Читать книгу: «Вивариум»

Глава 1

Кафель в женском туалете на третьем этаже филологического факультета был цвета запекшейся крови — грязно-бордовый, с сетью въевшихся в эмаль трещин, напоминающих варикозные вены. Здесь всегда стоял специфический, тяжелый дух: смесь хлорки, которой уборщицы безуспешно пытались убить органику, дешевого цветочного освежителя и острого, металлического запаха менструальной крови, пробивающегося сквозь пластик мусорных ведер.

Маша стояла у раковины, уперевшись ладонями в ледяной фаянс. Вода из крана капала с монотонным, сводящим с ума ритмом. Кап. Кап. Кап. Метроном для крыс в лабиринте.

Она подняла глаза. Из мутного, забрызганного известковым налетом зеркала на нее смотрело существо, которое нужно было срочно откалибровать.

— Соберись, — прошептала она, не разжимая губ.

В отражении была Мария . Двадцать лет. Биологическая единица с темными волосами, подстриженными в резкое, геометричное каре . Но это была лишь оболочка. Интерфейс. Сейчас ей нужно было загрузить другой софт.

Она приблизила лицо к зеркалу, почти касаясь носом холодной поверхности. Ее зрачки были сужены от яркого, безжалостного люминесцентного света, гудящего под потолком с частотой пятьдесят герц. Этот звук, этот «электрический зуд», казалось, вибрировал прямо в ее зубных пломбах.

— Расширение, — скомандовала она себе.

Это был трюк, которому она научилась, читая статьи по нейролингвистическому программированию и этологии приматов. Если расфокусировать взгляд и подумать о чем-то темном, бархатном, зрачки рефлекторно расширяются. Расширенные зрачки — сигнал покорности, заинтересованности, сексуальной готовности. Сигнал жертвы, которая не представляет угрозы.

Маша закрыла глаза. Представила черную воду в колодце. Глубину. Холод. Открыла. Зрачки дрогнули и поползли вширь, пожирая радужку. Взгляд стал влажным, «коровьим», глубоким. Идеально.

Она достала из косметички помаду. Не красную — красный это агрессия, это сигнал «стоп» или «опасность» . Ей нужен был персиковый, полупрозрачный блеск. Цвет слизистой, цвет невинности, которую хочется испортить. Она нанесла мазок на нижнюю губу, растерла его мизинцем. Текстура была липкой, как сукровица.

Теперь одежда. Маша опустила взгляд на свою грудь. Блузка из тонкого, почти полупрозрачного хлопка. Она расстегнула вторую пуговицу сверху . Слишком много. Вульгарно. Это отпугнет старого импотента, заставит его чувствовать себя неловко. Она застегнула обратно. Подумала секунду и расстегнула снова, но чуть сдвинула ворот так, чтобы ключица — острая, хрупкая, как птичья кость — была обнажена. Баланс. Все в этом мире держится на балансе между «дай мне» и «не трогай меня».

Ее сердце билось ровно, но чуть быстрее нормы — примерно восемьдесят ударов. Адреналин начинал поступать в кровь, разогревая мышцы. Это не было волнением студентки перед экзаменом. Это была предстартовая лихорадка хищника, почуявшего запах старого, больного животного.

Она чувствовала свое тело как сложный, дорогой механизм. Чувствовала, как ткань юбки касается бедер, как капрон колготок сжимает икры, создавая легкое, приятное трение при каждом движении. Она знала, что под одеждой на ней нет ничего лишнего. Дорогое белье, которое никто не увидит, но которое дает ощущение брони.

Маша включила воду. Ледяная струя ударила в фаянс. Она подставила запястья. Холод сужает капилляры, убирает лишний румянец, делает кожу благородно-бледной. Она подержала руки под водой десять секунд, чувствуя, как немеют пальцы. Вытерла их бумажным полотенцем — жестким, серым, как туалетная бумага в поездах. Скомкала его в плотный шар и швырнула в урну.

— Пора, — сказала она своему отражению. Отражение ответило ей кроткой, едва заметной улыбкой. Улыбкой отличницы, которая просто хочет сдать курсовую.

Она вышла из туалета в коридор.

Коридор филологического факультета в этот час напоминал муравейник, в который плеснули кипятком. Перемена. Десятки тел, облаченных в дешевую синтетику, джинсу и полиэстер, двигались хаотичными потоками . Воздух был спертым, тяжелым от углекислого газа, выдыхаемого сотнями легких, и запаха пота, который к середине дня уже не могли скрыть дезодоранты.

Маша вдохнула эту смесь и поморщилась. Запах безнадежности . Она ненавидела их всех. Ненавидела этих первокурсниц с пухлыми щеками и пустыми глазами, прижимающих к груди конспекты, словно это скрижали завета . Они верили в систему. Верили, что если выучить билеты, жизнь поставит им «отлично». Идиотки. Жизнь — это не зачетка. Жизнь — это бойня . И ты либо держишь нож, либо висишь на крюке.

Она шла сквозь толпу, не касаясь никого, словно была окружена невидимым силовым полем. Ее каблуки выбивали по истертому линолеуму четкий, агрессивный ритм — стаккато уверенности . Она видела парней — прыщавых, с сальными волосами, в мешковатых худи. Они провожали ее взглядами. Она чувствовала эти взгляды на своей спине, на заднице, на ногах. Липкие, голодные, жалкие взгляды самцов с низким рангом. Биомасса. Ресурс, не имеющий ценности. Она даже не поворачивала голову. Королева не смотрит на челядь.

В конце коридора, в тупике, где всегда было чуть тише и темнее, находилась Дубовая Дверь. Она была массивной, старой, покрытой слоями потемневшего от времени лака. Табличка на ней гласила: «Зав. кафедрой истории литературы, профессор И.П. Воронов».

Маша остановилась в двух метрах от порога. Ей нужна была секунда на переключение режима. Она выдохнула весь воздух из легких. Опустила плечи, позвоночник чуть скруглился. Рост стал визуально меньше. Хищная осанка модели сменилась на сутулость «книжного червя». Голова чуть наклонена влево — подставляя яремную вену. Древний инстинкт подчинения.

