Читать книгу: «Любимая герцогиня»

Глава 1. Король у моих ног

Золото и пламя. Таков был первый образ, который врезался в сознание Алисы, едва тяжелые, обитые медными листами двери Большого тронного зала распахнулись перед ней, повинуясь усилиям двух рослых гвардейцев в парадных кирасах. Сначала был именно свет — ослепительный, всепроникающий, многократно отраженный от начищенных до зеркального блеска мраморных плит пола, от позолоченных капителей колонн, от хрустальных подвесок бесчисленных люстр, свисающих с высоты, теряющейся в полумраке расписного потолка. Этот свет ударил в глаза, как физическая сила, заставляя на мгновение зажмуриться, но Алиса не позволила себе этой слабости. Она смотрела прямо перед собой, в самое сердце этого рукотворного солнца, и её серые глаза, холодные и бесстрастные, как лед зимнего озера, впитали этот блеск, не выказав ни малейшего неудобства.

Затем пришел звук. Гул сотен голосов, смешанный с мелодией виол и лютен, доносившейся с галереи для музыкантов, где расположился королевский оркестр, одетый в ливреи цветов правящего дома — алое с золотом. Этот гул был подобен шуму далекого прибоя, то накатывающего, то отступающего, и в этом шуме можно было различить отдельные ноты: взрывы мужского смеха, жеманные восклицания дам, звон бокалов, шелест шелковых юбок, постукивание каблуков по мрамору. Это была музыка придворной жизни — та самая, которую Алиса научилась слышать задолго до того, как научилась понимать её смысл. И сейчас эта музыка звучала для неё особенно сладко, потому что в ней уже начинали проступать ноты тревоги, вызванные её появлением.

И наконец — запах. Густой, многослойный, одуряющий аромат, сотканный из сотен компонентов, каждый из которых рассказывал свою историю. Горячий воск, стекающий по медным обручам люстр, оставлял в воздухе сладковатый, удушливый след. Вино, лившееся рекой, наполняло зал терпким, хмельным духом, смешанным с запахом свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, приправленного заморскими специями, и цитрусовых, привезенных из южных провинций. Благовония, купленные за баснословные деньги у восточных купцов, курились в бронзовых чашах, расставленных по углам зала, наполняя воздух тяжелым, сладким, почти гипнотическим ароматом сандала и мускуса. И поверх всего этого — запах человеческих тел, разгоряченных танцами, вином и азартом: мускус мужского пота, пробивающийся сквозь дорогие парфюмы, пудра, цветочные эссенции, которыми были пропитаны платья дам, и едва уловимый, но безошибочно узнаваемый запах страха, который источали те, кто понимал, что появление герцогини де Вальмонт не сулит ничего хорошего.

Алиса стояла на пороге, и мир за её спиной — прохладный, полутемный, дышащий спокойствием галереи, откуда она пришла, — казался бесконечно далеким. Перед ней был другой мир. Мир, который сегодня должен был стать её сценой. И она, актриса и режиссер в одном лице, знала, что каждая секунда этого вечера была расписана ею заранее, как партитура сложнейшей симфонии. Нужно было лишь следовать нотам.

Она задержалась в проеме на несколько ударов сердца, позволив тишине, которая, как круги по воде, начала расходиться от дверей, достичь своего апогея. Это была не случайная пауза, не минутное замешательство. Это был расчет. Точный, выверенный, основанный на глубоком понимании человеческой природы. Люди, особенно придворные, привыкли к постоянному шуму, к суете, к быстрой смене лиц и событий. Внезапная пауза, внезапное безмолвие, вызванное чьим-то появлением, действовало на них сильнее, чем любые слова. Оно сигнализировало: произошло нечто важное. Нечто, на что стоит обратить внимание.

И они обратили.

Сначала взгляды обратили те, кто стоял ближе всего к дверям — младшие дворяне, оруженосцы, жены мелких баронов, надеявшиеся хоть краем глаза увидеть короля. Затем, словно подхваченная невидимой волной, волна тишины распространилась дальше, захватывая группы придворных побогаче и познатнее, пока наконец не достигла самых отдаленных уголков зала, где у стен, в тени колонн, прятались те, кто предпочитал наблюдать, а не быть наблюдаемыми. Через несколько мгновений, которые растянулись в вечность, в огромном зале воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и негромким шипением благовоний.

Музыканты, почувствовав перемену, сбились с такта. Лютнист взял неверную ноту, она прозвучала диссонансом в наступившей тишине, жалобно завибрировала в воздухе и замерла. Дирижер, толстый человечек с потным лицом, отчаянно замахал руками, пытаясь вернуть оркестр к жизни, но было уже поздно. Музыка умерла, и в этой смерти был свой символический смысл, который Алиса оценила с холодным удовлетворением. Даже королевский оркестр, обученный годами, подчинялся не своему дирижеру, а тому невидимому ритму, который задавала она.

Платье, стоившее годового дохода небольшого баронства, облегало её фигуру, как вторая кожа. Оно было сшито из лучшего элизийского бархата, доставленного караваном из-за южных гор, где ткачи хранили секреты своего мастерства, передаваемые из поколения в поколение. Цвет платья был неуловим: при одном освещении оно казалось глубоко-черным, поглощающим свет, как беззвездная ночь, при другом — вспыхивало алыми искрами, словно в складках ткани был спрятан живой огонь. Этот эффект достигался благодаря особой технике ткачества, при которой в бархат вплетались тончайшие серебряные нити, окрашенные в темно-красный цвет. Алиса знала, что подобное платье стоило целое состояние и что ни одна другая женщина при дворе не могла позволить себе ничего подобного, как бы ни старались фаворитки короля выпросить у него денег.

Лиф платья, туго стягивающий талию до почти неестественной узости, был расшит крошечными гранатами, каждый из которых был огранен искусным ювелиром и вставлен в оправу из черненого серебра. Эти камни, казалось, впитывали свет свечей и возвращали его, умноженным стократно, разбрасывая вокруг Алисы кровавые отблески. Рукава, узкие до локтя и расширяющиеся книзу, ниспадали почти до пола, открывая взорам изящные запястья, украшенные лишь одним браслетом — тонкой серебряной змейкой, обвивающей левую руку. Никаких других украшений на ней не было, если не считать диадемы, венчавшей её высокую прическу.

Диадема была тонкой, почти невесомой, выполненной из серебра и усеянной мелкими бриллиантами, но в центре её, прямо над переносицей, горел крупный рубин, размером с перепелиное яйцо. Этот камень был фамильной реликвией рода де Вальмонт, передаваемой из поколения в поколение, и о нем ходили легенды. Говорили, что он был привезен из далеких восточных земель еще во времена крестовых походов и что в нем заключена капля крови первого герцога де Вальмонта, павшего в битве с неверными. Говорили, что камень меняет цвет в зависимости от настроения своей владелицы. Говорили, что он приносит удачу в делах и несчастье в любви. Алиса не верила в легенды, но ценила их полезность. Легенды делали её загадочной, а загадочность была одним из главных её оружий.

Её темные, почти черные волосы были уложены в высокую замысловатую прическу, для создания которой камеристке потребовалось более двух часов. Локоны, перевитые серебряными нитями, вздымались над её головой, создавая впечатление короны, более величественной, чем те золотые обручи, которые носили члены королевской семьи. Несколько прядей, выбившихся из прически, обрамляли лицо, подчеркивая его скульптурную бледность. Алиса никогда не пользовалась румянами, считая их уделом женщин, которым нечего показать, кроме искусственной свежести. Её кожа была бледной, почти прозрачной, и на её фоне темные брови и светло-серые глаза казались нарисованными искусной рукой художника.

Она не была красива в том приторном, кукольном смысле, который так ценился при дворе, где женщины старались походить на фарфоровые статуэтки, румяные, пухленькие, с вечно удивленно распахнутыми глазами. Её красота была иной: острой, опасной, как лезвие хорошо заточенного клинка, который кажется хрупким, но способен рассечь плоть до кости. Высокие скулы, словно высеченные из мрамора, придавали её лицу выражение вечной надменности. Бледные, твердо очерченные губы, на которых застыла легкая, едва уловимая полуулыбка, могли в равной степени выражать презрение, насмешку или холодное удовлетворение. И глаза — холодные, светло-серые, как лед на зимнем озере, — глаза, которые, казалось, видели каждого насквозь, взвешивали, оценивали и выносили приговор, не подлежащий обжалованию.

Она медленно, с достоинством истинной герцогини, переступила порог. Её туфельки из серебристой парчи с мягкими кожаными подошвами бесшумно ступали по гладкому мрамору пола, но каждый её шаг, казалось, отдавался эхом в сердцах присутствующих. Она шла через расступающуюся толпу, как нож сквозь масло, не глядя по сторонам, но прекрасно осознавая, какое впечатление производит. Взгляд её серых глаз был устремлен вперед, к возвышению, где на массивном, украшенном позолоченными львами троне восседал король. Она шла так, как ходят королевы: не спеша, с прямой спиной, с высоко поднятой головой, и в каждом её движении сквозило сознание собственного превосходства, не нуждающегося в доказательствах.

Алиса знала, что каждый жест, каждый взгляд, каждый поворот головы сегодня будет оценен, обсужден, разобран на мельчайшие детали десятками пар глаз, жаждущих увидеть её падение. Она знала, что среди этих разряженных павлинов и пав есть те, кто желает ей смерти, кто мечтает увидеть её униженной, растоптанной, изгнанной из двора в позоре. И именно это знание наполняло её холодной, безжалостной энергией, заставляло её спину быть еще прямее, а взгляд — еще холоднее. Ненависть врагов была для неё лучшим источником силы. Она питалась ею, как другие питаются хлебом и вином.

Генрих IV. Король, чье имя совсем недавно заставляло трепетать северных варваров, а теперь, после громкой победы, было у всех на устах. Мужчина, который должен был являть собой образец несокрушимой мощи и божественной воли, посланник небес на земле, защитник веры и отец своего народа. Алиса смотрела на него и испытывала нечто среднее между удовлетворением и скукой. Это был статный, широкоплечий мужчина в расцвете лет, с окладистой темно-русой бородой, в которой уже проглядывала первая седина, и глазами цвета темного янтаря, которые могли быть и теплыми, и опасными, как у хищного зверя. Его камзол из золотой парчи, расшитый геральдическими львами, сидел на нем идеально, подчеркивая мощную фигуру воина, привыкшего к доспехам. На груди, поверх тяжелой золотой цепи, покоился большой медальон с гербом королевства — лев, держащий в лапе меч. Этот медальон был символом королевской власти, напоминанием о том, что перед тобой не просто человек, но помазанник божий, чье слово — закон.

Он был сама величественность. Сама королевская стать. И именно это делало его падение для Алисы столь сладостным. Видеть, как этот могучий мужчина, перед которым склонялись армии и трепетали враги, превращается в послушного раба, готового исполнить любую её прихоть, — в этом было особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Удовольствие, ради которого стоило жить.

Король был мужчиной, который привык побеждать. На поле боя ему не было равных, его армии сокрушали врагов одну за другой, расширяя границы королевства до небывалых пределов. В делах государственных он был решителен и тверд, не боясь принимать непопулярные решения и карать непокорных с беспощадностью, которую одни называли справедливостью, а другие — жестокостью. В постели он был неутомим, и его любовные похождения были предметом бесконечных пересудов при дворе и за его пределами. Казалось, не было силы, способной заставить этого человека склониться. И все же такая сила нашлась. И эта сила была здесь, в этом зале, в облике хрупкой женщины с холодными серыми глазами.

Рядом с королем, на таком же роскошном, но стоящем на полшага ниже троне, восседала королева Маргарет. Бледная, худощавая женщина с поджатыми губами и глазами, полными вечного, застывшего неодобрения. Её платье из серебристо-голубого шелка, расшитое жемчугом, должно было символизировать чистоту и благородство, но на фоне Алисы оно казалось выцветшим и безнадежно устаревшим. Королева была супругой короля более пятнадцати лет, исправно рожала ему наследников и стойко терпела его бесконечные измены. Она была как драгоценный, но скучный гобелен на стене — вещь, которую все уважают, но никто не замечает.

За эти годы Маргарет научилась искусству королевского терпения — особому виду стоицизма, который позволял ей сохранять ледяное спокойствие, даже когда король на её глазах флиртовал с очередной фрейлиной. Она научилась улыбаться, когда хотелось кричать, молчать, когда хотелось обрушить на неверного супруга поток проклятий, и делать вид, что не замечает, когда хотелось вцепиться ногтями в лицо сопернице. Но сегодня всё её многолетнее искусство подверглось испытанию, какого она еще не знала. Потому что Алиса была не просто очередной фавориткой, одной из многих, кто приходил и уходил, оставляя после себя лишь смутные воспоминания и легкую горечь. Алиса была угрозой. Угрозой самому её положению, её власти, её будущему. И Маргарет, с её обостренным чутьем женщины, вечно живущей в тени мужа, чувствовала это с безошибочной точностью.

Алиса заметила, как при её появлении пальцы королевы, унизанные перстнями, еще сильнее впились в подлокотники трона. Её губы, и без того тонкие, сжались в едва заметную белую полоску. Взгляд, которым она окинула герцогиню, был полон такого концентрированного яда, что, будь у ненависти материальная сила, Алиса упала бы замертво на месте. Но этот взгляд не испугал её. Напротив, он доставил ей извращенное, почти физическое удовольствие. Видеть, как королева, эта надменная, вечно недовольная женщина, задыхается от бессильной злобы, было для Алисы слаще самой изысканной музыки.

— Смотри, Ваше Величество, — мысленно обратилась к ней Алиса, грациозно склоняя голову в положенном этикетом поклоне, который вышел едва ли не оскорбительно небрежным. — Смотри и учись. Твой трон, твоя корона, твой муж — всё это пыль. И я могу развеять её одним дуновением.

Она знала, что королева не может слышать её мыслей, но в этот момент ей казалось, что между ними установилась незримая связь, позволяющая им общаться без слов. И она знала, что королева поняла её послание. Поняла и возненавидела её еще сильнее.

Но главное представление только начиналось. Алиса выпрямилась и посмотрела прямо в глаза королю. На какое-то мгновение их взгляды встретились: его — жадный, восхищенный, полный плохо скрываемого желания, и её — холодный, отстраненный, слегка насмешливый. И в этом безмолвном поединке, длившемся не более удара сердца, она одержала сокрушительную победу. Она видела, как в его глазах что-то дрогнуло, как на его лице отразилась та особая смесь растерянности и восторга, которая появляется у мужчины, встретившего женщину, способную не поддаться его обаянию. Эта смесь была ей хорошо знакома. Она видела её в глазах многих мужчин, пытавшихся покорить её, — от юных пажей до убеленных сединами герцогов. И она знала, что именно в этот момент — момент, когда мужчина понимает, что не может завоевать женщину силой или статусом, — начинается его истинное падение.

