петра Валентиновича. Загар, оставшийся после медового месяца, ещё не успел сойти, а ему уже выделили рабочее место.
И его нянькой, разумеется, назначили меня.
Все вокруг уверяли, что это хороший знак. Макс, играя в Коломбо, строил заговоры за кружкой пива:
– Муженёк – на твоё место, – загибал он пальцы. – Ты – на место Валентиныча. А сам он – на дачу, нянчить внуков.
Я самодовольно улыбался, одновременно пытаясь изгнать из себя демона сомнения. После стольких лет успешной карьеры я всё ещё не верил в себя. Не то чтобы синдром самозванца мешал двигаться вперёд – напротив, именно в борьбе с ним я подгонял себя, не давая расслабиться. Но сколько лет жизни он уже сожрал? Сколько седых волос прибавил, насколько истощил сердце, сжимая его тревогой и наполняя тупым страхом полость под рёбрами?
Да, я на пороге больших перемен. Если Пётр Валентинович и правда готовит меня себе на замену – я стану самым молодым начальником в истории компании. Обложки профильных журналов, интервью, завистливые взгляды – всё это будет моим.
Но… если нет?
Моя жизнь, по сути, не изменится. Она и так хороша. Но логика не справлялась с иррациональным страхом: стоило представить провал – и сердце начинало колотиться, будто за мной гнался голодный тигр.
И я ничего не мог с этим поделать. Разве что снова сбежать – в очередное сновидение.
Стук моих каблуков разносился по пустой ночной улице. Изо рта вырывался пар, растворяясь в грязно-жёлтом свете фонарей. Юбка была слишком короткой для такой погоды. Сегодня я – девушка, быстрой походкой разрезающая темноту ночного спального района. Меня кто-то преследовал.
Я почувствовал, как чья-то сильная мужская рука резко сжала мое плечо и развернула меня на 180 градусов.
Уши заложило от шквала аплодисментов и восторженных возгласов. Я зажмурился, и вовремя – в лицо ударила струя конфетти.
Я стоял посреди офиса. Вокруг собрались все коллеги.
В панике дёрнулся поправить юбку – но на мне были привычные серые брюки.
Мы что-то празднуем?
Все взгляды были прикованы ко мне, а на спину сыпались одобрительные хлопки. Щека горела от разноцветных следов поздравительных поцелуев.
Макс повис у меня на плече:
– Я же тебе говорил! – прокричал он прямо в ухо, стараясь перекричать музыку. – Слушай дядю Макса, мальчик, и всё будет хорошо!
Когда я открыл глаза, солнце было ярко-красным – рассвет только начинался. Жена мирно посапывала рядом, подтянув колени к подбородку.
Хотя сон вновь ничем не отличался от реальности – даже рисунок на потолочной плитке был точь-в-точь как у нас в офисе, – в груди больше не было того ледяного ужаса. Наоборот, я с удивлением почувствовал облегчение и впервые с момента появления «женишка» в офисе сумел по-настоящему расслабиться, позволяя матрасу вобрать в себя мое усталое тело. Спокойствие было непробиваемым. Я улыбнулся солнечному свету, проникающему в комнату через плохо задернутые занавески, и приятное тепло наполнило меня. Я вновь провалился в сон.
Да, я прекрасно понимал: этот короткий сон ничего не гарантировал. Моё уставшее сознание просто перебирало возможные сценарии и выдало тот, который помог бы сэкономить силы, убрав источник тревоги. Я повторял это себе при каждом удобном случае.
Но, как ни странно, тревога больше не возвращалась. Я просто перестал быть способным волноваться по этому поводу. Будто сон отключил саму возможность беспокоиться.
И это было настоящим благословением.
Панические приступы никогда не помогали мне работать. А ведь даже если Пётр Валентинович и не собирался передавать мне своё кресло, единственное, что я мог предложить ему, – это собственная работоспособность. С моей новоприобретённой невозмутимостью это оказалось непривычно легко.
Всё произошло точно так же, как в тот раз. В разгар вечеринки по случаю моего повышения я вдруг поймал себя на странном, щекочущем ощущении: всё это уже было. Поцелуи в щёку, отвратительная, но популярная песня, рвущая динамики старенького офисного радио, и Макс, повисший у меня на плече.
