Читать книгу: «Отдать якорь. Рассказы и мифы»

Вася из Сенегала

В 1974 году зашли мы в столицу Сенегала город Дакар. Это был пункт сбора армады научно-исследовательских судов, участвовавших в тот год в международном тропическом эксперименте под забытой уже многими аббревиатурой АТЭП.

Конечно же, я не буду вдаваться в подробности этого глобального эксперимента, поскольку он носил специфический, научный характер, и мы – экипаж белоснежного лайнера «Профессор Визе», хотя и были участниками того процесса, но более походили на сторонних наблюдателей, неведающих тонкостей всей интернациональной научной кухни. Единственное, что я знаю точно, – мы хотели поймать за хвост матушку-природу и выведать у неё некоторые тайны земного климата и его долговременных тенденций. Есть мнение, что зарождение воздушных стихий, влияющих на формирование климата, происходит именно в приэкваториальной зоне – в поясе тропической конвергенции (воздушно-теплового обмена океана с атмосферой). Именно в этом поясе мы и оказались и в течение четырёх месяцев выполняли свою программу научных изысканий.

Дакар был для нас местом ежемесячного сбора большинства судов, принимавших участие в эксперименте, – а было их не менее двух десятков. Стоянка рассчитывалась на четверо суток. Этого было вполне достаточно, чтобы отдохнуть, сверить данные научных изысканий (где теперь эти данные и кому они нужны?), пополнить запасы питьевой воды и продуктов.

Увольнялись мы на берег группами по три-четыре человека. Таковы были непреложные установки, спущенные нам с заоблачных номенклатурных верхов, которые блюли нравственность и честь советского человека, попавшего за границу. Считалось, что в группе, где назначался старший (как правило, партийный человек), меньше шансов совершить какое-нибудь аморальное или иное действие, порочащее облик человека новой социалистической формации. Наверное, в этом был свой резон.

Старшим нашей группы оказался Николай Иванович – старый опытный моторист, беспартийный и мой сосед по каюте. Его выбрали по возрасту и по исключительному доверию со стороны первого помощника. На судне не хватало партийных кадров, чтобы обеспечить всех увольняющихся.

Когда наша группа из трёх человек вошла в прокалённые солнцем кварталы Дакара, был уже полдень. Вокруг толкался оживлённый и говорливый африканский люд. Уже более получаса за нами следовал худой босоногий африканец, предлагая купить массивный, ярко блестящий на солнце перстень, который он постоянно протирал о цветастые шорты.

– Orum, оrum, – всё время повторял он, – only two thousand and half. It is not expensive for pure gold¹.

С нашим неумолимым отказом эта сумма медленно падала и именно в полдень дошла до полутора тысяч франков. Мы остановились, что высветило надежду в глазах у обладателя перстня.

– Пить, – сказал вдруг член нашей группы Гена Желтяков, медленно ворочая сухим языком, – надо бы где-то добыть пивка, да желательно холодного. Жажда замучила.

Продавец перстня с изумлением открыл рот:

– Don’t understand. How much you offer?²

В это самое время сидящий на тротуаре молодой сенегалец по-спортивному вскочил на ноги и подошёл к нам.

– Рад приветствовать советских людей на нашей гостеприимной земле, – чисто, по-русски произнёс он, скромно улыбаясь.

Мы растерялись.

– Откуда такое произношение? Вы что, жили в Союзе?

– Конечно, – охотно вступил в разговор сенегалец, – я учился в Ленинграде, в институте Лесгафта. Знаете?

– Как же не знать, – отозвались мы. – Сами из славного города на Неве.

– Земляки! – в восторге воскликнул ещё более обрадованный «земляк» из Сенегала. – Это надо отметить. Раздавим «мерзавца»³ на пятерых? А?

Он похлопал Николая Ивановича по плечу.

– Шучу, конечно! Кто-то здесь про пивко намекнул. Так это без проблем. Пошли, покажу отличные места.

И он повёл нас ускоряющимся шагом, постепенно перешедшим в лёгкий бег трусцой. Мы бежали гуськом вниз по утоптанным земляным улицам – в кварталы с убогими домиками, давно не знавшими ремонта и даже элементарного ухода.

– Здесь дешевле, – пояснял он, видя наше недоумение.

Наша небольшая группа еле поспевала за ним. Особенно доставалось Николаю Ивановичу, человеку в годах и далеко не спортивному.

– На хрен мне ваше пиво, если через пятьдесят метров я получу инфаркт, – причитал он, постепенно снижая темп и явно отставая.

– Не боись, прорвёмся! – обнадёживал его наш ведущий, прибавляя шаг.

Временами форвард сбавлял темп, и мы сбивались в кучу. Тогда он на ходу рассказывал нам об этапах своей ленинградской биографии, когда он учился в Институте физической культуры имени Лес-гафта. Потом он бросался в сторону во внезапно возникший проулок и тащил нас, как иголка тянет нитку в прокол тугой ткани. Складывалось впечатление, что он ходил какими-то замысловатыми кругами, и мы, в конце концов, полностью потеряли ориентировку в пространстве и только слепо следовали нашему добровольному вожатому, уже искренне боясь потерять его, так как выйти из этого однообразного лабиринта улиц и плотно стоящих домов под тростниковыми крышами казалось совершенно невозможным. Худой долговязый сенегалец в цветастых шортах, не выдерживая темпа, тоже стал отставать от нас и в десяти метрах за нашими спинами, тяжело дыша в затылок Николаю Ивановичу, истошно орал, воздевая высоко над головой свой блестящий перстень:

– One thousand! Only one thousand for pure gold!⁴

– He слушайте его, – пояснял на ходу «земляк», – здесь все врут. В Сенегале нет ни одного правдивого человека. Говорить правду я научился только у вас. И за это очень благодарен советским людям. Знаю я этих продавцов золота. Они у вашего же брата-моряка по дешёвке скупают бронзу, которая в Союзе почти ничего не стоит, а потом из неё льют всякие фигуры и украшения. Выдают, конечно, всё за благородный металл. Надрают свои штуковины до блеска и продают дуракам.

Наш добровольный гид владел русским почти безупречно. Даже Николая Ивановича шокировали некоторые обороты типа «раздавить мерзавца», «пивка для рывка» или «не боись – прорвёмся», которые он к месту употреблял. А когда мы узнали, что он был свидетелем приводнения аварийного ТУ-124⁵ на воды реки Невы, то прониклись к нему если не абсолютным доверием, то некоторым уважением как к очевидцу имевшей место героической истории. Этим он сильно подкупил нас. И мы немного отошли от неясных подозрений и не очень приятных впечатлений от захудалых, бедных кварталов столицы Сенегала, по которым мы кружили вот уже минут двадцать.

Наконец, мы углубились в грязный тенистый двор, где под сенью пыльной пальмы и окружавшего её высокого плетёного забора притулилась «забегаловка». Назвать это место баром или кафе значило не только погрешить против истины, но и обидеть европейского обывателя, привыкшего к определённым стандартам чистоты, дизайна и сервиса. В тёмной «забегаловке» толкался не менее тёмный народец – все как один повернули головы в нашу сторону, в лицах присутствующих читался тупой, плотоядный интерес. Так смотрят на ритуальных животных, приготовленных к закланию.

За грязной, липкой стойкой бара, засиженной мухами, стоял здоровенный гориллоподобный бармен в серой от пота майке, подчёркивающей вздутую буграми мускулатуру.

Он стоял к нам боком, протирая похожим на его же майку полотенцем пивной бокал из волнистого стекла. Мы видели его мясистую в тугих складках шею, его небритую щетину и его напускное равнодушие к окружающей обстановке. Он делал какие-то внутренние жевательные усилия, от чего кожа на его лице вздувалась желваками, а уши методично перемещались в возвратно-поступательном движении. Бицепс его согнутой в локте правой руки был похож на туго накаченный футбольный мяч.

Когда наш вожатый из института Лесгафта обратился к нему с вопросом, он повернул своё лицо к нам, и мы увидели совершенно жуткое бельмо на левом глазу. Было такое впечатление, что именно это бельмо и смотрело на нас своей мутной с прожелтью шаровидностью, а правый, здоровый глаз, ничего не видел. Он перебросился несколькими фразами с нашим новым знакомым и медленно кивнул головой, опустив тяжёлое веко на правый глаз. Левый, похожий на лунный глобус, всё так же мертвенно «смотрел» на нас гипнотическим взглядом. Я ощутил в спине внутренний холодок, который пробегал по позвоночнику сверху вниз. (Уже потом, когда мы делились впечатлениями, все согласились, что чувствовали нечто похожее).

Это мой старый знакомый по спортивному клубу, – пояснил наш добровольный гид, – он бывший боксёр, который никогда не знал поражений. Посылал всех в нокаут в первом же раунде. Это очень не нравилось публике, и в одном из боёв кто-то метко выстрелил ему пулькой из пневматического пистолета прямо в глаз. Он так рассвирепел, что тут же коротким хуком уложил на ринг соперника, а следом и судью. За что его, собственно, и дисквалифицировали. Сейчас он нальёт нам пивка.

И он показал нам на ближайший столик, застеленный клеёнкой цвета давно не стиранного камуфляжного хаки.

– Если честно, то пить уже неохота, – поделился своими мыслями Гена Желтяков, наш старший электрик.

– И даже наоборот, – добавил Николай Иванович, – отлить не мешало бы.

– А нет ли тут более злачных мест? – с сарказмом спросил я, – как у нас в Ленинграде.

– Как в Ленинграде, точно нет. Меня там часто угощали ваши земляки. Я это хорошо помню. И хочу отплатить тем же – хочу угостить вас. Сегодня я получил зарплату, – и он похлопал себя по заднему карману туго обтягивающих его поджарую фигуру джинсов. – Но, к сожалению, только очень крупными купюрами. У него, – и он указал на гориллоподобного бармена с бельмом на глазу, – даже сдачи нет. Поэтому я возьму у вас немного мелочи, а потом разменяю и всё отдам. Хорошо?

Он так завораживающе улыбнулся, что мы тут же согласились, но с единственным условием – в любом другом месте, только не в этом. Мы опять стали делать круги и петли по незнакомым кварталам Дакара. При заходе на очередной круг наш вожатый поведал нам, что после окончания института он приехал к себе в Сенегал и работал сначала массажистом в спортивном клубе, а потом тренером. Сейчас он главный тренер сборной команды по футболу.

– Зарплата каждый месяц, – с радостью сообщил он и опять похлопал по заднему карману своих штанов.

– Что-то я ничего не слышал про сборную Сенегала, – поделился своими мыслями заядлый болельщик Гена.

– Ещё услышишь, – развеял сомнения нашего электрика влекущий нас в неизвестность сенегалец, – готовлю команду к мировому чемпионату.

Судя по темпу нашего движения и резким изменениям его вектора, готовил он команду хорошо. И нам опять захотелось пить. Наконец, мы оказались в более приличном месте. Конечно же, если бы он привёл нас сюда сразу, то вряд ли мы согласились бы остаться и здесь. Но по сравнению с первой, новая «забегаловка» показалась немного чище и светлее. На столах был пластик, который, похоже, даже вытирали. А на витрине барной стойки красовалось несколько бутылок с бренди, виски и ещё чем-то очень импортным. Количество мух, правда, было примерно таким же, но бармен выглядел намного благообразнее. Единственно, что его портило, – постоянно бегающий жуликоватый взгляд, то и дело коротко останавливающийся на наших персонах. Но и это можно было понять: мы вторглись на территорию исключительно темнокожего царства, мы выделялись, как случайное белое пятно на кофейной скатерти Сенегала.

Наш знакомый переговорил с жуликоватым барменом и подошёл к столику, за которым мы с некоторой брезгливостью разместились.

– Всё в порядке, – возвестил он, потирая руки. – Что будем пить? Пиво – это само собой.

Он уселся за наш столик, выдрав из земляного пола соседний стул, глубоко ушедший в утрамбованную ногами посетителей почву.

– Во-первых, давайте познакомимся. Меня зовут Бхомбо Вазу. Мои друзья в Ленинграде звали меня Васей. А кликуха была у меня «бомбовоз» – Вася Бомбовоз.

– А почему Бомбовоз? – удивился Николай Иванович.

– Ну, Бхомбовазу, Бхомбоваз, Бомбовоз. Похоже? Но лучше зовите меня просто Васей.

– Русский ты выучил на «пять», – похвалил его Гена.

И Вася, тыча в тощую грудь кулаком, сразу продекламировал:

– Да будь я хоть негром преклонных годов и то, без унынья и лени…

Чтец сделал длинную паузу и вопросительно уставился на нас:

– Ну, – дальше… Маяковского проходили?

– Проходили, – признался старший нашей группы, – но про негров чего-то не помню.

– Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин, – закончил Вася и пальцем обвёл на своей курчавой голове большой овал, обозначающий «знаменитую» ленинскую лысину. Потом добродушно улыбнулся, обнажив два ряда крепких белых зубов:

– Это же классика!

– Вася, а сколько стоит здесь пиво? – неожиданно спросил Николай Иванович.

– Об этом можете не беспокоиться. Всё будет оплачено. Я только возьму у вас мелкие деньги, чтобы рассчитаться, а потом разменяю свои и отдам. Сколько у вас есть? Начнём с Николая Ивановича. Так, я понял, Вас зовут?

– У меня только крупная купюра – тысяча франков. Мелочи нет.

– Это ничего. Дело в том, что у меня ещё крупнее, – отозвался на это заявление Вася, – и у них тоже нет сдачи. Но с тысячи они дадут.

Николай Иванович вынул из брючного кармана свой кошелёк, извлёк из неё бумажную купюру и положил на стол.

– Вот, – произнёс он, – других нет.

– Это хорошо, – весело отреагировал Вася. – Кто следующий?

Мы недоумённо переглянулись.

– А что, этого не хватит? – наивно спросил я.

– Вы меня не поняли, – стал объяснять Вася мягким гипнотическим голосом. – Я просто не хочу быть у вас в должниках и честно отдать свой долг. Можете внести любую, даже символическую сумму.

Это напоминало какую-то игру, правила которой нам не до конца известны. И у нас закрались подозрения. Но Вася широко улыбнулся и развеял их уже привычным для нас жестом – он всё так же похлопал по заднему карману своих штанов:

– Здесь мои гарантии. Вы сами потом в этом убедитесь. Не бойтесь, я получаю здесь большие деньги. А угостить своих «земляков» для меня большое удовольствие и честь. И знаете ещё, почему я это делаю?

Мы, конечно, не знали.

– Потому что так со мной поступали в вашем родном Ленинграде. И я никогда этого не забуду.

Мы выложили на стол монеты: одна оказалась достоинством в 25 франков, другая – в 50. Мелочь у нас, к счастью, оказалась. Вася собрал её со стола.

– Значит так – всем по пиву. А Николаю Ивановичу могу предложить ещё рюмку бренди. Нормалёк? Чувствую, что он не откажется.

Николай Иванович зарделся от заманчивого предложения и, скромно пожав плечами, сказал:

– Рюмку? Можно. Отчего ж?

Через пять минут на столе оказалось мутное пиво в плохо промытых стаканах и низкая стопка с желтоватым напитком, который Вася рекомендовал как «Наполеон».

– Наполеон тоже был маленького роста, как Вы, Николай Иванович, – комментировал Вася, – но при этом очень сильный и энергичный. Выпьете «Наполеон» – будете, как Наполеон. Гарантирую!

– А почему себе пива не взял? – проявил заботу Николай Иванович.

– Спорт и алкоголь несовместимы, – жизнерадостно отреагировал Вася.

– Тогда за спорт и дружбу! – подняв стопку с «Наполеоном», произнёс Николай Иванович.

Пиво было кислым и тёплым. Николай Иванович сидел разомлевший и довольный. Вокруг летали мелкие африканские мухи. Они безбоязненно садились на края наших стаканов и даже пытались спуститься по внутренней поверхности к содержимому и попробовать его на вкус.

– Удивительные животные, – стал рассуждать Николай Иванович, – ничего не боятся.

– Ты это про кого? – недоумённо спросил Гена.