Она прислушалась к себе. Внутри, в районе солнечного сплетения, туго скручивалась пружина. Это было возбуждение. Не сексуальное, нет. Секс для нее давно стал рутиной, валютой, гигиенической процедурой. Это было возбуждение игрока, который ставит всё на зеро, зная, что рулетка подкручена им самим.

Она знала, что за этой дверью сидит он. Игорь Петрович. Она представляла его: рыхлого, потеющего в своем твидовом пиджаке. Он наверняка сейчас делает вид, что работает. Перекладывает бумаги своими пухлыми, влажными пальцами. Он ждет ее. Он знает, что она придет. Весь этот семестр она кормила его крошками внимания. Задерживала взгляд чуть дольше положенного на лекциях. Задавала вопросы, от которых его дряблые щеки покрывались румянцем. Она готовила его, как повар готовит фуа-гра, насильно заталкивая корм в глотку гуся, чтобы печень раздулась до патологических размеров. Его эго было этой печенью. И сегодня она собиралась его съесть.

Маша подняла руку. Костяшки пальцев побелели. Она постучала. Два раза. Тихо, деликатно. Стук просителя. Стук мыши, которая сама пришла к коту, потому что считает себя хитрее.

— Войдите! — голос из-за двери прозвучал с наигранной деловитостью, но в нем слышалась та самая дребезжащая нотка, которую она ждала. Вибрация желания.

Маша нажала на тяжелую латунную ручку. Металл был теплым, засаленным от тысяч прикосновений. Дверь подалась с мягким, жирным скрипом. Ловушка открылась. Она шагнула внутрь, и тяжелый запах старой бумаги и сладкого гниения ударил ей в лицо, как пощечина.

Щелчок замка прозвучал в ватной тишине неестественно громко. Это был звук герметизации. Словно люк батискафа задраили, отрезав путь к поверхности, к кислороду.

Маша прижалась спиной к двери, чувствуя лопатками холодное дерево. Здесь, внутри, воздух был другим. Он был густым, неподвижным и теплым, как в инкубаторе для роста бактерий. Кабинет Игоря Петровича был царством мертвой целлюлозы и биологического распада. Стеллажи, забитые томами, которые никто не открывал годами, нависали над столом, создавая акустическую глухоту. Пыль здесь не летала — она висела взвесью, сверкая в луче света, пробивающемся сквозь грязное окно, как микропластик в океане.

Но главным был запах. Это был сложный, тошнотворно-сладкий букет. База — старая, высыхающая бумага. Нота сердца — дешевый растворимый кофе, въевшийся в обивку стульев. И верхняя, самая агрессивная нота — его парфюм. Тяжелый, амбровый, с оттенком перезревшей дыни, призванный замаскировать естественный дух увядающего мужского тела.. Запах старости, которую пытаются забальзамировать заживо.

Машу замутило. Желчь подступила к горлу, горькая и горячая. Она судорожно глотнула, загоняя ее обратно. «Не дыши носом, — приказала она себе. — Дыши ртом. Пробуй воздух на вкус, но не нюхай».

Игорь Петрович сидел за своим монументальным столом, заваленным курсовыми работами, как капитан тонущего корабля обломками. При виде нее он дернулся. Это был рефлекс испуганного грызуна. Его руки метнулись по столу, суетливо сдвигая папки, словно он пытался спрятать нечто постыдное — может быть, порножурнал, а может быть, просто свою никчемность.

— А, Мария... — он снял очки в роговой оправе и начал протирать их краем пиджака. Движения были суетливыми, рваными.

Маша смотрела на него, включив внутренний тепловизор. Она видела не профессора, не заведующего кафедрой. Она видела биологический объект на стадии деградации. Его лицо было рыхлым, пастозным, цвета несвежего теста. На лбу, у линии роста редких, тщательно зачесанных волос, блестела испарина. Липидная пленка страха. Он потел. В помещении было двадцать градусов, но его терморегуляция сбоила от выброса кортизола и тестостерона.

— Проходите, проходите, — бормотал он, не глядя ей в глаза, а сканируя ее силуэт. — Я как раз... гм... просматривал ведомости.

Маша отлипла от двери. Она двигалась плавно, подавляя естественное желание хищника прыгнуть. Ей нужно было другое — мимикрия. Она сделала шаг. Еще один. Каждый шаг — это вторжение в его личное пространство. Она видела, как он напрягся. Как дернулся кадык на его дряблой шее. Он боялся ее. И он хотел ее. Этот коктейль эмоций делал его предсказуемым, как простейший организм под микроскопом.

— Извините, что отвлекаю, Игорь Петрович, — ее голос зазвенел идеально настроенным колокольчиком. Чистый, виноватый, с легкой хрипотцой, намекающей на интимность. — Я знаю, у вас много работы перед сессией.

Она подошла к столу, но не села. Она знала это правило доминирования: кто стоит, тот выше. Но она использовала это иначе. Она стояла, чтобы дать ему возможность осмотреть себя. Она чувствовала его взгляд физически. Это было похоже на прикосновение влажной губки. Взгляд полз по ее коленям, по бедрам, задерживался на пуговицах блузки, поднимался к шее. Он раздевал ее. В своей голове, в этом душном кабинете, он уже разложил ее на столе, сдвинув в сторону ведомости.

Ей захотелось вымыться. Содрать с себя кожу щеткой. Но внешне она осталась безупречной куклой. Она лишь слегка склонила голову набок, открывая шею еще больше. «Смотри. Желай. Страдай».

— Присаживайтесь, Машенька, — он наконец жестом, широким и влажным, указал на стул для посетителей.

Стул был низким. Специально подобранным так, чтобы сидящий оказывался ниже уровня глаз профессора. Мебельная манипуляция. Дешевый трюк для поддержания иерархии. Маша опустилась на сиденье. Она сделала это медленно. Технично. Колени плотно сжаты — поза скромницы. Но в момент, когда она садилась, подол юбки скользнул вверх по нейлону, открыв ноги на пять сантиметров выше колена. Всего на секунду. Вспышка бледной кожи в полумраке кабинета.

