Чернила на моих пальцах давно высохли, но я всё ещё чувствую их липкий, металлический привкус. Я смотрю на этот город, на людей-муравьев внизу, и моя рука тянется к Книге. Могу написать «счастье», и они будут улыбаться, даже если их сердца разорвутся. Могу написать «смерть», и она придёт за ними с вежливой улыбкой.

Разве это не справедливость? Исправить их жалкие, ошибочные жизни?

Но почему тогда, когда я пишу «любовь», она пахнет гнилью? Почему мой идеальный порядок требует столько крови? Я возомнил себя богом, но боги не сомневаются.

А я смотрю на чистую страницу и не знаю: имею ли я право решать, кому дышать, а кому стать лишь строчкой в моём отчете? Или я просто самый страшный тиран, потому что даже не понимаю, где заканчивается моя воля и начинается голод этой проклятой тетради?