– Про мух, конечно, про кого ж ещё? Смелее мухи, пожалуй, никого и не сыщешь. Ты по ней – хлоп кулачищем, а она, зараза, вжиг – и рядом села: начхать мне на тебя. Как будто и не убивали её только что. Играется она, видите ли… Очень проворное животное. Смелее и шустрее ничего на свете не видел. Если бы эти качества были присущи человеку, он бы горы свернул.

– Наверное, Наполеон как раз и был таким шустрым, как эта дакарская муха, – сделал я предположение.

– Но Кутузов же всё-таки прихлопнул его.

– Но не дохлопнул, – продолжил диалог Гена.

– Вот именно, – подмигивая мне, радостно согласился Николай Иванович, – поэтому не мешало бы повторить и уже окончательно и бесповоротно разделаться с этим бесцеремонным французом.

Дискуссию прервал Вася:

– Как пиво? – поинтересовался он.

– Сенегальское «Жигулёвское» недельного разлива, – подытожил Гена.

– Чем богаты, – развёл руками Вася Бомбовоз. – «Двойное золотое», как в Ленинграде, здесь не подадут.

– А я всегда «Мартовское» пью, – стал делиться воспоминаниями Николай Иванович. Придёшь с рейса и – на старый Невский в пивбар завода «Вена». Столик бутылками уставишь и тянешь себе помаленьку. Лучший для меня отдых.

– «Мартовское» здесь тоже не подают, – вернул всех на землю Ге-на, – пора отсюда выбираться. А то глядят здесь на нас, как на диковинных пришельцев. Смотри – все головы повёрнуты в нашу сторону, будто ждут от тебя песен с плясками. Где тут, кстати, у вас места общественного пользования?

– Какие места? – не понял Вася.

– Ну, туалет!

– Туалет? – засмеялся Вася. – Здесь везде туалет. Где стоишь, там и туалет. Особенно, если ты на улице. У нас всё намного проще. Весь Сенегал – это сплошное место общественного пользования. Исключение, быть может, центр Дакара. Там почти европейские кварталы. Там нельзя. Штраф три тысячи франков.

– Ого-го! Дороже золотого перстня.

– Здесь бесплатно. Пойдём вместе, я покажу, как это делается у нас. Не боись, я угощаю.

Вася с Геной вышли из забегаловки, а я поделился своими подозрениями:

– Не нравится мне всё это. Чувствуется какой-то подвох. Мне кажется, «сделает он ноги» и будет таков.

– Это ты зря, – возразил Николай Иванович, – хороший же парень, свой в доску. А если и начнёт убегать, мы его за шкирник и в полицию.

– Наивный ты человек, Николай Иванович! Он здесь, как рыба в воде, а ты, как жук в дерьме. Если он захочет, то обставит нас в два счёта. Оглянуться не успеешь. Да ещё на посмешище выставит. Помяни мои слова. Дай Бог, конечно, если этот прохвост окажется порядочным человеком. Но мне чего-то в это не верится. Никаких денег у него в заднем кармане нет. Сам приглядись.

– Так он же говорит, крупная купюра. Много ль ей места надо.

В это время появились Вася с Геной.

– Ну, вот! А ты говорил, прохвост, – обрадовался Николай Иванович. – Если бы захотел, сейчас бы и сбежал. Когда ж ещё? А он – вот он! Как на ладони. Прекрасной души человек. «Наполеоном» меня попотчевал. Но повтора, я чувствую, не будет.

– Не забудь, за твои же деньги потчевал.

– Ну, это ты брось. Отдаст. Куда он денется.

Но я всё равно чувствовал подвох. Мозжечком чувствовал. Пьеса разыграна явно не нами. Мы, безмолвные статисты, просто попались на крючок случайному (случайному ли?) режиссёру. И я понимал, что уже не в нашей власти изменить ход задуманной пьесы. Невольные пленники случая, мы шли на закланье ради вполне определенной идеи, родившейся в голове свободного художника – Васи Бомбовоза из Сенегала. Я уже был почти уверен, что он нас разыграет и под занавес оставит в немой сцене, без суфлёра, без текста, на произвол будущему и без шансов отыграться. Такие вещи частенько происходили и происходят в истории, когда не то что отдельные индивиды – целые народы, увлечённые дешёвыми посулами, скатывались к пропасти, и лишь в последние мгновения некто Всесильный придерживал неумолимый скат, останавливал бег и давал возможность оглянуться назад и посмотреть вперёд, чтобы бурлящий люд смог ужаснуться и прозреть. Но надолго ли?

– Всё, ребята, – сказал подошедший к столику Вася, – если заказывать больше не будем, пойдём менять деньги. Кому я сколько должен? Проверим. Николаю Ивановичу тысячу. Так?

– Так, – с удовлетворением произнёс Николай Иванович.

– Тебе я должен пятьдесят, – Вася вытянул указательный палец в мою сторону. – А тебе – двадцать пять.

Гена подтвердил. Он был в хорошем расположении духа и всё удивлялся, как это просто, когда поблизости нет туалета. Мы привыкли, что должен быть туалет и всегда его ищем. А когда его нет и в помине, все поиски исключаются, и туалет сам находит тебя на том месте, где приспичило.

– Это гениально, – заключил он. – Цивилизация привносит только ненужные хлопоты. Надо быть ближе к природе. Тогда легче живётся, легче дышится и легче делается всё остальное. Рано или поздно, мы к этому тоже придём.

– Я представляю, во что превратится тогда город Ленина, – заметил я Гене.

– Но здесь-то всё нормально…

– Здесь открытые почвы. Всё дренажирует, фильтруется и иссушивается солнцем. Не забывай, что здесь Африка.

Вася Бомбовоз как раз и напомнил об этом. Он стал выплясывать ритуальный танец местного племени. Во всяком случае, нам так показалось. Танец отдалённо напоминал румбу. Вася на полусогнутых прошёлся между столиками под дружные хлопки присутствующих, сделал несколько оборотов вокруг собственной оси и застыл в позе бога Шивы. Все сразу засвистели и зааплодировали. Потом Вася подошёл к бармену и что-то ему долго внушал, отчего бегающие глаза бармена забегали ещё быстрее. Повернувшись к нам, Вася махнул рукой:

– Пошли! Сеанс окончен.

– Юморной парень, да? – спросил Николай Иванович.

– Очень, – ответил я. – Весь юмор у тебя ещё впереди.

– А я верю людям, – откровенно признался Николай Иванович, – несмотря на цвет кожи или расовую принадлежность. Я даже евреям верю.

– Вот это ты правильно делаешь, – без тени иронии заметил Гена.

Выйдя на палимую солнцем улицу, Вася опять обратился к нам:

– Значит так: тебе тысячу, тебе двадцать пять, тебе пятьдесят. Правильно?

– Абсолютно, – отметил я.

– Тогда вперёд. Здесь за углом будет магазин, я разменяю свои деньги.

И он опять похлопал себя по заднему карману. Мол, здесь они, мои трудовые миллионы, полученные за героический труд тренера сборной Сенегала по футболу. За углом Вася зашёл в дом, который даже близко не напоминал магазин. Из него вышла многодетная астеничная семья и сразу же уставилась на нас голодными глазами. Такого взгляда мы не могли долго выдержать, подались в сторону – отошли примерно на дистанцию пенальти – и стали ждать.

– Хрена мы его дождёмся, – высказал я своё, отнюдь не новое соображение, – он сейчас через чёрный ход, задними дворами бежит навстречу своей сборной. И нам будет его уже не догнать.

– Зря ты так, – спокойно и уверенно отреагировал на это Николай Иванович, находящийся ещё под действием наполеоновского вторжения, – я ему верю, как себе.

– Ну, если ты ему так веришь, то стой тут и жди один.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Гена.

– Я, как старший группы, не могу вас отпустить. Будем ждать! Я что, тыщу ему просто так отдал, что ли?

– Почему просто так? Бренди, пиво – они денег стоят.

– Но не таких же. Я на эти деньги дома месяц бы пьянствовал.

– Так то ж дома, – стал подыгрывать мне Гена, – а здесь африканские наценки плюс местная экзотика. Никуда не денешься.

К моему великому изумлению из дома, в котором, как мне казалось, навсегда канули все надежды, вышел наш должник и направился прямо к нам.

– Ну, во! Что я вам говорил? – с воодушевлением воскликнул Николай Иванович и вынул свой кошелёк, чтобы положить причитающуюся ему купюру.

– Не меняют, гады, – с досадой произнёс тренер сборной Сенегала Вася.. – Десять минут уговаривал – нет и всё. Придётся идти в другой магазин.

Мы стали «нарезать» новые круги по пригородам Дакара и, наконец, вышли на довольно просторную улицу, где на возвышении стояла хижина, обложенная гофрированным железом. На её дощатой стене красовалась фанерная вывеска:

KAFE ТАО-ТАО

– Это то, что нам нужно, – с уверенностью сказал Вася. Ждите тут, я – мигом. Значит, тебе – тысяча, тебе – пятьдесят и тебе – двадцать пять. Правильно?

На этот раз мы молчали. Лишь Николай Иванович коротко кивнул головой.

– Вот видите, я всё запомнил. И делаю я это исключительно из чувства глубокой признательности ко всему вашему народу. Угости друга – приобретёшь двух. Сегодня я угостил троих. Значит, будет у меня много друзей. А главное – останутся приятные воспоминания. По этому случаю предлагаю сфотографироваться. Я вижу, у вас есть фотоаппарат, – и он указал на мой старенький «ФЭД».

Вася Бомбовоз тут же создал композицию: встал посередине, обхватил руками своих новых друзей Гену и Николая Ивановича, изобразил на лице широченную улыбку и кивнул головой, мол – снимай. Потом нас снимал Гена. Потом Вася ещё раз широко и приветливо улыбнулся и вприпрыжку побежал на взгорок менять свою крупную купюру, которая якобы лежала в его заднем кармане. Через минуту он скрылся в чёрной дыре распахнутой двери этого экзотического кафе.

Прошло пять, десять минут – Вася не появлялся. Из дверного проёма, зияющего абсолютной чернотой, стали появляться чёрные люди. Они выходили по одному с непредсказуемой периодичностью и в итоге составили внушительную компанию. Среди них выделялся малорослый пузан в красной расстёгнутой рубахе. Он что-то активно говорил собравшимся, поворачивая своё увесистое пузо то в профиль, то в фас, и изредка показывал пальцем в нашу сторону. Но эти жесты были лишними, все и так сосредоточенно смотрели именно на нас.

– Редкое явление в этих краях, – заметил я, – пузатый негр.

– Здесь что-то не то, – высказал своё мнение Гена. Ты как старший группы, Николай Иванович, должен сказать своё слово и принять решение: будем мы тут стоять и ждать твоего любимца или тихо ретируемся, пока нам не набили морду чёрные ангелы мщения.

Потому как всё уже оплачено за наш счёт. А быть главным действующим лицом кульминационной сцены мне чего-то не хочется.

– Похоже, здесь вся сборная Сенегала, – заметил я. – Только тренера чего-то не видно.

Николай Иванович сделал умное лицо и с категоричностью достойной Наполеона произнёс:

– Будем ждать!

– По-моему, ждать осталось недолго, – предположил Гена, – смотри, как активно машет рукой тот пузан. Уверен, он выпил не менее четырёх кружек пива. Они сейчас все спустятся с горки и отомстят за Васю Бомбовоза. Сдаётся мне, сказал он про нас что-то нехорошее.

– Тогда надо звать полицию, – сняв с себя наполеоновский флер, высказался Николай Иванович. Но каков Вася! Я ему так верил!

– Блажен, кто верует. Предлагаю больше никого не ждать, а медленно развернуться в каре и с достоинством удалиться. Полиции тут за десять вёрст не сыщешь. И хорошо ещё, если нас не начнут преследовать. Загонят в угол, точно. Мы же здесь, как в мышеловке. Куда идти? Куда бежать? Помощи от местного населения не дождёшься. Сюда, видимо, не принято заходить белым людям.

Мы так и сделали. Шум погони за нашими спинами пока не прослушивался. Отступление с занятых позиций тактически оказалось очень своевременным. Ещё минут пять, и знакомство с пузатым негром и его сообщниками из сборной Сенегала стало бы исторической неизбежностью.

– Если мы благополучно вернёмся на пароход, – предположил я, – предлагаю компенсировать Николаю Ивановичу потерянную сумму. Скинемся по триста франков, чтобы не было ему так обидно.

Гена тут же согласился. А пострадавший, которому частично возмещалась, казалось бы, навсегда утерянная сумма, корректно промолчал.

Самое неприятное в нашей ситуации было то, что мы не знали, куда идти. Улицы шли, произвольно поворачивая то влево, то вправо, то раздваиваясь, а иногда даже расходясь по трём разным направлениям. В таких случаях мы выбирали ту улицу, на которую указывал Николай Иванович, полагаясь на его предводительский дар. При таком непредсказуемом и хаотичном передвижении по неизвестным нам чёрным кварталам Дакара, вероятность прихода в отправную точку, где располагалось кафе «Тао-Тао», не исключалась.

Если люди в лесу, где свобода передвижения почти ничем не ограничена, ходят кругами, то в незнакомом городе замкнуть круг – обычное дело. И мы его замкнули. Опять на взгорке мы увидели уже известное нам кафе с зияющей чёрной дырой открытой двери. Правда, пузана с командой не было.

– Не зайти ли нам выпить по чашечке чёрного кофе? – предложил я, стараясь не выдавать своего сарказма.

– Слишком заманчивое предложение, чтобы на него согласиться, – не без юмора заметил Гена.

Николай Иванович помолчал, подумал и, наконец, сказал:

– Надо идти на пароход.

– Ну, вот тебе раз, – продолжил Гена в том же тоне, – ещё разгуляться не успели и уже на пароход.

– Теперь пойдём в обратном направлении, – добавил к сказанному Николай Иванович.

– Мысль, достойная великого полководца. Он хочет взять реванш за Ватерлоо – подойти к исходной точке с другой стороны и застать неприятеля врасплох.

– А может быть, ещё по пивку? – указал я в сторону злополучного кафе, в котором навсегда скрылся наш провожатый. Пошлём туда Николая Ивановича на разведку. Если всё нормально, он даст нам отмашку рукой. Возможно, Вася Бомбовоз сидит там и ждёт нас, чтобы отдать долги и ещё раз угостить пивом, а нашего предводителя ещё и стаканчиком «Наполеона».

– А если в кафе пузан со своей челядью? – всерьёз принял моё предложение Николай Иванович.

– Ну, у тебя социальные накопления не меньше. Два раунда, надеемся, ты продержишься. А там, смотришь, и мы подоспеем.

Николай Иванович посмотрел на меня с обидой, но тут же подобрел и сказал:

– Теперь буду умнее.

– Умнее Васи Бомбовоза всё равно не будешь

– По такому случаю предлагаю сходить в туалет, – вдруг заявил Гена.

И мы все, как стояли, повернувшись лицом к кафе «Тао-Тао», сходили в туалет. На окружающих это не произвело никакого впечатления. Здесь, в случае надобности, так делали все. Но самое удивительное, что тут же, как из-под земли, вылез продавец сомнительного перстня.

– Five hundred, – вяло промямлил он, – pure gold.

– Откуда он опять взялся, – удивился Николай Иванович, – и чего хочет этот шайтан?

– Пятьсот франков хочет за свой паршивый перстень. Начинал, кажется, с полутора тысяч. Ещё немного, и, мне кажется, он отдаст его бесплатно.

– У меня идея, – подняв вверх указательный палец, провозгласил Гена, – скажи этому проходимцу, что деньги у нас на пароходе. Он-то знает дорогу в порт. Пусть ведёт.

Я так и сказал:

– We have money, but it is on the vessel. If you want, come together.

Расчёт оказался верным. Продавец бодро повёл нас в известном ему направлении. Теперь уже мы еле поспевали за ним. Он то и дело оборачивался и, приговаривая, что пятьсот франков – это хорошая цена за настоящее золото, зазывно махал нам рукой, чтобы мы не отставали.

– Чао, кафе «Чао-Чао», – громко декламировал Гена, – теперь никогда не увижу тебя!

Последнюю фразу он почти пропел трагическим тенором.

