Читать книгу: «Вклад до востребования»

Часть первая. Не бегай

Электричка уходила из Москвы медленно, будто тоже не хотела тащиться в эту жару за город.

Сначала за окном ещё мелькали серые платформы, гаражи, стены с облезлыми объявлениями, одинаковые пятиэтажки, заборы, какие-то склады, краны и грязные полосы пустырей, где трава выгорала до цвета старой пакли. Потом всё это стало реже, ниже, просторнее. Между станциями появились дачи, огороды, покосившиеся заборы, берёзы у переездов и женщины с сумками, ждущие, пока электричка прогрохочет мимо и поднимет вдоль насыпи сухую пыль.

В вагоне было душно. Форточки открыли почти все, но толку от них не было: внутрь врывался горячий воздух, пахнущий железом, пылью, чьим-то варёным яйцом и мокрой газетой. На деревянных лавках сидели дачники с сумками, пакеты шуршали, бутылки с водой перекатывались под ногами, какая-то бабка ругалась с мужчиной из-за места, хотя свободных мест хватало. Ей, видимо, нужно было поругаться.

Миша сидел у окна и держал на коленях рюкзак.

В рюкзаке лежали две футболки, шорты, книга, кассетный плеер с наушниками, запасные батарейки, кассета с криво подписанной обложкой «Кино / Сплин / разное» и белый пакет из аптеки. Пакет мать сунула ему перед самым турникетом на Ярославском вокзале, будто без этого пакета поезд мог не тронуться.

— Только не потеряй, — сказала она. — И бабушке сразу отдай. Там всё по списку.

— Мам, я не дебил.

— Я знаю, что ты не дебил. Поэтому не спорь.

Она хотела добавить ещё что-то, но в последний момент только поправила ему ворот футболки, и от этого Мише стало особенно противно. Не потому, что он не любил мать. Любил. В шестнадцать лет поправленный матерью ворот был почти публичным унижением.

Отец не поехал провожать. Позвонил утром с работы, когда Миша ещё запихивал в рюкзак футболки, и сказал бодро:

— Отдохнёшь, на воздухе побудешь. Там тебе лучше будет, чем в Москве.

Все говорили это одинаково: «тебе лучше будет». Так, будто он сам не мог решить, где ему лучше. Так, будто его жизнь состояла из мест, где ему назначено быть лучше.

Миша вытащил книгу. На обложке был Иван Грозный — суровый, бородатый, с глазами человека, который уже всё решил и теперь ждёт, когда остальные догадаются. Книгу он взял почти назло. Бабушка жила в Александрове, а Александров — это слобода, опричнина, монастырские стены, царские палаты, смерть царевича, кровь на тёмном полу, если верить одним книгам, и скучные исторические споры, если верить другим. Миша любил такие места больше, чем курорты. В курортах надо было купаться, бегать, загорать, играть в мяч и радоваться телом. А с телом у него были сложные дипломатические отношения.

Он открыл книгу на заложенной странице, но читать не смог. Буквы расплывались от жары и раздражения.

Напротив сидели две женщины лет сорока и обсуждали цены на сахар.

— При Ельцине хоть понятно было, что бардак, — говорила одна. — А сейчас вроде порядок обещают, только денег от этого больше не стало.

— Зато молодой, — отвечала другая.

— Кто молодой?

— Ну этот. Президент.

— Молодой не профессия.

Миша отвернулся к окну.

На соседней лавке мальчишка лет одиннадцати вертел в руках мобильный телефон. Не звонил — просто играл в «Змейку» на маленьком монохромном экране. Хотя телефон был небольшой, обычный кирпичик Nokia, всё равно он держал его так, чтобы видели все. Его отец, толстый мужчина в майке, иногда говорил:

— Положи. Аккумулятор посадишь.

Мальчишка послушно клал телефон на колени, ждал полминуты и снова брал.

Миша смотрел на него с тем презрением, которое обычно состоит наполовину из зависти. У них в классе мобильник был только у Пашки Белова. Пашка всем давал подержать, но звонить не давал никому. Говорил, что минута стоит как обед, хотя Миша подозревал, что он просто жадина.

Электричка дёрнулась, замедляясь у очередной платформы. В вагон вошёл мужчина с газетами под мышкой и прохрипел:

— Комсомолка, Аргументы, сканворды, свежие!

Никто особенно не заинтересовался. Тогда он прошёл дальше, зацепив Мишу пакетом по плечу.

— Осторожнее, — сказал Миша.

Мужчина даже не обернулся.

Поезд снова тронулся. Станции тянулись одна за другой, названия становились всё менее московскими. Миша всё-таки надел наушники, нажал кнопку на плеере. Плёнка хрипнула, зажевала начало песни, потом пошла ровнее. Музыка отгородила его от женщин, газет, яиц и разговоров про цены.

Но от собственных мыслей музыка не спасала.

В Александров его отправляли каждый год, но в этом августе всё раздражало сильнее обычного. Наверное, потому что он уже не был маленьким, а с ним всё ещё разговаривали так, будто он мог разбиться от неправильного движения. Мать сказала: «Бабушка присмотрит». Отец сказал: «Тебе нужен режим». Врач сказал: «Без геройства». Все трое произнесли разные слова, но смысл был один: живи потише.

Живи потише.

Миша ненавидел эту невысказанную формулу. От неё хотелось сделать что-нибудь глупое и громкое. Например, выйти во двор и играть в футбол до темноты. Или прыгнуть с высокого берега в воду. Или пробежать от станции до бабушкиного дома, просто чтобы доказать, что может.

При одной мысли о беге он машинально положил пальцы на запястье. Пульс был частый, но ровный. Он тут же убрал руку, будто кто-то мог заметить этот жест и понять о нём лишнее.

За окном уже пошли леса. Низкое солнце било в стекло, и Миша видел в нём своё отражение: худое лицо, тёмные волосы, слишком серьёзный взгляд. На вид обычный. Почти обычный.

Это «почти» всегда всё портило.

Когда объявили Александров, вагон зашевелился. Люди начали поднимать сумки, пакеты, авоськи, коробки с рассадой, хотя до остановки оставалось ещё несколько минут. Миша тоже встал, забросил рюкзак на плечо, взял дорожную сумку и протиснулся к выходу.

На ступеньках электрички он задержался. Платформа была залита белым августовским светом. Жара ударила в лицо сразу, плотная, сухая, совсем не такая, как в Москве. Москва летом пахла асфальтом, бензином и горячей пылью. Здесь пахло железной дорогой, травой, солнцем, чем-то печёным из ближайшего ларька и далёкой водой, которую ещё нельзя было увидеть.

Миша спрыгнул на платформу, и сердце на секунду стукнуло сильнее — не больно, просто резко.

Он снова хотел коснуться груди, но удержался.

На другом конце платформы уже стояла бабушка.

Анна Петровна Сафонова была маленькая, сухая и прямая, как палка, которой подпирают помидоры на грядке. На ней было светлое платье в мелкий рисунок, выгоревшая панама и серая сумка через плечо. Она не махала рукой, не улыбалась широко, не причитала, как чужие бабушки в кино. Она смотрела внимательно и строго, будто Миша был не внук, а посылка, которую надо принять по описи и сразу проверить на повреждения.

— Доехал? — спросила она, когда он подошёл.

— Нет, ба. Остался в Москве.

Она поджала губы, но в глазах мелькнула улыбка.

— Язык свой острый привёз. Вижу. Сумка тяжёлая?

— Нормально.

— Дай.

— Ба, я сам.

— Я не сказала, что понесу. Я сказала — дай.

Она взяла сумку за ручку, будто взвешивая. Потом вернула.

— Лекарства где?

— В рюкзаке.

— Не в сумке?

— В рюкзаке.

— Пакет целый?

— Ба.

— Что «ба»? Я спрашиваю.

— Целый.

— Воду пил?