Генрих, забыв об этикете, о церемониале, о стоящей рядом жене, о сотнях придворных, наблюдающих за каждым его жестом, резко поднялся с трона. Это движение было настолько внезапным, настолько противоречащим всем правилам придворного поведения, что по залу пронесся удивленный, почти испуганный вздох. Придворные, привыкшие к строгой регламентации королевских приемов, к тому, что каждый жест монарха выверен и просчитан, не могли поверить своим глазам. Король, их король, победоносный воитель, только что вернувшийся из триумфального похода, встал с трона посреди приема и, как простой рыцарь, отправился через весь зал, чтобы поприветствовать женщину.

Никто не смел даже шелохнуться. Все взгляды были прикованы к королю, который, словно загипнотизированный, начал спускаться по ступеням, ведущим к возвышению. Его шаги, тяжелые и уверенные, гулко отдавались в наступившей тишине. Каждый шаг звучал как удар молота, забивающего гвоздь в крышку гроба королевского достоинства. И все это понимали. Понимали и не могли отвести глаз, завороженные этим зрелищем, этим публичным актом самоунижения, которого никто из них не ожидал и не мог предвидеть.

Алиса не двинулась с места. Она стояла посреди зала, одинокая и неприступная, как скала в бушующем море, и спокойно наблюдала за приближением самого могущественного человека в королевстве. На её лице не дрогнул ни один мускул. Её поза была непринужденной и в то же время исполненной того особого достоинства, которое невозможно подделать или скопировать. Она ждала, но это было ожидание не просительницы, трепещущей перед монаршей милостью, а госпожи, снисходящей до принятия поклонения от своего вассала.

Это была не дерзость и не вызов. Это было нечто более утонченное и потому абсолютно уничтожающее — ледяное, королевское равнодушие. Алиса не пыталась привлечь внимание короля, не кокетничала, не заигрывала. Она просто стояла, существовала, и само её существование, казалось, обладало магнетической силой, против которой не мог устоять даже самый могущественный монарх. Она была как северная звезда, неподвижная и холодная, а король — как корабль, сбившийся с курса и неумолимо влекомый к ней, не в силах сопротивляться.

Толпа расступалась перед королем, как перезревшие колосья перед серпом. Придворные прижимались друг к другу, стараясь отойти как можно дальше, но в то же время не упустить ни единого мгновения этого невиданного зрелища. Шорох шелковых юбок, звон украшений, приглушенный шепот — все это сопровождало продвижение Генриха через зал, создавая особый звуковой фон, похожий на шум ветра перед грозой.

Он прошел через весь зал, отделявший его от Алисы, и остановился прямо перед ней. Близко. Так близко, что она чувствовала исходящий от него жар, смешанный с запахом вина и дорогого масла для бороды. Он был высок, ей пришлось чуть поднять подбородок, чтобы встретить его взгляд. В его глазах она увидела отражение собственного лица — бледного, невозмутимого, с легкой полуулыбкой на губах.

— Герцогиня де Вальмонт, — произнес он, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, прозвучал в тишине как-то слишком интимно, словно был предназначен только для неё. — Вы почтили нас своим присутствием.

В его голосе было столько неприкрытого восхищения, столько мальчишеской радости, что это могло бы тронуть сердце любой другой женщины. Но не её. Никогда — не её. Алиса слушала этот голос, этот глубокий, бархатный баритон, который мог быть таким властным на поле боя и таким нежным в спальне, и не чувствовала ничего, кроме холодного удовлетворения. Это был голос мужчины, который уже проиграл, сам того не осознавая.

— Разве могла я пропустить торжество, восхваляющее славу Вашего Величества? — ответила Алиса, и её голос, чистый и холодный, как звон хрустального колокольчика, был лишен всякого почтения, но полон светской любезности. Она снова едва склонила голову, и в этом жесте, невероятно изящном, было столько же уважения, сколько в снисходительной улыбке учителя, хвалящего старательного, но не очень способного ученика.

Каждое её слово, каждый жест были рассчитаны с точностью до мельчайшей детали. Она не говорила ничего, что можно было бы счесть прямым оскорблением, но сам тон, сама манера, в которой она произносила эти вежливые фразы, создавали впечатление, что она оказывает королю величайшую милость, просто разговаривая с ним. Это было искусство, которому она училась годами, — искусство быть выше всех, даже когда формально ты стоишь ниже.

Король, казалось, не заметил её тона. Или сделал вид, что не заметил. Его лицо озарилось улыбкой, которая могла бы растопить ледяное сердце любой другой женщины при дворе. Эта улыбка — открытая, искренняя, полная тепла и восхищения — была одним из его главных оружий, тем самым, которое он использовал, когда хотел завоевать чье-то расположение. Но Алиса видела эту улыбку насквозь. Она знала, что за ней скрывается: не любовь, не страсть, а лишь желание обладать, желание покорить, желание добавить еще один трофей в свою коллекцию побед. Она знала это, и потому его улыбка не вызывала в ней ничего, кроме легкого презрения.

— Это мы должны быть польщены, — произнес он, и, к неописуемому ужасу и восторгу зрителей, Генрих IV, король, помазанник божий, медленно, с достоинством, но при этом невероятно унизительно для своего сана, склонился. Алиса знала, что он сейчас сделает. Весь вечер вел к этому моменту. Но даже она, привыкшая к его слабостям, ощутила легкий, трепетный холодок торжества, когда он взял край её платья, свисающий с подола, и, поднеся к губам, запечатлел на нем долгий поцелуй.

Это был не просто жест галантности. Это был ритуал, жест слуги, пажа, но никак не короля. Целовать край платья дамы — так мог поступить рыцарь, просящий благосклонности у своей госпожи. Так мог поступить вассал, приносящий клятву верности своему сюзерену. Но для короля, в присутствии его супруги, всего двора... Это был акт публичного унижения самого себя и возвеличивания Алисы на небывалую высоту. Высоту, с которой падать было бы смертельно.

Алиса стояла неподвижно, словно мраморное изваяние, позволяя ему этот жест. Она не покраснела от смущения, не опустила глаза, не попыталась его остановить. Она лишь медленно, с выражением скучающего удовлетворения, обвела взглядом зал, задерживаясь на лицах тех, кто был особенно ей ненавистен. Именно в этот момент она и увидела их.

Справа, у одной из колонн, стояла леди Кэтрин, молодая вдова с волосами цвета меди и глазами испуганной лани. Раньше, еще год назад, именно она была фавориткой короля, засыпавшей его письмами и подарками. Тогда Алиса наблюдала за ней со стороны, отмечая про себя каждую её ошибку, каждый промах, каждое проявление слабости. Кэтрин была красива той нежной, трогательной красотой, которая пробуждает в мужчинах желание защищать. Её большие карие глаза, обрамленные длинными ресницами, могли наполниться слезами в самый нужный момент, а её нежный голосок, похожий на щебетание птички, заставлял сердца мужчин таять. Но за этой ангельской внешностью скрывался расчетливый и алчный ум, стремящийся к одной цели — выгодному замужеству или, на худой конец, щедрому содержанию от королевского двора.

Сейчас её хорошенькое личико исказилось гримасой бессильной ярости. В её глазах, устремленных на Алису, горел такой концентрированный яд, что, будь у ненависти материальная сила, герцогиня упала бы замертво на месте. Кэтрин, вероятно, надеялась, что после возвращения короля с войны она сможет вернуть его расположение, вновь занять место фаворитки, вновь почувствовать себя королевой, пусть и некоронованной. Но появление Алисы разрушило все её планы. И теперь она стояла у колонны, вцепившись побелевшими пальцами в складки своего розового платья, и не могла отвести глаз от зрелища, которое было для неё хуже пытки.

Алиса лишь слегка приподняла бровь. Музыка, не иначе. Она уже забыла о Кэтрин, как забывают о надоевшей мелодии, которая когда-то была модной, но давно вышла из моды. Бедная девочка, думала она. Ты даже не понимаешь, что проиграла не вчера и не сегодня, а в тот самый момент, когда поверила, что можешь удержать короля одними лишь слезами и вздохами. Мужчины, подобные Генриху, не любят слабых. Они любят тех, кто заставляет их чувствовать себя сильными, но при этом всегда остается чуть-чуть недосягаемым. А ты была слишком доступной. Слишком предсказуемой. Слишком... обычной.

Чуть поодаль, окруженная сворой своих поклонников, стояла баронесса де Ларами. Румяная, смешливая, вульгарно-жизнерадостная особа, которая цеплялась за уходящее влияние короля с отчаянием утопающего. Она была одной из тех женщин, которые не обладают ни умом, ни тактом, но компенсируют это избытком плоти и энергии. Её смех, громкий и раскатистый, был слышен в самых отдаленных уголках зала, а её наряды, всегда чересчур яркие и вызывающие, служили предметом насмешек для тех, кто понимал толк в моде. Но баронесса, казалось, не замечала этих насмешек. Она жила в собственном мире, где она была королевой, а все остальные — лишь статистами, призванными восхищаться её красотой и остроумием.

Сейчас, однако, её обычная жизнерадостность исчезла без следа. Она смотрела на сцену поцелуя с откровенной ненавистью, её побелевшие пальцы комкали кружевной платок, а на щеках, обычно покрытых здоровым румянцем, выступили багровые пятна. Она была унижена, растоптана, низвергнута с пьедестала, который сама для себя воздвигла. И в этот момент она была готова убить Алису собственными руками, если бы только посмела.

Алиса скользнула по ней равнодушным взглядом. Пустое место. Баронесса была слишком глупа, чтобы представлять хоть какую-то опасность. Её ненависть была подобна шипению раздавленной змеи — громкой, но беззубой. Она могла строить козни, распускать сплетни, пытаться отравить жизнь Алисы мелкими пакостями, но не была способна на нечто большее. Её хватало лишь на то, чтобы быть раздражающим фоном, и не более.

Но был и еще один взгляд. Он жег затылок, заставляя кожу холодеть. Алиса не видела его обладателя, но кожей чувствовала его присутствие. Там, на галерее для музыкантов, в тени, скрытый от большинства глаз, стоял человек, которого при дворе называли серым кардиналом. Советник, кукловод, тот, кто на самом деле дергал за ниточки, пока король упивался славой и женщинами. Его имя редко произносили вслух, а если и произносили, то шепотом, оглядываясь по сторонам. Он был тенью короля, его невидимой рукой, его тайным оружием в бесконечной борьбе за власть.

Этот взгляд не был полон ненависти. В нем было нечто куда более опасное — холодный, оценивающий расчет. Так смотрит хирург на пациента, решая, где сделать первый надрез. Так смотрит охотник на дичь, прикидывая расстояние до цели и направление ветра. Этот взгляд говорил: я вижу тебя, я изучаю тебя, я знаю, чего ты хочешь. И я решу, будешь ли ты жить или умрёшь.

Алиса почувствовала, как её спина на мгновение напряглась, но она не позволила себе обернуться. Врагов нужно видеть в лицо, но страх перед ними нельзя показывать никогда. Она сделала едва заметное движение плечами, стряхивая с себя это неприятное ощущение, и снова обратила свой взгляд на короля, который как раз начал подниматься после поцелуя. Но мысль о сером кардинале осталась где-то на периферии её сознания, как заноза, которую невозможно вытащить.

Она знала, что рано или поздно ей придется столкнуться с этим человеком лицом к лицу. Знала, что он представляет собой гораздо более серьезную угрозу, чем все фаворитки вместе взятые. И знала, что в этой борьбе не будет места для ошибок. Но сейчас, в этот момент триумфа, она не позволяла мыслям о будущем омрачать настоящее. Будущее подождет. А настоящее принадлежало ей.

Король наконец выпрямился. Его щеки слегка раскраснелись, а в глазах плясали опасные огоньки. Он, очевидно, был собой доволен. Бедный, глупый лев, думающий, что это он охотится на лань. Ему не приходило в голову, что лань может оказаться волком в овечьей шкуре, а охота — ловушкой, из которой нет выхода.

— Надеюсь, герцогиня, вы не откажете мне в удовольствии разделить со мной этот вечер? — спросил он достаточно громко, чтобы это услышали ближайшие придворные.

— Я целиком во власти Вашего Величества, — ответила Алиса, но её тон подразумевал совершенно обратное. — Как и все в этом королевстве.

Она снова бросила мимолетный взгляд в сторону трона, где сидела королева. Маргарет, казалось, окаменела. Её лицо было бледнее мела, а глаза, устремленные на мужа и его любовницу, были полны такой лютой, ледяной ненависти, что это могло бы сравниться с самой зимней стужей. Она была унижена публично, при всем дворе, в день триумфа её мужа. Алиса могла почти слышать, как в голове королевы со скоростью крыльев летучей мыши проносятся мысли о ядах, кинжалах и падениях с лестниц. Это было... предсказуемо. И немного утомительно.

Алиса знала, что королева не станет действовать открыто. У неё не хватит на это смелости. Маргарет принадлежала к тому типу женщин, которые предпочитают действовать исподтишка, через слуг, через доверенных лиц, через подметные письма и анонимные доносы. Она будет плести интриги, распускать слухи, пытаться настроить против Алисы других придворных. Но всё это было лишь мелкой возней, недостойной внимания. Алиса была готова ко всему этому. Более того, она была готова отвечать — и её ответы должны были быть такими, чтобы королева пожалела о том дне, когда решила встать у неё на пути.

Она приняла руку короля, и он повел её через зал. Толпа, всё еще пребывающая в состоянии шока, расступалась перед ними. Музыканты, опомнившись, снова заиграли, но теперь их мелодия казалась неуверенной, сбивчивой, оттеняющей общее напряжение, повисшее в воздухе. Король вел её намеренно медленно, давая всем возможность лицезреть их вместе. Он то и дело наклонялся к ней, что-то говорил вполголоса, шутил, смеялся. Его глаза сияли, он был похож на юнца, впервые вкусившего запретный плод. Алиса отвечала сдержанно, коротко, порой удостаивая его легкой, ничего не значащей улыбкой. Она играла роль. Роль, которую написала для себя сама.

Роль женщины-загадки, женщины-мечты, женщины, которую невозможно завоевать до конца, но которую невозможно и забыть. Каждое её слово, каждый жест были рассчитаны на то, чтобы поддерживать в короле постоянное напряжение, постоянное чувство неуверенности, постоянное желание заслужить её благосклонность. Она не давала ему ни минуты покоя, но в то же время не отталкивала его окончательно. Она была то холодна, то снисходительно-ласкова, то недоступна, то почти нежна. И эта игра, этот танец на грани, действовал на короля сильнее, чем любые любовные зелья.

Ей было скучно. Все эти игры, интриги, взгляды, перешептывания… Она прошла через всё это. Она была дочерью и женой, её использовали как разменную монету в политических союзах. Она похоронила мужа, старого, но влиятельного герцога, и после его смерти оставила себе его имя, его земли и его власть. Она познала вкус богатства и вкус тлена. И теперь, стоя на вершине, она хотела лишь одного — абсолютной, ничем неограниченной власти. Власти, которая не зависит от прихоти короля, от интриг советника, от ненависти фавориток. Власти, которая исходит из неё самой, как свет исходит от солнца.