Путь оказался не таким уж и длинным. Продавец уверенно вывел нас к цивильным кварталам Дакара, откуда мы и начинали своё маленькое и неудачное путешествие. Теперь мы и сами добрались бы до нашего судна, но соблазнённый предстоящей сделкой продавец перстня тащил нас туда, где у нас якобы лежали деньги.

– You are from Russian ship, – говорил наш ведущий, – I know. I like Russia. Your country is strong. Not so rich, but very strong. More stronger, than America.

– Откуда этот шибздик так хорошо аглицкий знает? – поинтересовался Николай Иванович, – чешет, как по-писаному.

– От верблюда, – коротко ответил Гена.

– В это верю. А я вот от человека не мог научиться. В школе семь лет втемяшивали, а кроме «ду ю ду» ничего не знаю. Способностей у меня нет, что ли?

– Каков учитель, таков и результат. А с другой стороны, это даже к лучшему. Знал бы ты чужой язык в совершенстве, могли бы и визу не дать. Сам знаешь, как у нас на это смотрят – появляется возможность к нежелательному общению. Поэтому я в личной анкете на всякий случай выбрал графу «Читаю и перевожу со словарём».

– Ну, так и переведи нам, что он там лопочет.

– Говорит, что знает, кто мы. И чистым сердцем любит русских людей. И знаешь за что? За то, что мы сильные. Наша страна, мол, не такая богатая, но очень сильная. Сильнее, чем Америка.

– Уверен, – задумчиво проговорил Гена, – если завтра Америка станет сильнее, он будет точно так же любить американцев.

Мы вышли к тому месту, где впервые повстречали Васю Бомбовоза и оторопели: именно там, в пыли запруженной людьми улицы сидел наш Вася. Он сидел, как ни в чём не бывало, вытянув левую ногу вперёд, а правую, согнутую в колене, обхватил двумя руками. На его лице блуждала отстранённая улыбка, как будто он накурился гашиша. Николай Иванович подошёл к нему вплотную, упёр руки в бока и уставился на него долгим немигающим взглядом. Но это не произвело на Васю ни малейшего впечатления. Взор его так же блуждал по не видимым простому смертному весям.

– Вася, это ты!? – хриплым взволнованным голосом почти прокричал Николай Иванович. Верни мне тыщу франков, сволочь!

Вася с трудом сфокусировал глаза на стоящем перед ним крикуне и ещё шире улыбнулся.

– Ты видишь? Он издевается надо мной. Я сейчас набью ему морду!

– А может быть, это не Вася, – сделал предположение Гена.

– Ну, как же не Вася! И джинсы те же, и рубаха, и мордуленция наглая.

– Свой в доску, – добавил я.

– Да они здесь все на одно лицо, – стал уговаривать Гена.

Николай Иванович стал приглядываться.

– Вася, подлец, ну скажи хоть слово! Или ты хочешь, чтобы я тебе харю начистил за твои проделки?

Вася даже глазом не моргнул.

– Или притворяется, или действительно не он.

Гена стал отводить Николая Ивановича в сторону.

– Не он, уверяю тебя. Но похож. Может быть, даже его родственник. Но не Вася. Сам видишь, не реагирует он на тебя. Конечно, если разыгрывает, то комар носа не подточит. Пойдём на пароход. Так спокойней будет. Всё равно здесь ничего не добьёшься. Компенсируем мы тебе потерю. Пусть это на его совести будет.

– Да какая у них, у басурманов, совесть!

– А ты так ему верил, – напомнил я.

Нас прервал продавец перстня:

– Problems? – спросил он.

– Soviet people don’t have problems, because we have an idea and we believe it⁶.

– O! It is fine! Go to the ship⁷.

Мы цепочкой стали выбираться из сутолоки торговых рядов. Впереди, как и прежде, шёл продавец перстня, за ним Николай Иванович. Мы с Геной замыкали цепочку. Мне почему-то захотелось оглянуться и, сделав резкий поворот головой, я увидел истинное лицо Васи Бомбовоза. Без всякого сомнения, это был бывший студент института Лесгафта. Ублюдочно закатив глаза к небу и раззявив в плачущей гримасе рот, он упёр большой палец в свой маленький, прижатый к лицу нос, и ладонью изображал летящую бабочку. Так он провожал своих «земляков». И я был уверен, что и этому жесту он научился у нас в Ленинграде. Об этом, конечно, я никому тогда не сказал.

Мы, наконец-то, добрались до нашего белого парохода и, поблагодарив продавца перстня за безупречный эскорт, стали подниматься по трапу.

– I wait you hear. Price is fix.⁸

– Что он говорит? – переспросил Николай Иванович.

– Говорит, что будет ждать нас здесь до посинения, пока мы не купим у него перстень по установленной цене.

– Хрен ему. Пусть ждёт теперь до отхода. А мы ему помашем ручкой.

Когда стемнело и по бортам включили внешнюю иллюминацию, мы с Геной вышли на палубу подышать свежим вечерним воздухом и полюбоваться издалека огнями Дакара. Продавец перстня всё так же стоял недалеко от трапа и, запрокинув голову вверх, с открытым ртом смотрел на стоящий перед ним научный лайнер. Заприметив нас, он стал подпрыгивать и махать руками, чтобы привлечь наше внимание. Видимо, догадавшись, что мы отказываемся покупать его перстень даже по заниженной цене, сенегалец, сложив ладошки рупором, прокричал:

– Only for you! Three hundred.⁹

– Представляешь? Начинал, кажется, с двух с половиной тысяч, – с удивлением заметил Гена, – может быть, в конце концов, он нам отдаст его бесплатно.

Продавец энергично потёр о цветастые шорты свой перстень и выставил его на вытянутой вверх руке для обозрения. Под лучами забортных прожекторов перстень действительно горел, как золотой.

– Three hundred – it is very chip!¹⁰ – кричал снизу продавец.

– Пойду, дам ему сто франков, – решил я вслух, – всё-таки он вывел нас из лабиринтов дакарской окраины. Поди знай, возможно, мы до сих пор блуждали бы там под водительством Николая Ивановича.

– Может быть, ты и прав, – согласился Гена.

Я спустился по трапу и протянул нашему сенегальцу потрёпанную купюру в сто западно-африканских франков. Сенегалец отшатнулся от неё:

– It is not good! My thing is much more expensive.¹¹

– I give you only this money. More I haven’t, – сказал я, – and I don’t need your thing.¹²

По-видимому, наш сенегалец понял, что он не получит и этих ста франков, хотя я отдавал их бескорыстно.

– О’key! – вдруг согласился он, – only for you.¹³

Он быстро забрал у меня деньги и вручил мне массивный перстень, на котором была вытиснена не то муха, не то оса, обнимающая своими крыльями нижний обруч изделия. Этого я не ожидал и хотел, было, вернуть перстень, но сенегалец вдруг заговорил на непонятном мне наречии и стал отмахиваться руками, мол: всё-всё – сделка состоялась.

В каюте я застал Николая Ивановича. Он готовился к вечерней вахте и переодевался в робу.

– Ну, что, Николай Иванович? Не зря ты, видимо, ходил в увольнение и тратил большие деньги на выпивку. Зряшных трат не бывает. Считай, что вернулись к тебе твои денежки…

– Никак Вася объявился?!

Я протянул моему соседу под самый нос перстень с мухой:

– Твой! Носи на здоровье. Это тебе компенсация за увольнение.

– Не может быть! – воскликнул Николай Иванович. – Тот перстень?

– Он! За две с половиной тысячи. Устраивает?

Николай Иванович надел на безымянный палец перстень, повертел им в воздухе и спросил:

– А что это за басурманская муха тут выдавлена? Может быть, для русского человека знак нехороший?

– Не хочешь, не носи.

– Ладно, доедем до Ленинграда, отдам его на проверку. Ежели золотом окажется, переплавлю его себе на зубы.

– Золото-то вряд ли за такую цену. Он мне за сотню его отдал, хотя я и не просил. Так уж получилось.

В Ленинграде, куда мы пришли после четырёхмесячного плавания по экваториальным водам Атлантики в рамках международной программы АТЭП-74, Николай Иванович пошёл в ювелирную лавку, и там ему сказали, что его сенегальский сувенир весит 34 грамма и сделан из золота 585-ой пробы.

В следующем рейсе Николай Иванович красовался новыми вставными зубами. Они блестели не хуже того перстня, который всучили нам в Сенегале.

Я смотрю на давнюю фотографию: между мною и Николаем Ивановичем стоит улыбающийся негр. Он по-дружески обхватил нас за плечи и честными глазами уставился в объектив моего старенького «ФЭДа». Когда меня спрашивают, что это за симпатяга, похожий на американского актёра Эдди Мэрфи, я всегда отвечаю, что это наш «земляк» – Вася из Сенегала, окончивший институт имени Лесгафта, прекрасной души человек и свой в доску. Можно сказать, что благодаря этому Васе, человек, стоящий рядом с ним, осенью 1974 года вставил себе золотые зубы.

Боб & Кэтти

В начале семидесятых частенько заходили мы в Абердин – шотландский порт на берегу Северного моря. После месяца шатаний по зыбучим водам Атлантики город этот давал нам недолгий приют, где можно было посидеть в припортовом пабе с большой тиснёной кружкой «Гиннеса», эля или тёмного пива «Спешл». А потом походить по магазинам, отоварить свои небольшие деньги, купив себе или своим близким какую-нибудь заграничную вещицу.

Эта, на первый взгляд, незначительная история в упомянутом мной городе, которую я хочу здесь поведать, вряд ли произошла бы, окажись в нашем экипаже первый помощник капитана, он же – помполит. Должность помполита входила в штатные расписания всех советских судов с визированными командами численностью двадцать и более человек. Наш небольшой научный пароход, бывший рыболовный траулер водоизмещением всего-то 450 тонн, слава Богу, не входил в эту категорию, и мы были избавлены от докучливой политической опёки, из-за которой каждый твой шаг оценивался с точки зрения морального кодекса строителя коммунизма. Обязанности помполита нёс парторг нашего судна – старший гидролог Никанорыч, но он слыл своим человеком – сора из избы не выносил.

Боб, зачисленный в штат нашего судна вторым коком, совершал свой первый в жизни рейс. Ещё до захода в Абердин он показал себя с лучшей стороны – быстро привык к качке, готовил при любом крене, причём, готовил добротно и вкусно, всегда вовремя подавал на столы и даже в штормовую погоду умудрялся варить первые блюда. А это не всегда под силу и опытным поварам. Для этого нужно отмерить строго определённое количество воды, зафиксировать кастрюлю на плите специальными бортиками и вовремя прижимать крышку, когда судно резко подкидывало на волне. Иначе супец в один момент может выплеснуться на палубу или, того хуже, ошпарить стряпающего.

Боб оказался самым молодым членом экипажа. Перед рейсом он получил повестку в военкомат, но неожиданный выход в море временно спас его от неминуемой службы. Его предстоящий рейс был всего-навсего трёхмесячной отсрочкой. Он прекрасно понимал, что отсрочка эта – подарок судьбы, возможность посмотреть мир. А мир, как говаривал наш парторг Никанорыч, – это открытая книга, пролистать которую дано не каждому. И Боб переворачивал только первую её страницу.

Все отметили в нём человека лёгкого, я бы даже сказал, весёлого нрава. В руках у нашего нового кока всё спорилось. Камбуз освоил быстро. Уголь для топки плиты с картошкой не путал. Технологию приготовления блюд знал назубок. Не зря с отличием закончил поварское отделение ШМО¹⁴. Был он худощав, но скроен ладно. Рост имел средний. Голова ровная, коротко подстриженная, глаза несколько округлой формы и в то же время ироничные, нос прямой, не выделяющийся, губы пухлые и над ними – чёрные, редкие кадетские усики.

В экипаже его приняли, а старпом по-отечески благоволил к нему: часто хвалил за вкусную еду, подбадривал в трудных ситуациях, любил поговорить с ним «за жизнь». Старпом был уже в годах. По отношению к молодым членам экипажа нередко обращался «сынок», а к Бобу так и подавно.

– Сынок, – говаривал он, придя на обед, – чего ты нам сварганил сегодня?

– Суп «рататуй» и макароны по-скотски, – отвечал Боб гормональным баритоном, – а на третье, как всегда, компот из сухофруктов с бромом.

Боб быстро перенял морские фразеологизмы и к месту ими пользовался.

– Палец в рот ему не клади, – радовался старпом, – первый раз в море, а будто сто лет уже «мариманит». Молодец!

Боб жил в самой привилегированной каюте рядового состава – каюте мотористов. Она располагалась в кормовой части под главной надстройкой, где меньше всего качало, – своего рода эпицентр относительной стабильности, вокруг которого происходили мотания в пространстве всех других частей нашего валкого судна. Эта четырёхместная каюта в условиях очень ограниченного судового пространства считалась роскошью, поскольку даже некоторые представители из научного отряда жили в носовом шестиместном кубрике. Роскошь состояла ещё и в том, что до места работы – рукой подать. С горшка на работу, как любил говаривать наш «дед».

Единственным недостатком являлась повышенная шумность. Шумность исходила от машинного отделения, находящегося сразу за железной переборкой, где постоянно крутились на полных оборотах два дизеля: главный, приводящий в движение гребной винт, и вспомогательный – для динамо. Один из двухъярусных коечных блоков мотористов как раз прилегал к машинному отделению. А тонкая металлическая перегородка, разделявшая эти смежные помещения, представляла своего рода мембрану, усиливающую грохот дизелей. Спать рядом с этой перегородкой равносильно тому, как если бы по ней, как по наковальне, постоянно и одновременно стучали кувалдой и молотком. Кувалда – это главный двигатель, молоток – вспомогательный. Мне и Бобу (ему уступили место, считавшееся «привилегией» первого рейса) как раз и довелось коротать часы ночного отдыха рядом с этой наковальней. Времена относительного спокойствия наступали лишь в периоды заходов в порты. Тогда отключалась кувалда, и оставался только молоток.

Со временем мы, конечно, привыкли к этой стукотне. А лично я привык настолько, что первые дни на берегу в тишине просто не мог заснуть, и непродолжительный сон накатывал только тогда, когда под окнами проходил тяжёлый МАЗ¹⁵.

В столицу графства Эбердин мы вошли на полной воде. По-другому в порт войти невозможно, поскольку приливно-отливная зона в тех местах достигает нескольких метров. В дельте реки Ди были устроены специальные доки, отделённые от Северного моря шлюзами, по верхней кромке которых проходили арочные переходные мосты. Наш пароход встал в большом закрытом доке, отделанном по краям серо-синим гранитом.

В город пошли втроём: старпом, Боб и я. Принципа группового увольнения на берег, несмотря на все наши вольности, капитан отменить не мог. Послаблением было только одно – группы подбирались сами, кто с кем хотел, а не принудительно, как требовала партийная инструкция, что для тех времён считалось большой вольностью.

Первым делом мы зашли в портовую таверну «Нью Инн». Там за столиками уже сидела половина нашего экипажа, потягивая из высоких стеклянных кружек эль или ирландский «Гиннес».

У молодой улыбчивой официантки, подошедшей к нам без заминок, мы тоже заказали «Гиннес».

Через пять минут на специальных картонных кружочках появились три кружки из толстого стекла с очень тёмным содержимым. Жареный ячмень, из которого готовят это пиво, делает его почти чёрным, а обязательная густая шапка желтовато-бурой пены создаёт очень респектабельный контраст с основным продуктом потребления. Тёмный тягучий напиток можно было и пить, и есть одновременно, настолько он был густым и насыщенным.

– Да-а, такого пивка у нас не попьёшь, – слизывая с пухлых славянских губ сугубо шотландскую пену, проговорил довольный и улыбающийся Боб.

– Пиво отменное, – подтвердил я, – но зато у них космических кораблей нет.

– И воблы, – добавил старпом.

– Это точно, – подтвердили с соседнего столика. – А я всё думаю, чего не хватает? – Воблы!

– Воблу будешь дома есть с «Жигулёвским», – наставительно заметил старпом, – а здесь жуй солёный арахис с «Гиннесом». Как, сынок, – повернулся он к Бобу, – нравится здешняя капиталистическая жизнь?