— Пил.

— В электричке не стоял?

— Нет.

— По переходу не бежал?

Миша выдохнул и посмотрел куда-то поверх её панамы — на вокзальную крышу, на голубое выцветшее небо, на провода.

— Ба, я только что вышел из поезда. Я ещё ничего не успел нарушить.

— Вот и хорошо, — сказала Анна Петровна. — И начинать не надо.

Она повернулась и пошла к выходу с платформы. Миша двинулся рядом, чуть отставая. Ему хотелось обнять её или хотя бы сказать что-нибудь нормальное, но после проверки сумки, лекарств и перехода это было уже невозможно. Всё тёплое внутри сразу становилось колючим.

У вокзала было шумно. Автобус фыркал у остановки, таксисты лениво предлагали довезти, женщина продавала пирожки из картонной коробки, накрытой полотенцем. У ларька с газетами висели обложки с большими лицами политиков, рядом — выгоревшая афиша фильма, где кто-то чёрным маркером приписал: «БРАТ 2 — СИЛА». Два пацана у киоска спорили, кто прав — Данила или тот, который «в Америке главный». Один говорил так уверенно, будто лично был в Чикаго.

Из другого ларька доносилась музыка. Что-то бодрое, летнее, туповатое, с припевом, который, казалось, прилипал к зубам. Продавщица в синем халате обмахивалась газетой и смотрела на улицу с лицом человека, которому август давно надоел.

— У вас тут всё по-прежнему, — сказал Миша.

— А что должно было измениться? — спросила бабушка.

— Не знаю. Двадцать первый век всё-таки.

— Век двадцать первый, а люди те же.

Они перешли привокзальную площадь. Асфальт был горячий, мягкий на вид, хотя подошвы, конечно, не проваливались. Автобусная остановка дрожала в мареве. За ней тянулась улица с невысокими домами, заборами, тополями и киосками. Где-то дальше, за крышами и проводами, виднелись купола — не близко, но достаточно, чтобы напомнить: этот город старше всех их разговоров, лекарств, электричек и ларьков.

— Сразу домой? — спросил Миша.

— А куда?

— Ну… пройтись.

Бабушка остановилась и посмотрела на него снизу вверх. Из-за маленького роста её строгий взгляд всегда получался особенно обидным: приходилось наклонять голову, чтобы быть отчитанным.

— Пройдёшься. После еды. И после таблеток.

— Ба, я приехал не лечиться.

— А зачем?

— Просто на лето.

— Вот и полечишься просто на лето.

Он отвернулся, чтобы она не увидела, как его передёрнуло.

— У нас уговор, — сказала бабушка уже тише. — На озеро один не ходи. На солнце долго не стой. Таблетки после еды. И не бегай, Мишенька. Ты мне обещал.

Она сказала это не громко. Даже не строго. Но в словах было что-то такое, от чего спорить стало труднее. Не просьба, не приказ — почти заклинание.

Миша сжал ремень рюкзака.

— Ба, я не маленький.

— Вот именно, — сказала Анна Петровна. — Поэтому должен понимать.

До дома они шли почти молча.

Бабушка жила в старой пятиэтажке недалеко от тихой улицы, где тополя росли так густо, что в подъезде даже днём было зеленовато. Двор Миша помнил с детства: кривые качели, железная горка, песочница с досками по краям, лавочка у подъезда и вечно перекошенная сушилка для белья. Но каждый год двор становился меньше. Или это он становился выше.

На лавочке сидели две старухи. Они поздоровались с Анной Петровной и сразу посмотрели на Мишу так, будто уже всё о нём знали.

— Приехал? — сказала одна.

— Приехал, — ответила бабушка.

— Вырос-то как.

Миша кивнул с максимально нейтральным лицом. «Вырос-то как» говорили все бабушки мира, даже если видели тебя неделю назад.

В подъезде пахло кошками, влажной тряпкой, пылью и старой краской. Стены были выкрашены снизу зелёным, сверху грязно-белым. На первом этаже кто-то оставил детский велосипед с облезлой красной рамой. Бабушка сразу сказала:

— Не спотыкайся.

— Я вижу.

— Видит он.

На третьем этаже она открыла дверь, и Мишу встретил знакомый запах квартиры: жареное тесто, сухие травы, книжная пыль, мыло, старые обои и что-то лекарственное — не сильное, но постоянное. Так пахло у бабушки всегда, и от этого запаха почему-то одновременно хотелось сбежать и остаться.

— Руки мой, — сказала она. — Потом за стол.

— Я рюкзак только поставлю.

— Рюкзак поставишь после рук. В поезде за что держался?

Спорить было бесполезно. Миша прошёл в ванную, открыл тугой кран. Вода сначала плюнула ржавчиной, потом пошла холодная. Он умылся, подставил под струю запястья и задержал их там дольше, чем нужно. В зеркале над раковиной отражался какой-то усталый парень с дороги. Вроде он. Вроде нет.

На кухне уже стояла тарелка с оладьями. Рядом — сметана, варенье в гранёной розетке, чай в стакане с подстаканником и маленькая тарелка с двумя таблетками.

Миша сел и сразу уставился на таблетки.

— После еды, — сказала бабушка.

— Я знаю.

— Если знаешь, не смотри на них так, будто они тебя чем-то оскорбили.

— Они меня как раз и оскорбили.

— Оладьи ешь. Они тебя не оскорбляли.

Кухня была маленькая, но в ней помещалась вся бабушкина власть. Газовая плита с коричневыми ручками, клеёнка на столе, хлебница из пожелтевшего пластика, календарь с видом Александровского монастыря, банки с вареньем на полке, маленький телевизор «Рекорд» в углу и радио на подоконнике. Радио потрескивало, ловило то музыку, то чей-то голос, то рекламу, в которой обещали счастье за подозрительно небольшие деньги.

За окном двор жил своей жизнью. Кто-то хлопнул подъездной дверью. Мальчишки закричали. Мяч ударился о стену дома.

— В школе как? — спросила бабушка.

— Нормально.

— «Нормально» — это оценка или отсутствие бедствия?

— И то и другое.

— Класс какой теперь?

— Десятый будет.

— От физкультуры освободили?

— Частично.

— Что значит частично?

— То и значит. Не бегать, не сдавать нормативы, не прыгать. Остальное можно.

— А сердце?

— На месте.

Бабушка посмотрела на него поверх очков. Очки она надевала только для газет и таблеточных инструкций, но почему-то сейчас они уже были на ней.

— Не умничай.

— Ба, ну что ты хочешь услышать? Всё нормально. Врач сказал — без перегрузок. Я понял.

— Ты понять-то понял. А делать будешь по-своему.

— Я ничего не сделал.

— Пока.

Он отломил оладью вилкой. Оладьи были горячие, с хрустящими краями, внутри мягкие. Он не хотел показывать, что соскучился по ним, поэтому ел медленно, почти равнодушно.

Бабушка налила себе чай, но пить не стала. Сидела напротив и смотрела, как он ест. Потом встала, взяла блистер, выдавила таблетки на ладонь и положила ближе к его тарелке.

— Сначала доешь.

— Я помню.

— Хорошо, что помнишь. Память — полезная вещь.

Она сказала это обычно, без нажима, но Миша почему-то поднял глаза. Бабушка уже отвернулась к плите, будто ничего особенного не произнесла.

— Мама звонила? — спросил он.

— Звонила. Сказала, чтобы ты не спорил.

— Конечно.

— Отец вечером позвонит.

— Тоже скажет, чтобы я не спорил?

— Если умный, скажет.

Миша усмехнулся.

— Значит, скажет.

Бабушка поставила сковородку в раковину. Он резко встал, чтобы отнести тарелку, но она тут же обернулась. Взгляд её скользнул не к тарелке, а к его груди, к тому месту, где под футболкой стучало сердце.

Всего на секунду.