Она вспомнила свою жизнь до того, как стала герцогиней. Вспомнила себя девочкой, живущей в холодном, продуваемом всеми ветрами замке на севере королевства, дочерью обедневшего дворянина, мечтающего выдать её замуж повыгоднее. Вспомнила, как её, семнадцатилетнюю, выдали за герцога де Вальмонта, человека, который был старше её отца и который смотрел на неё не как на жену, а как на еще одну вещь, приобретенную для украшения его коллекции. Вспомнила годы замужества, наполненные скукой, унижениями и тихой ненавистью. Вспомнила смерть герцога — неожиданную, таинственную, вызвавшую много толков, — и ту свободу, которая пришла вместе с его кончиной.

Теперь она была свободна. Свободна и могущественна. У неё были земли, деньги, связи. У неё был титул, открывавший перед ней двери любого дворца. И у неё был разум — острый, холодный, способный просчитывать ходы на десять шагов вперед. Всё это было оружием, которое она намеревалась использовать для достижения своей цели. А цель была проста: стать самой могущественной женщиной в королевстве, той, перед кем склоняются короли и трепещут министры. И этот вечер был лишь очередным шагом на пути к этой цели.

Каждым своим жестом она вбивала клин между королем и его двором, между королем и его женой, между королем и его разумом. Она окружала его собой, своей аурой холода и недоступности, заставляя его желать всё большего. Она делала его слабым, зависимым, послушным её воле. И она знала, что однажды наступит момент, когда она сможет попросить у него всё, что захочет, и получить это без малейших возражений.

Часы тянулись, как расплавленный воск. Танцы, разговоры, фальшивые улыбки. Алиса с ледяной грацией исполняла ритуалы придворной жизни. Она танцевала с королем, чувствуя на себе его жадные, горячие руки, лежащие на её талии чуть ниже дозволенного. Она обменивалась колкостями с герцогом Бофором, старым интриганом, который пытался прощупать почву для возможного союза. Она выслушивала льстивые речи младших дворян, жаждущих её благосклонности. И всё это время она наблюдала. За каждым. За королевой, которая так и не покинула трон, словно боясь, что стоит ей встать, и она потеряет последние остатки достоинства. За леди Кэтрин, которая в отчаянии пыталась флиртовать с молодым графом де Монтре, но её взгляд то и дело возвращался к королю, полный тоски и злобы. За советником, чья темная фигура больше не появлялась на галерее, но чье присутствие ощущалось повсюду, как невидимая паутина.

Каждый из них был звеном в цепи, которую Алиса намеревалась разорвать. Каждый представлял собой угрозу или, по крайней мере, потенциальное препятствие на её пути. И каждый из них требовал особого подхода, особой стратегии, особого оружия. Королева — холодная, расчетливая, но предсказуемая. Фаворитки — завистливые, глупые, но способные на подлость в своем отчаянии. Советник — загадочный, опасный, непредсказуемый. Против каждого из них нужно было действовать по-своему.

Королеву следовало нейтрализовать, лишив её влияния на короля и на двор. Фавориток следовало раздавить, показав всем, что их время прошло. А советника... С советником было сложнее всего. Алиса знала, что он — самый опасный из всех. Он был умен, опытен и не имел слабостей, на которых можно было бы сыграть. Единственный способ победить его — это стать сильнее его. И Алиса намеревалась сделать это, чего бы это ни стоило.

Кульминация наступила поздно вечером, когда вино уже разгорячило кровь мужчин, а женщины стали более раскованны. Король, окруженный стайкой придворных, всё чаще искал Алису глазами. Она, сидя на стуле с высокой резной спинкой, лениво обмахивалась веером из страусовых перьев. Ей было откровенно скучно. Она устала. Она хотела остаться одна, чтобы обдумать следующий шаг, но правила игры не позволяли ей уйти раньше, чем это будет сочтено оскорблением.

Веер был произведением искусства. Его каркас был сделан из резной слоновой кости, а перья страуса, окрашенные в глубокий черный цвет, были столь нежны и воздушны, что, казалось, взлетят при малейшем дуновении. Алиса вращала веер в руках, то раскрывая, то закрывая его, и эти движения, казалось, обладали гипнотической силой, приковывая взгляды всех, кто находился поблизости. Она знала, что веер — не просто аксессуар, но инструмент, с помощью которого можно передавать тайные сигналы, выражать чувства, которые не подобает выражать словами. И она владела этим инструментом в совершенстве.

Именно в этот момент к ней подошел королевский паж — совсем юный мальчик, чьи щеки пылали от смущения и важности поручения. Он был одет в ливрею королевского дома, а на его поясе висела короткая шпага, скорее декоративная, чем боевая. Было видно, что он недавно начал свою службу при дворе и еще не привык к его обычаям.

— Герцогиня, — пролепетал он, низко кланяясь. — Его Величество просит узнать, не желаете ли вы чего-нибудь? Может быть, воды или легкого вина?

Алиса на мгновение задумалась. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Генрихом. Он смотрел на неё с выражением щенячьей преданности и нетерпеливого обожания. В его глазах читался немой вопрос: «Ну как? Я всё делаю правильно? Ты довольна?». Это было почти трогательно, если бы не было так жалко. Король, могущественный владыка, победитель варваров, превратился в услужливого пажа, готового исполнить любой каприз своей госпожи. И он, казалось, наслаждался этой ролью.

И в этот момент в её голове, словно эхо, прозвучал голос королевы Маргарет, который она слышала сегодня случайно, проходя мимо часовни: «…эта выскочка ничем не лучше уличной девки. Ей не сломить наш род». Эти слова были произнесены шепотом, но Алиса обладала острым слухом, и ни одно слово не ускользнуло от неё. Тогда она лишь улыбнулась про себя, но сейчас, в этот момент, эти слова всплыли в памяти с новой силой, наполняя её холодной решимостью.

А затем в памяти всплыл образ скрытого в тени советника, его холодный, оценивающий взгляд. Они все видели в ней угрозу. Они все ждали, что она оступится. Они все желали её падения. И они все боялись её. Боялись, потому что чувствовали: она сильнее их. Сильнее, потому что ей нечего терять.

Медленно, очень медленно, она закрыла веер. Её лицо оставалось безучастным. В голове её созревал план, дерзость которого могла бы шокировать даже самых искушенных в интригах придворных. Но Алиса не боялась дерзости. Она боялась лишь одного — упустить момент.

— Передайте Его Величеству, — произнесла она намеренно громко, так, чтобы её слова достигли ушей ближайших придворных, — что я действительно хочу пить. И я была бы чрезвычайно польщена, если бы он лично поднес мне бокал лучшего вина из королевских погребов.

На мгновение паж остолбенел. Он уставился на неё круглыми от ужаса глазами, не в силах поверить в услышанное. Просить короля, в разгар его собственного приема, прислуживать гостье, словно простому слуге? Это было немыслимо. Это было оскорбление, вызов, безумие. Юноша, вероятно, подумал, что ослышался или что герцогиня шутит. Но выражение лица Алисы не оставляло сомнений: она говорила совершенно серьезно.

Придворные вокруг замерли. Тишина распространилась от места, где сидела Алиса, со скоростью лесного пожара. Даже король, который не мог слышать её слов, но почувствовал перемену в атмосфере, насторожился. Паж, пятясь и кланяясь, словно перед казнью, засеменил обратно к трону.

Алиса тем временем снова раскрыла веер и принялась лениво обмахиваться, как будто не она только что бросила вызов самой основе королевской власти. Она видела, как король выслушал шепот пажа. Видела, как его брови на мгновение сдвинулись к переносице, а на лице отразилась смесь недоверия и сомнения. Придворные, затаив дыхание, следили за ним. Королева подалась вперед, в её глазах промелькнул первый проблеск надежды. Неужели эта наглая девка перегнула палку? Неужели король наконец прозреет и поставит её на место?

Но Алиса не сводила с короля глаз. Она слегка наклонила голову, и на её губах заиграла та самая, едва уловимая полуулыбка, в которой было обещание всего и ничего одновременно. Она смотрела на него, как на большого, сильного зверя, который, однако, уже давно сидит на цепи, и эта цепь — она сама.

И Генрих дрогнул. Секунда сомнения — и его лицо прояснилось. Он улыбнулся, покачал головой, словно признавая очарование дерзости своей фаворитки, и, повернувшись к одному из слуг, отдал короткий приказ. Затем он снова посмотрел на Алису, и в его глазах было уже не сомнение, а азартное, мальчишеское веселье.

Слуга подал ему тяжелый серебряный кубок, украшенный геральдическими львами, доверху наполненный рубиново-красным вином. Генрих, держа кубок в одной руке, начал свой путь через зал. Это был не просто путь. Это была процессия. Он шел медленно, гордо подняв голову, словно нес не вино, а королевский штандарт. Его взгляд был прикован к Алисе. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.

Он подошел к ней и остановился. На мгновение между ними повисло напряжение. Весь двор, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой. Алиса, не отрывая от него взгляда, медленно, с нарочитой небрежностью, отложила веер в сторону. Король, не говоря ни слова, протянул ей кубок. Он не поставил его на стол, не передал слуге. Он вложил его прямо в её узкую, белую ладонь, на мгновение задержав свои пальцы на её, словно закрепляя их тайный союз.

Алиса приняла кубок. Она поднесла его к губам и сделала маленький, медленный глоток, не сводя глаз с короля. Вино было терпким и сладким одновременно. Вино победы. Она чуть опустила кубок и улыбнулась — той самой улыбкой, в которой не было ни благодарности, ни смирения, а лишь холодное, всепоглощающее торжество.

— Благодарю, Ваше Величество, — произнесла она тихо, но в тишине её голос был слышен, кажется, в самых дальних уголках зала. — Вы невероятно любезны.

Король, ослепленный её улыбкой, склонил голову в полупоклоне. В этом жесте не было и тени королевского достоинства. Это был жест признательности слуги, удостоенного похвалы госпожи.

Зал взорвался. Нет, не криками. Тишина, воцарившаяся вокруг, стала еще глубже, еще тяжелее. Она давила на уши, на плечи, на сердца. Все понимали, что произошло нечто непоправимое. Король только что, на глазах у всего двора, поставил себя ниже женщины. Он нарушил все писаные и неписаные законы. И теперь это молчание было похоже на предсмертный хрип старого мира, на мгновение затихшего перед тем, как рухнуть.

Алиса, держа в руке королевский кубок, чувствовала, как в её груди разливается пьянящее тепло, гораздо более сильное, чем от вина. Это было тепло абсолютной власти. Она перевела взгляд на королеву. Маргарет сидела, вся сгорбившись, словно из неё разом вынули все кости. Её лицо было серым. В её глазах больше не было ненависти. В них была пустота и осознание полного, сокрушительного поражения.

Алиса снова обвела взглядом зал, задерживаясь на искаженных лицах других женщин, на побледневших физиономиях придворных, на юном паже, который всё еще дрожал у стены. Вся их ненависть, весь их страх, все их перешептывания — всё это было для неё музыкой. Симфонией, написанной ею самой и исполненной сегодня вечером с безупречным мастерством. Король у моих ног. Осталось лишь склонить головы остальным. Она сделала ещё один глоток вина. Оно было восхитительным.

Глава 2. Дары Востока

Утро после королевского приема выдалось серым и промозглым, словно сама природа решила напомнить обитателям столицы, что осень в этих широтах — не время для радостей, а лишь преддверие долгой, суровой зимы. Небо над городом нависло тяжелым свинцовым пологом, низким и давящим, будто крышка гигантского склепа, готовая вот-вот опуститься на крыши домов, шпили соборов и зубчатые башни королевского дворца. Тучи клубились, словно дым невидимого пожарища, и в их мутной пелене солнце казалось не более чем бледным, размытым пятном, бессильным пробиться сквозь толщу серой мглы.

С моря дул пронизывающий ветер, несущий с собой запах соли, гниющих водорослей и сырости — тот особый, тяжелый дух портового города, который въедается в одежду, в кожу, в самые кости, и от которого невозможно избавиться даже в самых дальних покоях. Ветер врывался в узкие улочки нижнего города, заставляя прохожих кутаться в плащи и ускорять шаг, пригибал к земле дым из печных труб, трепал вывески лавок и рыночные навесы, словно невидимый великан шагал по мостовым, сметая все на своем пути. И лишь в верхней части столицы, где за высокими каменными стенами прятались особняки знати, его порывы теряли свою силу, разбиваясь о фасады домов, украшенные гербами древних родов, о чугунные решетки, овитые засохшим плющом, о массивные дубовые двери, обитые бронзой. Здесь, в этом заповеднике привилегий и роскоши, даже погода, казалось, знала свое место и не смела нарушать покой тех, кто родился с правом повелевать.

Алиса стояла у высокого стрельчатого окна своей спальни, закутавшись в шелковый халат цвета слоновой кости, расшитый по краям серебряной нитью — тончайшей работы, выполненной лучшими вышивальщицами королевства, которые трудились над ним более трех месяцев, создавая узор столь сложный и изящный, что он казался не рукотворным, а выросшим на ткани сам собой, словно иней на стекле в морозное утро. Она стояла неподвижно, как статуя, и только пальцы её правой руки медленно, рассеянно перебирали край халата, оглаживая прохладный шелк, скользящий под пальцами, будто струя воды.

Она наблюдала за тем, как внизу, во внутреннем дворе её особняка, слуги разгружали телегу с провизией, доставленной с рынка. Их движения были слаженными и быстрыми — они знали, что герцогиня не терпит нерасторопности, — но сегодня в их суете было нечто особенное, нечто возбужденное, что не ускользнуло от её внимательного взгляда. Они обменивались короткими, торопливыми фразами, жестикулировали, оглядывались по сторонам, будто боялись, что их подслушают, и даже с высоты третьего этажа Алисе казалось, что она слышит в их голосах те особые нотки, которые появляются у людей, когда они обсуждают нечто необычайно важное. Так бывает, когда событие, случившееся в замкнутом мире аристократии, прорывается сквозь невидимые барьеры и достигает ушей простолюдинов, обрастая по пути подробностями, домыслами и откровенными выдумками, которые, однако, никого не смущают — ибо людям нужен не точный отчет о произошедшем, а история, способная разжечь воображение и дать пищу для пересудов.

Она отвернулась от окна и неторопливо прошла к туалетному столику, на котором в строгом порядке были разложены её гребни из черепахового панциря, флаконы с благовониями, привезенными из далеких стран, и серебряное зеркало в форме солнечного диска, окруженное лучами из полированного серебра, в которых, если приглядеться, можно было увидеть мельчайшие гравировки — знаки зодиака, древние символы и зашифрованные изречения на мертвом языке. Её отражение, пойманное полированной поверхностью, показалось ей чужим — слишком бледным, слишком задумчивым, слишком усталым.