– Скучно здесь, по-моему, – отозвался Боб, – как-то всё очень размеренно, морду уж точно никто не набьёт.

– Это точно, – прозвучал тот же голос из параллельной компании, – и девки у них никакие – тонкие да мелкие. Не женился бы ни на одной. Вот только «Гиннес» у них и хорош, а остальное так – лабуда.

После таверны мы направились в город. Боб и я решили расширить свой гардероб – купить себе если не шотландскую юбку, которую здесь называют «килт», то хотя бы приличные штаны из синтетической ткани и свитер из местной овцы. Мы остановились у витрины небольшого магазина, в которой были вывешены, наверное, все продаваемые вещи. К каждой вещи прицеплен ценник с ценами в гинеях. Мы долго не могли перевести их на фунты, пока за спиной не услышали голос:

– Гинея есть немножко дороже фунта, но здесь можно торговаться.

Мы повернулись и увидели девушку совсем небольшого роста, с приятным и в то же время совершенно обыкновенным лицом. Короткие волосы, гладко расчёсанные на две половины, только-только прикрывали уши. На ней было застёгнутое на все пуговки коротенькое пальтишко тёмно-серого, почти чёрного цвета. Её миндалевидные глаза, по-детски удивленные, внимательно разглядывали нашего молодого кока.

– Сынок, к тебе обращаются, – подсказал старпом.

– А Вы кто? – неожиданно спросил Боб.

– Я Кэтти, – ответила девушка, – живу в этом городе, русский учу давно. Вы из России? Моряки? Я вам могу чем-то помочь?

– Катя?! – удивился Боб, – да ещё в Абердине! Это здорово! Конечно, мы русские моряки, и нам нужна помощь. Мы ничего не петрим в ваших ценах.

– Петрим? – переспросила Кэтти.

– Ну, да! Не понимаем, дорого это или наоборот. Помогите нам, Катя.

– А как вас зовут?

– Меня – Боб. Это – Палыч, – указал он на меня, – а это наш старпом Валентин Сидорыч.

– Я так и думала…

– Что думала? – не понял наш молодой кок.

– Что тебя зовут Боб. А это твой отец? – кивнула она на старпома.

– Почему отец? – зычно захохотал названый сын.

– Это потому, что тебя «сынком» обозвал, – догадался старпом.

Мы все засмеялись.

– Ну, сынок, похоже, приглянулся ты этой англичанке. Глаз с тебя не сводит.

– Да и Боб, гляди, зацвёл, – сказал я на ухо старпому.

Боб с подачи Кэтти приобрёл себе плотный, рябой шотландский свитер, а я белые териленовые штаны, которые, как уверяла хозяйка магазина, никогда не мнутся. Она с остервенением мяла их в руках, но они всё равно принимали безупречную гладкую структуру.

– Штаны явно не для нашего климата, – сделал заключение старпом, – а в Рио-де-Жанейро у нас заходы не планируются.

– Зато практические, и летом хорошо, – заметила наша новая знакомая.

– Практичные, – поправил её Боб.

– Я русский знаю не идеально, – смутилась Кэтти.

– Нет-нет, – запротестовал наш повар, – что Вы! Если бы я знал так английский… Вы же говорите почти без акцента.

Мы всей компанией пошли по узкой, идущей вверх улице, и маленькая Кэтти стала объяснять нам то, о чём мы даже не догадывались:

– Английский язык в Шотландии вам не поможет, хотя он официальный. Здесь говорят на шотландском. Это такая разновидность английского, с добавкой древнего кельтского. А ещё севернее говорят на гаэльском – языке кельтских шотландцев. И вообще вы неправильно произносите слово Шотландия. Истинный шотландец может обидеться. Никогда не говорите Шотлэнд. Это означает – земля низкорослых людей. Правильно будет Скотлэнд – Скотландия. Земля скоттов. Они пришли сюда из Ирландии ещё в пятом веке. Это очень воинственные и упрямые люди. Мы унаследовали их черты. Не хотим чужого влияния, даже английского. У нас и фунт свой, и флаг, и церковь, и одежда, и кухня…

– Кухня? – оживился Боб, – это по моей части.

– Ты кук?!

– Нет, я боб, – пошутил Боб. – Но мне интересно, что в вашей кухне особенного?

– Шотландцы любят баранину и пареную репу.

– А чего тут особенного? Проще пареной репы ничего не бывает.

– А я всё-таки советую попробовать наш «хаггис». Это блюдо из бараньих потрохов с большим количеством овощей. Очень вкусно.

– И запивать его надо обязательно пивом, – добавил я, – тогда будешь толстый и красивый.

– Этого я не говорила, – заметила Кэтти, рассмеявшись.

– А чай с молоком тоже шотландское изобретение? – поинтересовался Боб.

– Это придумали ленивые англичане. Они добавляют в чай молоко не из-за вкуса, а по другой причине.

– Интересно, интересно! Что же это за причина?

– Причина очень банальная. Чай с молоком не пачкает кружку, поэтому её проще и легче потом мыть.

– Гениально! – восхитился Боб.

Кэтти неотвязно шла за нами, вернее, рядом, и рядом именно с Бобом. Они как бы привыкали друг к другу, изредка касаясь плечами, и так же изредка поглядывая друг на друга.

– Если пойти по этой улице, – маленькая шотландка показала рукой вправо, – можно выйти к университи оф Абердин – Абердинский университет. Он очень знаменитый. Построен ещё в пятнадцатом веке. В нём почётными ректорами были Черчилль и Карнеги.

– Черчилля мы знаем, – проявил эрудицию Боб, – Карнеги не знаем.

– Карнеги – известный миллионер-филантроп. Но я знаю, вы не очень любите миллионеров.

– Это точно, – подтвердил наш молодой эрудит. – А за что их любить?

– Любить надо всех людей, – глубокомысленно ответила Кэтти, – и, главное, жалеть.

По радиусной улице, поднимавшейся плавно вверх, мы вышли в район старого Абердина, где нас встретила сплошная гранитная готика. Длинному зданию университета, казалось, не было конца.

– Университет принимает каждый год около тысячи студентов из разных стран, – стал объяснять наш добровольный гид, – но русских здесь точно нет. Я тоже учусь в университете. Моя специальность молекулярная биология.

– Это что-то очень сложное? – предположил Боб.

– Зато очень интересное.

– Здесь всё интересно, – согласился Боб, – и уже не так скучно, как показалось вначале.

– Вам очень повезло, что вы зашли именно в Абердин. Это очень старый и красивый город. Называют его гранитной столицей Шотландии. В своё время здесь была резиденция шотландских королей. Сейчас я их всех не помню.

– А почему «гранитная столица»? – поинтересовались мы.

– Рядом с городом есть гранитные карьеры. Из них берут гранит для постройки зданий. Все дворцы, церкви, университет и многие дома построены из этого гранита. Даже улицы им укладывали. В портовых районах можете это увидеть. Этот камень на солнце становится светло-синим.

В старом городе мы набрели на магазин забавных вещей и предметов для всякого рода проказ. Пожилой хозяин с удовольствием демонстрировал нам разные фокусы и подначки. Бобу приглянулась пластмассовая яичница-глазунья, по виду совершенно не отличавшаяся от только что приготовленной.

– Завтра же подложу её на завтрак Никанорычу, – обрадовался он, – то-то будет смеху. Он её солью посолит обязательно, перчиком поперчит и начнёт, бедолага, ножом резать. А она не режется… А желудочный-то сок выделяется, слюна течёт…

– Боб, ты настоящий садист, – заметил я незлобиво.

– Но согласись, хохма отменная.

– Ты ему вместо пластмассовой яичницы, – предложил старпом, – купи лучше вот эту резиновую гадюку, свернувшуюся кольцом, и подложи в тарелку на завтрак. – Смешнее будет…

– Ну, тогда он меня точно убьёт, – заключил Боб.

Хозяин, заметив наш неподдельный интерес к его товару, открыл разноцветную коробочку и, с видом доброго волшебника, произнёс:

– Абсолютли нью гуде!

– Катя, что он сказал? – обратился Боб к нашей новой знакомой, стоящей рядом с ним.

– Он сказал, что это совершенно новый товар.

Продавец вытащил обычную матовую лампочку и с видом факира, расточающего чудеса, ввернул её в настольный светильник у старинного кассового аппарата. Лампа не загорелась.

– Что, он хочет всучить нам перегоревшую электрическую лампочку? – удивился я.

– На этом, видно, фокус не кончается, – предположил Боб. – Катя, как ты думаешь, что за этим последует?

Кэтти недоумённо подняла тонкие брови и пожала плечами. Это вышло так наивно и по-детски, что Боб рассмеялся и тут же констатировал:

– Катя, мне кажется, что тебя очень легко разыграть.

Она кивнула головой, а тем временем продавец-факир выкрутил лампочку и с силой кинул её на пол. Наша молодая шотландка зажмурилась, но лампочка не разбилась.

– Ит из бэд балб, – произнёс он, поднял её с пола, и через какое-то мгновение лампочка загорелась у него в руках.

Нас это очень удивило. Мы зааплодировали. «Факир» был вне себя от восторга. Лицо Кэтти сияло от удовольствия.

– Олл сикрит ин зис ринг, – сообщил ещё не отошедший от успеха продавец. Он снял со своего мизинца маленькое металлическое колечко, протянул его Бобу и стал что-то долго объяснять.

– Катя, я ничего не понимаю, что он хочет?

– Я поняла так, что внутри лампочки спрятана батарейка, через кольцо идёт ток и зажигает внутри маленькую лампочку.

– Хочешь попробовать? – предложил Боб. – Давай руку, я одену колечко.

Кэтти выставила руку с растопыренными пальцами, и Боб под звуки туша, который мы все исполнили на губах, надел металлическое колечко на безымянный пальчик Кэтти. Продавец показал, куда нужно приложить это колечко на цоколе лампы, чтобы она загорелась. Кэтти была счастлива. У неё в руках горела электрическая лампочка, она подняла её над головой, и мы все ещё раз дружно и громко захлопали в ладоши.

– Катя, это тебе, – категорически заявил Боб и расплатился с довольным продавцом за яичницу и лампочку.

Мы вышли из старой части города, пересекли главную улицу Юнион-стрит, миновали большой магазин Марк энд Спенсер, и Кэтти повела нас в пригородную часть, где расположены парки и ботанические сады. Навстречу нам попался настоящий «скотт» в зелёном добротном пиджаке с замысловатой эмблемой на нагрудном кармане и небольшой меховой сумкой, перекинутой через плечо. Вместо ожидаемых брюк, на нём мерно покачивалась клетчатая шотландская юбка. Он шёл очень гордо и независимо, глядя далеко вперёд тем отстранённым холодным взглядом, каким обычно смотрят львы или тигры. Свой чеканный профиль шотландец в юбке пронёс мимо нас так, будто он шёл по Великой Пустыне одиночества. Поскольку Кэтти почувствовала, что шотландец заинтересовал нас, она стала пояснять:

– Это очень дорогая одежда и одевается редко. Может быть, сегодня у него день рождения или другой праздник. Килт, или юбка делается из специальной ткани «тартана». Их тысячи видов. Цвет ткани, ширина и окраска клетки – всё неповторимо. Не изменяется только крой: тридцать две складки ровно по пять ничей в ширину.

– Ничей? – переспросил Боб.

– Да-да – ровно пять ничей.

– Дюймов, – пояснил старпом.

– Если растянуть её в длину, будет семь-восемь ярдов. Такая юбка может стоить около тысячи гиней.

– А зачем столько складок? – спросил я в полном недоумении.

– Килт должен быть тяжёлым. Если подует ветер с Северного моря, килт не должен задираться вверх или развеваться, как флаг.

– Достоинство стоит денег, – сделал заключение старпом, – особенно, если забыл надеть трусы.

Боб не на шутку рассмеялся, стал приседать и хлопать себя по коленям:

– Представляю себе шотландца с поднятой от ветра юбкой!

– Это совершенно исключено, – серьёзно заметила Кэтти.

Она так органично вписалась в нашу группу, что мысленно мы уже считали её членом экипажа. Без неё наши знания об Абердине не простёрлись бы дальше магазина Си энд Эй или таверны Нью Инн, заходи мы сюда хоть сто раз.

Старинные готические соборы с прилегающими к ним такими же старинными кладбищами очень часто попадались на нашем пути. На этих кладбищах можно было наблюдать отдыхающих шотландцев обоего пола. Причём отдыхающих именно на каменных плитах старинных надгробий. Я обратил внимание на женщину, сидевшую, как в шезлонге. Она вытянула ноги, оперлась спиной на слегка покосившийся мрамор плиты надгробного памятника и, закрыв глаза, возможно, возносила молитвы к Всевышнему о похороненном здесь дальнем родственнике. Конечно, это оригинальный способ чтить отошедших в мир иной, но, возможно, местная пресвитерианская церковь допускает такое, и именно таким образом происходит общение с миром духов.

– Это собор четырнадцатого века Сент-Макар, – пояснила Кэтти, – один из самых известных. – А рядом капелла Королевского колледжа.

– Получается Святой Макар, – перевёл старпом. – Святых в школе мы не проходили. Я только святителя Николая и знаю – покровителя моряков и путешествующих. И то благодаря бабке.

Мы вышли в район парков с коротко подстриженными газонами. Кэтти тут же объяснила, что по газонам можно ходить и даже лежать на них. После чего Боб зашёл на траву, лёг под колумбарий и пригласил нас со старпомом, чтобы Кэтти сфотографировала «всё это безобразие», – так он выразился.

– Ведь не поверят у нас в Союзе, что на траве в парке можно валяться. Точно? Не поверят! – восхищался и одновременно возмущался он. – А я им фотку в нос – бац! Нате, смотрите! Без вопросов. Всё честно, правдиво и, главное, – доказательно.

– Боб, а можно я тебя одного потом буду фотографировать? – спросила Кэтти.

– Ну, конечно, Катя, – отреагировал Боб, – тебе всё можно.

– А фото ты мне вышлешь?

– С этим будет заминка, – прокомментировал старпом, – у нас переписка с капиталистическими странами возбраняется. Письмо вряд ли дойдёт.

– Это плохо, – опечалилась Кэтти.

– Не грусти, Катя, – улыбнулся Боб, – время летит быстро, как-нибудь зайдём ещё раз в Абердин, и я тебя разыщу.

– Правда? – с надеждой в голосе спросила наша абердинка.

– Вот только три года отслужу и опять приду на наше судно. Абердин у нас, считай, второй порт приписки. В летние месяцы только сюда и заходим.

– А первый порт?

– Первый – Ленинград.

– Я слышала – красивый город.

– Очень! Жаль нельзя тебе его показать.

Мы гуляли по паркам, по скверам, по пригородным районам с типичной для Шотландии застройкой для среднего класса, где каждый домик, представляющий как бы маленький замок, лепился вплотную к соседнему домику.

– Эти дома очень небольшие, – поясняла Кэтти, – но обязательно двухэтажные. Шотландцы могут спать только на втором этаже, там у нас обязательно спальня.

– О! – удивился Боб, – и я сплю на втором этаже. У нас койки друг над другом стоят: Палыч на первом, я на втором.

– Тогда считай, что ты уже шотландец, – пошутила Кэтти и чему-то грустно улыбнулась.

– А что, Боб, надень на тебя килт, вязаные гольфы с кисточками, – стал подтрунивать я, – дай в руки волынку – настоящий шотландец будешь.

– А и то верно, – согласился старпом, оценивающе поглядев на своего подопечного.

– Катя, ты согласна? – тоже шутливо спросил Боб.

– Я согласна, – покорно произнесла шотландская девушка.

– Боюсь только, – продолжил старпом, – если мы скинем всю свою валюту, которую здесь получили, на половину килта твоего не хватит.

– Я добавлю, – включилась в нашу импровизированную игру Кэтти.

Ближе к ужину мы «взяли курс» на порт. Близилось время расставанья. Боб и Кэтти шли рядом и о чём-то беседовали.

– А не накормить ли нам проголодавшуюся шотландку ужином, – предложил Боб, – я думаю, она это заслужила.