Миша заметил. Сделал вид, что нет.

— Сиди, — сказала она.

— Ба, тарелку я донести могу.

— Можешь. Но не надо вскакивать.

— Я не вскакивал.

— А что делал?

— Элегантно поднялся.

— Элегантно сядь обратно.

Он сел. И почувствовал, что злится уже не на неё, а на себя. Потому что она боялась — и имела на это право. Потому что он понимал — и от этого злился ещё сильнее.

После еды он выпил таблетки, демонстративно запив их большим глотком чая.

— Довольна?

— Нет, — сказала бабушка. — Но спокойнее.

Он хотел сказать что-нибудь резкое, но в этот момент за окном снова закричали мальчишки. Миша повернулся.

Во дворе играли в футбол. Четверо пацанов гоняли мяч между лавочкой и железной горкой. Один, загорелый, в растянутой майке, резко сорвался за мячом, почти упал, удержался, засмеялся и побежал дальше. Легко, без мысли. Так, будто тело было просто телом, а не списком условий мелким шрифтом.

Миша смотрел дольше, чем хотел.

— После трёх можешь выйти, — сказала бабушка за спиной. — Сейчас самое пекло.

— Угу.

— Недалеко.

— Угу.

— И не бегай.

Он не обернулся.

— Да понял я.

За окном мальчишка догнал мяч у самого подъезда, ударил пяткой, промахнулся и расхохотался. Остальные закричали на него, но тоже смеялись.

Миша смотрел на них и вдруг ясно понял: здесь все жили быстрее, чем он. Даже этот двор. Даже этот ленивый, пыльный, сонный Александров, куда его отправили «на воздух» и «под присмотр».

Все — быстрее.

А ему снова предстояло учиться не отставать так, чтобы никто не заметил.

После трёх жара не ушла. Она просто перестала быть прямой и стала вязкой.

Солнце уже не било в окно под тем же углом, но воздух во дворе всё равно стоял неподвижный, плотный, как тёплая вода. Миша вышел из подъезда и сразу почувствовал, что футболка липнет к спине. Под козырьком подъезда пахло пылью, кошками и нагретым бетоном. Где-то на верхнем этаже хлопнула форточка, потом зашипело радио, поймало обрывок песни и снова утонуло в треске.

— Куда? — спросила одна из старух на лавочке.

Вопрос был задан не потому, что ей было интересно, а потому что она сидела здесь и отвечала за границы двора.

— Погулять, — сказал Миша.

— Далеко не ходи.

Он едва удержался, чтобы не спросить, они тут все сговорились или у них в Александрове такой приветственный обычай.

Вторая старуха подняла голову от вязания:

— Анна-то знает?

— Знает.

— Ну смотри.

Она сказала это с такой интонацией, будто весь город уже однажды смотрел и ничего хорошего из этого не вышло.

Миша сунул руки в карманы шорт и пошёл к середине двора.

Двор за время его обеда не изменился, но теперь, оказавшись внутри, он казался более чужим. От окна всё выглядело проще: мальчишки гоняют мяч, девчонки сидят на качелях, старухи сторожат подъезд, кто-то слушает музыку. Обычный двор. А вблизи у каждого было своё место, свой порядок, свои невидимые права. Вот здесь играли. Вот там сидели. Вот у песочницы валялись велосипеды. Вот к лавочке у тополя лучше не подходить, потому что там двое парней постарше делали вид, что им уже всё можно.

Миша не знал, куда в этом порядке поставить себя.

Из окна второго этажа орал магнитофон. Песня была знакомая, но из-за плохих колонок и дворового эха слова разлетались на куски. Под окном сидели три девочки лет четырнадцати-пятнадцати, ели мороженое и смотрели на играющих так, будто сами назначали победителей. У одной на коленях лежал журнал с яркой обложкой, у другой — кассета, которую она перематывала карандашом — чтобы не тратить заряд батареек в плеере. На асфальте рядом таяло белое пятно от пломбира: кто-то уронил и не стал поднимать.

Мальчишки играли четверо на четверо. Воротами были ржавые стойки сушилки и две кирпичины у бордюра. Мяч был старый, потёртый, с серыми швами, но летал хорошо. Игроки орали друг на друга, спорили, смеялись, толкались плечами. Один пацан в майке с американским флагом, не попав по мячу, закричал:

— В чём сила, брат?

Другой, стоявший на воротах, ответил:

— В ногах сила, если они не кривые!

Все заржали, даже тот, кому была реплика.

Миша остановился у качелей, будто просто выбирал, куда идти дальше. На самом деле он смотрел на игру. Не пристально — так, чтобы никто не подумал, что ему хочется. Но смотреть получалось слишком долго.

Мяч катался по двору как живой. Его били, принимали, пропускали, догоняли. Все движения были резкие, бессмысленные и счастливые. Никто не думал, как ступить. Никто не мерил расстояние до подъезда, до лавочки, до тени. Никто не считал, сколько шагов можно пройти быстро, а сколько уже не надо.

Миша поймал себя на том, что делает это автоматически.

До лавочки — шагов двенадцать.

До подъезда — двадцать.

До тени у тополя — восемь.

Если станет нехорошо, можно сесть на бордюр. Если совсем — крикнуть. Хотя кричать он бы, конечно, не стал.

Он разозлился на себя и пнул маленький камешек. Камешек отлетел, стукнулся о железную ножку качелей.

— Эй, московский!

Миша поднял голову.

Загорелый мальчишка из игры смотрел на него, придерживая мяч подошвой. Лет пятнадцать, может, шестнадцать. Волосы короткие, колени в пыли, на локте свежая ссадина.

— Играть будешь?

Вопрос был нормальный. Даже дружелюбный. Но Миша почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Если сказать «не могу» — сразу станет понятно. Если сказать «нельзя» — ещё хуже. Если сказать правду, он перестанет быть парнем у качелей и станет тем, кого нельзя трогать, толкать, звать, обижать, потому что у него сердце.

— Не хочу, — сказал он.

Загорелый пожал плечами.

— Как хочешь.

И игра продолжилась. Продолжилась, и всё. Никто не стал уговаривать, смеяться, спрашивать почему. Это почему-то оказалось обиднее, чем если бы стали. Его отказ приняли так легко, будто он и правда был человеком, который не хочет играть.

Миша отошёл к краю двора, к низкому заборчику перед палисадником. Там росли пыльные мальвы, несколько чахлых ноготков и огромный куст сирени, давно отцветший и теперь просто занимавший место. Отсюда было видно киоск за углом. У киоска стояли двое мужчин с пивом, женщина с пакетом и мальчик в кепке, который считал мелочь на ладони. Над окошком висела выгоревшая реклама мороженого: рожок, покрытый шоколадом, обещал такую радость, какой в настоящем киоске, конечно, не было.

Мяч внезапно вылетел из игры и покатился прямо к Мише.

Он успел бы отбить его обратно сразу. Даже красиво. С ходу, внутренней стороной стопы, как делали во дворе нормальные мальчишки. Нога сама дёрнулась.

Но Миша остановил мяч подошвой.

Аккуратно.

Слишком аккуратно.

И на секунду все посмотрели на него.

— Кидай! — крикнул загорелый.

Миша нагнулся, поднял мяч руками и бросил обратно. Не сильно, но точно. Мяч ударился об асфальт, подпрыгнул, и игра снова забрала его в себя.

— Руками-то все умеют, — сказал кто-то не зло, а просто так, для порядка.

Миша сделал вид, что не услышал.

Он развернулся и пошёл к выходу из двора. Медленно, не потому что боялся, а потому что теперь уже принципиально не хотел ускоряться. Старухи на лавочке проводили его взглядами.

— Далеко-то не уходи, — сказала одна.

Он не ответил.