Она всмотрелась в собственные черты так пристально, как всматривается художник в незавершенный портрет, пытаясь понять, чего ему не хватает. Прошлая ночь была долгой, и, хотя Алиса давно привыкла к бессоннице, к этим бесконечным часам, когда сознание отказывается погружаться в спасительную тьму и вместо этого прокручивает перед мысленным взором бесконечные вереницы образов, планов, расчетов и воспоминаний, — сегодня она ощущала её последствия острее обычного. Но это было неважно. Усталость была лишь мелким неудобством, которое можно было скрыть под слоем пудры и правильным освещением. Настоящее искусство состояло не в том, чтобы быть отдохнувшей, а в том, чтобы выглядеть таковой, и в этом искусстве Алиса достигла подлинного совершенства. Гораздо важнее было то, что произошло вчера, и то, что должно было произойти сегодня.

Она знала, что город уже гудит. Слухи о сцене на королевском приеме, о том, как король, забыв о достоинстве, поднес ей кубок с вином, опустившись перед ней на одно колено, словно вассал перед сюзереном, — эти слухи разлетелись по столице быстрее, чем эпидемия чумы. К утру они достигли самых отдаленных уголков — от портовых таверн, где матросы и грузчики за кружкой эля пересказывали друг другу новости из жизни знати, смакуя каждую пикантную подробность, до будуаров благородных дам, которые, узнав о случившемся, бледнели от злобы и зависти. Алиса представляла себе их лица — искаженные, пылающие негодованием, с поджатыми губами и сузившимися глазами.

Она представляла, как они перешептываются за закрытыми дверями, как строят планы мести, как клянутся, что положат конец её влиянию, как пишут друг другу записки с приглашениями на тайные встречи, где будут обсуждать, как избавиться от выскочки, возомнившей себя выше тех, кто веками служил трону. И эти мысленные картины доставляли ей почти физическое удовольствие, то особое, острое наслаждение, которое испытывает хищник, чувствуя, как трепещет его жертва, еще не пойманная, но уже обреченная.

Она неторопливо оделась, выбрав для этого утра платье из темно-синего бархата, отделанное по вороту и манжетам серебристым мехом, — мехом, привезенным с далекого севера, где, как говорили, живут звери, чья шерсть не боится никакого холода. Платье это было сшито всего две недели назад, и Алиса еще ни разу не надевала его, приберегая для особого случая. Сегодняшний день, как она чувствовала, вполне мог стать таким случаем. Оно не было столь вызывающим, как вчерашний наряд, но в его сдержанной элегантности было свое послание: я не нуждаюсь в том, чтобы каждый день ослеплять вас своим великолепием. Мое положение слишком прочно, чтобы доказывать его кричащими красками.

Моя сила — в моем имени, а не в моих украшениях. И все же, даже в этом скромном, по её меркам, наряде, она выглядела так, словно только что сошла с полотна великого мастера, запечатлевшего богиню, спустившуюся на землю. Каждая складка бархата ложилась так, словно была заранее рассчитана математиком, каждый блик серебристого меха подчеркивал белизну её кожи, каждый шов был исполнен с такой точностью, что казался не соединением кусков ткани, а естественной границей, проведенной самой природой.

Покончив с утренним туалетом, Алиса спустилась в малую гостиную, где её уже ждал завтрак — легкий, как она любила: свежие фрукты, привезенные из теплых краев, — янтарный виноград, румяные персики, гранаты, чьи зерна сверкали, словно рубины, — тонко нарезанный сыр, хлеб, испеченный на рассвете, и кувшин прохладного травяного настоя, в котором плавали лепестки цветов. Она ела медленно, без аппетита, скорее по привычке, чем из действительной потребности в пище, и мысли её были далеко от этого залитого утренним светом покоя. Она думала о том, что произошло вчера, о том, как король, потеряв всякое самообладание, публично выказал ей знаки внимания, которые далеко выходили за рамки дозволенного. Она думала о том, что за этим последует, какие интриги уже плетутся в дворцовых коридорах, какие союзы заключаются и какие предательства замышляются. Она думала о том, что каждый её шаг теперь будет под пристальным наблюдением, и это одновременно пугало и возбуждало её.

Именно в этот момент дверь гостиной приоткрылась, и на пороге появился её дворецкий, пожилой мужчина с благородной осанкой и лицом, изборожденным морщинами, — верный слуга, служивший еще покойному герцогу и оставшийся в доме после его смерти. Он был из тех людей, чья преданность не измеряется ни золотом, ни годами, ни даже словами. Он был частью этого дома, как старинная мебель, как портреты предков, как фамильное серебро, и Алиса доверяла ему больше, чем кому бы то ни было. Он поклонился с тем особым, чуть старомодным изяществом, которое выдавало в нем человека, получившего воспитание в знатном доме, и произнес голосом, в котором слышалось сдержанное волнение, тщательно скрываемое за безупречной выучкой:

— Ваша светлость, прошу простить меня за вторжение. Внизу ожидают два господина. Они называют себя купцами с Востока и утверждают, что имеют поручение, касающееся лично вас.

Алиса медленно подняла глаза от тарелки. Купцы с Востока. Это было неожиданно и в то же время закономерно. Восточные караваны приходили в порт нечасто — два, самое большее три раза в год, — и каждый такой визит становился событием для всего города. Купцы привозили с собой ткани немыслимой красоты, драгоценные камни, благовония, пряности, диковинные вещицы, о которых ходили легенды, передаваемые из уст в уста в портовых тавернах и великосветских гостиных. Их появление всегда сопровождалось ажиотажем, сравнимым разве что с прибытием иностранного посольства или известием о крупной победе в войне. И, разумеется, они не могли не слышать о герцогине де Вальмонт, о её вкусе, о её богатстве и о том положении, которое она занимала при дворе. Было вполне естественно, что они пожелали увидеть её лично, не дожидаясь, пока она сама соблаговолит посетить их лагерь.

— Пригласите их, — произнесла она, откладывая салфетку. — Я приму их здесь.

Через несколько минут в гостиную вошли двое мужчин. Первый был высок и сухощав, с лицом, обожженным солнцем пустыни, — тем самым солнцем, которое, как говорили, способно плавить медь и выбеливать кости путников, неосторожно отправившихся в путь без надлежащего запаса воды. Его кожа была темной, как старая бронза, и испещрена тонкими морщинами, которые, словно русла пересохших рек, расходились от уголков глаз, придавая его лицу выражение мудрой усталости человека, повидавшего слишком многое. Глаза его были столь темны, что казались двумя бездонными колодцами, в глубине которых, если вглядеться достаточно долго, можно было различить отблески нездешнего огня — то ли отсветы далеких костров, то ли пламя, горящее в душе самого этого человека.

Одет он был в длинный халат из плотной шерсти, перехваченный поясом с серебряными бляхами, на каждой из которых был выгравирован свой особый знак, и этот пояс, казалось, был не просто предметом одежды, а неким талисманом, защищающим своего владельца от злых духов и недобрых взглядов. На голове его красовался тюрбан, украшенный изумрудом величиной с голубиное яйцо, и камень этот сверкал даже в тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь занавеси, словно в нем был заключен собственный источник света.

Второй был ниже ростом и шире в плечах, с округлым животом и добродушным лицом, на котором, однако, блестели необычайно проницательные, цепкие глаза, не упускающие ни одной детали. Его одежда была скромнее, но в каждом движении сквозила та особенная уверенность, которая дается лишь человеку, привыкшему считать золото не целью, а средством, и понимающему, что истинная ценность вещей не всегда измеряется их стоимостью.

Оба вошли с поклонами, которые были низки ровно настолько, чтобы выразить почтение знатной даме, но не уронить при этом достоинства свободных людей, не обязанных никому службой. В их поклонах не было ни раболепия, ни развязности, ни той особой угодливости, которая так часто отличает тех, кто привык заискивать перед сильными мира сего. Это были поклоны людей, которые знают себе цену и не собираются принижать себя даже перед лицом герцогини, но при этом вполне осознают, с кем имеют дело.

Алиса окинула их быстрым, оценивающим взглядом, тем самым взглядом, который позволял ей с первого взгляда определить, с кем она имеет дело — с пустышкой, напыщенной и глупой, или с человеком, заслуживающим внимания. Оба купца, несомненно, относились ко второй категории. Она едва заметно кивнула, приглашая сесть, и в этом кивке было ровно столько благосклонности, сколько требовалось, чтобы обозначить её готовность выслушать гостей, но не обещать им ничего заранее.

— Мы слышали о вашей светлости много лестного, — начал первый купец, и в его голосе, мягком и певучем, слышался легкий акцент, выдававший уроженца далеких южных провинций, где, как говорили, даже простые крестьяне говорят на языке, звучащем как музыка. — Говорят, что во всем королевстве нет женщины, чей вкус был бы столь же безупречен, а понимание красоты — столь же глубоко. Говорят, что вы способны отличить истинное произведение искусства от искусной подделки с первого взгляда, что вы знаете толк в тканях, камнях и благовониях лучше, чем иные мастера, посвятившие этому всю жизнь. И когда наш караван прибыл в этот славный порт, мы сочли своим долгом предложить вам первым то лучшее, что нам удалось привезти. Ибо мы знаем: если товар достоин вашего внимания, значит, он достоин и королевского двора.

Второй купец, не теряя времени, извлек из кожаной сумки, висевшей у него на поясе, небольшой свиток пергамента и развернул его на столе. Движения его были точны и экономны, как у человека, привыкшего обращаться с документами, от которых зависит судьба целых состояний. Это был список товаров, написанный убористым почерком на языке, который Алиса не знала, но рядом с каждым названием была сделана пометка на общем наречии, выполненная старательно и аккуратно, словно писец сознавал, что его работа будет изучаться самой герцогиней.

Она пробежала глазами по строкам, и её сердце, обычно холодное и невозмутимое, на мгновение сбилось с ритма. Ткани, о которых она знала лишь понаслышке, из рассказов путешественников и страниц старинных книг. Камни, названия которых звучали как заклинания, произносимые в полный голос лишь в самых сокровенных ритуалах. Благовония, способные, если верить слухам, свести с ума самого стойкого мужчину, пробудить воспоминания о прошлых жизнях и открыть врата в миры, недоступные смертным. Все это теперь лежало перед ней в виде списка, и этот список был длиннее, чем она ожидала. Намного длиннее.

— Вы привезли все это? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, чтобы в нем не проскользнуло и тени того волнения, которое она испытывала.

— О да, ваша светлость, — ответил первый купец, и в его темных глазах мелькнул огонек профессиональной гордости, той особой гордости, которая свойственна людям, чье дело — не просто торговля, а служение красоте. — Наш караван шел через пустыню три месяца. Мы потеряли по дороге половину верблюдов и треть людей, но товар доставлен в целости. Некоторые из наших спутников погибли, защищая его от разбойников, другие умерли от жажды, третьих унесла болезнь. Но ничто не смогло остановить нас, ибо мы везли сокровища, достойные величайших правителей мира. И среди них есть вещи, которые достойны украшать лишь самую прекрасную женщину этого королевства.

Алиса позволила себе легкую улыбку. Она знала, что льстивые речи купцов — это лишь часть их ремесла, такой же инструмент, как весы или счеты. Она знала, что за каждым произнесенным ими словом стоит точный расчет, выверенный за годы странствий и тысячи сделок. Но в устах этого человека лесть звучала так естественно, так искренне, что ей почти хотелось поверить. Почти. Она давно научилась отличать искренность от ее имитации, но сейчас, слушая этого купца, она готова была допустить, что в его словах есть хотя бы доля истины. В конце концов, она действительно была самой прекрасной женщиной в королевстве, и это не требовало доказательств.

— Покажите мне то, что вы считаете самым ценным, — произнесла она, откидываясь на спинку кресла. — И учтите: я не люблю, когда мне показывают второстепенное, приберегая лучшее для других. Если вы пришли ко мне с намерением предложить мне то, что не смогли продать другим, — лучше сразу покиньте этот дом. Я не настолько снисходительна, чтобы прощать подобные оскорбления.

Купцы переглянулись. В их глазах она заметила то особое выражение, которое появляется у людей, столкнувшихся с покупателем, понимающим толк в предмете торга. Это выражение было смесью уважения и настороженности, и Алиса знала, что именно оно предшествует настоящему торгу. Теперь купцы понимали, что перед ними не очередная скучающая аристократка, готовая купить все, что ей предложат, лишь бы потешить свое самолюбие. Перед ними была женщина, которая знает цену вещам — и не только в золоте.

— Мы принесли с собой лишь малую часть, — признался второй купец, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на смущение. — То, что можно уместить в одну сумку. Остальное хранится в нашем лагере за городскими стенами, под надежной охраной. Никто не видел этих сокровищ, никто не прикасался к ним, кроме нас и наших доверенных людей. Но если ваша светлость пожелает увидеть все, мы можем устроить закрытый показ.

Алиса на мгновение задумалась. Закрытый показ — это было заманчиво. Это означало, что она увидит товары раньше всех, раньше, чем о них узнают другие аристократки, и сможет выбрать лучшее, не опасаясь, что его перехватит какая-нибудь завистливая баронесса или, того хуже, сама королева. Это было преимущество, и оно стоило того, чтобы потратить на него часть дня. В конце концов, ее день был расписан по минутам, но ради такого случая можно было позволить себе некоторые вольности.

Кроме того, ей было любопытно увидеть лагерь восточных купцов изнутри, почувствовать атмосферу далеких стран, которая окутывала этих людей, словно невидимый аромат. Это было похоже на приключение — то самое приключение, которого так не хватало в размеренной, предсказуемой жизни столичной аристократки.

— Хорошо, — произнесла она. — Я приеду в ваш лагерь сегодня после полудня. И помните: я не люблю, когда меня заставляют ждать.

Когда за купцами закрылась дверь, Алиса еще долго сидела неподвижно, глядя на свиток, оставленный на столе. Её мысли текли медленно, словно густой сироп, переливаясь из одного русла в другое, образуя причудливые узоры, в которых прошлое переплеталось с настоящим, а желания — с расчетом. Она знала, что восточные караваны привозят с собой не только товары, но и истории. Истории о далеких землях, о чудесах и опасностях, о любви и предательстве, о богах и демонах, о древних проклятиях и невероятных спасениях.

И она знала, что эти истории, как и товары, имеют свою цену. Купцы не были бы купцами, если бы не пытались использовать свой визит для чего-то большего, чем простая продажа. Вопрос был лишь в том, что им нужно от неё на самом деле. Может быть, им нужен был доступ ко двору? Или они искали союзника в борьбе с конкурентами? Или же им требовалось что-то иное, нечто, о чем они пока не решались сказать вслух? Алиса не знала ответа, но была уверена, что рано или поздно все прояснится. Нужно лишь уметь ждать и наблюдать.

После полудня, как и было условлено, Алиса в сопровождении двух слуг и верного дворецкого покинула особняк. Она выбрала для этой поездки карету черного дерева с серебряными гербами на дверцах — не самую роскошную из имевшихся в её распоряжении, но достаточно внушительную, чтобы всякий, увидевший её на улицах города, понял: едет не просто знатная дама, а та, чье имя известно далеко за пределами королевства. Лошади, запряженные в карету, были чистокровными андалузскими скакунами, купленными за баснословные деньги на южной ярмарке, и их гривы, расчесанные и заплетенные в тугие косы, развевались на ветру, словно знамена.