– Очень своевременно, – заметил я. – А она согласна?

– Согласна, – ответил за неё Боб.

– Вопрос, согласится ли капитан, – добавил старпом мне на ухо, – представитель чужой страны на борту, да ещё женщина. Сам знаешь.

Когда капитану объяснили ситуацию, он вышел навстречу и, ступив на трап, подал руку маленькой шотландке.

– Welcome on our corsair’s ship¹⁶.

– Она прекрасно говорит на русском и уже имеет своего рыцаря, – предупредил старпом.

– И кто же этот рыцарь?

– Боб.

– Достойная кандидатура.

В кают-компании, самом большом помещении на нашем судне, расположенном в закруглённой по радиусу корме, уже стояли накрытые столы. На ужин подавали суп-харчо и абердинские сосиски с картофельным пюре. А сразу после ужина нашей гостье предложили остаться и посмотреть вместе с экипажем художественный фильм «Юность Максима». Импровизированный зал находился в той же кают-компании.

Когда Боб провожал юную шотландку на причал, она молвила:

– Хорошая песня в том фильме: «Крутится-вертится шарф голубой». Так, кажется?

– Крутится-вертится над головой, – продолжил Боб.

– Крутится-вертится, хочет упасть, – уже пропела Кэтти.

– Кавалер барышню хочет украсть.

Чуть помедлив, она решительно произнесла:

– Боб, укради меня. Посади на свой белый корабль и увези куда-нибудь.

– А как же Шотландия, Абердин, университет?

– О Шотландии я буду вспоминать в своих снах.

– Жаль, что ты живёшь так далеко.

– Но у нас впереди ещё два дня? А это – целая вечность.

– Всего один, – поправил Боб, – а это уже половина вечности.

– А ваш старпом говорил, что у вас три дня стоянки.

– Завтра я работаю на камбузе. Надо отпустить в город старшего кока. Мне и так поблажку дали – два дня увольнения в первом моём иностранном порту.

– Ты завтра работаешь куком? Тогда я приду тебе помогать. Сделаем какое-нибудь шотландское блюдо. Ты согласен?

– Я-то согласен. Разрешит ли капитан?

– Я его уговорю, – весело сказала Кэтти.

Она мимолётно коснулась пальцами щеки своего юного провожатого и быстро пошла, а потом почти побежала, стуча каблучками своих маленьких туфелек по сизому граниту приютившего нас дока. У арочного моста шлюза она обернулась, помахала рукой и крикнула в ночь:

– До завтра, Боб!

На следующий день Боб заступил на камбуз и, как было задумано, на завтрак жарил яичницу. Нашему гидрологу Никанорычу он готовил сюрприз – резиновый муляж. С Никанорычем у него сложились особые отношения: одновременно и дружеские и какие-то ёрнические. Подтрунивания и шутки входили в основной арсенал этих отношений. И Боб решил выкатить совершенно неожиданный шар – гуттаперчевую яичницу, купленную накануне. Об этой шутихе знали только мы со старпомом.

Когда к раздаточному окну камбуза подошёл Никанорыч, Боб подсунул ему на тарелке глазунью, очень похожую на настоящую, а сам на всякий случай ретировался подальше от заранее предсказуемой реакции избранной им жертвы. Однако сценарий пошёл по другому руслу. Наш гидролог долго смотрел на свою яичницу, потом сказал:

– Какая-то она не такая. Старая, что ли?

– Никанорыч, сам ты старый, – раздалось с соседнего стола, – очки надень, да посмотри, как следует – яичница, как яичница.

– Нет, что-то здесь не то.

Он потрогал её вилкой, потом пальцем.

– Холодная! Холодную яичницу мне подсунул! Боб! Что же это ты парторгу вчерашние заготовки даёшь? Хочешь, чтоб я тебе характеристику испортил. Бисов сын, где ты есть?!

Никанорыч заглянул на камбуз – пусто.

– Наверное, к вчерашней невесте побежал, – добродушно пошутил он. – Ладно. Сковорода, смотрю, горячая – щас мы яешню эту пропечём с двух сторон. Всё равно глазунью я недолюбливаю.

Никанорыч сбросил свою яичницу в раскалённую сковороду, и она тут же стала скукоживаться, чернеть и чадить. Из камбуза повалил едкий зловонный дым, из которого, как из чистилища, вывалился наш парторг.

– Что же это такое творится? – протирая глаза и откашливаясь, хрипел он. – Чем хотел накормить меня этот бисов сын?

Боб, почувствовав неладное, быстро объявился на месте события. Такой развязки он, конечно, не ожидал и, чтобы как-то себя реабилитировать, геройски бросился в задымленный камбуз, подхватил подолом фартука чадящую сковороду и выволок её на открытую палубу.

– Боб, скажи мне честно, – допытывался Никанорыч, – чем ты хотел меня отравить?

– Сюрприз это, – оправдывался Боб, – сюрприз из Абердина.

– Да, сюрприз не слабый, век буду помнить.

– Не обижайся, Никанорыч, не по тому сценарию всё пошло.

– А какой же тогда настоящий сценарий? Заворот кишок, что ли?

Наш уязвлённый гидролог долго не мог понять, что за эксперимент учинил над ним Боб, и отошёл только тогда, когда неудачный экспериментатор сделал ему его любимый омлет из четырёх настоящих абердинских яиц.

– Больше так не шути, – нравоучительно говорил он, наворачивая за обе щеки омлет. Другой бы обиделся. В каждой шутке должна быть мера. А придумал ты, конечно, здорово. Теперь иди, драй сковороду, герой.

– Непонятно, кто над кем подшутил? – рассуждал Боб, выскребая ножом намертво прилипший к чугуну пластик искусственной яичницы.

Не успели мы отойти от происшествия, как послышался голос вахтенного матроса:

– Боб! К тебе тут пришли. Выходи встречать.

У трапа стояла Кэтти. Завидев Боба, она так ясно улыбнулась, что мир будто озарился солнцем. Хотя над доками висела кисея неразрядившегося тумана. Боб расставил руки, как для вселенского объятья:

– Заходите к нам, миссис Абердин. Мы все рады Вас видеть. А особенно я.

Он помог ей перейти по короткому деревянному трапу и обрадовал новостью:

– Я уже говорил с капитаном. Он даёт тебе добро присутствовать на борту нашего «лайнера». Сегодня я целый день на камбузе. Могу предложить место помощника.

– Тогда будем готовить тэттис. Хорошо, Боб? Это очень просто: нужен картофель, мясо и овощи.

– Это как раз то, что у нас в изобилии.

– А на десерт будет шоколадный пудинг.

На камбузе ещё стоял дух сгоревшей абердинской яичницы. И когда Боб поведал все перипетии неудавшейся шутки, Кэтти залилась смехом, явно не свойственным предкам суровых кельтов.

– Боб, ты, наверное, неудачник. Признайся. Но тебе тогда обязательно повезёт в любви.

– Боюсь, что и здесь мне не повезёт, – признался Боб с ироничной улыбкой на устах.

Он ласково посмотрел на Кэтти, потом, как бы опомнившись, энергично потёр руки и произнёс:

– Ну, что ж, приступим!..

На обед нам подали тушенное с картофелем мясо, обложенное овощами, и манно-шоколадный пудинг. Когда капитан узнал название съеденного блюда, то стал про себя рассуждать:

– Тэтис, тэтис, – что-то мне напоминает. А! – вдруг встрепенулся он, – миллионы лет назад было такое море, от которого и пошли все моря да океаны. Так что, где бы ты ни находился: в Индийском ли, в Тихом, или у себя на Балтике, – всё равно ты находишься в море Тэтис. Наверное, древние шотландцы знали что-то об этом, раз своё блюдо так назвали.

– А шоколадный пудинг тоже шотландский? – спросил матрос-рулевой по прозвищу Полковник.

– Какой же, по-твоему, – заявил старпом, – сама Кэтти делала.

– Я почему-то думал, что пудинг – это вообще порода собак такая.

– Пу-у-у-динг, – протянул старпом, – пудель, а не пудинг.

Наш второй штурман Акимыч, который стоял ходовую вахту с Полковником, постучал указательным пальцем по столу и строгим голосом произнёс:

– Полковник, ещё один такой прокол, понижу до лейтенанта.

Но как бы ни пикировались между собой наши мужественные моряки, все были благодарны Бобу и Кэтти за обед, приготовленный в духе шотландской национальной кухни.

– А не зачислить ли нам Кэтти в штат помощником повара? – предлагал Никанорыч. – Есть там у нас вакансии али нет?

Все понимали, что это шутка и что «ковчег», уготовленный нам, не принимал на борт посторонних, и что случайное появление в нашем вынужденном затворничестве маленькой шотландки являлось для нас своего рода подарком, светлым лучиком в суровых морских буднях. А Боб и Кэтти понимали это особенно, и, когда они накормили команду ужином и освободились от дел, капитан отпустил их вдвоём на берег.

– Пускай погуляют, – сказал он, – группа из двух человек укладывается в данные мне инструкции. Или я ошибаюсь?

– Законно, – подтвердил Никанорыч, – никто возражать не будет.

Вернулся Боб поздно – в первом часу ночи. Город стоял в сонном оцепенении. Тишина обволакивала застывшие, как на картине, доки, в которых скромно притулился наш маленький пароходик.

Боб пришёл молчаливый и задумчивый – с какой-то внутренней подсветкой, которую выдавали глаза и лёгкая полуулыбка. Он рассказал нам, что они с Кэтти ходили в синематограф на американский фильм «Грязная дюжина». Фильм был про войну. Зал почти пустой. Они ели мороженое под непрекращающиеся мужские перебранки и автоматные очереди на экране. Других фильмов, к сожалению, в тот вечер не было.

– Чапаева на них нет, – сделал заключение Боб, – он бы их шашечкой всех порубал на котлеты.

– А как твоя Кэтти? – спросил дежуривший у трапа Полковник. – Проводил?

– Сначала я довёл её до дома, потом она меня до дока. И так три раза подряд. В конце концов, настоял, что провожаю я. Она живёт в таком же двухэтажном домике, какие мы видели на окраине города. Прелесть, что за домик.

– Ты хотел, верно, сказать Кэтти, а не домик.

– Катя вообще – мечта. Чего уж тут скрывать.

– Боб, ты сейчас похож на шотландского «лыцаря», – сделал ему комплимент Полковник, – вот честное слово.

– Верю, – отозвался на это Боб, – сейчас бы мне не спать идти, а ринуться на поля ристалищ, чтоб добыть в боях славу и снискать любовь своей избранницы.

– Да она тебя и так полюбит, – махнул рукой Полковник.

– Полюбит, не полюбит – завтра отход и останутся одни воспоминания.

Боб жалостливо и неопределённо вглядывался в мутный силуэт города:

– Полковник, хочешь, я за тебя здесь подежурю?

– Иди спать, «лыцарь». Завтра тебе ещё целый день гулять. Ночуй спокойно. А я охраню твой сон от наглых происков имперья-листов.

На следующее утро Кэтти не пришла. Боб ушёл в увольнение вместе со старпомом, и я не видел его до обеда. В полдень мы с Полковником решили выйти к побережью Северного моря. На пляже в летнем кафе мы увидели их группу: Валентин Сидорыч, Боб и Кэтти. Мы помахали им рукой, сели рядом на гранитный парапет, и я послал Полковника за «Колой». Более крепкие напитки на пляже не продавали. Поэтому Полковник долго плевался, называл фирменный американский напиток чернилами, а я в это же самое время выяснил, что Кэтти появилась неслучайно. Они с Бобом договорились ещё вчера о встрече именно здесь – на побережье. В тот день светило скупое солнце, серые волны катились на песчаный пляж, умеряя свой бег на старых свайных волнорезах. Между волнорезами несколько местных серфингистов, облачённых в гидрокостюмы, пытались поймать гребень довольно жидкой волны, катящейся с дальних просторов Северной Атлантики. Я подбил нашего старпома отпустить погулять нашу молодую парочку по долам и весям.

– Чего им сидеть тут, как привязанным, – сказал я, – пущай погуляют вдвоём напоследок. Сегодня, чай, отход у нас.

– Боб, ты не против? – спросил Сидорыч. – Но только до девятнадцати нуль-нуль. Уходим по полной воде. Потом шлюзы закроют. Так что не опаздывай.

– Всё будет оки-доки, – сказал Боб, – спасибо за доверие.

Он взял Кэтти за руку, и они не спеша пошли вдоль прибрежной полосы, омываемой ленивой волной. Море дышало холодным накатом – отголоском начинающегося прилива. Свежий ветер с северо-востока не студил, но и не согревал. Отпущенные погулять медленно передвигались по укатанному водой, почти безлюдному пляжу. Боб иногда взмахивал руками, как птица крыльями, останавливался, принимал позы, видимо, соответствующие тому, о чём он там говорил. Пантомима их шага и телодвижений напоминала некий танец, название которому ещё никто не придумал. Фигурки удалялись, становились всё меньше и меньше, превращаясь в одно целое, растворяясь во вселенной.

– Хотел бы ты, Сидорыч, вернуться в молодость? – спросил я старпома.

– А чего мне туда возвращаться? – старпом высоко поднял свои кустистые брови. – Нужды особой не вижу. Молодость влюбчива, но бестолкова, смотрит вовне. Старость же имеет мужество заглянуть в бездны внутреннего я. А это, доложу я тебе, вещь особая. Это подарок от прожитой жизни. И не каждый его ещё получает. Всё зависит от того, как ты прожил свою жизнь. Другому дай заглянуть в себя – ужаснётся, с ума сойдёт. Правда, Полковник?

– Зачем заглядывать, – отреагировал тут же Полковник, – коли страшно. Живи себе, как знаешь. А Бог потом рассудит.

– Бог-то рассудит, да отвечать нам придётся, – заключил старпом. – Каждое время хорошо, главное – человеком остаться.

К девятнадцати нуль-нуль команда собралась на борту нашего небольшого ковчега, готового к отходу. Не было только Боба. Дед прогрел и прокрутил главный двигатель. На штурманском столе ходового мостика уже лежали развёрнутые навигационные карты с паутинными карандашными нитями прокладок нашего будущего курса. Швартовая команда, состоящая из Полковника и матроса Верёвкина, тоже стояла на «товсь», то есть в полной готовности. Я поднялся на мостик, чтобы обозреть обстановку, и сразу же увидел Боба и нашу маленькую шотландку, которые бежали, держась за руки, к месту их разлуки.

– Молодец Боб, не подвёл, – высказался старпом, который до этого пребывал в некотором напряжении.

Они добежали до ближайшего штабеля из старых потемневших от времени досок, Боб махнул рукой в нашу сторону, мол, всё в порядке, буду с вами сей момент. Через невысокий штабель виделись только их головы: Боб что-то будто бы объяснял, а она часто кивала, как бы соглашаясь.

– Пойми, Катя, жизнь у нас такая – по морям, по волнам, нынче здесь, завтра там. Я буду помнить о тебе. И когда-нибудь непременно вернусь.

– Знаешь, у Бернса есть такие стихи, тихо промолвила девушка:

 
Нынче здесь, завтра там – беспокойный Боб,
Нынче здесь, завтра там, да и след простыл…
Воротись поскорей, мой любимый Боб,
И скажи, что пришёл тем же, что и был.
 

– Три года пробегут быстро, Катя. Быстрее, чем эти три дня…

Боб хотел договорить, но старпом прервал его коротким, а потом длинным гудком из судового тифона, гулко разнёсшимся по всему доку. Для них он показался последним стоном.

– Пусть ещё пять минут поговорят, – разрядил обстановку капитан. – Жалко их почему-то. Увидеться им вряд ли придётся в этой жизни. Хотя, чем чёрт не шутит, – задумчиво пробубнил он и вывел губами, как на трубе, мелодию из известного всем нам фильма «Дети капитана Гранта».

Боб пришёл на судно, сжимая в руках чёрные кожаные перчатки так, будто это самый дорогой предмет в его жизни.