Она услышала звук. Влажный, чмокающий звук в тишине. Профессор сглотнул. Его глаза за стеклами очков расширились, зрачки дрогнули. Он зафиксировал этот кусок плоти, как голодная собака фиксирует кусок мяса.

— Итак, — он поспешно нацепил очки обратно, пытаясь вернуть себе лекторский бас, но голос предательски дал петуха. — С чем пожаловали? Вопросы по курсовой? — Стиль у вас... бойкий, но глубины не хватает. Академической, так сказать, основательности.

Он положил руки на стол. Маша уставилась на эти руки. Это были руки женщины в климаксе. Бледные, пухлые, лишенные волос. Кожа была мягкой, как у утопленника, пролежавшего в воде три дня. Ногти были аккуратно подстрижены, но имели желтоватый оттенок — грибок или табак? Эти руки дрожали. Едва заметный тремор. Правая рука накрыла левую, пытаясь унять дрожь.

Маша подняла глаза на его лицо. Теперь она включила «жертву» на полную мощность.

— Я знаю, Игорь Петрович, — она вздохнула, позволив плечам безнадежно опуститься. — В этом-то и проблема. Я... я в тупике.

Тишина сгустилась. Настенные часы громко отсчитывали секунды его падения. Тук. Тук. Тук. Она слышала его дыхание. Тяжелое, со свистом на выдохе. У него наверняка гипертония и забитые холестерином сосуды. Это было тело, которое предавало своего хозяина. И сейчас она собиралась нажать на болевые точки этого тела.

— В тупике? — он подался вперед, навалившись грудью на стол. Пиджак натянулся, рискуя лопнуть по швам. Запах его пота стал резче, ударил ей в ноздри аммиачной волной. — Но почему? Вы способная студентка...

Маша чуть подалась ему навстречу, сокращая дистанцию до интимной.

— Мне негде писать, — прошептала она. — В общежитии... там ад.

Она сделала паузу, давая его больному воображению дорисовать картину. Она знала, что он сейчас представит. Потные тела, скрип кроватей, стоны за стеной. Она видела, как его лицо пошло пятнами. Он возбуждался от одной мысли о чужом разврате. Вуайерист.

— Мне нужна тишина, — закончила она, глядя ему прямо в переносицу. — Мне нужно место, где я смогу... отдаться работе. Полностью.

Слово «отдаться» она произнесла чуть тише. Это был код активации. Игорь Петрович замер. Его влажные пальцы впились в сукно стола. Он понял. Или подумал, что понял. Рыба заглотила наживку. Крючок вошел в мягкое нёбо.

Игорь Петрович начал нервно постукивать пальцами по зеленому сукну. Тук-тук-тук. Аритмия нерешительности. Он боролся с остатками профессиональной этики, как организм борется с вирусом, но иммунитет был ослаблен годами воздержания.

— Знаете, Мария... — его голос стал вязким, словно он говорил с набитым ртом. — У меня есть... место. Дача. Недалеко от города.

Маша не улыбнулась. Улыбка сейчас разрушила бы напряжение. Она лишь медленно моргнула — жест согласия, жест принятия.

— Дача? — переспросила она шепотом. — Но это же... ваше личное пространство.

— Пустое пространство, — поспешно добавил он, махнув рукой. Жест был широким, барским, но ладонь дрожала. — Я там редко бываю. Жена... бывшая жена... любила там ухаживать за розами. А теперь только тишина. И библиотека.

Он запнулся на слове «жена». Фантомная боль ампутированного брака. Маша зафиксировала это: старая рана, в которой можно ковырять пальцем.

— Вы могли бы... поработать там. Пару дней, — он посмотрел на нее поверх очков. Взгляд был мутным, умоляющим. — А я бы заехал в субботу. Проверить... отопление. И вашу работу.

Рубикон был перейден. Он предложил сделку. Не вслух, но на языке феромонов и интонаций все было сказано: «Я даю тебе убежище, ты даешь мне надежду на доступ к твоему телу».

Маша медленно поднялась со стула. Скрип ножек по паркету прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Она не ответила. Она начала движение. Она обходила стол по дуге, вторгаясь в его «священную зону» за кафедрой. Это было грубое нарушение территориальных границ. В дикой природе альфа-самец бы атаковал. Но Игорь Петрович был бетой, деградирующим в омегу. Он вжался в кожаную спинку кресла, парализованный ее приближением.

Маша подошла вплотную. Теперь она нависала над ним. Она чувствовала тепло, исходящее от его грузного тела — жар воспаления. Запах его одеколона здесь был невыносим, к нему примешивался кислый дух застарелого страха и мятной жвачки, которой он пытался заглушить перегар или запах лекарств.

— Вы спасаете меня, Игорь Петрович, — произнесла она, глядя сверху вниз на его лысину, покрытую бисером пота.

Он судорожно дернул ящик стола. Звук деревянных полозьев напомнил хруст суставов. Рука нырнула в темноту ящика и вернулась с металлом. Связка ключей ударилась о столешницу. Тяжелый, глухой звук. На кольце болтался нелепый брелок — потертый кожаный прямоугольник с логотипом дорогой автомобильной марки, которой у него никогда не было. Карго-культ успеха.

Он не убрал руку сразу. Его влажная, пухлая ладонь накрыла ключи. Он держал их. Он не хотел отдавать контроль. Это был момент торга. Глаза профессора шарили по ее телу, сканируя живот, грудь, шею. Он искал подтверждение, что плата будет внесена.

Маша наклонилась. Ее волосы, пахнущие холодной синтетической свежестью, коснулись его щеки. Она накрыла его руку своей. Контраст был шокирующим. Ее ладонь была ледяной и сухой. Его — горячей и мокрой, как тесто. Она сжала его пальцы. Не ласково — жестко. Как врач, фиксирующий пациента перед уколом.

— Я не забуду этого, — прошептала она ему в самое ухо. Ее дыхание обожгло его кожу. Она видела, как на его виске судорожно забилась синяя, вздутая вена. Он был на грани гипертонического криза от возбуждения.