Я стал большим начальником. До тридцати пяти оставалось ещё полгода. Грандиозный успех.
Но вместе с новым кабинетом пришла и новая, куда более тяжёлая ноша. Теперь я понимал, как Пётру Валентиновичу удалось отрастить такое огромное брюхо: бесконечные встречи, переговоры, деловые ужины, презентации – я перестал успевать даже заглядывать в спортзал. Новенькая беговая дорожка, которую я с воодушевлением поставил в своём обновлённом кабинете, уже покрылась толстым слоем пыли.
Но не только моя фигура подвергалась испытаниям.
Не поймите меня неправильно: я очень уважаю Петра Валентиновича. В мире рекламы он был для меня вроде отца. И как и все отцы, он безнадежно устарел. Так что перемены были неизбежны.
Решив преобразовать компанию, я почти перестал появляться дома. Порой засыпал прямо за рабочим столом.
В одну из таких ночей всё повторилось вновь.
Я смотрел на экран своего смартфона и, уже находясь внутри сна, удивлялся тому, насколько отчётливо видел время и дату. Ведь, говорят, во сне невозможно разглядеть надписи – разве не так?
Был разгар рабочего дня, но я поднимался в лифте собственного дома.
Сознание того, что я сплю, было кристально ясным, однако это нисколько не меняло болезненную реальность происходящего. Я не просыпался, и привычная обстановка парадной не сменилась на следующий эпизод грёз. Повторяя себе, что во сне могу делать всё, что угодно, я подошёл к двери квартиры, вставил ключ в замок и вошёл внутрь.
Из спальни доносилась музыка. Я сразу узнал мелодию: Songs for Swingin’ Lovers! – жемчужина моей коллекции. Love Is Here to Stay наполняла атмосферу сюрреалистическим флером. Жена почти не слушала музыку, предпочитая фоновый гул телевизора, который создавал иллюзию компании. Подходя к двери спальни, я ощущал странную смесь страха и гнева, сплавившихся в нечто первобытное. Мне хотелось зарычать и вцепиться в горло невидимому врагу, хотя я не понимал – почему.
Я толкнул дверь. Она медленно открылась.
За громкой музыкой любовники не заметили моего появления. Макс, совершенно голый, стоял на кровати, размахивая бутылкой шампанского и смеясь. Между его ног, растрёпанная, потная, с помадой размазанной по губам, лежала моя жена – такая же обнажённая, с усталой и довольной улыбкой.
Меня вырвал из сна собственный крик – пронзительный, полный боли. Сердце стучало в ушах. Лишь спустя несколько секунд я понял кричал я не только во сне.
Судя по испуганному лицу Сони, появившемуся в дверном проёме, кричал я довольно громко.
– Всё нормально, – прохрипел я, бросив взгляд на настенные часы.
Я проспал начало рабочего дня. Шея не поворачивалась, спина ныла. Я пошевелил мышкой, экран засветился. Уголок дисплея показал дату. Те же самые цифры, что я видел во сне.
“Сегодня. Это случится сегодня.”
Я резко замотал головой, пытаясь вытолкнуть этот бред из головы.
– Вещих снов не бывает, – пробормотал я, открывая рабочую почту.
– Что? – переспросила Соня, всё ещё стоявшая в дверях, ожидая распоряжений.
– Ничего, – натянуто улыбнулся я. – Скажи Максу, пусть зайдёт ко мне. У меня есть предложения по его проекту.
Соня кивнула и вышла.
Я вернулся к таблице в Excel, пальцы машинально нажимали клавиши, но мысли блуждали где-то в глубине сознания, перебирая возможные объяснения случившемуся. Ни одно не звучало убедительно.
Соня снова появилась. Одна.
– Максим Юрьевич сегодня не пришёл, – сообщила она. – Заболел.
Что-то внутри меня оборвалось с глухим щелчком.
Соня вздрогнула – будто тоже услышала его . Её взгляд застыл на моей руке. Я проследил за ним. Авторучка, которую я только что взял в руки была сломана пополам.
Закутавшись в простыню, Макс скакал вокруг меня, не умолкая ни на секунду. Я видел, как рот жены – на залитом слезами лице – то открывался, то закрывался, но единственный голос, который доходил до моего сознания, принадлежал Фрэнку Синатре:
– But our love, our love is here to stay.