– Катя подарила, – объяснил он. – На прощанье. Чтоб помнил…

Полковник скинул со швартового кнехта шпринг, который держал наше судно на привязи, запрыгнул через фальшборт на палубу и дал знать на мостик, что всё чисто – ничто нас больше не связывает с шотландским берегом, кроме памяти о нём. Мы вышли через открытые ворота шлюза в разлившуюся от прилива дельту реки Ди. Кэтти сопровождала нас по берегу. Она дробно стучала каблучками своих маленьких туфелек по сизо-серому граниту, которым был выложен сам причал, а далее и длинный-длинный мол, уходящий далеко в море. Мы шли вдоль этого мола сначала вровень с Кэтти, а потом медленно стали её обгонять. Она побежала, несколько раз запнулась на неровностях. Но мы всё равно убыстряли свой ход и неумолимо двигались всё дальше и дальше. Кэтти добежала до края мола с небольшим, торчащим, как столб, маячком. Дальше бежать – некуда. Дальше разливалось необъятное Северное море, в которое совершенно бесстрастно внедрялся наш пароход. Она сорвала с шеи тоненький платочек и долго махала нам, а вернее – Бобу, пока совсем не скрылся вдали её трепетный силуэт. Он до сих пор маячит в моих воспоминаниях, как символ надежды и ожидания.

Боб долго стоял на крыле мостика, вглядываясь в уходящий берег, в маячок на конце мола, в маленькую точку у маячка, которая была живым существом с не очень характерным для шотландцев именем Кэтти. Боб ещё крепче сжал в руках подарок своей случайной шотландки, уткнулся в него головой, сильно прижал к лицу, чтобы мы не видели слёз, проступивших на его простодушном лице.

– Моя маленькая Катя, – лишь повторял он, – моя маленькая Катя, даст ли мне Бог ещё раз увидеть тебя?

По приходу в порт приписки Боба тут же забрали в армию. В тот же год наш любимый пароход продали в Клайпеду. С тех пор я больше ни разу не видел Боба. И порт Абердин почему-то всегда обходили стороной, хотя мне ещё много раз представлялся случай бороздить моря нашей планеты.

Буферная зона

Не каждый в ухо вдев кольцо, достоин стать рабом.

Абул Калам Азад

Случилось это в начале 90-х в Марокко на северном побережье Африки, омываемом Средиземным морем. На небольшом коммерческом грузовом судне зашли мы в порт Надор, расположенный на гористом, далеко выступающем в море мысе. На обычной карте вряд ли Вы найдёте это название. Впрочем, и город Мелилла (или Мелилья, что с берберского означает «белый») – испанский эксклав в Марокко как бы смыкающийся с Надором – вы тоже не отыщете в школьном атласе. В школе такие географические задворки не представляют интереса ни для учителей, ни для подрастающей молодой поросли, головы которой и так забиты всякой дрянью.

Прибывшие на борт портовые власти забрали наши «сименс буки»¹⁷ и взамен вручили бумажные квитки, которые должны были удостоверять наши личности. Квитки больше походили на талоны для посещения лечащего врача, какие обычно выдавались в наших поликлиниках в застойные времена. На бумажке шариковой ручкой была переписана фамилия из паспорта и проставлена дата выдачи. Печать на ней была так бледна и неразборчива, что скорее напоминала случайный отпечаток испачканного в чернилах пальца. Нас строго предупредили, что за утерю этого «документа» будет взыскан крупный штраф. Более нам ничего не сказали. И я, будучи уверенным, что теперь можно делать всё, что моей душе угодно, поехал на велосипеде в сказочный город Мелиллу, который мы зачарованно наблюдали при подходах к марокканскому берегу. Он находился в округлой, словно очерченной циркулем бухте, с подступающим к ней амфитеатром белокаменных строений, сделанных будто из сахара. Они как бы наползали друг на друга и в то же время все стояли на своих местах, как шахматные фигуры, расставленные для партии. Строгий манящий город. Ока-паспорта моряков жется ли он таковым вблизи, когда вольёшься в его каменные русла? Когда будешь проезжать на старом советском велосипеде марки «Салют» по его открытым свету площадям? Когда окажешься на циркульной набережной под пальмами, колышущимися в тёплых средиземноморских струях воздуха? Или когда остановишься в фикусовой аллее на фоне бесконечного траффика и вознёсшихся к небесам белых, вылепленных, словно из глины, ступенчатых испанских построек в стиле ар-нуво, к которым в своё время приложил руку сам Энрике Ньето – ученик маэстро Гауди?

Я безостановочно крутил педали, направляя свой велосипед в сторону столь манящего и, казалось, с нетерпением ждущего меня города. Я ехал по пыльным улицам Надора, выворачивая именно туда, где, по моему предположению, должен был находиться этот сказочный мегаполис. Интуиция меня не обманула. Сначала я влился в довольно плотный поток разного рода транспорта и в итоге подъехал к контрольному пункту, где проверялось наличие пропусков и удостоверений для дальнейшего проезда. Поравнявшись с полицейским, одетым в светло-серую защитную униформу, я предъявил ему свой квиток и, приятно улыбаясь, спросил, указывая пальцем вперёд:

– Мелилла?..

– Си, си, Мелилла, – ответил страж и добавил, помахивая ладонью вверх, – паспорт!

– Прего, сеньор, – сказал я почему-то по-итальянски и ещё раз обратил его внимание на бумагу с бледной смазанной печатью.

Темнокожий полисмен взглянул мимоходом на мой документ и опять повторил жест и требование:

– Паспорт!

Как мог, я стал объяснять, что мой настоящий паспорт у портовой полиции, и эта бумажка является полноценной его заменой. Поскольку в ходу у них был испанский и худо-бедно французский, я вычерпал из своих запасников всё, что имел, изредка прибавляя английские слова, которые я знал значительно лучше:

– Ай эм фром русиш барка. Се тре бьен. Карго шип. Покито компренде? Мой пасспорт ин харбор. Полис! Дон’т ворри, но хе пердидо.

Я стал размахивать своим пропуском, словно дипломатическим паспортом, и напустил на себя вид очень важной персоны, явно не соответствующий моей застиранной футболке и средству передвижения. Полицейский забрал у меня бумажку и позвал начальника, которого выдавали дополнительные нашивки на погонах. Начальник с нескрываемым удивлением посмотрел на меня, и, узнав, что я из Руссии, ещё больше удивился, подумал немного, махнул рукой и разрешил ехать. Меня это, конечно, устраивало и в то же время чем-то насторожило.

Я въехал в узкий коридор, запруженный автомобилями и людьми и ограниченный с обеих сторон высоким кирпичным забором и глухими брандмауэрами стоящих вплотную зданий. Продвигался я быстрее, чем бредущие по обочине пешеходы и движущийся короткими импульсами транспорт, лавируя в этом живом лабиринте, как ловкий слаломист. Преимущества велосипеда были налицо. Главное – проскочить тянущийся в этом узком коридоре поток и вдохнуть, наконец-то, воздух самой Мелиллы.

Метров через пятьсот передо мной предстала широкая готическая арка ворот, сложенная из базальтовых блоков, а посреди – испанский полицейский с тонко подбритыми испанскими усами и с чёрными испанскими же глазами. Униформа цвета пустыни Сахара сидела на нём безупречно. Здесь коридор как бы заканчивался, и за аркой открывалась дорога в прекрасную Мелиллу. Насколько я мог разобраться, этот замечательный полицейский в песочной форме давал добро на въезд именно в испанскую часть. А короткая улица, которую я проехал, являлась нейтральной частью между Марокко и испанским анклавом. Условно назовём её буферной зоной. Ещё издали я заметил, что полицейский кого-то пропускал, не глядя, кого-то останавливал. Он даже улыбнулся водителю в старом задрипанном «Шевроле», отдав ему честь коротким взмахом руки. Меня же, завидев ещё на расстоянии, жестом попросил остановиться, поскольку заранее уловил моё намерение объехать его сзади. Как у них намётан глаз на чужаков!

Наша встреча закончилась тем, что полицейский, следуя, по всей вероятности, каким-то инструкциям, категорически отказался впускать меня без паспорта в испанскую часть, и показал на обратный путь.

– Эсто ля пасспорт, – тыкал я в свою бумажку пальцем и вспоминал всё, что я слышал по-испански или французски, – я ду руссе барка. Вуаля… Мелилла. Ай нид соло уна хоро ет афтер кам бэк.

Полицейский в приятной бежево-песчаной одежде сделал бесстрастное лицо и, выставив руку с указательным пальцем, направленным в марокканскую часть, произнёс совершенно категоричным тоном:

– Пасспорт абсэнт, энтрада эста керрада!

– Абсент, абсент, – передразнил я его, – чтобы ты пил свой абсент, как я пью вашу свободу! Бендеру в своё время не дали съездить в Рио-де-Жанейро, а мне теперь не дают въехать в Мелиллу, до которой рукой подать.

Все мои усилия воздействовать на стража оказались напрасными. Развернув свой велосипед, я поехал обратно с совершенно дурными предчувствиями, которые ощущались кожей и которые очень скоро оправдались. Ехать пришлось уже по другому коридору, обозначающему путь назад. Коридоры буферной зоны были похожи, как две капли воды: оба узкие, запруженные транспортом и людьми, имеющие одностороннее движение. Оглянувшись назад, я, к своей величайшей радости, увидел типичного европейца, коих здесь почти не наблюдалось. Он был в безупречных белых шортах и белой хлопчатобумажной футболке и ехал, как и я, на велосипеде, по-видимому, из испанской части. А откуда ему ещё ехать? Он сам был как осколок белого недосягаемого города. Дав себя обогнать, я подмигнул европейцу, что никак не отразилось на его лице, и, пристроившись сзади, сделал вид, что мы едем вместе по одному делу. Всё очень естественно: два белых человека едут, не спеша, прогуляться в Надор. Попробуй придерись. Хотя имидж едущего впереди и его велосипед были на порядок выше моего.

На марокканском рубеже белоснежный европеец, как ехал себе без остановки, так поехал и дальше, будто полицейского пропускного пункта вовсе не существовало – проехал, посвистывая, только слегка кивнув стражу у ворот. А меня сразу же остановили и предложили предъявить паспорт. Ворота были другие, полицейский тоже был другой и наверняка считал, что я еду из Мелиллы, и мне пришлось начинать всё сначала, объясняя ему, кто я такой и почему у меня нет паспорта, а только какая-то подозрительная справка. Полицейский в серой, словно запыленной форме, внимательно меня выслушал и жестом приказал возвращаться назад.

О, как взвыла моя душа! Куда назад?! Мой пароход стоит на отходе, а мне предлагают, как загнанному волку, метаться от одного кордона к другому. Они просто пинают меня, как футбольный мяч: «песчаный» полицейский в сторону Марокко, а пыльносерый обратно. Один считает, что я приехал из Надора, и это истинная правда, но мне нечего делать в испанской части, а другой, что я приехал из Мелиллы и должен туда же и возвратиться, что было глубоким заблуждением, поскольку путь туда был мне заказан. Я совершенно отчётливо понял, что попался в ловушку. Капкан захлопнулся, и до меня стало доходить, что сидеть мне в этой буферной зоне в полкилометра длиной между испанской и марокканской территорией до морковкиных заговений.

Я ещё раз попытался объяснить, что буквально пять минут назад въехал через соседние ворота и что меня спокойно впустили, и теперь я хочу так же спокойно выехать. Но полицейский уже не обращал на меня внимания, а, скорее всего, не понимал, что я говорю, поскольку от расстройства я перешёл на английский и начисто забыл все испанские и французские слова. Я не знал, что мне делать и машинально стал оглядываться по сторонам. До меня стало доходить, что буферная зона жила своей не подотчётной никому жизнью со своими неписаными законами и, возможно, со своей иерархией. Среди толпы ходоков шныряли ушлые менялы, предлагая какой-то скрытый от глаз товар. Иногда к водителям автомашин подходили подозрительные личности и после двух-трёх коротких фраз просовывали в кабины что-то явно двусмысленное, судя по заговорщицким лицам исполнителей. На меня уже стали косо поглядывать сверкающим недобрым глазом чернокожие голодранцы, подпирающие от безделья своими плечами высокий кирпичный забор, огораживающий эту треклятую буферную зону, в которой я мог основательно застрять. Я превращался в жертву абсурдной ситуации, совершенно не желая оставаться тут ни на минуту. У меня было подозрение, что при наличии морского паспорта, который отобрали портовые власти, проезд в Мелиллу и обратно не представлял бы особых трудностей.

В порыве отчаяния и уязвлённого самолюбия я кинулся к полицейскому в пыльной униформе и, подставив свой единственный документ к его бесчувственному носу, стал настаивать:

– This is my document. It gave me as crazy as you are. You have no right to keep me in this dirty zone. I need urgently to my ship.¹⁸

Бедный полицейский, конечно, ничего не понял, но мой настойчивый вид возымел действие, он принял документ, долго вглядывался в его содержание и, в конце концов, отдал его низкорослому, крепкому мужчине в гражданской одежде, видимо, начальнику, который стоял немного поодаль, расставив циркулем ноги, и тяжёлым немигающим взглядом смотрел на происходящее. Полицейский что-то сказал ему, но начальник, оттопырив нижнюю губу, покачал головой. Это, по всей видимости, означало: по этой бумажке я никогда не въеду в марокканскую часть. Тогда я стал стучать по циферблату своих часов и объяснять, что у меня пароход на отходе, что я только-только сюда въехал и хочу обратно, так как испанцы тоже к себе не пускают.

– Барка, барка, – повторял я знакомое мне испанское слово и гудел, как отходящий пароход.

Начальник всё так же отрицательно качал головой и ещё больше оттопыривал губу, потом сказал несколько коротких фраз полицейскому и сжал пальцы в кольцо на фоне моего пропуска, показывая тем самым, что он ничего для него не значит. Полицейский в пыльной униформе посмотрел на меня, и я уловил в его взгляде мимолётное сочувствие. Он произнёс короткую фразу, обращаясь ко мне, и в ней я уловил слово «национальность».

– Националитэ? – переспросил я, – нэйшионэлити?

– Ун, уи, – подтвердил полицейский.

– Ай эм фром Руссия, – повторил я набитую на языке фразу, – ай эм расше!

Оба представителя власти посмотрели на меня с недоверием, и пыльный полицейский опять обратился ко мне, но уже с тирадой испанских слов, среди которых промелькнуло русское «знаешь». При этом он хитро наклонил голову вбок и посмотрел на меня озорным глазом.

– Вы знаете русский?! – отреагировал я и начал повторять всё сначала на своём родном языке.

Я говорил долго и с энтузиазмом, в надежде, что меня, наконец-то, поймут. Но это было наивным заблуждением.

– Э-э-э! – сказал начальник, отвесив губу, – пля, пля, пля… Мол, я тоже так могу…

Именно таким образом я понял его жест, слова и мимику: мало ли чего я лопочу на каком-то не понятном ему языке, это ещё не доказывает мою национальность, и как говорят в Москве, он не знает (в его речи мелькнуло слово «Моску»). Из всего этого я уяснил: если бы они были уверены, что я русский, они бы меня пропустили. Но как это доказать? Сплясать им «Казачок»? Или спеть «Подмосковные вечера»?

Но сочувствующий мне полицейский, видимо, проникся моим русским и начал в чём-то убеждать начальника. Он убеждал его до тех пор, пока тон начальника не принял более благожелательный оттенок, и, в конце концов, мне дали понять, что я свободен и меня пропускают, но в виде исключения и последний раз. Оттопырив губу, правда, на этот раз не очень сильно, начальник ещё раз показал мне ноль из пальцев и посмотрел сквозь них, как в окуляр. При этом вид у него был такой, словно он увидел вошь через подзорную трубу.

Напоследок я спросил у полицейского, откуда он знает русский. Тот понял вопрос, если не весь, то наполовину, и неопределённо показал рукой в сторону заоблачных высей: мол, так, понахватался всего отовсюду. Но складывалось впечатление, что кроме «знаешь», он ничего не знал. И на этом ему спасибо. Думаю, что именно русский выручил меня в той ситуации.

Начальник, отдавая мне пропуск, очень выразительно показал, что именно им я могу подтереться. Больше ни на что он не годен. И, скорее всего, он был прав.