Пока ее правая рука сжимала его потную ладонь, удерживая его внимание в точке физического контакта, левая рука Маши скользнула по краю стола. Движение было текучим, незаметным, отработанным до автоматизма клептомана. На краю зеленого сукна, на мраморной подставке, лежала дорогая перьевая ручка. «Parker», тяжелый, черный лак, золотое перо. Его фаллический символ власти. Инструмент, которым он ставил оценки, решая судьбы.

Маша подцепила ручку мизинцем и безымянным пальцем. Одно движение — и холодный гладкий корпус скользнул в ее ладонь, спрятавшись в рукаве блузки. Он ничего не заметил. Его мир сузился до ощущения ее руки на его руке и ее запаха. Его периферийное зрение отключилось. Когнитивная слепота.

— Отпустите, — тихо скомандовала она.

Игорь Петрович выдохнул — сипло, с хрипом, словно из проколотой шины. Его пальцы разжались. Он сдался.

Маша не спешила убирать руку. Она провела большим пальцем по тыльной стороне его ладони, собирая влагу его пота. Это было обещание грязи. Затем она резко выпрямилась, подхватив ключи правой рукой. Левая рука, сжимающая украденную ручку, спокойно опустилась вдоль тела.

Теперь у нее было всё. Доступ к его убежищу. И его символ власти, который она украла просто потому, что могла. Мелкий трофей. Зуб, вырванный у дряхлого льва.

— В субботу, — бросила она, отступая к двери.

Игорь Петрович сидел неподвижно, глядя на свою пустую ладонь, которая все еще хранила холод ее прикосновения. Он выглядел оглушенным, как животное после удара током. Он еще не знал, что его уже выпотрошили.

— До свидания, Игорь Петрович.

Дверь за ней закрылась. Маша оказалась в коридоре. Первым делом она разжала левый кулак. Черная ручка блеснула в свете ламп. Она сунула ее в карман юбки. Затем посмотрела на правую ладонь. Она была влажной от его пота. Машу передернуло. Ощущение было такое, словно она коснулась слизня. Она вытерла руку о бедро, с силой, почти до боли, стирая чужую ДНК.

— Старый козел, — беззвучно артикулировали ее губы.

Маша спускалась по широкой мраморной лестнице. Ступени были стерты миллионами подошв до состояния скользкой, волнообразной поверхности. Она смотрела только под ноги. Раз. Два. Три. Каждый шаг отдавался в позвоночнике глухим толчком. Ее тело начинало «отпускать». Искусственное напряжение мышц, которое она удерживала в кабинете — эта поза покорной жертвы, сжатые колени, опущенные плечи — уходило, сменяясь крупной, неприятной дрожью.

Это был «отходняк». Резкое падение уровня кортизола. Ей хотелось пить. Во рту стоял приторный, тошнотворный привкус чужого желания, словно она наелась несвежего мармелада.

Она толкнула тяжелую входную дверь плечом, не утруждая себя тем, чтобы коснуться ручки ладонью. Улица встретила ее ударом ветра. Холодный, сырой весенний воздух, смешанный с выхлопными газами проспекта, показался ей чистейшим кислородом после спертого духа профессорского склепа.

Маша отошла к колонне, в «мертвую зону», где не было камер наблюдения. Руки дрожали. Она вытащила пачку тонких сигарет с ментоловой капсулой. Щелкнула зажигалкой. Огонек заплясал на ветру. Первая затяжка была глубокой, жадной, до боли в диафрагме. Дым обжег горло, ментол заморозил слизистую. Стерилизация. Она выдохнула струю дыма вверх, в серое, нависшее небо. Вместе с дымом из нее выходила грязь.

Телефон в кармане завибрировал. Артем. Он не выдержал паузы. Он ждал, глядя на экран, как верный пес ждет у двери. Маша не спешила. Она сделала еще одну затяжку, глядя на экран, на мигающее имя. Пусть помучается. Пусть уровень его тревожности достигнет пика. На пятом виброзвонке она провела пальцем по стеклу.

— Ну? — голос Артема сорвался на фальцет. В нем была паника, смешанная с надеждой. — Маш? Ты молчишь. Он что... он отказал?

Маша прислонилась спиной к шершавому камню колонны. Она закрыла глаза.

— Он не мог отказать, Тёма, — ее голос звучал глухо, устало, но в нем был металл. — Ключи у меня.

В трубке повисла тишина. Потом — шумный, облегченный выдох.

— Да ладно... Серьезно? Просто так отдал?

Маша усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой.

— «Просто так» даже кошки не родятся. Я купила их, Тёма. Валютой, которой у тебя нет. Надеждой. — Она сунула руку в карман, пальцы нащупали холодный металл связки ключей и гладкий лак украденной ручки. Два трофея. Один — для дела, второй — для души.

— Он... он трогал тебя? — голос Артема стал ниже, в нем проснулась ревность собственника. Та самая, которая ей была нужна. Ревность, которая делает его послушным.

— А ты бы хотел, чтобы трогал? — она выпустила дым в трубку, словно могла отравить его через связь. — Ты ведь возбуждаешься от этого, правда? От мысли, что этот старый боров мог лапать то, что принадлежит тебе.

— Маша, прекрати, — пробормотал он. — Я просто волнуюсь.

— Успокойся, Ромео. Он даже не дышал. Боялся спугнуть. Я для него — икона. А иконы не лапают, на них молятся. — Она открыла глаза и посмотрела на площадь перед университетом. Студенты сновали туда-сюда. Маленькие, серые фигурки. Биороботы с прошитыми программами: «учеба — работа — ипотека — смерть». Они смеялись, пили кофе из картонных стаканчиков, обсуждали какую-то чушь.

— Собирай вещи, — скомандовала она, отбрасывая окурок. Он упал в грязную лужу и зашипел. — Купим вина. И мяса. Мы едем на бойню.

— На какую бойню? — не понял Артем.

— На дачу, Тёма. На дачу. Я хочу, чтобы к вечеру мы были там. Я хочу смыть с себя этот день.

— Понял. Я заеду за тобой через час.

— Через сорок минут. Не опаздывай.