Случай подобрал саундтрек к катастрофе с безупречной иронией, превращая трагедию в фарс. Жена изменилась в лице, едва услышала мой хохот – слёзы мигом исчезли, губы скривились в гневе. Как я смею смеяться, когда наша жизнь рушится у неё на глазах?
Я и сам не мог понять, почему не могу остановиться. Смех вырывался из меня судорожно, захлёстывал все тело, мешая дышать. Это была истерика. Я уже знал, что жена обвинит меня во всём – в работе на первом месте, переработках, холодности. Она была оскорбительно предсказуема.
Макс выглядел растерянным. Его испуганное лицо мелькало в поле зрения, но не могло сбить приступ.
– Дружище… – пробормотал он, пытаясь положить руку мне на плечо.
В тот момент, когда его пальцы коснулись моего пиджака, что-то внутри щёлкнуло. Будто электрический разряд прошёл по позвоночнику. Повинуясь инстинкту, я сбросил его руку и, не раздумывая, ударил. Кулак встретился с его лицом с сухим хрустом.
Комнату пронзил визг жены.
Макс не стал отвечать. Он просто сел на пол, зажимая нос, из которого хлестала кровь, и смотрел на меня. Прямо в глаза.
Мы поняли друг друга без слов.
Телефон я оставил в кабинете. Картой воспользовался лишь однажды – чтобы снять наличные в банкомате. Вероятность того, что меня будут искать, была минимальной: в конце концов, я не маленький мальчик. Но даже этого было недостаточно – я хотел свести риски к нулю.
Я не хотел видеть никого.
Не сейчас.
А может, и никогда.
Слушать все эти обязательные, как по учебнику, фразы – «Жизнь продолжается», «Ни ты первый, ни ты последний» – не было ни сил, ни желания.
Я снял номер в дешевом хостеле на самой окраине города. Хотя хостелом это здание называлось чисто формально – больше оно походило на барак, видимо, еще дореволюционной постройки.
Справа от моей комнаты жили шумные мигранты, с трудом говорящие по-русски. С другой стороны – совсем не разговаривающие местные, похожие на привидения: вялые, осунувшиеся, всегда где-то дремлющие, пропитанные запахом дурмана.
Никому и в голову бы не пришло искать меня в таком месте.
Даже если кто-то из прежней жизни случайно забредёт в этот район, он вряд ли узнает во мне себя прежнего – с длинными волосами и бородой, в мешковатых джинсах и застиранной футболке из местного секонд-хенда.
Я сильно похудел. Теперь я почти не отличался от своих "левых" соседей. Те же впалые щёки, те же тени под глазами. Разве что у них всё это – следствие распада, а у меня – сознательный выбор.
Я отказался от сна.
Сама мысль о второй реальности, скрывающейся под пестрыми узорами моих грёз, вызывала у меня животный ужас. Каждый раз, когда я начинал клевать носом, страх выталкивал меня обратно – с бешеным сердцебиением, с приступом тошноты. Хотелось бежать. Даже из этого зловонного убежища.
Но как сбежать от снов?
Моя диета состояла из чёрного кофе, сигарет и клубничного йогурта. Иногда – вишнёвого.
Я почти ничего не делал. Желание спать превращалось в битое стекло, заполнявшее мою черепную коробку. Даже если бы я хотел чем-то заняться, разум попросту отказался бы сотрудничать. Я мог только бездумно пялиться в экран телевизора, время от времени улавливая в пёстрых рекламных роликах обрывки фраз, которые пробуждали в памяти давно забытые сны.
Спустя полторы недели борьбы со сном я купил двадцать четыре механических будильника – самых громких, какие только нашёл. Заводил по одному на каждый час суток, на всякий случай.
Только через несколько дней, в редкий момент прояснения, я понял, что мог бы обойтись и одним, просто заводя его после каждого пробуждения. Но я бы купил все будильники мира, если бы это могло спасти меня от следующего предсказания.
Когда природа всё же брала верх, и я проваливался в тяжёлый, липкий сон, передо мной разворачивались лихорадочные, отрывочные сны – пёстрая мешанина из крови, секса и фэнтезийных пейзажей. Я просыпался в ужасе от осознания, что вновь проиграл, вновь поддался своей слабости. Но тут же накатывала волна благодарности: хотя бы в этот раз сон был полётом над сказочным лесом, на опушке которого паслись розовые единороги с блестящими сиреневыми гривами, а не чем-то, что я мог бы связать с моей мерзкой повседневностью.