За углом стало тише. Дворовые крики остались позади, но не сразу исчезли, а ещё некоторое время цеплялись за спину, как репей. Миша шёл вдоль улицы, и город раскрывался перед ним не парадно, а боком: заборы, палисадники, открытые окна, облупленные стены, гаражи с ржавыми воротами, бельё на верёвках, пыльные «Жигули» под деревьями. На одном балконе висел ковёр, на другом сушились детские колготки. Из окна первого этажа пахло жареным луком. Из другого тянуло табачным дымом и раздавался телевизор — именно телевизор, потому что эти звуки ни с чем нельзя было спутать: глухие голоса, реклама, резкая музыкальная заставка, потом снова голоса.

Москва в его памяти была громче, выше, быстрее. Там даже жара казалась занятой: машины, люди, магазины, переходы, метро, ларьки, бесконечное «давай быстрее». Александров был другим. Не тихим — нет. Здесь тоже кричали, торговались, ругались, смеялись, хлопали дверями. Но всё это происходило так, будто время можно было слегка придержать рукой.

Миша сначала решил, что это скучно.

Потом понял, что не совсем.

У города были слои. Не такие, как в Москве, где старое пряталось за новым или новое лезло поверх старого без спроса. Здесь всё лежало рядом. Киоск со жвачками и дешёвыми сигаретами — и за ним вдруг купол. Реклама пейджеров на столбе — и под ней кривой деревянный дом с наличниками. Два пацана у магазина обсуждают, где достать кассету с «Дискотекой Аварией», чтобы не ехать через весь город переписывать у двоюродного брата. А чуть дальше указатель: «Александровская слобода».

Миша остановился у этого указателя.

Стрелка была синяя, краска местами облезла. Туристы, наверное, смотрели на неё как на обещание экскурсии. Местные, скорее всего, вообще не смотрели. Для них слобода была просто там. Как вокзал, рынок, озеро, пыль, август и бабки на лавочках.

Он пошёл по направлению стрелки.

Идти одному оказалось лучше, чем стоять во дворе. Здесь никто не звал играть и не спрашивал, почему он не хочет. Можно было двигаться в своём темпе и делать вид, что этот темп выбран, а не назначен.

Солнце било в затылок. Миша перешёл на теневую сторону улицы. Тень была редкая, дырявая, но всё равно помогала. Он прошёл мимо магазина с мутной витриной, где были выставлены банки кофе, конфеты в коробках и пирамидка из бутылок лимонада. Возле двери висело объявление: «Требуется продавец». Ниже кто-то шариковой ручкой приписал: «И совесть».

Миша усмехнулся.

Дальше улица немного поднималась. За деревьями уже угадывались стены и купола. Не так, как на картинке в книге, не торжественно, не в музейной тишине. Рядом ехала пыльная «девятка», у обочины стоял мужик в шлёпанцах и ел мороженое, две женщины тащили сумки с рынка. Но от этого старые стены казались даже более настоящими. Они не нуждались в тишине. Они пережили царей, опричников, революции, войны, очереди, ваучеры, новые деньги, старые страхи и теперь спокойно смотрели на ларьки, пиво, кассеты и мальчишек, которые думали, что двадцать первый век начался специально для них.

Миша вспомнил страницу из книги: Александровская слобода, государев двор, Иван Грозный, опричнина. В какой-то момент отсюда управляли страной. Сюда приезжали послы. Здесь принимали решения, от которых у людей менялись жизни, имена, имущество, головы. А теперь по той же земле ходили туристы в панамах, местные подростки с мороженым и он, московский парень с аптечным пакетом у бабушки на кухне.

Ему понравилась эта мысль.

Прошлое не исчезало. Оно просто переставало объяснять, что оно прошлое. Оставались стены, книги, чужие рассказы, обрывки легенд, и если сложить их правильно, можно было почти увидеть то, чего уже нет.

Почти.

Он дошёл до небольшого пятачка у киосков. Здесь было оживлённее. Один киоск торговал газетами и мелочью, другой — мороженым, водой, жвачкой и сигаретами. За стеклом лежали батончики, шоколадки, пачки «Love is…», дешёвые зажигалки, батарейки, какие-то яркие наклейки. Над окошком болталась табличка «Пломбир». Изнутри глухо доносилось радио, но из-за треска было не разобрать, песня это или реклама.

Перед киоском стояли две девочки с мокрыми волосами — видимо, с реки. У одной на плече висело полотенце, другая держала пакет с семечками. Они смеялись над чем-то своим и пахли водой, солнцем и дешёвым шампунем. Миша невольно подумал, что бабушка сразу бы определила: с речки, одни, без взрослых, волосы мокрые, простудятся, а ещё наверняка бегали.

Он отвернулся к газетному киоску, чтобы не смотреть на них слишком явно.

На витрине лежали газеты с лицами политиков, сканворды, журналы с актёрами, программа телепередач. Рядом висела свежая афиша какого-то концерта в доме культуры и выцветший лист с объявлением о наборе на экскурсию по музею-заповеднику. Всё было слегка криво, пыльно и по-настоящему.

Миша уже хотел подойти ближе, когда у соседнего киоска что-то глухо стукнуло, потом послышался возмущённый женский голос:

— Девочка, ты куда руки тянешь? Сначала деньги!

— Я не тяну, я показываю!

— Ага, знаю я вас, показывальщиков.

Миша повернул голову.

У окошка киоска стояла девчонка примерно его возраста, может, чуть младше. Загорелая, в выцветших джинсовых шортах и красной майке, с мокрыми от пота или воды волосами, собранными кое-как, так что пряди выбивались у висков. В одной руке она держала смятые купюры, другой пыталась удержать под мышкой большой зелёный арбуз. Арбуз явно был для неё тяжёлый и всё время съезжал вниз, но девчонка не сдавалась.

— У меня деньги есть, — сказала она. — Просто если я его отпущу, он укатится. Вы же потом первая будете кричать, что я вам тут витрину разбила.

— Положи на землю.

— На такую землю? Вы серьёзно? Он же потом будет со вкусом Александрова.

Продавщица фыркнула.

Девчонка попыталась переложить арбуз удобнее, но тот предательски выскользнул из-под локтя. Миша шагнул вперёд раньше, чем успел решить, что вмешивается. Арбуз покатился к нему по пыльному асфальту, медленно, тяжело, как маленькая зелёная планета.

Миша остановил его ногой.

Не подошвой сверху — так можно было треснуть. Осторожно, боком кроссовка.

Девчонка посмотрела на него. Не благодарно. Сначала оценивающе.

— Нормальная реакция, — сказала она. — Для приезжего.

— Для кого?

— Для приезжего. Вы все немного с тормозами. Ты же не местный?

Миша хотел ответить что-нибудь колкое, но почему-то не сразу нашёлся.

Девчонка улыбнулась так, будто это уже было её маленькой победой.

— С тормозами? — переспросил Миша.

— Ну да, — сказала девчонка и наконец переложила арбуз так, чтобы не потерять ни его, ни деньги. — Вы сначала думаете, потом делаете. А за это время всё нормальное уже происходит без вас.

— А вы, значит, сначала делаете?

— Конечно.

— А думаете когда?

— Потом. Если понадобится.

Она протянула продавщице деньги. Та пересчитала их медленно, с таким видом, будто каждая купюра могла оказаться фальшивой из вредности.

— Сдачу не забудьте, — сказала девчонка.

— Я ещё не забыла, — отозвалась продавщица.

— Вы заранее начинаете.

Миша невольно усмехнулся. Девчонка заметила это сразу.

— Что?

— Ничего.

— Если ничего, зачем смеёшься?

— Не смеюсь.

— А что делаешь?

— Сдерживаюсь.

Она посмотрела на него внимательнее. Глаза у неё были светлые, то ли серые, то ли зелёные — из-за солнца не разобрать. Волосы у висков прилипли к коже, на колене была свежая царапина, уже подсохшая, но ещё яркая. На ногах — сандалии, в которых нормальные люди ходили медленно. Она, судя по всему, в них бегала.