Дорога за городские стены заняла около часа. Они миновали шумный рынок, где торговцы рыбой спорили с покупателями из-за каждой мелкой монеты, прошли через ремесленный квартал, где стук молотов и скрип колес сливались в непрерывный гул, и наконец выехали через южные ворота, за которыми начиналась дорога к порту. Лагерь восточных купцов был разбит на обширном поле, недалеко от морского берега, и уже издалека Алиса заметила множество шатров, разбросанных по полю в кажущемся беспорядке. Но, подъехав ближе, она поняла, что этот беспорядок обманчив: каждый шатер занимал строго определенное место, образуя нечто вроде временного города со своими улицами, площадями и даже рынком, где уже толпились горожане, жаждущие прикоснуться к восточной экзотике.

Повсюду сновали люди — одни торговались, другие просто глазели на диковинные товары, разложенные на прилавках, третьи пробовали незнакомые яства, от запаха которых кружилась голова. В воздухе стоял гул, состоящий из множества голосов, говорящих на разных языках, из криков зазывал, из звона монет и скрипа тележных колес. Это был совершенно иной мир, живущий по своим законам, и Алиса почувствовала себя в нем одновременно чужой и заинтригованной.

Слуга, высланный вперед, известил купцов о прибытии герцогини, и уже через несколько минут к её карете подбежал один из тех гостей, что были у неё утром. Он был явно взволнован, его лицо блестело от пота, несмотря на прохладную погоду, а поклоны стали еще ниже, чем в гостиной.

Было видно, что он бежал, не разбирая дороги, через весь лагерь, расталкивая людей и чуть не опрокинув пару лотков с товаром, и теперь старался восстановить дыхание, чтобы достойно встретить высокую гостью. Он проводил Алису к самому большому шатру, стоявшему в центре лагеря, и откинул полог, приглашая её войти. Полог был из тяжелой ткани, расшитой золотыми нитями, и, когда он откинул его, Алисе показалось, что она входит не в шатер, а в пещеру Аладдина, наполненную сокровищами.

Внутри шатер оказался гораздо просторнее, чем можно было предположить снаружи. Стены были задрапированы коврами невероятной красоты, в которых переплетались узоры, рассказывающие истории о битвах, охотах и пирах, о любви и разлуке, о богах и героях древности. Каждый ковер был не просто предметом обстановки, а целой книгой, которую можно было читать часами, находя в ней все новые и новые детали, ускользающие от беглого взгляда.

С потолка свисали медные светильники, источающие мягкий, тёплый свет, и в этом свете все предметы в шатре казались окутанными золотистой дымкой, словно сошедшими со страниц восточной сказки. Пол был устлан толстым слоем подушек, расшитых золотом, и ступать по ним было так мягко, что Алисе казалось, будто она идет по облаку. Посреди шатра стоял низкий стол, на котором были разложены образцы товаров — ткани, камни, украшения, флаконы с благовониями. Все это было освещено так, чтобы каждая деталь, каждая грань, каждая нить сияли в полную силу, словно сам свет был здесь не слугой, а участником представления.

Алиса медленно обошла стол, разглядывая разложенные сокровища. Её лицо оставалось бесстрастным, но внутри неё происходило нечто, что она старалась не показывать. Она видела многое в своей жизни — золото, серебро, драгоценности, достойные королевских корон, — но то, что лежало перед ней сейчас, превосходило все, что она видела раньше. Это были не просто товары. Это были произведения искусства, каждое из которых несло в себе частицу души своего создателя. В каждом камне была заключена воля мастера, огранившего его, в каждой ткани — терпение ткачихи, проведшей за станком долгие месяцы, в каждом флаконе — знания парфюмера, смешавшего десятки эссенций, чтобы создать аромат, способный остановить время. И все это теперь лежало перед ней, ожидая, пока она соблаговолит оценить.

Особенно поразил её один рулон шелка, лежавший в стороне от остальных, словно его приберегли для особого покупателя. Алиса осторожно взяла его в руки и развернула на свет. Перед ней раскинулась ткань цвета полуночного неба, переливающаяся всеми оттенками синего и фиолетового, в которой, казалось, были заключены звезды. Шелк был столь тонок, что сквозь него можно было видеть, но при этом столь прочен, что его нельзя было разорвать руками. Алиса держала его в ладонях, и ей казалось, что она держит не ткань, а саму ночь, снятую с небосвода, — ночь, полную тайн, обещаний и снов, которые еще не успели присниться. Она поднесла шелк к лицу, и от него исходил едва уловимый аромат — не тот, что придают тканям для привлечения покупателей, а какой-то глубинный, природный, словно этот шелк впитал в себя запах звезд и лунного света.

— Этот шёлк, — произнес первый купец, почтительно стоящий поодаль, — соткан в мастерской, которая уже сто лет поставляет ткани для султанов Востока. Для его создания использовали нити, окрашенные соком особого моллюска, обитающего лишь в одном заливе, скрытом от посторонних глаз. На один такой рулон уходит год работы десяти лучших мастериц. Он бесценен, ваша светлость. Воистину бесценен.

Алиса не ответила. Она продолжала держать шелк, пропуская его сквозь пальцы, и в её сознании уже рождался образ платья, которое можно было бы сшить из этой ткани. Оно должно было быть простым, без лишних украшений, потому что сам шелк уже был украшением. Оно должно было облегать фигуру, как вторая кожа, струиться при каждом движении, переливаться в свете свечей, как переливается морская гладь под луной. Это было бы платье, в котором она явится на следующий королевский прием, и все, кто увидит его, поймут, что они — лишь бледные тени на фоне её сияния. И тогда даже королева, с её ледяным спокойствием и безупречными манерами, почувствует, как в её груди поднимается та знакомая, жгучая волна зависти, которую невозможно скрыть ни за улыбкой, ни за веером.

Но шелк был не единственным сокровищем. Рядом лежал рубин — огромный, размером с куриное яйцо, ограненный так искусно, что в его глубине, казалось, горит живой огонь. Алиса никогда не видела ничего подобного. Даже рубин в её диадеме, который считался одним из лучших в королевстве, мерк по сравнению с этим камнем. Он был цвета свежей крови, и в его сердце пульсировало алое пламя, которое, если смотреть долго, могло загипнотизировать, лишить воли, увлечь в мир грёз. Камень, казалось, дышал, как дышит живое существо, и в его глубине то вспыхивали, то гасли искры, словно в нем был заключен не огонь, а сама жизнь, бьющаяся в агонии вечного рождения и умирания.

— Этот рубин, — заговорил второй купец, — добыт в копях, которые не нанесены ни на одну карту. Легенда гласит, что он — осколок сердца древнего дракона, павшего в битве с богами. Тот, кто владеет им, обретает власть над огнем и над людьми, чьи души горят этим огнем.

Алиса посмотрела на купца с едва заметной иронией.

— И вы, разумеется, рассчитываете на то, что я поверю в эту легенду и заплачу за камень цену, достойную осколка драконьего сердца?

Купец улыбнулся, и в его улыбке было что-то такое, что заставило Алису насторожиться. Это была не просто улыбка торговца, чей товар заинтересовал покупателя. Это была улыбка человека, который знает нечто, чего не знают другие, — то особое выражение лица, которое появляется у людей, стоящих на пороге великой тайны. В этой улыбке была и снисходительность мудреца к невежде, и тайное торжество игрока, держащего в рукаве козырь, и нечто еще, неуловимое, что Алиса не смогла распознать, как ни старалась.

— Цена, ваша светлость, — произнес он медленно, словно взвешивая каждое слово, — это не всегда золото. Иногда самые ценные дары достаются тем, кто умеет их ценить. А мы, восточные купцы, всегда платим за то, что для нас дороже золота, — за благосклонность великих мира сего.

Алиса поняла намек. Купцы не просто продавали товары. Они покупали влияние. Им нужно было закрепиться в этом городе, получить доступ ко двору, заручиться покровительством кого-то, кто мог бы открыть перед ними двери, закрытые для чужеземцев. И они видели в ней того человека, который может это сделать. Алиса знала, что её влияние при дворе растет с каждым днем, и, очевидно, эти люди сумели разглядеть в ней ту силу, которая была скрыта от глаз менее прозорливых наблюдателей. Это льстило ей и одновременно заставляло быть настороже, ибо те, кто ищет покровительства, часто оказываются более опасными, чем явные враги.

Она отложила шелк и взяла в руки рубин. Он был тяжёлым, и его поверхность, гладкая и прохладная, словно кожа змеи, приятно холодила ладонь. Алиса поднесла камень к свету, и в его глубине вспыхнуло пламя, отбрасывая на её лицо кровавые отблески. В этот момент она была похожа на жрицу древнего культа, совершающую таинственный ритуал, смысл которого известен лишь ей одной. Она смотрела в глубину камня, и ей казалось, что она видит там нечто, что было скрыто от посторонних глаз, — возможно, собственное отражение, преломленное гранями рубина, а возможно, и нечто большее, нечто, что принадлежало не этому миру.

— Сколько? — спросила она коротко, не глядя на купцов.

Названная сумма заставила её на мгновение замереть. Это было больше, чем она могла себе позволить. Намного больше. Доходы с её земель, арендная плата, проценты с вложений — всего этого хватало на роскошную жизнь, но не на такие покупки. Рубин и шелк вместе стоили целое состояние, сравнимое с приданым принцессы. И хотя Алиса никогда не испытывала недостатка в деньгах, сейчас она столкнулась с ситуацией, когда её возможностей было недостаточно. Это было непривычное, почти забытое чувство, которое она не испытывала с тех пор, как стала герцогиней, — чувство ограниченности, несвободы, зависимости от обстоятельств. И это чувство было ей ненавистно.

Она почувствовала, как внутри неё поднимается волна холодной ярости. Ярости на саму себя за то, что позволила себе пожелать то, чего не может получить. Ярости на купцов за то, что они показали ей эти сокровища, зная, что она не сможет устоять. Ярости на весь мир за то, что в нем существуют вещи, которые ей недоступны. Эта ярость была так сильна, что на мгновение ей показалось, будто она вот-вот вырвется наружу, разрушив маску ледяного спокойствия, которую она носила, как доспех. Но она сдержалась. Она не впервые испытывала подобные чувства и давно научилась подчинять их своей воле.

Но она не подала виду. Её лицо оставалось бесстрастным, а голос — ровным, когда она произнесла:

— Это очень высокая цена.

— Цена соответствует товару, ваша светлость, — ответил первый купец, и в его голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. — Но мы могли бы обсудить условия.

Алиса медленно положила рубин обратно на стол. Она знала, что если начнет торговаться, то проиграет. Торг унизил бы её, поставил бы в один ряд с теми разорившимися аристократками, которые вынуждены считать каждую монету. Нет, она не будет торговаться. Она поступит иначе. Она знала, что в этой игре, как и в любой другой, побеждает не тот, кто имеет больше денег, а тот, кто умеет скрывать свои желания. А желание, которое она испытывала, глядя на эти сокровища, было слишком сильным, чтобы позволить ему проявиться.

— Я подумаю, — произнесла она, отворачиваясь от стола. — Возможно, я вернусь завтра.

Но купцы, казалось, не хотели её отпускать. Первый из них, тот, что был выше ростом, шагнул вперёд и, склонив голову, произнес:

— Ваша светлость, позвольте нам просить о чести преподнести вам дары. Не ради выгоды, а ради того удовольствия, которое мы испытываем, видя, как достойнейшая женщина этого королевства принимает лучшее из того, что мы можем предложить.

Алиса замерла. Это было неожиданно. Она знала, что восточные купцы славятся своей щедростью, когда дело касается полезных знакомств, но дарить товары такой стоимости, не получив ничего взамен? Это было либо безумием, либо тонкой игрой, смысл которой она еще не разгадала. И то, и другое было одинаково опасно. Безумие влекло за собой непредсказуемость, а игра — правила, которых она пока не знала.

— Вы хотите что-то взамен, — произнесла она, глядя прямо в глаза купцу. — Говорите прямо.

Купец улыбнулся, но его улыбка была лишена той льстивости, которая звучала в его речах ранее.

— Мы хотим лишь вашего расположения, ваша светлость. И, возможно, вашего слова, что в будущем, когда у нас возникнет необходимость, вы выслушаете нас.

Алиса смотрела на него долго, не мигая. Она понимала, что принимает нечто большее, чем просто подарок. Она принимала обязательство. Но цена, которую просили купцы, была пока неопределенной, а выгода — очевидной. И она знала, что в мире, где правит сила, обязательства можно пересматривать. Кроме того, отказываться от таких даров было бы глупо. Это означало бы проявить слабость, а слабость в её положении была непозволительной роскошью.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Я принимаю ваши дары.

То, что произошло дальше, было достойно сцены в театре. Второй купец, тот, что был ниже ростом и шире в плечах, вдруг выступил вперед и, отстранив своего товарища, заговорил быстро и горячо, словно боясь, что его опередят:

— Ваша светлость, позвольте мне также преподнести вам дар! Мой шелк лучше, мой рубин больше, мои благовония ароматнее! Примите их, и вы окажете мне честь, о которой я буду рассказывать своим внукам!

Первый купец, казалось, был ошеломлен таким поворотом. Его темные глаза вспыхнули гневом, и он, забыв о присутствии герцогини, повернулся к своему товарищу и заговорил на языке, которого Алиса не знала. Но даже не понимая слов, она уловила суть: между купцами разгорелся спор, грозивший перерасти в открытую ссору. Каждый из них хотел быть тем, кто преподнесет герцогине самый лучший дар, и ни один не желал уступать. Их лица пылали, руки взлетали в воздух, чертя замысловатые фигуры, и в их жестах было что-то такое, что напоминало танец, исполненный ярости. Слуги в шатре замерли, не смея вмешаться, и лишь переглядывались между собой, ожидая, чем закончится эта сцена.

Алиса наблюдала за этой сценой с выражением холодного любопытства. Она не вмешивалась, не пыталась их успокоить. Ей было интересно, чем это закончится. И когда спор достиг апогея и купцы уже начали хвататься за кинжалы, висевшие у поясов, она произнесла одно лишь слово, тихо, но веско:

— Довольно.

Купцы замерли, словно громом пораженные. Их глаза, горящие азартом соперничества, обратились к ней, и в них было нечто, чего Алиса не ожидала увидеть, — страх. Они боялись её. Боялись, что своим недостойным поведением оскорбили ту, чью благосклонность так стремились завоевать. И этот страх был слаще самой изысканной лести.

— Я приму дары от вас обоих, — произнесла она, и в её голосе зазвучала та особая, ледяная властность, которая заставляла трепетать даже самых смелых. — Но запомните: я не люблю, когда при мне устраивают базарные склоки. В следующий раз, если вы захотите что-то предложить мне, делайте это достойно.

Купцы, смущенные и пристыженные, принялись рассыпаться в извинениях. Они предлагали ей все новые и новые сокровища, лишь бы загладить свою вину. И в итоге Алиса покинула шатер, увозя с собой не только шелк и рубин, но и множество других даров — золотые браслеты, жемчужные ожерелья, флаконы с редчайшими благовониями, тончайшие шали, расшитые золотом, и многое другое. Слуги с трудом погрузили все это в карету, а купцы, стоя у входа в лагерь, низко кланялись ей вслед, и в их поклонах было больше почтения, чем раньше, ибо они поняли, с кем имеют дело.