Она сбросила вызов. Маша сунула телефон обратно в карман. Сжала в кулаке ключи так, что грани врезались в кожу. Боль отрезвляла. Она посмотрела на город. Серые коробки зданий, бесконечный поток машин, смог. Гигантский, бетонный лабиринт. Все они — и этот профессор с его потными ладошками, и Артем с его щенячьей преданностью, и эти студенты — все они просто крысы в чьем-то эксперименте. Разница была лишь в одном. Маша решила, что в этом эксперименте она будет не подопытной. Она будет лаборантом.

Она оттолкнулась от колонны и пошла к дороге, стуча каблуками как молотком, забивающим гвозди в крышку гроба чьей-то нормальной жизни.

Глава 2

Стеклянные створки автоматических дверей разъехались с тихим, пневматическим вздохом, выпуская их из сырых сумерек вечера в пространство, где времени суток не существовало.

Гипермаркет «Лента» на выезде из города напоминал гигантский, стерильный ангар для криогенной заморозки. Здесь, под высокими потолочными балками, опутанными кишками вентиляционных труб, царил вечный, безжалостный полдень. Свет был не просто ярким — он был агрессивным. Люминесцентные лампы, выстроенные в бесконечные ряды, источали холодный спектр, от которого кожа живых людей приобретала оттенок несвежего воска, а синяки под глазами становились чернильными провалами.

Маша шагнула за порог первой. Удар кондиционированного воздуха был ощутимым, физическим. Это был мертвый воздух. В нем не было молекул жизни, пыльцы или бензина. Он прошел через сотни фильтров, был охлажден, обезвожен и насыщен искусственными ароматизаторами. Здесь пахло озоном от высоковольтных ламп, дешевым перегретым пластиком упаковок и едва уловимым, сладковатым душком гниения, который в таких местах всегда пытаются замаскировать запахом выпечки и гриля. Запах «пластикового рая».

Маша двигалась между рядами с той хищной, режущей пространство уверенностью, с какой акула входит в косяк рыб. Она не просто шла — она рассекала этот густой, гудящий воздух. Ее каблуки цокали по полированному бетону пола, и этот звук был единственным живым ритмом в какофонии магазина.

Вокруг стоял гул. Это был низкочастотный инфразвук работающих холодильных установок — тысяч компрессоров, которые боролись с теплом, чтобы сохранить тонны биомассы в состоянии товарного вида. К нему примешивалась музыка. Какая-то невнятная, оптимистичная попса, прошедшая лоботомию битом. Музыка, созданная специально для того, чтобы отключить критическое мышление и заставить руку тянуться к полке. «Купи. Съешь. Выброси. Повтори».

Артем плелся следом, толкая перед собой огромную металлическую тележку. Ему досталась «хромая». Левое переднее колесико отчаянно вибрировало и издавало высокий, пронзительный визг на каждом обороте. Ии-и-и. Ии-и-и. Этот звук сверлил мозг. Артем пытался выровнять ход, наваливаясь на ручку всем весом, но тележка жила своей жизнью, постоянно уводя его влево, в ряды с дешевыми макаронами и майонезом в ведрах. Он чувствовал себя глупо. Нелепо. Носильщиком при госпоже. Но когда он смотрел на прямую спину Маши, обтянутую тонкой тканью блузки, на ритмичное движение ее бедер, раздражение сменялось тягучим, теплым чувством в паху. Она была здесь чужеродным элементом. Слишком яркая, слишком злая, слишком живая среди этих бесконечных полок с консервированным горошком.

— Нам нужно мясо, — сказала Маша, не сбавляя темпа. Она не смотрела на ценники. Она вообще не смотрела на цифры. Ее взгляд скользил по полкам, выхватывая только эстетику. Блеск фольги. Матовую черноту премиальных упаковок. Геометрию бутылок. Для нее этот поход был актом присвоения. Она брала вещи не потому, что была голодна, а потому, что хотела заполнить ими пустоту внутри себя. Заткнуть дыру, через которую вытекала ее самооценка.

Они проходили мимо отдела с фруктами. Горы яблок, натертых воском до состояния бильярдных шаров. Идеально желтые бананы, дозревшие в газовых камерах. Клубника — огромная, красивая и абсолютно безвкусная, как пенопласт.

Артем поймал на себе взгляд проходящей мимо женщины. Женщина была грузной, в заношенном, бесформенном плаще, с лицом серого, землистого цвета. Она толкала тележку, доверху набитую акционным молоком и крупой. В ее глазах, когда она смотрела на Машу, смешались зависть и осуждение. Классовая ненависть в миниатюре. Маша перехватила этот взгляд. Она не отвернулась. Она улыбнулась — широко, агрессивно, скаля ровные, отбеленные зубы.

— Что-то не так? — громко спросила она. Женщина испуганно дернулась, прижала к груди сумку и ускорила шаг, скрываясь за стеллажом с туалетной бумагой.

— Зачем ты так? — тихо спросил Артем, пытаясь усмирить визжащее колесо.

— Как? — Маша искренне удивилась. — Я просто поздоровалась. Она смотрела на меня так, будто я украла ее пенсию.

— Она просто устала, Маш.

— Усталость — это выбор, Тёма. Она выбрала быть жертвой. А мы... — она резко остановилась перед входом в мясной отдел. Холод здесь стал ощутимее, пробирая до костей. — А мы выбрали быть хищниками.

Она повернулась к нему. Ее лицо в мертвенном свете ламп казалось фарфоровой маской. Зрачки были расширены.

— Ты ведь хочешь быть хищником, Артем? Или ты хочешь толкать тележку с гречкой до конца жизни?

Артем сглотнул. В горле пересохло.

— Я с тобой, — хрипло ответил он. — Ты же знаешь.

— Тогда не жалей их, — она кивнула в сторону исчезнувшей женщины. — Они — корм. Статистика. Биомасса для удобрения таких, как мы. Она развернулась и шагнула в царство красного цвета и холода. В мясной отдел.

Температура здесь упала резко, словно они пересекли невидимую климатическую границу. Если в основном зале царила прохлада, то здесь был настоящий полюс холода. На улице, за толстыми стенами ангара, был май. Там, в сумерках, пахло мокрой землей, распускающимися почками и бензином. Там жизнь бурлила, пробивалась сквозь асфальт, орала кошачьими свадьбами.