… Пыльные и прожжённые солнцем кварталы Надора теперь казались мне райским уголком. Какая Мелилла? Какой Энрике Ньето? Где они? Может быть, пригрезился мне тот город, встал сказочным миражом на пути моего воображения? Его и на карте-то трудно найти. Чтобы снять стресс, я решил зайти в один из многочисленных баров, которые попадались на пути моего следования. Конечно, водки или виски с содовой там не подадут. Эта исламская страна жила вполне трезвой жизнью. И в питейных заведениях разливали не спиртное, а чай или кофе.

Народу в баре было мало. Я оставил велосипед у плетёного забора, подошёл к пустой стойке и заказал чай. Я сказал так:

– Ля ти, сильву иле!

Это сработало. Темнокожий бармен тут же снял с тлеющих углей металлический чайник с тонким носиком и, поднимая его высоко вверх, направил струю зелёного чая прямо в высокий стакан, стоящий на барной стойке. Он несколько раз менял высоту струи, пока стакан не наполнился. Туда же ловким движением он вставил свежую ветку мяты. Мяту я почувствовал сразу же по возникшему аромату. Во второй стакан он налил охлаждённую минеральную воду, которую достал из холодильника – непременное приложение к чаю или кофе. Бармен сделал всё так быстро и чётко, как будто за мной стояла большая очередь.

Я сел за свободный столик около плетёной изгороди, за которой стоял мой велосипед, и сделал маленький глоток очень терпкого и сладкого напитка. Боже! Как мудро Ты всё сотворил и устроил! Какое блаженство сидеть под соломенной крышей нехитрого в своей простоте заведения, смотреть на проплывающую мимо загадку чужой жизни, в которую я внедрился без спроса! И зачем мне нужна была призрачная Мелилла? Не для того ли, чтобы почувствовать ценность этой жизни здесь и сейчас?

Чай оказался дивным, трезвящим напитком. Я вдруг осознал, что сделал спасительную остановку после длинного и, казалось, нескончаемого бега. Главное в жизни уметь остановиться и посмотреть по сторонам, узнать, где ты находишься и что происходит вокруг. Это как бы некая буферная зона между жизнью и жизнью, чтобы понять, куда идти дальше: вперёд или, может быть, даже повернуть назад по воле обстоятельств, а лучше – по приказу души.

Когда я приехал на своё судно и рассказал капитану о случившемся, он ничуть не удивился и отметил, что мне ещё повезло. Дело в том, что с Африкой он знаком не понаслышке. Один его друг, тоже капитан, с которым они вместе когда-то оканчивали мореходное училище, отсидел почти год в волчьей яме, куда ему на верёвке спускали мерзкую еду и тухлую воду. Происходило это тоже в одном из африканских государств – Мавритании, в городе Нуадибу, где бедолага якобы нарушил паспортно-визовый режим.

– Вот так надо отучивать ходоков да ездунов разных, чтоб не совались, куда не надо, – нравоучительно добавил он. – Хотя вся вина его состояла в том, что он на судовом катере с внешнего рейда добрался до городского причала, как бы обойдя портовые и таможенные власти. Хотел пивка попить в здешнем баре, не зная того, что пиво там не подают. Коран запрещает. Вот он и попил…

По словам нашего капитана, отпустили его бывшего однокашника во время очередного правительственного переворота. Новые власти посчитали несправедливым всё, что делалось до них. Это его и спасло.

– Оно бы всё ничего, – добавил капитан, – да на беду он подхватил какую-то тропическую заразу, которую у нас не лечат, покрылся язвами, потерял голос и заработал на африканских харчах хронический понос. Так что благодари Бога, что ты выкарабкался оттуда сухим и невредимым. В лучшем случае просидел бы в этой буферной зоне до очередной смены правительства. И я вряд ли бы смог помочь тебе. Если уж в советские времена такие вопросы решались с трудом, – а мы были тогда ого-го, как сильны! – то сейчас – полная безнадёга. Делают с нами, что хотят, да ещё пнут лишний раз ни за что. Это стало уже нормой. Как же не пнуть, если всё сносим покорно.

– А взбрыкнёшь, ещё сильнее ударят. Защиты ждать неоткуда. Только на себя и полагаешься. Да ещё на Господа Бога.

– Я об этом и говорю, – согласился капитан, – так что не взыщи, я бы заявил, конечно, о тебе в соответствующие инстанции, но это, как правило, ничего не даёт, они своё дело знают. У них здесь свои законы. А у меня – чёткое предписание: с окончанием выгрузки покинуть порт. Плетью обуха не перешибёшь. И сидел бы ты сейчас в своей буферной зоне с протянутой рукой и просил бы жалостливым голосом: «Подайте на пропитание бывшему члену международного экипажа теплохода «Максим». Как это будет по-французски?

– В этом-то и весь ужас, что французским не владею.

– Ну, тогда совсем кранты. Так что скажи спасибо тому полицейскому, который принял участие в твоей судьбе.

И я ещё раз говорю:

– Спасибо тебе, чернокожий полицейский, что не сгноил меня в волчьей яме за моё «преступление» и вернул меня целым и невредимым в родную среду обитания, а впридачу заставил задуматься об истинных ценностях жизни, которые лежат за пределами человеческих законов и нашего быта.

Хотя я предполагаю, что капитан наш сгустил краски, решив меня тем самым припугнуть на всякий случай, чтобы я не разъезжал впредь на велосипеде там, куда не звали и где нас никто не ждёт.

Волонтёр невидимого фронта

Были времена, и не такие уж далёкие, когда существовала каста людей, чей социальный статус можно было смело определить, как «политические соглядатаи». Эта каста находилась на полном довольствии у государства и имела свою, невидимую простым смертным иерархию. На одной из нижних ступеней этой иерархии и находился волонтёр невидимого фронта по фамилии Перелыкин.

Должность его, выражаясь казённым языком Советов, была помполит. Что в полном переводе означало – помощник капитана по политической части. Другими словами – помогал капитану проводить в жизнь политику партии и правительства. Это вам не хухры-мухры! Это вам не трал под сорок тонн скумбрии вытащить, разделать её, заморозить, а потом сдать на базу. Здесь вам живые люди. Их не заморозишь и в брикеты не спрессуешь, с ними работать надо, повышая их бдительность и классовое чутьё на всякого рода буржуазные происки.

Помполит, или первый помощник капитана (заметьте – первый!) должен днём и ночью, в шторм и ветер, в зной и стужу неусыпно следить за морально-политическим обликом вверенного ему экипажа, не допускать проникновения гнилой западной идеологии, поддерживать каждого (от матроса до капитана) в духе любви и преданности к родной коммунистической партии. Не всякому это под силу, поскольку основное и главное оружие помполита – слово. А Слово, говорят, было ещё до Адама. И, возможно, будет и после него, вернее – после его потомков. То есть Оно вечно. А с вечными вещами нужно обращаться осторожно, поскольку вечные вещи нужны человеку не часто. И выпускать слово наружу опасно, ибо несказанное – оно находится в нашей власти, а сказанное – властвует над нами. Но об этом мало кто знал тогда. Да и теперь тоже.

Перелыкин был из среды бывших военнослужащих, политработник, начинавший свою карьеру в местах далёких и особо охраняемых, где человек человеку – тамбовский волк. Именно оттуда и принёс он в гражданскую жизнь присказки, которые невольно вылетали из его красноречивых уст. Присказки были односложные, но твёрдо засевшие в его немудрёной голове. Например, когда он не мог ответить на предложенный ему вопрос, а случалось это нередко, то произносил следующую фразу:

– Да, политкорректностью Вы не блещете… Подойдите потом после собрания, я Вам лично всё расскажу, откуда у рака клешни растут…

Подходить, конечно, никто не решался.

Иногда, чтобы веско подтвердить какой-нибудь аргумент в своём выступлении, он протягивал руку в сторону нашего тралмастера и говорил:

– Вот, прапорщик не даст соврать…

Видимо, наш тралмастер, – здоровый, мордатый мужик, – был очень похож на известного ему в своё время прапорщика взвода охраны.

В конце же собрания или общего инструктажа экипажа наш помполит мог чисто рефлекторно произнести дежурную фразу, засевшую где-то в лобных долях его мозга, перегруженного многочасовой лекцией:

– А теперь, граждане, по камерам…

Причём, никакого конфуза при этом он не испытывал.

Пришёл помполит на наш БМРТ¹⁹ из парткома Траловой базы. То есть не с корабля на бал, а наоборот, поскольку весь бал и все номенклатурные привилегии этого бала происходили как раз на берегу.

Не чурались блюстители высших идеалов набирать под свои знамёна гвардию сексотов, которых в народе попросту называли стукачами. Поговаривали, что в те далеко не ветхие времена каждый пятый был стукач. Так это или не так, но элемент сей в обществе присутствовал, и все его побаивались ввиду полной невидимости самого объекта, поскольку на стукачах отличительных знаков не ставили. На флоте, выдвинутом за рубежи нашей родины, наверняка, процент соглядатаев был выше. Поэтому все подозревали всех, язык старались держать за зубами, что весьма благотворно для души человеческой, и, думаю, сами стукачи опасались наветов, поскольку в лицо друг друга не знали. Вербовали этих бедных агентов, которых смело можно причислить к волонтёрам великой армии, сражающейся на невидимом идеологическом и информационном фронте, представители партийных и гэбэшных структур. Если ты захотел помочь стране – половить рыбку на просторах чужих морей, а заодно подправить свой семейный бюджет и посмотреть одним глазком на заграницу, то при оформлении на работу мог невзначай попасть в кабинет к тому же Перелыкину. А ему, в свою очередь, нужно было черпать живую информацию прямо из масс народа, добывающего свой нелёгкий хлеб на морских рыбных «пастбищах». Вот он и предлагал будущему волонтёру условия: «Ты мне – о чём там народ шепчется, а я тебе помогу с визой. Вот, прапорщик не даст соврать. Ну а за мои сугубо специфические услуги за прибыльное место привезёшь мне заграничных шмоток на сдачу от твоей отоварки в Антверпене». Так он завербовал одного «адепта» по фамилии Раздобудько и определил его на самый выгодный супер-траулер с названием «Призвание». Выгода состояла в том, что «супер» (так сокращённо называли суда этой серии) числился, как учебно-промысловое судно, рейсы делал короткие, на обратном пути обычно заворачивал в один из портов Европы и, главное, всегда приходил с хорошим уловом, а, значит, и с немалым заработком. Беда состояла лишь в том, что в нашей базе ходили «проверенные» слухи, что на судне том выгодном собрались одни стукачи, кроме капитана Марка Исааковича Рабиновича, так как по определению настоящий еврей стучать не будет (хватит с него того, что он в море пошёл рыбу ловить). Судно считалось образцовым, попасть на него было делом трудным. Зачисляли в экипаж или по телефонному звонку, или по записке от начальников высокого ранга. Точно таким же образом попал туда и Раздобудько, пообещав парторгу базы любые сведения о настроениях среди экипажа (то бишь о настроениях самих же стукачей-волонтёров), антверпенский ковёр 3x4, немецкую магнитолу «Грюндиг» и десять пар женских колготок размера XXL. Определили его на судно рыбоделом, так как никакой специальности он не имел, а приехал из местечка Броды искать счастья в далёкой Прибалтике.

С первого же рейса новобранец Раздобудько не вернулся. Сбежал и попросил политического убежища в Антверпене, что в те времена делалось легко и быстро со стороны власть предержащих закордонного мира. Таким образом, они якобы спасали нас от тоталитарного засилья. Не знаю, что выиграл от этого побега Раздобудько, но наш герой Перелыкин попал в некую политическую опалу и был наказан за своего сбежавшего протеже спуском по иерархической лестнице. В итоге оказался он сначала на том же элитарном «Призвании», откуда и сбежал его подопечный, а потом – на нашем более скромном БМРТ.

– Так, – говаривал он, открывая политинструктаж перед сходом экипажа на чужой и враждебный берег Западной Европы, – нам предстоит зайти в Гётеборг! Вы там рты особенно не разевайте. Все их капиталистические штучки-дрючки нам хорошо известны. Увольнение, как всегда, по три-четыре человека. Старший полностью отвечает за группу. Идёте, как альпинисты в связке. Расстояние между увольняющимися не более трёх метров. Шаг в сторону или сбивка дистанции считать за побег. Никаких отлучек, понимаешь ли!

– А что делать, – раздавался голос из зала, – ежели отделился на четыре метра, скажем, от группы? Или на пять. Как мне эти метры считать? Метр с собой брать, что ли?

– Ты мне антимоний тут не разводи, – пресекал голос из народа первый помощник, – с партией шутки плохи. Если глазомер плохой, могу и на пароходе оставить.

– А если кому-то в гальюн срочно захотелось, что всей группой идти, что ли?

– Короче так, делаю ремюзе, что делать в таких случаях – вязать! И – ко мне на пароход. Мы тут знаем, что делать. Вязать, крутить в бараний рог, на плечи, и сюда! – он показывал себе под ноги, – сюда подлеца! Я с него три шкуры спущу. Я ему такой гальюн покажу, век помнить будет!

– Короче: обос….ться и не жить, – поступала тихая реплика из зала.

– Что-то кто-то сказал? – приставлял ладонь к уху лектор.

– Я же не потащу три километра на себе желающего вдруг отлучиться в туалет, – продолжал тот же голос, – не дай Бог ещё это Махарадыч окажется, в нём весу больше центнера…

– Ёпэрэсэтэ! Никакие отговорки не принимаются! Волочь сюда, негодяя! Махарадыч, ты что там задумал?

– Да я… – начинал Махарадыч.

– Ты мне курултай здесь не устраивай, – пресекал всякие объяснения первый. Группу Махарадыча усиливаю дополнительным членом. На всякий случай, ёпэрэсэтэ. А то был такой прохиндей Раздобудько. Знаете, наверное, историю? Так он, подонок, в Антверпене отпросился у старшего каблуки у ботинок подбить. А старший – лапоть! Нет, чтоб посмотреть, подбиты у него каблуки или не подбиты. «Иди, – говорит, – только через полчаса возвращайся». До сих пор возвращается. (Оживление в зале). Вы мне тут не хихикайте! Я серьёзно говорю. И спрашивается – это что? Политическая близорукость или разгильдяйство, безответственность или невнимание к своим прямым обязанностям? Мы ему, конечно, очки-то от политической близорукости прописали, ёпэрэсэтэ. А толку? Пошёл себе, понимаешь ли, Раздобудько добывать райской жизни в Антверпене! Каблуки ему, видите ли, подбить надо! А старший, росомаха, – ждёт его, глаза на затылок одел… Поэтому никаких каблуков, никаких гальюнов… В смысле – всюду группой. Старший за всё в ответе.

С каждым словом наш помполит накалялся, пунцовел, слова срывались с языка, как крупнокалиберные пулемётные пули, которыми он «обстреливал» собравшийся экипаж. «Ёпэрэсэтэ» вставлял уже в конце каждого предложения. А иногда – и в начале. (Чтобы не нагружать читателя, автор будет опускать эти вставки). Капитан, сидевший рядом, мудро и многозначительно молчал.

– Вы представляете, до чего обнаглела ражая морда капитализма во главе с этим артистом несчастным Рэганом! Он на нас свой атом всё собирается напустить. Звёздные войны ему, понимаешь, подавай! И этот мозгляк пустоголовый Раздобудько туда же. Да мы ему вместе с этим киношником Рэганом таких перьев насуём в задницу, павлин позавидует. Мы им стропила-то подпилим в нужном месте, крыша так поедет, не удержишь. Каблуки у них не подбиты! Капиталистического образа жизни им захотелось. В этот образ один раз влезешь, до старости лет будешь выю гнуть. Думаете, незабудками вашу кровать там выстелют и будут райские песни петь? Это же изверги! У них на витринах только всё красиво. А копнёшь – дерьмо! Человек человеку – волк. Безработица. Проституция. Наркотики. Бары. Кабаре. Неуверенность в завтрашнем дне. Заболел – разденут. Здоров – все соки выжмут. Актёришка хренов – в президенты! Вот, прапорщик не даст соврать…

– Валентин Сергеевич, – послышалось из задних рядов, – а где душе легче спастись: при социализме или при капитализме?