— Ты из Москвы? — спросила она.

— А если да?

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему ты говоришь так, будто сейчас будешь сдавать экзамен.

— Я просто говорю.

— Вот именно.

Продавщица наконец сунула ей сдачу и пакетик с чем-то мелким — орехами или семечками. Девчонка зажала пакет зубами, двумя руками подхватила арбуз и тут же едва не выронила его снова.

— Может, помочь? — спросил Миша.

Сказал и сам удивился. Не потому что помощь была трудной. Просто он не собирался предлагать. Слова сами вышли, как недавно отреагировала нога, чтобы остановить мяч, хотя лучше было не высовываться.

Девчонка прищурилась.

— А донесёшь?

— Арбуз? Думаю, да.

— Вы все так думаете.

— Кто — вы?

— Приезжие.

— У тебя какая-то травма, связанная с приезжими?

— У меня наблюдения.

Она всё-таки отдала ему арбуз. Не полностью — сначала будто проверила, не уронит ли, потом убрала руки. Арбуз оказался тяжелее, чем выглядел. Тёплая корка скользила в ладонях, пахла пылью, солнцем и чем-то зелёным.

— Куда нести? — спросил Миша.

— Туда.

Она кивнула в сторону узкой улицы, уходившей от киосков вдоль старых домов.

— Очень точное направление.

— Для местных точное.

— А для приезжих?

— Для приезжих есть я.

И она пошла первой. Быстро. Даже слишком. Не побежала, но двинулась так, будто улица принадлежала ей и должна была сама подстраиваться под её шаг. Миша пошёл следом, стараясь не отставать и одновременно не выглядеть так, будто старается.

— Ты всегда так командуешь? — спросил он.

— Нет.

— А когда?

— Когда человек держит мой арбуз.

— Логично.

— А ты всегда так отвечаешь?

— Как?

— Будто тебе семьдесят.

Миша чуть не споткнулся, но удержал арбуз.

— Мне шестнадцать.

— Я не про возраст. Я про выражение лица.

— Что с ним не так?

Она обернулась на ходу, посмотрела и пожала плечами:

— Слишком умное. На лбу написано — стану профессором.

Они прошли мимо газетного киоска, мимо афиши концерта в доме культуры, мимо стены, на которой кто-то криво написал мелом «Цой жив». От слободы тянуло камнем и нагретой травой. Где-то рядом, за стенами и деревьями, блестела вода — река, понял Миша. Он слышал её ещё до того, как увидел: тихий плеск, голоса, смех, хлопанье мокрой ткани.

— Ты с реки? — спросил он.

— Ага.

— С Серой?

— Ух ты. Географию выучил?

— Я читать умею.

— Уже плюс.

— А арбуз?

— Для тётки. Она сказала: купишь маленький. Я купила нормальный.

— Она будет рада?

— Сначала нет. Потом съест.

Миша снова усмехнулся. С ней было трудно не усмехаться. Не потому что она шутила особенно смешно, а потому что говорила так, будто всё время подталкивала собеседника локтем: ну, живее, живее.

Они остановились у низкого деревянного дома с облупленными синими ставнями. Во дворе за забором сушились полотенца. На верёвке висел купальник, майка и простыня с выцветшими цветами. Из открытого окна пахло укропом и жареной картошкой.

— Сюда, — сказала девчонка.

Миша поставил арбуз на деревянную лавку у калитки. Аккуратно. Так, чтобы не укатился.

— Нормально? — спросил он.

— Сойдёт.

— Потрясающая благодарность.

— А ты хотел грамоту?

— Хотя бы имя.

Она приподняла брови, будто вопрос был хитрый.

— Лера.

— Миша.

— Михаил?

— Миша.

— Значит, Михаил.

— Значит, Лера — это Валерия?

— Нет, это Глафира. Просто маскируюсь.

Он посмотрел на неё и не сразу понял, шутит она или нет. Она выдержала паузу, потом рассмеялась.

— Господи, какие вы в Москве доверчивые.

— Мы просто привыкли, что люди иногда честно отвечают на вопросы.

— Скучные вы.

Из дома послышался женский голос:

— Лерка! Ты арбуз купила или стащила?

— Почти оба варианта! — крикнула Лера в ответ. Потом уже тише сказала Мише: — Всё, иди, пока тебя не запрягли ещё что-нибудь нести.

— Я сам решу, куда мне идти.

— Конечно. Только сначала спросишь у родителей.

Он резко посмотрел на неё.

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо человека, которому всё время говорят: осторожнее. Даже когда он просто стоит.

Она сказала это легко, почти насмешливо. Но попала так точно, что Миша на секунду перестал злиться и просто замолчал.

Лера тоже замолчала, будто почувствовала, что сказала лишнее. Но извиняться не стала. Вместо этого поддела носком сандалии камешек и отправила его в пыль.

— Ладно, приезжий. Если пойдёшь к слободе, не заблудись.

— Я и не собирался.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Ничего. Просто ты уже туда шёл.

— Может, я мимо проходил.

— Все приезжие сначала мимо проходят. Потом всё равно идут смотреть, где тут Грозный сына убил.

— Это не доказано.

Теперь она посмотрела на него уже без насмешки.

— Что?

— Что именно здесь. И что именно так. Есть версии.

— Ого.

— Что «ого»?

— Ты не только с тормозами. Ты ещё и экскурсовод.

— Я не экскурсовод.

— Тогда завтра расскажешь.

— Что расскажу?

— Версии. Про царя, сына и убийство. Только коротко. Я длинное не люблю.

Миша хотел сказать, что завтра он вообще-то не собирался с ней встречаться. Что у него свои планы. Что он не нанимался носить арбузы и проводить экскурсии. Но все эти ответы почему-то прозвучали в голове слишком поздно.

— А ты завтра где будешь? — спросил он вместо этого.

Лера улыбнулась. Не так, как у киоска. Теперь спокойнее, будто снова выиграла, но уже не стала это показывать.

— А ты приходи к киоску утром к десяти. Если не передумаешь.

— А если передумаю?

— Значит, ты точно с тормозами.

Она подхватила арбуз с лавки, теперь уже увереннее, и скрылась за калиткой.

Миша остался на улице один.

Солнце било в плечи. Из окна дома донёсся голос тётки, потом Лерин смех — короткий, звонкий, очень живой. Миша постоял ещё несколько секунд, хотя стоять там было совершенно незачем. Потом развернулся и пошёл обратно.

Он сделал шагов двадцать, прежде чем понял, что улыбается.

И сразу перестал.

Домой Миша возвращался другой дорогой, хотя мог бы пойти той же. Так было удобнее объяснить самому себе, почему он задержался. Он не ждал Леру, не искал продолжения разговора, не думал о том, как она сказала «вы все немного с тормозами». Решил пройти кругом. Посмотреть город.

Вечерний Александров становился мягче, но не прохладнее. Жара оседала в стенах и земле, выходила из подвалов, из нагретых за день крыш, из пыльных кустов у заборов. В открытых окнах звенела посуда, кто-то ругался с ребёнком, где-то работал телевизор. Из одного окна донеслось:

— …сегодня в выпуске новостей…

Потом голос пропал за шипением чайника или за хлопнувшей дверью.

У магазина двое мужчин всё ещё стояли с пивом, только бутылки у них уже были новые. На остановке женщина с хозяйственной сумкой обмахивалась сложенной газетой. Мальчишки во дворе соседнего дома спорили из-за велосипеда. Один кричал, что он первый взял, второй — что ему только до угла и обратно.

Миша шёл медленно. Теперь уже не из принципа, а потому что не хотелось возвращаться слишком быстро. В голове крутились обрывки разговора.

«Слишком умное. На лбу написано — стану профессором».

«Ты ещё и экскурсовод».

«Тогда завтра расскажешь».