Здесь, под слепящим светом ламп, жизнь была остановлена, расчленена и упакована в вакуум.

Маша поежилась. Холод лизнул ее голые щиколотки, заставил кожу на руках покрыться пупырышками. Ей это нравилось. Этот холод бодрил, заставлял чувствовать границы собственного тела.

Вдоль стены тянулись бесконечные ряды открытых холодильных витрин — белые эмалированные ванны, в которых покоилась плоть. Свинина, говядина, баранина. Куски тел. Фрагменты мышц, которые когда-то бегали, дышали, чувствовали боль. Теперь это был просто товар. Красное на белом. Эстетика скотобойни, доведенная до стерильности операционной.

Маша замедлила шаг. Она шла вдоль витрин, скользя взглядом по этикеткам. «Лопатка». «Вырезка». «Грудинка». Она остановилась у секции с мраморной говядиной. Это была элита мясного мира. Стейки «Рибай» и «Стриплойн», упакованные в плотный, глянцевый пластик. Каждый кусок лежал на черной подложке, как драгоценность в бархатной коробке.

Маша наклонилась ниже, почти касаясь носом стекла, отделяющего ее от холода. Под пленкой, в углу упаковки, скопилась темная, густая жидкость. Сукровица. Сок смерти.

— Смотри, Тёма, — она ткнула пальцем в стекло, оставляя на нем жирный, матовый отпечаток. — Посмотри на этот кусок. Артем припарковал скрипящую тележку рядом. Он посмотрел на ценник. Четыре тысячи за килограмм. Он мысленно пересчитал остаток на карте. Внутри все сжалось от привычного спазма бедности, но вслух он лишь хмыкнул. — Красивое. Мраморное.

— Дело не в красоте, — Маша говорила тихо, завороженно глядя на прожилки жира, пронизывающие красную мякоть. — Похоже на Игоря Петровича, правда? Она выпрямилась и посмотрела на Артема. В ее глазах плясали злые искры. — Такое же рыхлое. Такое же старое. Видишь этот жир? Это его холестерин. Это его лень. Это его дорогие костюмы, под которыми прячется дряблое, бесполезное тело.

— Только Игорь Петрович уже с душком, — Артем попытался поддержать игру, хотя сравнение вызывало у него тошноту. — А это хоть свежее.

— Свежее... — протянула Маша задумчиво. Она снова посмотрела на мясо. — Знаешь, в чем разница? Этот кусок честнее. Он не притворяется интеллектуалом. Он не цитирует Блока, пока пялится на твои сиськи. Он просто лежит и ждет, когда его сожрут.

Она резко протянула руку. Ее пальцы, с идеальным маникюром, сомкнулись на упаковке самого дорогого рибая. Она сжала мясо. Пластик хрустнул. Палец вдавился в мягкую плоть, оставляя вмятину. Маша почувствовала податливость материала. Это было приятно. Властно. Она взяла вторую упаковку. Третью.

— Маш, это... это дофига стоит, — тихо сказал Артем. Его голос дрогнул. — Мы точно всё это съедим?

Маша медленно повернула к нему голову.

— Мы не будем это есть, Тёма. Мы будем это жрать. Она подняла упаковки над тележкой и разжала пальцы. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Тяжелые, влажные звуки ударов мяса о металлическое дно тележки прозвучали как пощечины. — Я хочу, чтобы мы были дикарями, — прошептала она. — Я хочу крови. Я хочу чувствовать вкус жизни, которую мы отнимаем. Мы пожарим это мясо на его гриле, на его углях. Мы превратим его стерильный садик в пещеру неандертальцев.

Она схватила еще одну упаковку — огромный кусок свиной шеи, жирный, белесый.

— А это — для Виктора, — усмехнулась она. — Шутка. Хотя он бы оценил.

Артем смотрел на гору мяса в тележке. Красные пятна на дне решетки. Это выглядело жутко. Словно они везли расчлененный труп. Но Маша уже потеряла интерес. Она вытерла руки влажной салфеткой, брезгливо сморщив нос, будто коснулась чего-то грязного.

— Пошли за вином, — бросила она.

Она пошла дальше, цокая каблуками. Артем навалился на ручку тележки. Колесо взвизгнуло: Ии-и-и. Он толкал перед собой килограммы чужой плоти, купленные на деньги, которых у него почти не было, ради девушки, которая считала его чем-то вроде этого мяса — полезным ресурсом, который можно использовать и выбросить. Но он толкал. Потому что в этом холоде, рядом с ней, он чувствовал себя живым.

Они вынырнули из ледяного кармана мясного отдела в относительное тепло алкогольного ряда. Здесь свет преломлялся иначе. Он играл на стеклянных боках бутылок — зеленых, коричневых, прозрачных. Это был алтарь забвения. Ряды тянулись вверх, к самому потолку, обещая мгновенное решение всех проблем за умеренную (и не очень) плату.

Маша остановилась у полки с красными сухими винами. Ее пальцы скользили по этикеткам, игнорируя названия сортов винограда. Ей было плевать на терруар, на год урожая, на нотки черной смородины или дуба. Она искала цифры. Тысяча. Две. Три.

— Вот это, — она вытянула бутылку тяжелого итальянского кьянти. — И вот это.

Она взяла еще одну. И еще.

— Четыре, — решила она. — Я хочу напиться. Я хочу смыть этот день изнутри. Я хочу забыть этот вонючий кабинет, его потные ладошки и этот взгляд побитого спаниеля.

Она посмотрела на Артема. Он стоял, вцепившись в ручку тележки, бледный, с выражением покорной обреченности на лице.

— Ты же заплатишь, Тёма? — ее голос стал мягким, вкрадчивым. Это была ловушка. — Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо?

Артем кивнул. Он знал, что на карте после этого останется ноль. Абсолютная пустота. Но этот жест — возможность купить ей «хорошо» — давал ему иллюзию контроля. Иллюзию того, что он мужчина, добытчик, спонсор ее капризов.

— Конечно, — выдавил он. — Бери что хочешь.

Маша улыбнулась. Не ему — бутылке.