– Кто спросил?! A-а! Опять ты – Маломеров!

– Маловеров, а не Маломеров, поправил с обидой в голосе вопрошающий.

– Так вот, Маломеров, ты одеяло-то на себя не тяни, подойдёшь после занятий ко мне, я тебе объясню, откуда у рака клешни растут.

Потом он переходил к теме контрабанды:

– Таможенные нормы все знают? На доске объявлений висят. Никаких переборов! Всё по норме, ёпэрэсэтэ. Один ковёр, три зонтика, один магнитофон и далее по списку. Будут организованы специальные группы общественной таможни. Пришёл из увольнения – показывай, что купил и сколько стоит. Я тут контрабанды не потерплю. И ещё. Ни в каких митингах не участвовать, к демонстрациям не присоединяться, на провокации не отвечать.

– А если тебе рожу начнут бить, – раздавался вопрос из зала, – тоже не отвечать?

– Я ещё раз повторяю: на провокации не отвечать!

– В сорок первом мы тоже, – продолжал тот же голос, – на провокации не отвечали, вот нам на первых порах рожу-то и начистили немцы.

– Кто спросил? – Перелыкин аж привстал на цыпочки, чтобы лучше разглядеть «историка».

– А что, разве по-другому было?

– Хорошо, – соглашался наш докладчик, – в таких случаях звать полицию.

– Значит так, немец бьёт мне морду, а я кричу: «Полиция!»

– Не немец, а швед, – поправил кто-то.

– Да! Именно так, ёпэрэсэтэ!

– А что остальным делать?

– Каким остальным? – не понимал помполит.

– Ну, членам группы. Тоже звать полицию? Хороша будет сцена. Мне легче вырубить буржуя, и дело с концом.

– И этот одеяло на себя тянет, ёпэрэсэтэ! Смотри, задницу-то прикроешь, а ногам холодно будет. Надо правильно понимать политику партии и правительства. Никакой самодеятельности! Я сказал полицию, значит полицию. Если потребуют подписать протокол, не подписывать ни под каким соусом. Мало ли что они там накарякуют. Все подписи только в присутствии капитана, ёпэрэсэтэ.

– Вырублю… А там будь, что будет, – уже вполголоса бубнил настырный матрос.

В Гётеборге, в первый же день нашей стоянки, группы, составленные первым помощником, разбрелись по дешёвым магазинам, где можно было отоварить заработанную за рейс валюту. Товар в этих магазинах был «колониальный» – неизвестного происхождения: синтетические ковры ярких рисунков, разносортная одежда, радиоаппаратура, бижутерия, женская косметика. Все в основном налегали на ковры. В Союзе этот товар был дефицитным и дорогим. Перелыкин взял себе в группу двух курсантов из Уганды, проходивших у нас морскую практику – дюжих чернокожих парней с бычьими шеями и широкими боксёрскими носами. В магазине у местного индуса он выбрал себе большой «персидский» ковёр три на четыре, загрузил его на «своих» негров и, с видом потомственного плантатора, погнал их обратно на свой пароход. Это напоминало картину времён колонизации Африки алчными европейцами, перенесённую в просвещённый век плюрализма и демократии. Молодые чернокожие носильщики, сгибаясь под тяжестью свёрнутого в трубу большого ковра, тащились по улицам Гётеборга в сопровождении белого «надсмотрщика», которому не хватало только пробкового шлема на голове и деревянного полированного стека в руке, чтобы погонять нерасторопных африканцев. Встретив нашу группу, он радушно растянул в улыбке рот и произнёс громко на весь Гётеборг:

– Экономика должна быть экономной! В этом вся суть практики. Ёпэрэсэтэ!

Наш трюмный Махарадыч поделился с нами:

– А вот нам где таких практикантов взять, чтоб ковёр несли? Мне-то придётся на такси раскошеливаться. Никакой экономики, одни траты. Но дистанцию в группе выдерживают они чётко. Ковёр-то у них как раз три метра. Не придерёшься.

Почему-то на этом этапе хотелось бы уведомить долготерпеливого читателя, что повествование, за которое после некоторых сомнений и тщательных раздумий всё-таки взялся автор, не имеет определённой фабулы, о чём нетрудно догадаться. Оно лишь отражение недавней действительности и роли в ней новоявленных «пастырей» того времени – волонтёров идеологического фронта. По сути, им была доверена партией душа народа, оторванная ею же от христианской жизни, с коей она пришла на этот свет. Народ, а вернее исконная часть его, всегда мудрее своих вожатых временщиков. И временщики уходят в небытие, а народ остаётся. Идеологическое разложение – это своего рода «проба на вшивость». Поддался ему, будешь всю жизнь пить воду из мутного источника. Конечно же, мы во многом заблуждались, многого не понимали, но всегда чувствовали фальшь, неуместную клоунаду, искусственную идеологию, насаждаемую чуть ли не с пелёнок. Тут же вспоминается детский сад с ненавязчивым названием «Внучата Ильича». Был такой в Ленинграде в 60-е годы. Внуки Ленина – это примерно то же, что дети лейтенанта Шмидта. И наш герой, Перелыкин Валентин Сергеевич, являлся истинным внуком нашего вождя. Хотя все знают, что вождь этот детей не имел.

Следующий рейс ознаменовался новым почином, претворённым в жизнь при вхождении в зону Датских проливов. В этих местах берега Скандинавии и Западной Европы сходятся столь близко, а призрак скандинавского социализма становится столь явным, что иногда хочется потрогать его рукой. И чтобы этого не произошло в яви, была выставлена партийная вахта. О! – Многоуважаемый читатель! Партийная вахта в период развитого социализма – это пик высочайшей бдительности и радения за стадо пасомое. Заключалась она в том, что в местах «соприкосновения с противником», где имелась хоть малейшая возможность дезертировать и покинуть пределы суверенного государства, – а борт судна считается территорией государства, под флагом которого оно зарегистрировано, – звучала команда: «Коммунисты – к борту!» По мнению организатора нового почина, это равнялось команде «Коммунисты, вперёд!», когда политрук поднимал в атаку своих бойцов, идущих на смертельный бой с врагом. Правда, тогда, в Отечественную, идти первым под пули было своего рода честью для истинного коммуниста, и, само собой, – героизмом. А здесь весь «героизм» сводился к тому, что коммунист (и только коммунист), ставший по команде к борту, должен пресечь любое намерение беспартийного (т. е. не коммуниста) прыгнуть за борт. А прыгнув за борт и преодолев двухсотметровую водную дистанцию стилем «кроль», можно оказаться, в конце концов, на «вражеском» берегу: на датском или шведском, смотря с какого борта решится прыгнуть доброхот. Конечно же, желающих по осени прыгать в воду остывающего пролива с риском попасть под винты идущего следом парохода не нашлось. Хотя, при удачном заплыве, маячила вероятность буквально через какие-то там полчаса, час «наслаждаться» всеми прелестями капиталистического образа жизни. Но и здесь не было резона. В конце рейса наше судно всё равно заходило в один из иностранных портов, откуда убежать было гораздо проще и без малейшего риска для жизни. Это только нездоровая тяга к западным ценностям и какая-то воистину животная непосредственность могли подвигнуть некоего отщепенца ухнуть головой с верхней палубы в быстротекущие воды Зунда. При такой постановке дела вероятность быть вынесенным в Северное море гораздо больше, чем оказаться на вожделенном берегу Западной Европы.

И, тем не менее, основания для столь нелогичных и, на первый взгляд, неумных действий, имелись. Оказывается, на одном невизированном БМРТ, который по своему статусу не мог заходить в иностранный порт, нашёлся один матрос-доброволец, летним месяцем спрыгнувший со своего родного траулера. Случилось это напротив шведского порта Хельсинборг. Удачливый беглец, сделав несколько взмахов по водной глади пролива, оказался на борту подобравшей его прогулочной яхты, подвернувшейся на пути его стремительного движения к загнивающему Западу. А траулер, не имеющий права совершать какие-либо непредусмотренные манёвры в узкостях пролива, пошёл себе дальше на промысел окуня в Норвежское море, но уже без одного штатного матроса. Я думаю, на улове это никак не сказалось, а вот «ценные указания» в виде циркуляров о повышении бдительности на флотах Балтики разошлись.

Наш Перелыкин отреагировал на это внеочередным партийным собранием, на котором выразил следующую мысль:

– Мы сюда, товарищи, не галушки пришли есть. Нам партия доверила передовой фронт борьбы с происками капитализма, ёпэрэсэтэ. А некоторые, понимаешь ли, подставляют ножку нашему паровозу, который на всех парах летит куда? Правильно, к коммунизму. И другого пути у него нет. И я, как рядовой кочегар этого паровоза, не позволю, чтобы некоторые недальновидные личности выскакивали на ходу из нашего дымящего всеми своими резервами поезда, ёпэрэсэтэ. Чтобы было понятнее, поясняю: два месяца назад с калининградского траулера сбежал, ёпэрэсэтэ, один слизняк – матрос-добытчик. Сбежал, я вам доложу, самым бессовестным образом – спрыгнул с борта и был таков. Его тут же подобрали шведы, как утопающего, ёпэрэсэтэ. А на берегу он, гад подколодный, попросил политическое убежище. Предатель трудового народа! Таких мы будем гвоздями прибивать к позорному столбу истории, ёпэрэсэтэ! Короче, ёпэрэсэтэ: завтра входим в зону проливов; все коммунисты должны встать к борту, согласно составленному мною расписанию. Ни один подлец, ёпэрэсэтэ, не должен повторить попытки того сбежавшего предателя и подонка.

– Может, лишнее, Валентин Сергеевич, – раздался голос из партийной аудитории, – мы здесь все, вроде, проверенные…

– Вроде, ёпэрэсэтэ, – передразнил докладчик, – вроде – у бабки на огороде. Мы здесь никакой психотерапевтизм разводить не будем. Пресечём в корне любые происки и попытки обмотать нас вокруг пальца. В узкостях в районе Мальмё, Копенгагена и Хельсин-гёра будем стоять у борта так, чтобы каждый партиец видел другого. Чтоб ни одна собака не проскочила между вами, ёпэрэсэтэ! Если возникнут какие подозрения или попытки кого-то из членов экипажа близко подойти, понимаешь ли, к ограждению, пресекать в корне!

– А как пресекать-то? – опять прозвучал голос из кают-компании, где и проходило экстренное партсобрание, – ружья нет, с матросом-бугаём, типа Махарадыча, я не справлюсь…

– Опять мне Махарадыча в пример приводят, ёпэрэсэтэ! Он и плавать-то толком не умеет. Действовать так: поскольку вы все в зоне видимости, подбегаете с двух сторон к негодяю, крутите его в бараний рог и ко мне в каюту. Я ему, мерзавцу, покажу, где черти зимуют и откуда у рака клешни растут, ёпэрэсэтэ! Вот, прапорщик не даст…, – он оглядел свою партийную аудиторию, и не найдя в ней «прапорщика», то есть тралмастера, немного замялся и продолжил: – В бараний рог! Вязать! Крутить! Ёпэрэсэтэ! Будем выводить на чистую воду!

– А если не успеем?

– Не успеете, ёпэрэсэтэ? Тогда выговор по партийной линии с занесением в личное дело. Это самое мягкое, что могу предложить. К своим обязанностям отнеситесь серьёзно, товарищи. И приглядывайтесь ко всякого рода бегунам. А то нашли нынче моду бегать трусцой по палубе в белых тапочках. От инфаркта якобы. Я таких любителей знаю. Раздобудько тоже весь рейс вот так бегал по шлюпочной палубе. А в Антверпене взял и сбежал. Готовился, значит. Ничего так просто не бывает. А лучшее средство от инфаркта – подвахта. Вот, рыба пойдёт, это лучший спорт. Четыре часа без перерыва пошкеришь окунька, забудешь про все болезни. И бегать уже не захочется. А теперь, товарищи, – по ка…

Он опять посмотрел на аудиторию и, не заметив в ней прапорщика-тралмастера, добавил:

– …ютам. По каютам, товарищи. Отдыхайте перед партийной вахтой. А утром, как покажется берег, согласно расписанию, занимайте свои посты и глядите в оба. Чтобы муха не пролетела. Я для острастки, ёпэрэсэтэ, объявлю экипажу о принятых мной мерах. Чтоб не рыпались особо. Думаю, не повредит, ёпэрэсэтэ. Пусть некоторые задумаются, что не лыком здесь шиты. Если надо, то и перелычим. У меня фамилия такая – обязывает.

В зону проливов вошли мы при полном тумане. Осенью они не редкость в тех местах. Выставлять партийную вахту в сложившейся метеорологической обстановке было полным абсурдом. Но команда «Коммунисты к борту!» от первого помощника всё-таки поступила. Судно сбавило ход до малого и, включив радиолокатор, внедрилось в туманную кисею парящей на морозном воздухе воды. В таких условиях коммунисты, стоящие у борта, не только лишались возможности видеть соседа по ответственному дежурству, но и вообще не понимали, что происходит вокруг и есть ли намерения у кого-то в условиях отсутствия визуальной ориентации покидать судно столь экстравагантным способом, как прыжок в туманную неизвестность.

Мы с моим соседом по каюте, рефом Володей, поднялись на шлюпочную палубу и наткнулись на стоящего у релинговых ограждений парторга Владимира Карбиоловича Гыргольнаута, с неподдельным интересом уткнувшегося в раскрытую книгу, которую он держал очень близко к лицу по причине слабого зрения.

– Карбиолыч, – прохрипел Володя простуженным голосом, – отвлекаешься от прямых обязанностей. Сейчас за борт кто-нибудь сиганёт, и влепят тебе выговор с занесением.

– Кто здесь? – засуетился парторг, надевая на переносицу круглые очки с очень сильной оптикой, отчего глаза его, а заодно и лицо приобрели выражение крайне удивлённого семита, что было странным для представителя северных народностей.

– Свои, свои, – успел успокоить его Володя, – прыгать никуда не собираемся. Вышли, вот, погулять, подышать, так сказать, скандинавским туманцем. А заодно – проверить вашу партийную бдительность.

– A-а! Издеваешься? – догадался парторг. Тут ничего не поделаешь: партийная дисциплина превыше всего. Считай, что стою на страже государственной границы. Святое дело.

– А книжица не мешает прямым обязанностям? – опять съязвил реф.

– Книжка, кстати, интересная. В библиотеке взял. Автор И. Вашингтон. Американец. Очень хорошо пишет про Испанию и про испанцев. Жил во времена Пушкина. Тогда по миру без виз ездили. С одной подорожной. Нам этого, конечно, не понять. Да и мир тогда был другим. Не знали тогда ни капитализма, ни социализма, ни первых помощников…

– Ни парторгов, – добавил Володя.

– Ни атомной бомбы, – продолжил Карбиолыч, – жили в естественной среде, в архаике неспешного быта. Наверное, хорошие были времена. Зачитался.

– Все времена хороши, если мы в них не плохи, – высказал Володя мысль.

– А что значит «плохи»? – тихо, со скромной улыбкой спросил Карбиолыч. Плохих людей не бывает. Дураки попадаются. Но они ж в этом не виноваты.

– Когда просто дурак, это ещё полбеды, – продолжил мысль наш реф, любящий порассуждать на тему и без, – но когда дурак при должности, тогда сливай воду. А если ему ещё и умные поддакивают, туши фонарь.

– А что делать? – приняв намёки на свой счёт, разоткровенничался наш добрый парторг, – детишкам на хлеб с маслом хочется иногда и колбаски ещё положить.

– Если она в магазине есть, – добавил реф Володя, – а это часто зависит от дураков при должности.

– Да, да, – соглашался наш «оппонент», – роль личности в истории… Есть такая штука. Историю творят личности, а волонтёры для разного рода баталий всегда найдутся. Людской материал всегда под рукой. Причём, самый дешёвый. Дешевле ничего на свете нет.

– Не зря ты книги читаешь, Карбиолыч, – похвалил Володя парторга, – но службу на государственной границе несёшь плохо. Пока я тебе зубы тут заговариваю, Палыч возьмёт сейчас и ухнет с борта в туман, – Володя подтолкнул меня локтем. Что тогда делать будешь?