Весть о том, что герцогиня де Вальмонт получила неслыханные дары от восточных купцов, разнеслась по городу еще до заката. И если утром столица гудела, обсуждая вчерашний прием, то к вечеру этот гул превратился в настоящую бурю. В гостиных благородных домов, в будуарах, в примерочных модных портных — везде только и говорили, что о неслыханной удаче герцогини. Аристократки, которые еще утром злорадствовали, надеясь, что Алиса истратит на восточные товары все свои сбережения, теперь задыхались от бешенства. Она не истратила ни монеты. Она получила все даром. И это было унизительнее всего.

Леди Кэтрин, узнав о случившемся от своей горничной, в ярости разбила дорогую вазу, подаренную ей когда-то королем. Осколки фарфора разлетелись по мраморному полу, и в каждом из них, словно в зеркале, отразилось искаженное злобой лицо хозяйки. Баронесса де Ларами, услышав новость во время примерки нового платья, в приступе злости изорвала кружева, над которыми портниха трудилась неделю.

Портниха, бедная женщина, стояла, прижавшись к стене, и не смела произнести ни слова, глядя, как плод её многодневного труда превращается в бесформенные лоскуты. Даже королева, которой о дарах доложили с особой поспешностью, в течение нескольких минут сидела неподвижно, глядя в одну точку, и лишь легкое дрожание её рук выдавало её истинные чувства. Она не проронила ни слова, но все, кто находился в тот момент в её покоях, почувствовали, как в воздухе повисло нечто тяжёлое, гнетущее, словно перед грозой.

Алиса же тем вечером стояла в своей спальне, разглядывая разложенные на кровати дары. Шелк, рубин, золото, жемчуг — все это теперь принадлежало ей. Она перебирала их руками, наслаждаясь их прохладной тяжестью, их блеском, их запахами, и в её душе поднималось то особое, знакомое чувство триумфа, которое она испытывала всякий раз, когда одерживала победу. И она знала, что цена, которую она за это заплатила, еще не названа. Но она была готова к тому, что наступит день, когда купцы вернутся за своим. И тогда она решит, платить или нет. А может быть, ей удастся сыграть так, что платить и вовсе не придется. В конце концов, в этой игре, которая называлась жизнью, единственным правилом было то, что правил не существует.

А пока она улыбалась, глядя на свои сокровища, и в её серых глазах отражалось пламя свечей, горящих в медных подсвечниках. Завтра будет новый день. И новые дары. И новые унижения для тех, кто посмел считать себя её соперницами. И новые возможности возвыситься над всеми, кто стоял у неё на пути. И она, Алиса де Вальмонт, будет готова к этому завтра, как была готова к каждому дню своей жизни, — с холодным сердцем, ясным умом и неутолимой жаждой власти.

Глава 3. Яд в Золотой Чаше

Прошло три дня с тех пор, как восточные купцы покинули столицу, увозя с собой не только звонкое золото, полученное от продажи части своих диковинных товаров, но и сладкую, как восточный щербет, уверенность в том, что они приобрели нечто гораздо более ценное, чем презренный металл — благосклонность герцогини де Вальмонт. Три дня, в течение которых город не переставал кипеть, обсуждая неслыханные дары, преподнесенные Алисе, смакуя подробности, придумывая небылицы и завидуя с той особой, горькой завистью, на которую способны лишь те, кто сам никогда не получал подобных знаков внимания. Три дня, в течение которых злоба её недоброжелателей росла, как тесто на дрожжах, поднимаясь в тёплой и влажной атмосфере придворных пересудов, грозя выплеснуться через край и залить всё вокруг ядовитой пеной. И вот наступил четвёртый день — день, когда всё должно было решиться.

Утро этого дня началось для Алисы с письма. Оно было доставлено мальчишкой-посыльным, который, запыхавшись от бега по извилистым улочкам, вручил конверт из плотной кремовой бумаги, перевязанный тонкой золотистой лентой, завязанной в сложный, почти геральдический узел. Печать на конверте была ей знакома до мельчайших деталей — герб рода де Монброн, одного из древнейших в королевстве, с его скрещёнными мечами, короной и девизом, выгравированным на латыни: «Честь превыше жизни». Алиса усмехнулась про себя, глядя на этот девиз.

Если бы слова имели власть над реальностью, мир был бы устроен совсем иначе. Баронесса Изабелла де Монброн приглашала её на званый ужин, который должен был состояться этим же вечером в её городском особняке. Приглашение было составлено в самых изысканных выражениях, полных уверений в глубочайшем почтении, нерушимой дружбе и искреннем желании видеть герцогиню среди гостей, и всё же Алиса, читая эти цветистые строки, ощутила лёгкий, едва уловимый холодок, пробежавший по её спине, словно кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника. Это было не просто приглашение. Это был вызов, брошенный с той изысканной вежливостью, за которой скрывается обнажённый клинок.

Изабелла де Монброн. Алиса мысленно произнесла это имя, и перед её внутренним взором встал образ женщины, которую она знала почти столько же, сколько жила в столице. Баронесса была старше её лет на десять, но возраст — этот беспощадный скульптор, перекраивающий лица и тела, — не умалил ни её красоты, ни её амбиций. Высокая, статная, с копной рыжевато-золотых волос, которые она носила уложенными в сложные причёски, украшенные жемчугом и золотыми заколками, и глазами цвета расплавленного янтаря, в которых то и дело вспыхивали искры то ли страсти, то ли гнева, она была одной из тех женщин, которые умеют привлекать к себе внимание, не прилагая к этому видимых усилий.

В молодости она считалась первой красавицей королевства, и даже теперь, приближаясь к сорока годам, сохраняла ту особую, зрелую привлекательность, которая действует на мужчин сильнее, чем свежесть юности, подобно тому как выдержанное вино ценится выше молодого. Её муж, барон де Монброн, был богат, знатен и совершенно безволен — мягкий, податливый человек, который предпочитал проводить время в библиотеке или в саду, подальше от бурной жизни двора, что позволяло Изабелле вести тот образ жизни, который она считала единственно достойным для себя: роскошные приёмы, тайные интриги, бесконечная борьба за влияние и положение. Барон был для неё не более чем кошельком и титулом, и Алиса подозревала, что Изабелла давно уже не испытывает к нему ничего, кроме презрения, тщательно скрываемого под маской супружеской преданности.

Когда-то, много лет назад, Алиса и Изабелла были союзницами. Они вместе плели интриги против общих врагов, вместе смеялись над недалёкими фаворитками короля, вместе строили планы на будущее, шепчась в укромных уголках дворца, словно две заговорщицы. Алиса помнила те времена, помнила, как они сидели вдвоём в саду, обсуждая, как убрать с дороги ту или иную соперницу, как они обменивались тайнами, каждая из которых могла стоить жизни. Но со временем союз перерос в соперничество, а соперничество — в глухую, непримиримую вражду, которая, подобно тлеющему торфу, горела под землёй, невидимая для посторонних глаз, но готовая в любой момент вырваться наружу всепожирающим пламенем. Изабелла не могла простить Алисе того, что та сумела добиться большего, несмотря на своё менее знатное происхождение. Алиса не могла простить Изабелле того, что та, обладая всеми преимуществами — древним родом, богатством, связями, — так и не сумела подняться выше той ступени, на которой находилась всегда, предпочтя оставаться вечной второй. Их вражда была тихой, тщательно скрываемой за маской светской любезности, но каждая из них знала, что рано или поздно эта вражда должна разрешиться. И, судя по всему, этот момент наступил.

Алиса сидела в кресле у окна, задумчиво вертя в пальцах приглашение. За окном моросил мелкий дождь, и капли воды, стекая по стеклу, оставляли на нём извилистые дорожки, похожие на слёзы. Или на трещины. Или на паутину, в которой запуталась муха. Алиса смотрела на эти дорожки и думала о том, что Изабелла, должно быть, уже давно замышляет нечто подобное. Званый ужин в её особняке, куда будут приглашены самые влиятельные дамы королевства, — это была идеальная сцена для того, чтобы нанести удар.

Публичный, унизительный, сокрушительный удар. Оставалось лишь понять, каким он будет. Унижение? Скандал? Разоблачение какой-нибудь тайны из её прошлого? Или нечто более радикальное — то, что навсегда уберёт её с дороги? Алиса склонялась к последнему. Изабелла была не из тех, кто довольствуется полумерами. Если уж она решила действовать, то будет действовать наверняка.

Она не боялась. Страх был для неё эмоцией, которую она давно научилась подавлять, вытеснять, превращать в нечто иное — в холодную, расчётливую ярость, которая заставляла её разум работать с удвоенной чёткостью. Она не боялась Изабеллы, не боялась её интриг, не боялась даже возможности покушения на свою жизнь. Смерть была для неё лишь одним из многих рисков, с которыми она сталкивалась каждый день, и риск этот, как и все остальные, можно было просчитать и минимизировать. Но было кое-что другое, что заставляло её сердце биться быстрее. Это была не боязнь, а нечто, похожее на азарт. Азарт игрока, который видит перед собой достойного противника и знает, что партия будет интересной. Алиса любила игру — эту великую игру, в которой ставкой была власть, а полем — человеческие судьбы. И она любила выигрывать.

Она поднесла приглашение к свету и ещё раз перечитала строки, написанные каллиграфическим почерком секретаря Изабеллы. «Баронесса де Монброн имеет честь пригласить её светлость герцогиню де Вальмонт на скромный ужин в узком кругу близких друзей». Скромный ужин. Узкий круг. Близкие друзья. Каждое слово в этом приглашении было ложью, и Алиса знала это. Не было ничего скромного в приёмах Изабеллы, которая тратила на них суммы, способные прокормить целую деревню в течение года.

Не было ничего узкого в круге, который наверняка будет состоять из десятков гостей, подобранных с единственной целью — стать свидетелями триумфа хозяйки. И уж точно не было ничего дружеского в том, как Изабелла смотрела на неё во время их последней встречи, состоявшейся неделю назад на приёме у герцога Бофора. Тогда Изабелла, обмениваясь с ней ничего не значащими любезностями о погоде, о новых модах, о последних сплетнях, не сумела скрыть блеск ненависти в своих янтарных глазах. И этот блеск сказал Алисе больше, чем любые слова. Это был блеск, который появляется в глазах человека, принявшего окончательное решение. И это решение было направлено против неё.

Тем не менее, она решила принять приглашение. Отказ был бы проявлением слабости, а слабость в этом мире была непозволительной роскошью, которую она не могла себе позволить. Кроме того, Алисе было любопытно. Ей хотелось увидеть, что именно задумала Изабелла, какую ловушку она приготовила и насколько далеко готова зайти. Возможно, это было безрассудно. Возможно, следовало проявить осторожность и уклониться от встречи, сославшись на недомогание или неотложные дела. Но Алиса никогда не уклонялась от опасности. Она шла ей навстречу, потому что знала: только тот, кто не боится смотреть в лицо смерти, может по-настоящему жить. И потом — она не могла позволить Изабелле думать, что запугала её. Пусть баронесса увидит, что герцогиня де Вальмонт не прячется в своём особняке, а выходит навстречу буре с поднятой головой.

Вторая половина дня прошла в приготовлениях. Алиса лично выбрала платье для этого вечера — из тёмно-зелёного бархата, отделанное по краю чёрным кружевом, с высоким воротом, подчёркивающим её длинную шею, и узкими рукавами, спускающимися до костяшек пальцев. Этот наряд был выбран не случайно. Он говорил сам за себя: сдержанный, элегантный, но при этом исполненный той особой мрачной красоты, которая была присуща самой Алисе. Тёмно-зелёный цвет — цвет тайны, цвет болотной глубины, цвет яда, если вдуматься. Никаких ярких красок, никаких кричащих украшений.

Лишь тонкая серебряная цепочка на шее, на которой висел маленький чёрный камень — обсидиан, который, по поверьям, отводит тёмные силы. Алиса не верила в поверья, но сегодня решила, что лишняя защита не помешает. На пальце у неё было кольцо с сапфиром, подаренное ей когда-то покойным герцогом. Она не любила это кольцо — оно было слишком тяжёлым, слишком помпезным, слишком напоминающим о тех днях, которые она хотела бы забыть, — но надела его специально, как напоминание о том, что у неё есть прошлое, которое нельзя стереть, и что она пережила вещи пострашнее, чем злоба разочарованной баронессы. Это кольцо было её якорем, её талисманом, её молчаливым свидетелем всех её побед и поражений. И сегодня оно будет с ней.

Она выехала за час до заката, когда город уже начал погружаться в сумерки, а фонарщики, взобравшись на свои лестницы, зажигали масляные фонари, висящие на углах домов. Карета мягко катилась по мостовой, и Алиса, откинувшись на подушки сиденья, смотрела в окно на проплывающие мимо улицы. Город был красив в этот час, когда дневная суета стихала, уступая место вечернему покою, и в окнах домов один за другим загорались тёплые огни. Но Алиса не видела этой красоты. Её мысли были заняты другим — предстоящим ужином, Изабеллой и той опасностью, которую она чувствовала каждой клеточкой своего тела. Это было странное чувство — не страх, но и не спокойствие. Скорее, обострённое восприятие, при котором каждый звук казался громче, каждый запах — резче, каждый взгляд — пронзительнее. Она была как натянутая струна, готовая в любой момент издать звук — или оборваться.

Особняк баронессы де Монброн находился в самом центре аристократического квартала, на площади, где стояли дома самых знатных семейств королевства. Это было внушительное здание, построенное из серого камня, украшенное колоннами и лепниной, с высокими окнами, за которыми уже горел тёплый свет, создавая иллюзию уюта и гостеприимства. Когда карета Алисы остановилась перед главным входом, из дверей уже выходили лакеи в ливреях цветов дома де Монброн — серебристых с чёрным — чтобы помочь гостье выйти. Алиса ступила на красную ковровую дорожку, ведущую к дверям, и на мгновение задержалась, вдыхая холодный вечерний воздух. Пахло дождём и мокрым камнем, и этот запах почему-то показался ей зловещим. В нём было что-то от сырости склепа, от промозглой сырости подземелий, от того запаха, который она помнила с тех пор, как однажды, ещё в юности, спускалась в фамильный склеп герцогов де Вальмонт. Тогда этот запах напугал её. Теперь он лишь напоминал о том, что жизнь и смерть ходят рядом, и что граница между ними тоньше лезвия ножа.

Внутри особняк был обставлен с той показной роскошью, которая выдавала стремление его хозяйки произвести впечатление, но при этом не обладала тем безупречным вкусом, которым отличался дом самой Алисы. Всё здесь было слишком: слишком много золота на лепнине, слишком много ковров на стенах, слишком много цветов в вазах, издающих приторный аромат, от которого першило в горле. Изабелла, очевидно, полагала, что количество может заменить качество, и в этом была её главная ошибка. Алиса скользнула взглядом по интерьеру и мысленно усмехнулась. Бедная Изабелла. Она так старалась быть королевой, но оставалась всего лишь баронессой с претензиями. Роскошь без вкуса — это как красота без ума: она бросается в глаза, но не трогает сердца. И в этом была вся Изабелла.