Я всё ещё цеплялся за попытки рационального объяснения происходящего. Если сны – всего лишь переработка дневных впечатлений, попытка разума расставить всё по полочкам и облегчить существование телу, к которому он по прихоти судьбы прикреплён, значит, стоит лишь запереть себя в четырёх стенах и перестать думать хоть о чём-то – кроме сюжета дурацких сериалов, идущих по телепрограмме. Тогда в моих снах не останется ничего, связанного с реальностью. Потому что моей жизни больше не существовало. Вокруг меня не было никого. Я сам исчез.
Я стал наблюдателем.
Наяву я смотрел на плохую игру актёров, изображающих великих детективов. А в минуты слабости сам шёл по следу таинственного преступника, зверства которого успевал остановить лишь прозвеневший вовремя будильник.
Когда я всё-таки выбирался из темноты своей комнаты, то украдкой наблюдал за соседями. Втайне надеялся разузнать, нет ли у них чего-нибудь посильнее кофе – чего-то, что могло бы эффективно бороться со сном. Но стимуляторы были не в их вкусе: напротив, мои бледные товарищи предпочитали прятаться от реальности в мире грёз.
Когда-то я бы их понял. Но теперь Морфей стал моим злейшим врагом.
Можно было бы расспросить их о происхождении их мутного, желтоватого зелья – возможно, у поставщика найдётся и то, что нужно мне. Но каждый раз, когда я пытался набраться сил для разговора, слова застревали в горле. Не выходили. Я не хотел быть связан ни с одним человеком на этой планете. Ни единым словом.
Даже когда наши взгляды случайно встречались, я ощущал почти физическую боль.
И ужас. Беспричинный, неописуемый, липкий страх. Казалось, эти люди могут настигнуть меня… во снах.
Со временем я стал выходить из комнаты только по ночам – чтобы свести любые контакты с внешним миром к абсолютному минимуму. Даже на заправке напротив барака, где я закупался всем необходимым, я перестал смотреть кассирам в лицо.
Но все мои ухищрения были напрасны. А может, даже усугубили ситуацию.
Я думал, что просто прикрою глаза – на секунду. Дам им отдохнуть. Но поднять веки обратно оказалось невозможным. С тем же успехом я мог бы попробовать поднять грузовик.
Сидя на скамейке перед зданием хостела, я смотрел, как по улице неспешно шествует стадо слонов. За заправкой, возвышаясь над кронами деревьев, маячили головы двух жирафов. А вдали, на пустыре, под присмотром львиц резвились львята. Такие сны я нередко видел в детстве – тогда, когда страдал от того, что единственными животными на улице были бродячие собаки да облезлые кошки.
Увидев, что солнце уже высоко в небе, я поспешил укрыться в своей комнате – пока кто-нибудь из соседей не решил заговорить со мной. Но, открыв дверь, я увидел не свою келью, а кухню.
На кухне стоял один из соседей – пожилой, потасканный мужчина лет шестидесяти. Я так и не понял, кто он: мигрант? наркоман? Возможно, существовала ещё какая-то подкатегория обитателей хостела, к которой он принадлежал, но которую я пока не успел распознать. Он не выглядел болезненно бледным, как другие, и не был сонным. Говорил по-русски без акцента и, казалось, сновал по бараку из комнаты в комнату: то предлагал помощь, то просто болтал.
Со мной он тоже пытался заговорить – но мне всегда удавалось улизнуть, ограничившись нечленораздельным бормотанием.
И сейчас он шёл на меня с ножом.
Будильник выдернул меня из сна.
Сон был странным. Но отвратительное чувство реальности снова заполнило мой пересохший рот.
Глядя на огрызок ясного, ярко-синего неба за окном, я понял: пора покинуть своё убежище. Навсегда.
Поспешно побросал свои жалкие пожитки в сумку и пулей вылетел из комнаты.
Мне почти удалось добраться до прихожей, когда входные двери распахнулись, и внутрь ворвалась шумная компания. Они кричали, смеялись, ругались между собой на незнакомом языке и пытались протащить в узкий коридор огромный диван.