Он пытался злиться. Получалось плохо.

У подъезда его встретили те же старухи. Одна посмотрела на него так, будто он вернулся из экспедиции.

— Нагулялся?

— Угу.

— Анна-то спрашивала.

— Ясно.

Это «ясно» вышло слишком взрослым и равнодушным. Миша сам услышал и поморщился.

Бабушка была на кухне. На плите кипел чайник, маленький телевизор в углу показывал каких-то людей в костюмах, но звук был убавлен почти до шёпота. На столе уже стояла чашка, нарезанный хлеб, огурцы с солью и тарелка с остывшими оладьями, которые бабушка почему-то не убрала.

— Пришёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Пришёл.

— Долго.

— Я гулял.

— Я поняла, что не летал.

Она сняла чайник с огня, повернулась и посмотрела на него. Взгляд прошёлся по лицу, по волосам, по футболке, по рукам. Не было ли бледности. Не дрожит ли. Не вспотел ли слишком. Не держится ли за грудь. Миша это уже знал. Ему не нужно было даже смотреть, чтобы почувствовать проверку.

— Голова не кружилась?

— Нет.

— Сердце?

— Ба.

— Что «ба»?

— Нормально.

— Дышал как?

— Ртом. Иногда носом. Как получится.

— Миша.

Он сел за стол и отодвинул тарелку с оладьями чуть дальше.

— Всё нормально. Я просто ходил.

— Куда?

— По городу.

— Один?

— Нет, с духовым оркестром.

Бабушка села напротив. Не улыбнулась.

— Не геройствуй, Миша.

— Я не геройствовал. Я гулял.

— У тебя всё геройство начинается с «я просто».

— Ба, герои вообще долго не живут.

— Вот именно.

— Особенно исторические, — добавил он.

Она посмотрела на него внимательнее.

— До слободы дошёл?

— Почти.

— Почти — это как?

— Это значит не до конца.

— Умный стал.

— Всегда был.

— Умный — это когда понимает, где остановиться.

Он хотел ответить, но промолчал. Потому что фраза была слишком похожа на все остальные: не беги, не стой на солнце, не геройствуй, остановись. Вся его жизнь у взрослых сводилась к умению вовремя остановиться.

Бабушка налила ему чай.

— Ел что-нибудь?

— Нет.

— Денег же дала.

— Не хотел.

— Не хотел или забыл?

— Не хотел.

Она пододвинула к нему оладьи.

— Ешь.

— Я не голодный.

— Это не имеет отношения к делу.

Он всё-таки взял одну оладью. Холодная, она была уже не такой вкусной, но всё равно бабушкиной. Это раздражало сильнее всего: даже когда он злился, её оладьи оставались хорошими.

— Там у слободы в реке купаются, — сказала бабушка как бы между прочим.

Миша поднял глаза.

— И что?

— Ничего. Мокрые ходят, потом кашляют.

— Ба, август.

— Болеть можно в любом месяце.

— Я не купался в реке.

— А я про тебя ничего не сказала.

Он понял, что краснеет, и разозлился.

— Ты сейчас вообще о чём?

— О том, что на реку один не ходи. И на озеро тоже. И если с кем-то — всё равно не лезь куда не надо.

— Я никуда не лез.

— Пока.

Опять это «пока».

Миша сжал чашку ладонями. Чай был слишком горячий, но он не отпустил.

— Ты так говоришь, будто я специально ищу, где бы умереть.

Бабушка резко подняла на него глаза.

В кухне стало тихо. Даже телевизор в углу будто на секунду перестал шептать.

Миша сразу пожалел о словах, но назад их было уже не взять.

— Глупости не говори, — сказала Анна Петровна.

Голос у неё стал ровным. Слишком ровным.

— Я не…

— Глупости, сказала.

Она встала, убрала тарелку со стола, хотя он ещё не доел. Потом снова поставила её обратно. Движение вышло ненужным, сбитым, и от этого Мише стало не по себе.

— Ба…

— Ешь. Потом таблетки.

— Я уже пил днём.

— Вечером другие.

— Знаю.

— Если знаешь, не спорь.

Он доел молча. Таблетки запил водой, не чаем. Бабушка смотрела в сторону окна, но он понимал, что она всё равно видит каждое его движение.

Когда он вышел из кухни, во дворе уже начинало темнеть. Не по-настоящему — августовский вечер ещё держал свет, но у земли тени стали гуще. Мальчишки всё ещё играли, только теперь мяч почти сливался с асфальтом. Из окна второго этажа снова тянулась музыка, тише, чем днём. Кто-то внизу смеялся. Кто-то звал домой Димку. Димка не отзывался.

Миша сел на подоконник в своей комнате. Комната была та же, где он спал каждое лето: диван, шкаф, старый письменный стол, стопка журналов, выцветшая карта Владимирской области на стене. На карте Александров был отмечен маленьким кружком, как будто весь город можно было удержать пальцем.

Он смотрел в окно и пытался думать о чём угодно: о книге про Грозного, о дворовом футболе, о том, что завтра надо будет всё-таки дойти до слободы и посмотреть стены нормально.

Но вместо этого в голове снова и снова звучало:

«Вы все немного с тормозами».

Нахалка.

Он сказал это мысленно с удовольствием.

Потом вспомнил, как она несла арбуз, будто упрямство могло заменить силу. Как не поблагодарила нормально. Как сразу поняла, что он не местный. Как сказала: «Тогда завтра расскажешь».

Миша спрыгнул с подоконника, подошёл к столу, достал из рюкзака книгу про Ивана Грозного и положил её на видное место.

Просто так.

Он вовсе не собирался завтра идти к киоску утром к десяти.

Он просто хотел освежить в памяти версии.

Утром Миша проснулся раньше, чем собирался.

В комнате было светло, душно и тихо. Не совсем тихо — за окном уже скрипнула чья-то дверь, во дворе лениво переговаривались соседи, из дальней квартиры донёсся звон посуды, но всё это звучало приглушённо, будто город ещё не решил окончательно просыпаться. Солнце стояло за занавеской плотным жёлтым пятном. В воздухе висел запах нагретой пыли, старой бумаги и чего-то жареного с кухни.

Книга про Ивана Грозного лежала на столе раскрытая.

Миша несколько секунд смотрел на неё и вспоминал, зачем положил её туда вечером. Потом вспомнил — и сразу сделал вид перед самим собой, что ничего особенного в этом нет. Ну да, хотел дочитать главу. Просто потому, что книга интересная. Не из-за какой-то девчонки с арбузом, которая вчера сказала «тогда завтра расскажешь».

Он сел на диване. Сердце билось ровно, спокойно. На всякий случай он не стал сразу вставать. Сначала посидел, как учили: не резко, без дурацкого геройства, будто каждый подъём с постели был маленькой государственной операцией, требующей согласования всех ведомств.

Из кухни донеслось:

— Встал?

Миша закрыл глаза.

— Нет!

— Значит, вставай.

Бабушка умела слышать его даже через стену. Наверное, если бы он ночью решил дышать как-нибудь неправильно, она бы тоже пришла и сказала: «Не выдумывай».

Он умылся холодной водой, пригладил волосы мокрой ладонью, потом всё равно взъерошил обратно. В зеркале лицо было сонное, но не такое усталое, как вчера после электрички. Почти нормальное. Даже, может быть, слишком серьёзное для человека, который всего лишь собирался позавтракать.

На кухне уже стояли сырники. Не оладьи — сегодня сырники, румяные, плотные, с тёмными пятнами по краям. Рядом сметана, чай, сахарница, хлебница и привычная маленькая тарелка с таблетками. Радио на подоконнике ловило утреннюю передачу: бодрый голос рассказывал что-то о погоде, потом его сменил шорох помех, потом короткая реклама, обещавшая «новые возможности для вашей семьи». Бабушка, стоя у стола, пересчитывала деньги: мятые десятки, пятёрки, несколько монет.