Гости уже собирались в большом зале, где были накрыты столы. Алиса, войдя, сразу же почувствовала на себе десятки взглядов. Одни были полны любопытства, другие — затаённой враждебности, третьи — откровенной зависти. Она прошла через зал, отвечая на приветствия с той холодной вежливостью, которая не давала ни малейшего повода для критики, но и не оставляла сомнений в том, что она не ищет ничьего общества. Изабелла встретила её у входа, сияя фальшивой улыбкой, которая не затронула её глаз. Эта улыбка была как маска, надетая наспех, и Алиса видела, как под ней проступает истинное лицо — лицо хищницы, готовящейся к прыжку.

— Дорогая Алиса, — произнесла Изабелла, протягивая к ней руки, словно для объятия, но не касаясь её. — Как я рада, что вы приняли моё приглашение! Я уже начала опасаться, что вы откажетесь, сославшись на усталость после всех этих волнений.

— Я не из тех, кто отказывается от приглашений старых друзей, — ответила Алиса, и её голос был ледяным, как зимний ветер.

Изабелла слегка побледнела, но сохранила улыбку. Она была хорошей актрисой, но не настолько хорошей, чтобы обмануть ту, кто сама была мастером этой игры.

— Проходите, прошу вас. Уверена, этот вечер станет для вас незабываемым.

Эта фраза прозвучала как обещание, и Алиса отметила это. Незабываемым. Что ж, посмотрим, чьи ожидания оправдаются.

Ужин начался спустя час, когда все гости собрались. За длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, сидели около двадцати человек — сливки придворного общества, тщательно отобранные Изабеллой. Здесь были жёны министров, титулованные вдовы, несколько влиятельных придворных дам, чьи мужья занимали высокие посты, и пара молодых аристократок, которые только начинали свой путь в большом свете и смотрели на всё вокруг с плохо скрываемым восторгом. Алиса расположилась по правую руку от хозяйки, что было знаком особого расположения, но она знала, что это место выбрано не случайно. Отсюда она была видна всем гостям, и все её реакции, каждое движение, каждый взгляд находились под пристальным наблюдением. Это была сцена, на которой ей предстояло сыграть свою роль, и она была готова.

Первые несколько перемен блюд прошли в светских разговорах о пустяках: о погоде, о последних новостях из порта, о восточных купцах, о новых модах, о том, какие ткани привезли в город на прошлой неделе.

Алиса участвовала в этих разговорах с той лёгкостью, которая была результатом долгих лет практики, но её внимание было сосредоточено на другом. Она наблюдала за Изабеллой, которая, казалось, была неестественно оживлена, смеялась громче обычного, жестикулировала шире, чем было принято, и то и дело бросала быстрые взгляды в сторону слуг. Она наблюдала за слугами, разливающими вино, за лакеями, меняющими блюда, за каждым, кто приближался к столу. И она заметила то, что искала.

Один из слуг, молодой человек с бледным лицом и бегающими глазами, показался ей подозрительным. Он несколько раз проходил мимо её места, хотя его обязанности, судя по всему, были связаны с другим концом стола. Его руки слегка дрожали, когда он наливал вино гостям, сидящим напротив, а взгляд то и дело скользил в её сторону, словно он хотел убедиться, что она не смотрит на него. Алиса запомнила его лицо — худое, с острым подбородком и тёмными кругами под глазами, лицо человека, который плохо спит и ещё хуже ест. Она решила, что будет следить за ним особенно внимательно.

Когда подали очередную перемену блюд — жареного фазана с пряностями, источающего аппетитный аромат, — Алиса заметила, что Изабелла обменялась с этим слугой быстрым взглядом. Это был едва уловимый, почти неуловимый знак, но Алиса видела его, и в её груди вспыхнул холодный огонь. Она поняла, что удар будет нанесён скоро. Возможно, через несколько минут. И она должна быть готова.

Вино было главной угрозой. Алиса знала, что яд в вине — самый простой и надёжный способ устранить неугодного человека. Его трудно обнаружить, легко скрыть, и он действует быстро или медленно, в зависимости от дозы и состава. Она знала, что существуют яды, которые не оставляют следов, яды, которые имитируют естественную смерть, яды, которые убивают мгновенно. И она знала, что Изабелла, при её связях и средствах, могла достать любой из них.

Но яд нужно было ещё подсыпать. И для этого слуге нужно было приблизиться к её бокалу. Алиса следила за своим бокалом, почти не пья из него, лишь пригубливая, когда того требовали приличия. Она не спускала глаз с молодого слуги, который, казалось, чувствовал её взгляд и нервничал всё сильнее. Его лицо покрылось испариной, руки тряслись так, что он едва не уронил поднос с бокалами, и в какой-то момент Алисе показалось, что он вот-вот сбежит. Но он держался, хотя и с видимым трудом.

Наконец, когда на стол подали десерт — многослойный торт с кремом и засахаренными фруктами, — слуга приблизился к Алисе с серебряным кувшином, чтобы наполнить её бокал. Это был тот самый момент. Алиса почувствовала это по тому, как напряглась Изабелла, сидящая рядом, как замерли все звуки в зале, как будто даже свечи перестали потрескивать. Она не смотрела на слугу, но краем глаза видела его бледное лицо, его дрожащие руки, его взгляд, полный отчаяния и решимости. И в тот момент, когда он начал наклонять кувшин, она едва заметным движением сдвинула свой бокал в сторону, так что струя вина пролилась на скатерть.

— Как вы неуклюжи! — воскликнула Изабелла, вскакивая с места. — Прошу прощения, дорогая Алиса, этот слуга, видимо, слишком молод и неопытен.

— Ничего страшного, — ответила Алиса, не сводя глаз с лица слуги, на котором застыл ужас. — Такое случается.

Но она знала, что это не было случайностью. Вино пролилось, но слуга, вероятно, успел бы добавить в её бокал яд, если бы она не сдвинула его. Или, возможно, он планировал сделать это позже, когда она отвлечётся. Так или иначе, попытка была сорвана. Но Алиса не сомневалась, что последует новая.

Остаток ужина прошёл в напряжении, которое, казалось, можно было резать ножом. Изабелла была явно раздосадована, хотя и старалась скрыть это за улыбкой и светскими шутками. Алиса сохраняла невозмутимость, но её разум работал с лихорадочной скоростью. Она понимала, что не может полагаться только на свою бдительность. Ей нужен был союзник. И она знала, кто может им стать.

Начальник королевской стражи, сэр Роланд де Кастиль, был человеком, который давно привлёк её внимание. Высокий, широкоплечий, с суровым лицом и глазами, в которых читался ум, не свойственный большинству его сослуживцев, он был известен своей честностью и неподкупностью. Эти качества сделали его ценным слугой короля, но они же делали его опасным противником. Алиса знала, что он тайно влюблён в неё. Она видела это в его взглядах, в том, как он краснел, когда она заговаривала с ним, в том, как он всегда оказывался поблизости, когда она была при дворе. Она не поощряла его чувств, но и не отвергала их. Она хранила их, как хранят драгоценный камень, зная, что наступит день, когда они ей пригодятся.

И этот день наступил.

Поздним вечером, после ужина, когда гости разъезжались по домам, Алиса, прежде чем сесть в карету, заметила сэра Роланда, стоящего неподалёку от входа в особняк. Он, очевидно, был направлен сюда для охраны порядка, но его взгляд был устремлён на неё. Алиса на мгновение задержалась у дверей, делая вид, что поправляет плащ, и тихо произнесла, не поворачивая головы:

— Сэр Роланд, я рада вас видеть. У меня есть к вам разговор. Полагаю, вы не откажете даме в просьбе о помощи?

Роланд вздрогнул, словно его застали врасплох, но тут же овладел собой. Его лицо, и без того серьёзное, стало ещё суровее.

— Я всегда к вашим услугам, герцогиня, — ответил он, слегка поклонившись.

— Тогда проводите меня до кареты, — сказала Алиса. — И выслушайте то, что я скажу.

По дороге к карете, укрытые от посторонних ушей шумом дождя, который снова начал накрапывать, Алиса вкратце изложила ему свои подозрения. Она говорила тихо, быстро, не тратя лишних слов, и Роланд слушал, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда она закончила, он помолчал несколько мгновений, а затем произнёс:

— Вы уверены, ваша светлость? Обвинение баронессы де Монброн в подготовке отравления — это очень серьёзно. Если вы ошибаетесь...

— Я не ошибаюсь, — перебила его Алиса, и в её голосе прозвучало столько холодной убеждённости, что Роланд не нашёл слов для возражений. — Я видела то, что видела. И я знаю, что Изабелла не остановится, пока не доведёт свой план до конца. Если не сегодня, то завтра. Если не яд в вине, то кинжал в темноте. Она загнала себя в угол своей ненавистью, и теперь у неё нет другого выхода, кроме как нанести удар. И я не собираюсь ждать, пока этот удар достигнет цели.

Роланд молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах Алиса видела борьбу. Он был человеком долга, и его долг требовал от него прежде всего защищать короля и королевство. Но было в нём и нечто другое — преданность, которая шла не от присяги, а от сердца. И эта преданность сейчас вступала в противоречие с его служебным долгом.

— Что вы хотите от меня? — спросил он наконец.

— Я хочу, чтобы вы нашли этого слугу, — ответила Алиса. — Того, что наливал вино за ужином. Найдите его, допросите, выясните, кто дал ему яд и где он его взял. И когда вы это выясните, принесите мне доказательства. Я сама решу, что с ними делать.

Роланд кивнул. Его лицо было мрачным, но решительным.

— Я сделаю всё, что смогу, ваша светлость.

Алиса слабо улыбнулась, но её улыбка не была тёплой.

— Я знаю, сэр Роланд. Я знаю.

Она села в карету, и та тронулась, унося её прочь от особняка Изабеллы. Оставшись одна, Алиса откинулась на подушки и закрыла глаза. Она чувствовала усталость — ту особую, ментальную усталость, которая возникает после долгого напряжения. Но вместе с усталостью она чувствовала и возбуждение, азарт, предвкушение. Игра началась. И теперь, когда на доске появились все фигуры, партия обещала быть захватывающей.

Прошло два дня. Два дня, в течение которых Алиса не выходила из дома, ссылаясь на лёгкое недомогание, и принимала лишь тех, кого хотела видеть. Слухи о её болезни поползли по городу, и Изабелла, вероятно, уже потирала руки, уверенная, что её план удался. Алиса представляла, как баронесса мечется по своему особняку, не в силах скрыть торжество, как она строит планы о том, как займёт место, освободившееся после смерти герцогини. И эти картины заставляли Алису улыбаться. Бедная, глупая Изабелла. Она не знала, что капкан, который она расставила, захлопнулся на ней самой.

На третий день, рано утром, к Алисе прибыл Роланд. Он вошёл в её кабинет с выражением мрачного удовлетворения на лице и молча положил на стол перед ней небольшой мешочек из тёмной кожи. Алиса взяла его, развязала и заглянула внутрь. Там лежал маленький флакон из тёмного стекла, запечатанный воском. Алиса осторожно вынула его и поднесла к свету. Жидкость внутри была почти бесцветной, лишь слегка опалесцирующей.

— Это яд, ваша светлость, — произнёс Роланд, и в его голосе звучала глухая ярость. — Он называется «Слёзы полуночи». Действует медленно, в течение нескольких дней. Жертва угасает, испытывая слабость, головные боли, а затем наступает смерть, похожая на естественную. Слуга признался во всём. Он получил яд от человека баронессы де Монброн и должен был подлить его в ваше вино на ужине. Но вы сорвали его план, и он не успел довести дело до конца.

— Где он сейчас? — спросила Алиса, не отрывая глаз от флакона.

— Под надёжной охраной, — ответил Роланд. — Я могу арестовать баронессу в любой момент, но мне нужно ваше слово.

Алиса медленно поставила флакон на стол и подняла взгляд на Роланда. Её глаза были холодны, как лёд, но в глубине их горело пламя.

— Нет, — произнесла она. — Арест — это слишком просто. Изабелла должна быть разоблачена публично. При дворе. В присутствии всех, кто её знает и уважает. Она хотела уничтожить меня тайно, из тени, как трусливый убийца. Я же уничтожу её открыто, при свете дня, и пусть все видят, что бывает с теми, кто осмеливается поднять руку на герцогиню де Вальмонт.

Роланд смотрел на неё с выражением, в котором смешались восхищение и тревога.

— Это опасно, ваша светлость, — сказал он. — У Изабеллы много друзей при дворе. Если вы выдвинете обвинение, она может опровергнуть его, и тогда под ударом окажетесь вы.

— У меня есть доказательства, — ответила Алиса. — У меня есть свидетель. И у меня есть вы, сэр Роланд. Вы пойдёте со мной и подтвердите мои слова. А что касается её друзей... — она сделала паузу, и на её губах заиграла ледяная улыбка. — Друзья быстро исчезают, когда понимают, что находятся рядом с побеждённой. Изабелла узнает, что такое одиночество, когда все, кто клялся ей в верности, отвернутся от неё в страхе за свою судьбу.

Роланд помолчал, а затем кивнул.

— Я сделаю, как вы скажете, ваша светлость. Но умоляю вас, будьте осторожны. Изабелла отчаянна, а отчаянные люди способны на всё.

— Я знаю, — ответила Алиса. — Но именно поэтому она и проиграет.

На следующий день король давал аудиенцию в тронном зале, и туда был вызван весь двор. Слухи о том, что герцогиня де Вальмонт собирается выступить с важным заявлением, разлетелись по столице ещё до рассвета, и к полудню тронный зал был переполнен. Алиса, стоя в толпе придворных, чувствовала на себе сотни взглядов, но её лицо было спокойным, а осанка — безупречной. Она ждала своего часа.

Когда настал момент, она вышла вперёд и, склонив голову перед королём, произнесла:

— Ваше Величество, я пришла сюда, чтобы защитить свою честь и свою жизнь. Против меня был замышлен заговор, и я требую справедливости.

По залу прокатился гул. Король подался вперёд, его лицо омрачилось.

— Говорите, герцогиня, — произнёс он. — Кто посмел угрожать вам?

Алиса выпрямилась и обвела взглядом зал. Её взгляд, холодный и пронизывающий, остановился на Изабелле, стоящей в первом ряду. Баронесса побледнела, но не отвела глаз.

— Баронесса Изабелла де Монброн, — произнесла Алиса, и её голос прозвучал в тишине как удар клинка. — Эта женщина подослала ко мне убийцу с ядом. Я могу доказать это.

Изабелла вскрикнула и сделала шаг назад, её лицо исказилось гримасой ужаса и ярости.

— Это ложь! — воскликнула она. — Ваше Величество, это ложь! Она мстит мне за то, что я...

— Молчать! — рявкнул король, и его голос, громовой и властный, заставил Изабеллу замолчать. Он повернулся к Алисе. — У вас есть доказательства?