— Мы будем пить деньги, Тёма. Самый вкусный коктейль.

Они двинулись к кассам. Тележка теперь была тяжелой. Мясо, вино, какие-то бессмысленные дорогие сыры с плесенью, экзотические фрукты, которые сгниют быстрее, чем их съедят. Это была оргия потребления. Пир во время чумы их личной финансовой катастрофы.

У зоны касс, в этом лабиринте импульсивных покупок, где жвачки и шоколадки кричат «купи меня напоследок», Маша резко затормозила. Ее взгляд упал на полку с контрацептивами. Яркие, кричащие упаковки. «Удовольствие», «Продление», «Ультратонкие». Маркетинг, продающий безопасность и стерильный секс.

Она протянула руку и взяла самую большую упаковку. Двенадцать штук. Покрутила в руках, читая надписи, словно выбирала конфеты. Потом подняла глаза на Артема. Взгляд был оценивающим, насмешливым. Она смотрела на его пах, потом на коробку, потом снова на него.

— Хватит? — она изогнула бровь. В этом вопросе был вызов. Тест на состоятельность.

Артем почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он стоял посреди магазина, окруженный людьми, и его девушка публично обсуждала его сексуальную выносливость, держа в руках коробку резинок. Ему было стыдно. Но сквозь стыд пробивалось острое, горячее возбуждение. Она унижала его, но она планировала использовать это с ним.

— Я... я постараюсь, чтобы не хватило, — пробормотал он, стараясь не смотреть по сторонам.

Маша фыркнула. Короткий, жестокий звук.

— Герой, — бросила она. — Смотри не сотрись до дыр.

Она небрежно швырнула упаковку в тележку. Коробочка упала поверх сырого мяса и дорогого вина. Три составляющих их уикенда: плоть, алкоголь и латекс.

— На кассу, — скомандовала она, отворачиваясь. — Я устала ждать.

Они подошли к ленте транспортера. Очередь двигалась медленно, как вязкая патока. Маша начала постукивать ногтями по металлической ручке тележки. Цок. Цок. Цок. Ритм ее нетерпения нарастал. Ей нужен был конфликт. Ей нужно было выплеснуть адреналин, который бурлил в крови после кражи, после унижения профессора, после этой гонки потребления. И она нашла свою жертву.

Впереди стояла та самая женщина в плаще — «серая шейка». Она выкладывала на черную резиновую ленту свой скудный паек: пакет молока, батон, упаковку самых дешевых сосисок, состав которых на девяносто процентов состоял из сои и туалетной бумаги.

Пик. Пауза. Пик. Звук сканера был монотонным, как писк кардиомонитора у умирающего. Этот ритм убивал время. Убивал ощущение исключительности момента.

Маша стояла, вцепившись пальцами в ручку тележки. Ее ногтями можно было резать стекло. Цок. Цок. Цок. Она отбивала по металлу ритм своего раздражения. Ей казалось, что эта очередь крадет ее жизнь. Что каждая секунда, проведенная здесь, среди запаха пота и дешевого платика, делает ее такой же, как они. Обычной.

За кассой сидела девушка. Молодая. Может быть, ровесница Маши. Но на этом сходство заканчивалось. У кассирши была тусклая, жирная кожа с россыпью воспаленных угрей на подбородке. Волосы, стянутые в крысиный хвост, давно не видели хорошего шампуня. В ее глазах, обведенных темными кругами, плескалась бесконечная, тупая усталость. На бейджике было написано: «Стажер Светлана».

Светлана работала медленно. Ее руки двигались как в воде. Она брала товар, искала штрих-код, проводила над сканером. Иногда сканер не срабатывал, и она, вздыхая, вбивала цифры вручную.

— Господи, — громко сказала Маша. Не кому-то конкретно. В пространство. — Можно быстрее? Мы здесь состаримся.

Женщина в плаще втянула голову в плечи, пытаясь стать невидимой. Она начала суетливо запихивать свои сосиски в пакет, роняя мелочь. Монеты зазвенели по полу, раскатываясь в разные стороны. Унизительный звук бедности.

Светлана подняла глаза. Тяжелые, пустые глаза рыбы.

— Девушка, я не могу быстрее. Терминал виснет. Голос у нее был такой же тусклый, как и лицо.

Маша почувствовала, как внутри нее поднимается холодная, чистая волна злости. Это было топливо. Ей нужно было кого-то ударить, чтобы сбросить напряжение после кабинета профессора. И Светлана была идеальной грушей.

— Терминал виснет? — переспросила Маша ледяным тоном, делая шаг вперед. — Или у вас процессор в голове виснет?

— Маш, перестань, — Артем тронул ее за локоть. Ему было неловко. Он видел взгляды людей из соседних очередей. Осуждающие, липкие взгляды. — Ну подождем, не горит же.

Маша стряхнула его руку, как насекомое.

— Не трогай меня. Почему я должна ждать? Я плачу деньги. А она... — она ткнула пальцем с безупречным маникюром в сторону кассирши, — она ворует мое время.

К кассе подошел охранник. Мужчина лет пятидесяти, с необъятным животом, нависающим над ремнем. Лицо красное, одутловатое. Типичный синдром вахтера.

— Девушка, соблюдайте порядок, — буркнул он лениво. — Не создавайте конфликт.

Маша медленно повернула голову к нему. Это был поворот башни танка на цель. Она посмотрела на него. На его дешевую форму, на пятно от кетчупа на лацкане, на бессмысленные глаза.

— Конфликт? — тихо спросила она. — Конфликт будет, когда я напишу жалобу вашему администратору о том, что у вас на кассе сидит сонный паралич, а охрана хамит клиентам. Вы хотите конфликт? Или вы хотите вернуться к своему кроссворду?

Охранник моргнул. Он считал агрессию, но это была не истерика базарной торговки. Это была агрессия человека, уверенного в своем праве уничтожать. Альфа-самка. Он отступил на шаг, пробурчав что-то невнятное, и сделал вид, что проверяет рацию. Слился.

— Пробивайте, — скомандовала Маша, возвращаясь к кассирше. — Быстро.