Волна тел вжала меня в стену. Я мешал им, но не мог сдвинуться. Со всех сторон сыпались слова, звуки, команды – ничего не понятно. Один из мужчин, указывая на дверь кухни, всё повторял одно и то же слово.
– Нет, – замотал я головой. – Не могу.
Я пытался жестами показать, что мне нужно на выход. Но он не слушал.
Поняв, что я такой же несговорчивый и упрямый, как этот диван, он с силой втолкнул меня в кухню и захлопнул дверь.
Я попытался открыть её, но с другой стороны кто-то мощной рукой удерживал её, пока я бессильно колотил в деревянное полотно.
– О нет-нет, слишком рано, – раздался за спиной сиплый мужской голос.
Заранее зная, что всё бесполезно, я в последний раз всем телом бросился на дверь. Она натужно скрипнула под моим весом, но не поддалась. Перед внутренним взором вспыхнуло воспоминание – блестящее лезвие и до абсурда добрые, тускло-серые глаза.
Я медленно обернулся. Его морщинистое лицо снова оказалось передо мной. Глубокие складки у глаз подсказывали, что безумец улыбается искренне, почти ласково, направляя на меня кончик большого кухонного ножа.
– Мне нужно, чтобы вы ушли, – добродушно прохрипел он и сделал шаг в мою сторону.
Я прижался спиной к двери, но она вновь лишь скрипнула. Старик нахмурился – и резко пошёл на меня. Времени не было. Я рванулся навстречу, пытаясь выхватить нож.
К моему удивлению, он почти не сопротивлялся. Почти сразу рукоять оказалась у меня в руках. Я уже собирался отбросить нож, как вдруг раздался странный, влажный звук. Старик громко выдохнул. Его глаза расширились и уставились на меня с каким-то немым изумлением.
Я опустил взгляд. В моих руках был нож, залитый кровью.
“Как странно…совсем не больно.”
Раскрыв ладонь, я начал судорожно ощупывать себя.
Нож с глухим стуком упал на деревянный пол. Старик начал оседать. И только тогда я заметил за его спиной большой, шоколадный торт.
– День рождения… у меня… – зачем-то хрипло пояснил он, зажимая рану под грудью. – Хотел нарезать… чтобы всем хватило…
Я стоял в крохотной, загаженной кухне и смотрел на красное пятно, которое стремительно разливаясь по полу поглощало застарелую липкую грязь.
«Наверняка, это не первая поножовщина в этих стенах», – промелькнуло в голове. Мысль прозвучала насмешливым голосом Макса.
– Я скоро проснусь, – сказал я ошарашенному старику – и снова поднял нож.
Он попытался отползти, как будто ему было куда.
Я старался изобразить что-то похожее на добродушную улыбку и повторил чуть громче:
– Я скоро проснусь.
Когда лезвие вошло в первый глаз, я ничего не почувствовал. Второй удар последовал почти сразу. Я хотел продолжать, намеревался завершить начатое. Но в ту секунду, когда я выдернул нож из своей левой глазницы, горячая темнота смешалась с судорожной болью и сбила меня с ног.
Меня накрыла мускусная, плотная волна. Волна тел. Я больше ничего не видел – только чувствовал, как они наваливаются, прижимают к земле, выкручивают руки, вырывают нож.
Наверное, соседи услышали крики и ворвались в комнату, не дав мне закончить.
Они не дали мне проснуться.
Теперь я блуждаю в холодной, влажной темноте, которую они упорно называют «палатой».
Голоса не умолкают. Они продолжают задавать вопросы – снова и снова, пробуждая в сознании образы, которых я не хочу видеть.
Иногда в потоке чужих, гнусавых нотаций мне чудится голос жены. Сначала она плакала. Потом просто рассказывала о детях. Со временем её голос стал редким, невнятным… а потом и вовсе затих.
Макс приходит иногда. Или не приходит. Я больше не знаю, как отличить настоящего Макса от того, что озвучивает мои собственные мысли.
Но однажды, после его очередного полупризрачного визита, я нащупал в темноте знакомый продолговатый предмет.
Шариковая ручка.
Удар в ухо оказался гораздо больнее, чем в глаз. Пламя боли охватило всю голову после первого же удара. Но я продолжу, чего бы мне это не стоило.
Я должен проснуться.