— Садись, — сказала она. — Чай остынет.

— Он всё равно ещё горячий.

— Ничего, значит, не обожжёшься.

— Интересная логика.

— Рабочая.

Миша сел. Таблетки лежали рядом, как маленькие белые надзиратели.

— После еды, — сказала бабушка, даже не глядя на него.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

Он взял сырник. Сырник оказался вкусным. Это было почти нечестно: бабушка могла говорить что угодно, могла проверять его пульс глазами, могла перечислять запреты на весь день, но готовила так, что сопротивляться становилось труднее.

— Сегодня со мной на рынок сходишь, — сказала она.

Миша чуть не подавился.

— Зачем?

— Затем, что мне надо.

— Ба, мне шестнадцать. Я могу не ходить на рынок под конвоем.

— Очень хорошо, что можешь. Значит, пойдёшь без конвоя, но со мной.

— У тебя логика сегодня особенно рабочая.

Она отложила деньги и посмотрела на него.

— А ты куда собирался?

— Никуда.

— Для «никуда» ты вчера книгу на стол положил.

Миша замер. Потом взял чашку.

— Я читать собирался.

— На улице?

— Почему на улице?

— Потому что дома ты вчера её не читал. Дома ты сидел у окна и делал вид, что думаешь о высоком.

— Может, я правда думал о высоком.

— О высоком обычно так не ухмыляются.

Он почувствовал, что краснеет, и разозлился заранее — ещё до того, как бабушка успела что-нибудь понять.

— Я хотел до слободы дойти, — сказал он. — Посмотреть нормально. Вчера не дошёл.

Бабушка молчала.

Он ожидал, что она сразу начнёт: жара, сердце, таблетки, один не ходи. Но она просто взяла чайник, долила ему кипятка, потом села напротив.

— До слободы можно, — сказала она наконец. — Если после завтрака. И если не в самое пекло.

— После завтрака — это сейчас.

— Сейчас ещё не после. Сейчас ты ешь.

— А рынок?

— Рынок подождёт. Никуда он за столько лет не делся и сегодня не денется.

Миша насторожился. Победы у бабушки никогда не давались просто так.

— Но, — сказала она.

Вот оно.

— На реку не лезь. У Серой берега скользкие, камни, стекло. Местные там как козы скачут, а ты не местный.

— Я и не собирался купаться.

— До озера не ходи.

— Я и не собирался.

— На солнце долго не стой.

— Ба.

— И не бегай.

— Ба!

— Я сказала.

Она сказала это спокойно. Не повысила голос. Не стала давить. Просто поставила точку так, как ставила чашку на стол: уверенно, точно, без сомнений.

Миша положил вилку.

— Я вообще-то просто собирался посмотреть стены.

— Вот и смотри стены.

— Стены не бегают.

— Зато ты можешь.

— Не могу, потому что ты запрещаешь?

— Не можешь, потому что нельзя.

Слово «нельзя» повисло над столом так привычно, что даже спорить с ним было скучно. Оно жило с Мишей давно. У него было много голосов: мамин, врачебный, физруковский, бабушкин. Иногда Мише казалось, что это слово старше его самого.

Он доел сырник молча.

Бабушка подвинула к нему таблетки и стакан воды. Он выпил, не устраивая демонстрации. Сегодня ему не хотелось тратить силы на войну с блистером. У него были дела поважнее.

— Деньги возьми, — сказала бабушка.

— Зачем?

— Воды купишь. Или мороженое. Только не ледяное и не сразу после жары.

— Ба, мороженое не бывает не ледяное.

— Бывает, если подождать.

— Тогда это уже не мороженое.

Она сделала вид, что не услышала. Пересчитала мелочь, добавила к ней десятку, потом ещё одну, подумала и положила сверху пятёрку.

— Вот. Только не трать всё на ерунду.

— А на что можно?

— На полезное.

— Мороженое полезное?

— Для настроения — да. Для горла — нет. Сам решай, что у тебя важнее.

Миша взял деньги. Мелочь была тёплая от её ладони.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Вернёшься — посмотрим.

— Ты так говоришь, будто я ухожу на войну.

— Миша.

— Всё, понял. Не бегать, не купаться, не стоять на солнце, не покупать ледяное, не жить слишком громко.

Бабушка посмотрела на него устало.

— Жить громко можно, — сказала она. — Только не глупо.

Он не сразу нашёлся, что ответить.

На лестнице было прохладнее, чем в квартире. В подъезде пахло утренней сыростью, пылью и чужим супом, который кто-то уже поставил вариться. Велосипед на первом этаже стоял там же, красный, облезлый. Миша прошёл мимо него осторожно, хотя бабушки рядом не было, и от этого стало совсем обидно.

Во дворе день только набирал силу. Мальчишек с мячом ещё не было. Старухи уже сидели, но говорили тихо, берегли силы перед основным дневным дежурством. Из окна второго этажа доносилась музыка, но не вчерашняя громкая, а какая-то ещё не проснувшаяся. На верёвках во дворе висели простыни, и солнце просвечивало сквозь них так ярко, будто там, за тканью, был не двор, а море.

Миша вышел со двора и сначала честно пошёл в сторону слободы.

Потом свернул к киоску.

Не потому что собирался встретить Леру. От киоска тоже можно было пройти к слободе. Даже удобнее. Наверное.

Продавщица была та же — синее платье, недовольное лицо, газета в руках. У окошка стоял мужчина в кепке и покупал сигареты. Дальше мальчишка лет десяти выбирал жвачку, долго изучая разложенные за стеклом вкладыши и пачки. Радио внутри киоска несносно хрипело, потом вдруг поймало припев, от которого продавщица поморщилась и сделала звук тише.

Леры не было.

Миша почувствовал облегчение. Почти сразу — раздражение от этого облегчения. Потом ещё что-то, похожее на разочарование, но он решил не разбираться.

Он подошёл к окошку.

— Воды? — спросила продавщица, даже не подняв глаз.

— Мороженое.

— Какое?

Он посмотрел на выцветший список. Рожок, эскимо, фруктовый лёд, пломбир. Всё выглядело одинаково растаявшим уже на картинках.

— Пломбир.

— Ванильное бери, вчера привезли, пока не растаяло.

— Оно же в морозилке.

— У нас всё может.

Миша отдал деньги. Продавщица достала пломбир, завернутый в тонкую бумагу, и положила на прилавок. Мороженое было твёрдое, холодное, настоящее. Он взял его и отошёл в тень у стены, развернул упаковку, стараясь не испачкать пальцы.

— А ты всё-таки пришёл.

Он едва не уронил пломбир.

Лера сидела на низком бетонном бортике у газетного киоска, куда он даже не посмотрел. На ней была другая майка — жёлтая, выгоревшая почти до белого, и те же джинсовые шорты. Волосы сегодня были сухие, но всё равно собраны как попало. В руках она держала кусок белого мела и рисовала на асфальте линии.

— Я не к тебе, — сказал Миша.

— Конечно.

— Я к киоску.

— А я думала, к памятнику градостроительства федерального значения.

— Тут нет памятника градостроительства федерального значения.

— Зато есть киоск. Для приезжих почти одно и то же.

Миша подошёл ближе. На асфальте перед ней была нарисована карта — не настоящая, а какая-то своя. Кривые линии, стрелки, кружки, крестики. В одном месте было написано: «тут скучно», в другом: «тут кусается собака», дальше: «тётка», «киоск», «река», «место, где врут экскурсоводы».

— Это что? — спросил он.

— Секретная карта.

— Чего?

— Нормального Александрова.

— А «место, где врут экскурсоводы» — это слобода?

— Ага.

— Они не врут. Они упрощают.

— Вот. Уже врёшь как экскурсовод.

Он откусил пломбир и сразу пожалел: зубы свело от холода. Лера заметила.