Светлана, сжавшись, начала хватать их продукты. Бутылки вина поехали по ленте. Дзынь. Дзынь. Мясо в вакууме. Шлеп. Презервативы. Светлана на секунду замерла, взяв коробку. Ее взгляд метнулся на Машу, потом на Артема. В этом взгляде мелькнуло что-то... отвращение? Зависть? Она пикнула коробкой и швырнула ее в накопитель.

— Осторожнее! — рявкнула Маша. — Это вино стоит больше, чем ваша зарплата за месяц.

Наконец, все было пробито.

— Пакет нужен? — машинально спросила Светлана.

Маша рассмеялась. Коротко, лающе.

— Нет, блин, в руках понесем. Конечно нужен! Вы что, издеваетесь? Вы вообще присутствуете в реальности? Светлана молча пробила пакет и швырнула его поверх продуктов.

Артем приложил карту. Терминал задумался. Секунда. Две. Три. Артем перестал дышать. Он знал баланс. Там было впритык. Если банк снимет комиссию или если он обсчитался с мясом... Пик. «Одобрено». Он выдохнул.

Маша уже не смотрела на кассиршу. Она победила. Она растоптала это маленькое, серое существо, утвердив свою доминантность. Она напиталась чужим унижением. Она схватила пакет, в который Артем судорожно сгребал продукты.

— Пошли, — бросила она. — Здесь воняет неудачниками.

Они двинулись к выходу. Светлана смотрела им вслед. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Она просто ненавидела. Тихо, бессильно, до скрежета зубов. И Маша чувствовала эту ненависть спиной. Она грела ее лучше, чем шуба.

Они вышли из душного, перенасыщенного кислородом чрева магазина на парковку. Вечерний город встретил их порывом ветра. Это был майский ветер — теплый, но пыльный, несущий запах разогретого асфальта, выхлопных газов и первой, еще далекой грозы. Он швырнул им в лицо мелкий мусор и обрывки чеков, кружащихся по бетону, как опавшие листья цивилизации.

Маша остановилась сразу за автоматическими дверями, прямо под знаком «Курение запрещено». Она достала сигарету. Щелкнула зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив ее лицо — жесткое, с заострившимися скулами. Она глубоко затянулась, игнорируя косые взгляды выходящих людей. Ей было плевать. После того, как она унизила человека внутри, правила снаружи казались ей необязательными рекомендациями для слабых.

— Ты видела ее лицо? — спросила она, выпуская струю дыма в темнеющее небо. В голосе звенело злое торжество. — «Пакет нужен?». — Она рассмеялась. — Овца. Она даже не поняла, что произошло. Она просто стояла и моргала, пока я ее уничтожала.

Артем катил тележку к машине. Переднее колесо издало последний, предсмертный визг и заклинило. Тележку повело в сторону, она ударилась о бордюр. Артем выругался. Он чувствовал себя опустошенным. Адреналин схлынул, оставив после себя липкое чувство стыда и страх перед пустым банковским счетом. Он открыл багажник своего старого седана. В недрах машины пахло "елочкой" и старой обивкой.

— Ты была... резковата, — осторожно заметил он, начиная перегружать тяжелые пакеты. Стекло звякнуло о стекло. Мясо шлепнулось на дно багажника глухим, влажным комом.

— Резковата? — Маша подошла к нему. Она встала вплотную, прижавшись бедром к бамперу. — Я была собой, Тёма. Привыкай.

Она стряхнула пепел прямо на асфальт, рядом с его кроссовком.

— Мир делится на тех, кто пробивает чеки, и тех, кто их оплачивает. Мы сейчас во второй категории. И я не собираюсь извиняться за то, что стою выше в пищевой цепи.

Артем посмотрел на нее. В свете уличных фонарей она казалась хищной птицей. Красивой и опасной. Он видел, как пульсирует жилка на ее шее. Он чувствовал запах ее духов — резкий, "взрослый", смешанный с табаком. Его возбуждала ее жестокость. Это было патологией, но он не мог этому сопротивляться. Она делала то, на что он никогда бы не решился. Она была его темной стороной, вынесенной вовне.

— Загружай быстрее, — приказала она.

Артем закинул последний пакет. Захлопнул крышку багажника. Звук удара металла о металл прозвучал как выстрел, отсекающий их от реальности. Внутри лежала еда на целую зарплату. Топливо для их безумия.

Маша шагнула к нему. Она обвила его шею одной рукой, властно притянула голову к себе. Впилась в его губы поцелуем. Это не было проявлением нежности. Это была маркировка собственности. Она целовала его так, как ставят клеймо. Жадно, больно кусая губу, проталкивая язык глубоко в рот. Артем почувствовал вкус ментола, табака и ее слюны. Он обхватил ее за талию, прижимая к машине. Его руки дрожали.

Она отстранилась первой, тяжело дыша. Ее глаза в полумраке казались черными провалами.

— Поехали, — прошептала она ему в самые губы, и ее дыхание было горячим. — Я хочу выпить. И я хочу тебя. — Она провела рукой по его груди, спускаясь ниже, к ремню джинсов. Сжала пряжку. — Прямо в машине, если ты будешь гнать быстро.

Артем замер.

— В машине? На трассе?

— Да. Я хочу риска, Тёма. Я хочу знать, что одно неверное движение — и мы превратимся в фарш. Как-то мясо в багажнике.

Она оттолкнула его и пошла к пассажирской двери.

— За руль. Живо.

Они сели в машину. Салон мгновенно отсек шум улицы, ветер и чужие голоса. Они оказались в капсуле. В замкнутом пространстве, где действовали только ее законы. Артем повернул ключ зажигания. Двигатель ожил, завибрировал, передавая дрожь в руль. Маша откинула спинку сиденья, положила ноги в грубых ботинках прямо на приборную панель, оставляя грязные следы на пластике. Она достала из пакета бутылку вина.

— Штопор в бардачке, — напомнил Артем.

Он вывел машину с парковки. Свет фар выхватил кусок серого асфальта. Впереди была ночь, трасса и чужой дом, который ждал их, как паук ждет муху.

— Погнали, — выдохнул он и вдавил педаль газа в пол.