— Да, Ваше Величество, — ответила Алиса. — Сэр Роланд де Кастиль, начальник королевской стражи, арестовал человека, который должен был отравить меня. Этот человек признался во всём. И у него был найден яд.

Она сделала знак, и Роланд, стоявший у дверей, вышел вперёд. В его руках был тот самый мешочек с флаконом. Он подошёл к трону и, опустившись на одно колено, произнёс:

— Это правда, Ваше Величество. Я лично допросил отравителя, и он указал на баронессу де Монброн как на заказчицу. Яд, найденный у него, — это «Слёзы полуночи», смертельное средство, которое действует медленно и не оставляет следов.

По залу пронёсся вздох ужаса. Глаза всех присутствующих обратились к Изабелле, которая стояла, словно громом поражённая. Её лицо было белым, как мел, а губы дрожали.

— Это ложь! — прошептала она, но её голос уже не был уверенным. — Это всё подстроено! Она подкупила его! Она...

— Достаточно, — произнёс король, и в его голосе было столько ледяной ярости, что даже самые смелые придворные вздрогнули. — Стража! Взять её.

Изабелла закричала, когда двое гвардейцев шагнули к ней и схватили её за руки. Она рванулась, пытаясь освободиться, но тщетно. Её крики, полные отчаяния и бессильной злобы, эхом отражались от стен зала, и в этом эхе Алиса слышала музыку. Музыку своей победы.

Когда Изабеллу уводили, Алиса встретилась с ней взглядом. В глазах баронессы было всё: ненависть, страх, отчаяние, мольба. Но Алиса смотрела на неё холодно, без сострадания, без торжества. Она знала, что эта победа — лишь одна из многих. Изабелла была повержена, но останутся другие, кто захочет занять её место. Игра продолжалась.

Вечером того же дня Алиса стояла у окна своей спальни, глядя на город, погружённый в темноту. Она чувствовала себя опустошённой, но не усталой. Её разум был ясен, а сердце холодно, как всегда. Она знала, что сегодня сделала ещё один шаг к своей цели. Изабелла де Монброн больше не представляла угрозы. Она была сломлена, раздавлена, уничтожена. И все, кто видел это, запомнят урок. Никто не смеет посягать на неё. Никто.

А сэр Роланд... Он снова доказал свою полезность. И свою преданность. Алиса подумала о нём, о его суровом лице, о его глазах, в которых читалось то, что он не смел произнести вслух. Она знала, что он будет верен ей до конца. И когда-нибудь, возможно, она вознаградит его за это. Или нет. Время покажет.

А пока она стояла у окна, и город внизу казался ей шахматной доской, на которой она была королевой. И все фигуры на этой доске принадлежали ей.

Глава 4. Тайна Родового Замка

После разоблачения баронессы Изабеллы де Монброн прошло две недели. Две бесконечно долгие недели, в течение которых столица не переставала бурлить, обсуждая скандал, затмивший собой все прежние сплетни, интриги и пересуды, словно гигантская волна, накрывшая с головой всё высшее общество. Казалось, сам воздух королевского дворца был пропитан ядом перешептываний, а каждое произнесенное имя баронессы — этим именем теперь словно измеряли степень падения и позора — сопровождалось либо злорадной усмешкой, либо лицемерным вздохом притворного сочувствия, за которым скрывалось откровенное удовлетворение от чужой беды.

Изабелла была заключена в одну из отдалённых крепостей, затерянных среди бескрайних северных болот, где туманы не рассеиваются даже в полдень, а холод пробирает до костей даже сквозь толстые каменные стены. Там ей предстояло провести остаток своих дней в полном одиночестве, холоде и лишениях, лишённой не только привычной роскоши, к которой она привыкла с рождения, но и самой надежды на возвращение, на прощение, на хотя бы тень былого величия.

Её супруг, барон де Монброн, поспешно покинул двор уже через три дня после оглашения приговора, заявив о своём намерении совершить длительное паломничество к святым местам во искупление грехов своей жены. Впрочем, все понимали, что это не более чем благовидный предлог для бегства, прикрытие, сшитое на скорую руку, чтобы сохранить остатки достоинства. Все понимали, что барон попросту испугался. Испугался того, что следующей жертвой может стать он сам, что тень позора, павшая на его древний род, теперь будет преследовать его повсюду, куда бы он ни направился, словно незримый палач, готовый в любой момент нанести удар.

Но никто не осмеливался сказать об этом вслух. Слишком свежа была память о том, как быстро и беспощадно герцогиня де Вальмонт расправилась со своей врагиней. Слишком силён был страх перед той, кого теперь за глаза называли не иначе как Ледяной Герцогиней, подразумевая под этим не только её внешнюю холодность, но и ту смертоносную решимость, с которой она устраняла всё, что стояло у неё на пути. Она стала символом нового порядка, при котором одно неосторожное слово могло стоить не просто положения, но и самой жизни. И этот символ внушал ужас даже тем, кто никогда не имел с ней личных дел.

Сама же Алиса, казалось, не замечала ни этого страха, ни этих пересудов, ни той напряжённой тишины, которая воцарялась при её появлении в любой гостиной. Она вела привычный образ жизни, принимая визитёров, посещая избранные мероприятия и с неизменной холодной грацией исполняя роль, которую сама для себя создала много лет назад, когда впервые осознала, что слабость в этом мире непростительна. Её лицо, словно высеченное из мрамора, не выражало ни торжества, ни усталости, ни сожаления, ни радости. Оно было безупречно в своей непроницаемости, и именно эта непроницаемость пугала больше всего. Люди терялись, не видя на её лице никаких эмоций, не понимая, что она думает, что она чувствует, что она замышляет.

Она появлялась в гостиных, где разговоры мгновенно стихали при её появлении, и проходила сквозь толпу придворных, словно лезвие ножа сквозь мягкую ткань — легко, тихо, но оставляя за собой незримый след напряжения, который ощущался ещё долго после того, как она покидала помещение. Многие восхищались ею, видя в ней воплощение силы, которой им самим так не хватало. Многие ненавидели, завидуя её положению и той власти, которую она имела. Но и те, и другие признавали одно: с этой женщиной шутки плохи.

Она была воплощением власти, которая не нуждается в громких словах, потому что само её присутствие говорило громче любых угроз. И в этом молчаливом величии было нечто, заставлявшее даже самых дерзких склонять головы.

Но внутри неё происходило нечто, чего не замечал никто, даже самые проницательные наблюдатели, посвятившие свою жизнь изучению человеческих душ. Усталость. Глубокая, вязкая, изматывающая усталость, которая накапливалась годами, словно вода в подземном резервуаре, капля за каплей, день за днём, и теперь, после всех последних событий, грозила вырваться наружу, сметая все тщательно возведённые укрепления самоконтроля, которые она строила годами с упорством каменщика, возводящего крепость. Алиса чувствовала, что ей нужна передышка.

Не та передышка, которую можно получить, проведя вечер в одиночестве за бокалом вина или отменив пару визитов. Нет, это была другая усталость — усталость души, а не тела. Ей нужно было уехать из столицы, покинуть этот душный мир интриг и притворства, где каждый жест был рассчитан, каждое слово взвешено, каждая улыбка отрепетирована перед зеркалом. Ей нужно было вернуться туда, где она когда-то была другой. Или, по крайней мере, попытаться вспомнить, какой она была до того, как превратилась в Ледяную Герцогиню. Она сама не до конца понимала, зачем ей это нужно, но какое-то внутреннее чутьё, безошибочно подсказывавшее ей правильные решения все эти годы, настойчиво твердило, что пришло время вернуться к истокам. Время задать вопросы, которые она слишком долго откладывала. Время заглянуть в прошлое, чтобы понять настоящее. Она чувствовала, что достигла предела, за которым начинается пустота, и чтобы не упасть в эту пустоту, ей нужно было найти опору. И эта опора, как подсказывало ей сердце, находилась там, где всё началось.

Решение созрело внезапно, но, как всё, что делала Алиса, было тщательно продумано. Она не позволяла себе действовать под влиянием порыва, не взвесив предварительно все возможные последствия, не просчитав каждый шаг, не предусмотрев каждую случайность. Она объявила о своём намерении посетить родовые владения, сославшись на необходимость проверить состояние дел и отдохнуть от столичной суеты.

Формулировка была безупречна: она звучала достаточно естественно, чтобы не вызвать подозрений, и в то же время достаточно неопределённо, чтобы не порождать лишних вопросов. Никто не удивился этому решению. Многие аристократы время от времени покидали двор, чтобы навестить свои поместья, убедиться в том, что управляющие не разворовывают доходы, и насладиться тишиной сельской жизни, которая, как известно, лучше всего восстанавливает душевное равновесие и возвращает человеку способность здраво мыслить. Но никто не знал истинной причины, по которой Алиса вдруг решила отправиться в путь.

А причина была проста: ей нужно было найти ответы на вопросы, которые мучили её уже давно, которые преследовали её в бессонные ночи, когда она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и размышляя о своей жизни. Вопросы, ответы на которые могли храниться лишь в одном месте — в старом родовом замке, где прошло её детство и где, как она подозревала, скрывалась тайна, способная изменить её понимание самой себя. Она чувствовала, что этот замок — не просто груда камней, а хранилище памяти её рода, и эта память может открыться ей, если только она осмелится заглянуть в неё.

Путешествие заняло три дня. Три долгих дня, наполненных монотонным стуком копыт, покачиванием кареты и бесконечной сменой пейзажей за окном, которые мелькали перед глазами, словно картинки в волшебном фонаре. Алиса предпочла бы ехать верхом, чтобы чувствовать ветер в лицо и свободу движения, чтобы ощущать себя не пассажиром, а всадницей, управляющей своей судьбой, но статус герцогини не позволял ей таких вольностей. Она должна была сохранять видимость достоинства даже в дороге, даже наедине с самой собой. Поэтому она сидела в карете, обитой тёмно-бордовым бархатом, и смотрела на проплывающие мимо леса, поля, деревни и реки, погружённая в свои мысли, которые текли так же медленно, как и время в этой дороге. Временами она доставала книгу, но не могла сосредоточиться на чтении: строки расплывались перед глазами, а мысли снова и снова возвращались к дневнику, который ей ещё только предстояло найти.

Она чувствовала, что едет не просто в родовое поместье, а к какой-то важной вехе своей жизни. Это ощущение было сродни тому, которое испытывает путник, приближающийся к перекрёстку, за которым начинается неизведанная дорога. И эта дорога, как подсказывало ей сердце, могла привести её к чему-то великому. Или к чему-то ужасному. Но в любом случае, она не могла свернуть с неё.

Замок де Вальмонт стоял на вершине скалистого холма, возвышающегося над долиной, по которой извивалась узкая река, серебрившаяся в лучах заходящего солнца, словно змея, сбросившая старую кожу и явившая миру свою новую, блестящую чешую. Это было древнее сооружение, возведённое ещё в те времена, когда королевство было раздроблено на десятки враждующих княжеств, и каждый владетель стремился укрепить свои владения как можно надёжнее, чтобы защититься от набегов соседей и восстаний собственных крестьян, всегда готовых подняться против своих господ.

Стены замка, сложенные из серого камня, поросшего мхом и лишайником, были толщиной в несколько локтей, а башни, увенчанные островерхими крышами, вздымались к небу, словно копья, готовые пронзить облака и достать до самого Божьего престола. Замок пережил множество осад, пожаров и перестроек, но сохранил свою суровую, мрачную красоту, которая производила неизгладимое впечатление на каждого, кто видел его впервые. Он не был похож на изящные резиденции южных аристократов с их лепниной, фонтанами и садами, где каждый куст был подстрижен в форме зверя или птицы. Нет, это была цитадель, крепость, созданная для войны и выживания, для того, чтобы выдерживать удары судьбы и не сдаваться. И в то же время в ней было что-то завораживающее, что-то, что заставляло сердце биться чаще при одном лишь взгляде на эти неприступные стены, на эти башни, пронзающие небо, на эти узкие окна-бойницы, из которых когда-то лили кипящее масло на головы врагов. Это был замок-воин, замок-страж, замок-хранитель, и Алиса, глядя на него, чувствовала, что она — часть этой истории, часть этой силы, часть этой несгибаемой воли.

Алиса прибыла сюда на исходе третьего дня пути, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, а длинные тени от башен ложились на долину, словно гигантские пальцы, тянущиеся к реке, чтобы схватить её и удержать на месте. Её карета, запряжённая четвёркой лошадей, медленно поднималась по извилистой дороге, ведущей к воротам, и Алиса, глядя в окно на приближающийся замок, чувствовала, как в её груди поднимается странное, почти забытое чувство. Это было нечто среднее между ностальгией и тревогой, между радостью возвращения и страхом перед неизвестностью.

Она не была здесь более десяти лет, с тех пор как покинула замок после смерти мужа, чтобы начать новую жизнь в столице. И теперь, возвращаясь, она не знала, что найдёт здесь. Воспоминания? Тайны? Или лишь пустые стены, хранящие эхо давно ушедших голосов? Она знала, что этот замок хранит множество секретов, но была ли она готова к тому, чтобы узнать их? Этот вопрос не давал ей покоя, пока карета, наконец, не остановилась у массивных ворот, окованных железом, на котором виднелись следы ржавчины, словно шрамы на лице старого воина.

Управляющий, пожилой человек по имени Жак, встретил её у ворот с поклоном, в котором было больше почтения, чем она ожидала. Он служил роду де Вальмонт уже более сорока лет и знал Алису ещё ребёнком, помнил её тоненькой, бледной девочкой с испуганными глазами, которую привезли в этот замок после свадьбы со старым герцогом.

Его лицо, изборождённое морщинами, выражало искреннюю радость, смешанную с лёгкой настороженностью. Он видел, как она изменилась, и эта перемена поражала его до глубины души. Он помнил её совсем другой — юной, тихой, немного испуганной девочкой, которая вздрагивала от каждого громкого слова и не осмеливалась поднять глаза на своего супруга. Теперь же перед ним стояла женщина, о которой ходили легенды, женщина, одно имя которой заставляло трепетать самых могущественных людей королевства, женщина, чей взгляд мог заморозить даже самого отчаянного смельчака.

Жак чувствовал, что за эти годы Алиса изменилась до неузнаваемости, и эта перемена одновременно восхищала и пугала его. Он не знал, как вести себя с ней, и потому держался почтительно, но сдержанно, стараясь не сказать ничего лишнего. Он провёл её через внутренний двор, вымощенный крупными каменными плитами, между которыми пробивалась трава, в главный зал, где в огромном камине уже пылал огонь, разгоняя сырость, пропитавшую стены за долгие годы отсутствия хозяйки. Замок, казалось, оживал с её приездом: слуги сновали по коридорам, зажигая свечи, проветривая комнаты, расстилая свежее бельё на кроватях, и их суета напоминала муравейник, потревоженный палкой. Но Алиса, несмотря на всю эту суету, ощущала странную пустоту, которая, казалось, исходила от самих стен. Эти стены помнили многое. И они ждали её. Ждали, чтобы поведать ей свои тайны.