— С тормозами, но без терпения.

— Ты всё комментируешь?

— Нет. Только то, что в глаза бросается.

Она встала, провела мелом ещё одну линию, потом сунула мел в карман. На её пальцах осталась белая пыль.

— Ну что, профессор? Версии освежил?

— Какие версии?

— Про царя, сына и убийство. Не делай лицо. Ты вчера сам начал.

— Я не начал. Я уточнил.

— Значит, сегодня продолжишь.

— А если я занят?

— Чем?

Миша показал пломбир.

— Второй завтрак.

— Очень серьёзное занятие. Идём.

— Куда?

— Куда ты вчера не дошёл. К слободе.

— Я сам собирался.

— Конечно. Просто случайно через мой киоск, в уговоренное время и с серьёзным лицом.

— У меня нормальное лицо.

— На нём написано: «Я пришёл не поэтому».

— А на твоём?

— А на моём написано: «Я всё поняла».

Она пошла первой.

Опять.

Миша хотел сказать, что он не обязан идти за ней. Что вообще-то человек может купить пломбир и спокойно съесть его в одиночестве. Что экскурсии по Александрову он тоже не обещал, а если обещал, то не официально. Но Лера уже двигалась вдоль улицы, не оглядываясь, будто была уверена: он пойдёт.

И это было самое неприятное.

Потому что она была права.

Он пошёл.

— Ты всегда так быстро ходишь? — спросил он, догнав её через несколько шагов.

— Я нормально хожу.

— Нет.

— А ты всегда так медленно ешь мороженое?

— Я его ем нормально.

— Нет.

Он хотел ускориться, но удержался. Не из-за бабушки даже — из вредности. Не хватало ещё подстраиваться под неё.

Лера, будто почувствовав это, замедлилась. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы он мог идти рядом, но не мог обвинить её в жалости.

Это было неожиданно.

Миша посмотрел на неё сбоку. Она делала вид, что рассматривает витрину магазина.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Если ничего, не смотри как следователь.

— Ты всех допрашиваешь, кто на тебя смотрит?

— Только подозрительных.

— Я подозрительный?

— Ты приезжий, профессор и с тормозами. Конечно.

Он усмехнулся.

Они свернули к улице, ведущей к слободе. Утренний город был другим, чем вчера вечером. В нём было меньше пива и больше дел: женщины шли с сумками, продавцы открывали киоски, у магазина разгружали ящики с бутылками, какая-то девочка вела за руку младшего брата, который ныл, что хочет лимонад. Возле забора старик поливал цветы из зелёной лейки. Вода темнела на пыльной земле и быстро исчезала.

— Ты тут живёшь? — спросил Миша.

— Пока лето — живу.

— То есть тоже не совсем местная?

Лера бросила на него быстрый взгляд.

— Я местнее тебя.

— Сильный аргумент.

— Достаточный.

— А вообще где?

— В Сергиевом Посаде. У мамы работа там. А летом я у тётки. Тут лучше.

— Чем лучше?

— Тут меня меньше знают.

Он хотел спросить, почему это хорошо, но не успел.

— А ты из Москвы прямо? — спросила она.

— Прямо.

— Район?

Он назвал.

Лера кивнула так, будто это ей что-то сказало.

— Богато живёте?

— Очень. Золотые унитазы, личный шофёр, завтрак с Лужковым.

— Ага. И поэтому тебя к бабушке на электричке отправили.

— Шофёр устал.

Она рассмеялась.

От этого смеха у Миши внутри что-то нелепо подпрыгнуло. Не сердце — или сердце, но он сразу запретил себе так думать. Стало легко. На секунду. Как будто его колкость не оттолкнула человека, а наоборот — попала туда, куда надо.

Они подошли ближе к стенам.

Александровская слобода не возникала сразу вся. Сначала между деревьями показывались белые участки стены, потом тёмные крыши, потом купола. Рядом с древним и белым стояли ларьки, пыльные машины, женщина продавала семечки из газетного кулька, у забора мальчик пытался открыть бутылку лимонада об край скамейки. Всё смешивалось так просто, будто историческое место не требовало отдельного уважения, а просто терпеливо жило посреди города.

Лера шла по узкой тени у стены и ела семечки из маленького пакета. Когда она успела их достать, Миша не заметил.

— Ну? — сказала она.

— Что?

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Версии.

— Ты же длинное не любишь.

— А ты коротко.

Миша посмотрел на стены. Вчера он думал о них один, и это было удобно. Теперь надо было говорить вслух, причём так, чтобы не выглядеть занудой. Это было сложнее, чем читать.

— Вообще, — начал он, — Александровская слобода — это не просто монастырь и музей. При Иване Грозном это фактически была царская резиденция. Некоторое время отсюда страной управляли.

Лера подняла брови.

— Отсюда?

— Да.

— Из Александрова?

— Представь себе.

— Москва обиделась?

— Думаю, Москва тогда вообще часто обижалась. Но молча.

Лера фыркнула.

— Уже лучше. Продолжай.

Миша почувствовал, что уголки рта сами тянутся вверх, и сделал вид, что смотрит на стену.

— Здесь был государев двор. Сюда приезжали послы, бояре. Здесь же была опричнина.

— Это где всех в чёрном и на лошадях?

— Это в кино. Но примерно да. Только на самом деле хуже.

— Почему?

— Потому что в кино страшное заканчивается, когда выключают телевизор.

Лера перестала грызть семечки.

— Красиво сказал.

— Я не специально.

— Значит, случайно умный.

— Спасибо.

Они прошли мимо группы туристов. Женщина-экскурсовод под зонтиком говорила громко и устало, как человек, повторяющий одно и то же много лет. Туристы слушали не все. Один мужчина снимал на фотоаппарат жену у стены, мальчик лет семи ковырял носком пыль, две женщины обсуждали, где здесь туалет.

— Вот они сейчас точно врут? — тихо спросила Лера.

— Не обязательно.

— Но упрощают?

— Скорее всего.

— Тогда давай не как они.

Миша посмотрел на неё.

— В смысле?

— Без «здесь великий государь пребывал» и вот этого всего. Нормально расскажи. Что тут было? Ведь тут красиво.

Он пожал плечами, но внутри что-то расправилось. Она не просила его замолчать. Не смеялась над книжкой. Не говорила: «Ой, всё, зануда». Она правда хотела знать. Или делала вид так хорошо, что разницы пока не было.

— Красиво — не то слово, — сказал он, глядя на стены. — Тут людей пытали, решения принимали, страну ломали. Тут не открытка. Тут власть жила. А где власть живёт, там обычно кому-то плохо.

— Умеешь ты испортить экскурсию.

— Я улучшаю.

— Угу. До тебя были белые стены и купола, после тебя — пытки и кому-то плохо.

— Зато честно.

— Честно не всегда весело.

— Я не обещал весело.

— Зря. Со мной надо обещать весело.

Она сказала это легко, но Миша почему-то запомнил.

Они остановились у места, откуда открывался вид на стены и часть монастыря. Лера села на низкий каменный выступ, подтянула одну ногу, поставила подбородок на колено. Миша остался стоять. Пломбир давно закончился, бумажка липла к пальцам. Он смял её и сунул в карман.

— А про сына? — спросила Лера.

— Про царевича Ивана?

— Ну да. Где он его убил?

— Никто точно не знает, как было. Есть версия, что ударил посохом. Есть версия, что это вообще поздняя легенда или преувеличение. Но история красивая.

— Убийство сына — красивая история?

— Не красивая. Сильная. Это разные вещи.

Лера посмотрела на него без насмешки.

Теперь уже правда без насмешки.

— Ты странный, Михаил.

— Я Миша.

— Нет. Когда ты так рассказываешь, ты Михаил.

Он не знал, что на это ответить. Почему-то ему стало приятно, хотя она вроде бы снова его поддела.