Читать книгу: «Депрессия - Дар Пустоты»

Глава 1. Пустота

Дождь закончился ещё до рассвета, но город так и не просох. Влага висела в воздухе, оседала на каменных стенах, пропитывала одежду и, казалось, проникала под самую кожу, смешиваясь там с той вечной сыростью, что давно поселилась в костях. Дмитрий шел по мостовой, и его шаги звучали глухо, словно он ступал не по твердому булыжнику, а по толстому слою мокрого пепла. Каждый шаг отдавался в груди тупым эхом, как будто сама земля нехотя принимала его вес, спрашивая: зачем ты идешь, зачем ты вообще еще двигаешься, если внутри тебя давно уже все остановилось? Он не знал ответа. Вернее, знал, но этот ответ был таким же серым и бессмысленным, как и все вокруг. Он шел, потому что не мог не идти. Потому что остановиться значило бы признать, что он окончательно проиграл, а на это у него не осталось даже сил.

Город, который он когда-то знал, город, который он охранял, стоя на крепостной стене в ледяные зимние ночи, город, который он потом описывал в бесконечных реестрах, пересчитывая каждую бочку сельди и каждый мешок зерна, теперь был для него лишь лабиринтом из серых фасадов, уходящих в такое же серое, низкое небо. Дома из потемневшего от сырости камня теснились друг к другу, как старые, измученные жизнью люди, ищущие тепла и не находящие его. Из печных труб поднимались тонкие, вялые струйки дыма, которые тут же растворялись в промозглом воздухе, не в силах подняться выше. Окна, затянутые мутной слюдой или забранные деревянными ставнями, смотрели на улицу слепыми, равнодушными глазами. Этот город, как и сам Дмитрий, существовал, а не жил. Он дышал, но каждый вздох давался ему с трудом, как больному старику, доживающему последние дни. И в этом было странное, горькое родство. Дмитрий чувствовал, что он и этот город — одно целое. Два пустых сосуда, из которых давно вылили все содержимое.

Цвета ушли из мира в тот день, когда ушла Анна. Сначала — яркие, кричащие: лазурь ее платья, золото ее волос, алый румянец на щеках, когда она смеялась над его неуклюжими комплиментами. Эти цвета погасли сразу, в один миг, как гаснут свечи, задутые резким порывом ветра, оставив после себя лишь черноту и едкий запах дыма. А потом, медленно, неотвратимо, как умирает свет заката, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но его последние, багровые отблески еще цепляются за облака, начали тускнеть и все остальные оттенки. Зелень деревьев стала серой. Синева неба — пепельной. Даже кровь на разбитой губе, которую он видел в зеркале после одной из тех ночей, когда напивался до беспамятства, казалась ему не алой, а какой-то буро-коричневой, как старая ржавчина. Мир превратился в бесконечную, плоскую гравюру, выполненную в тонах золы, свинца и сырой земли. И в этой гравюре не было места ни надежде, ни радости, ни даже простому человеческому теплу.

Он помнил тот день до мельчайших подробностей, хотя прошло уже, наверное, полгода. Или год. Время в его состоянии текло странно, то растягиваясь в бесконечность, то сжимаясь в один невыносимо долгий миг. Он помнил, как вернулся домой после долгой смены в канцелярии. Помнил, как открыл дверь и сразу понял, что что-то не так. Не было запаха еды, который Анна обычно готовила к его приходу. Не было ее тихого напевания, которое он слышал еще с лестницы. Была только тишина. Та самая тишина, которая теперь стала его постоянным спутником. И записка на столе. Маленький, небрежно вырванный из какой-то тетради клочок бумаги. «Прости, я больше не могу». Всего пять слов. Пять слов, которые перечеркнули всю его жизнь.

Он не винил ее. В этом-то и была самая страшная мука. Он понимал, почему она ушла. Он сам стал невыносим. Его работа писаря, на которую он перешел после травмы, полученной при задержании контрабандистов, высасывала из него все соки. Он приходил домой выжатым, как лимон, пустым, как выеденная изнутри раковина. Он перестал смеяться, перестал разговаривать, перестал замечать ее. Он жил в каком-то полумраке, механически выполняя свои обязанности, механически принимая пищу, механически ложась спать. Анна пыталась достучаться до него. Она устраивала ужины при свечах, таскала его в театр, читала ему вслух книги. Но он был глух. Не потому что не хотел ее слышать, а потому что уже не мог. Его душа, его внутренний слух, его способность чувствовать — все это атрофировалось, как мышцы у человека, прикованного к постели. Он стал живым мертвецом, и она, в конце концов, не выдержала соседства с трупом. Она ушла, чтобы спасти себя. И он не мог ее за это осудить.

Но от этого понимания было не легче. Наоборот, оно делало боль еще острее. Потому что винить он мог только себя. И он винил. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Он прокручивал в голове их последние разговоры, искал момент, когда все пошло не так, и находил десятки таких моментов. Вот он отмахнулся от ее вопроса. Вот он забыл про годовщину. Вот он промолчал, когда она плакала. Каждое воспоминание было как удар ножом, но он не отворачивался. Он смотрел прямо на лезвие и даже слегка наклонялся вперед, чтобы удар пришелся точнее. Это была его епитимья, его самобичевание, его способ хоть как-то наказать себя за то, что он разрушил единственное хорошее, что у него было.

Люди, попадавшиеся ему навстречу, — разносчики с тележками, нагруженными подгнившими овощами и черствым хлебом, торопливые приказчики с восковыми лицами и бегающими глазами, женщины, кутающиеся в шали так, словно хотели спрятаться от всего мира, — скользили по нему равнодушными взглядами. Они не узнавали его. Да он и сам себя не узнавал бы. Когда-то он был Дмитрием, Дима, стражником с прямой спиной и ясным взглядом, чья твердая рука и спокойный голос внушали если не уважение, то уверенность. Он был тем, к кому подходили за помощью, тем, кто мог разнять дерущихся пьяниц и успокоить испуганного ребенка. Он был надежным. И это слово, как он теперь понимал, было лучшей характеристикой, о которой только можно мечтать. Потом его перевели в писцы — знание грамоты и умение логически мыслить ценились в городской канцелярии выше, чем умение махать мечом. И он стал Дмитрием-писарем, аккуратным и дотошным, который глох над пергаментами, пересчитывая налоги и записывая жалобы. Эта работа не приносила ему радости, но давала ощущение нужности, а это было важно. Тогда было важно. Теперь же не осталось ничего. Просто оболочка. Пустой футляр, из которого вынули самую суть — цель. Осталась лишь боль, но и она со временем притупилась, превратившись в тупую, ноющую пустоту, разлитую в груди, как холодная ртуть.

Он сам не знал, зачем идет сюда. Эта мысль, как заноза, сидела где-то на периферии сознания, но он не давал ей оформиться в нечто конкретное. Ноги несли его, а разум, уставший от бесконечного самоанализа, просто следовал за ними, как послушный пес. Алтарь Забвения. Место, куда, по слухам, стекались отчаявшиеся. Место, о котором шептались в тавернах, но о котором не говорили в приличных домах. Место, которое вызывало у одних суеверный страх, у других — скептическую усмешку, а у третьих — тайную, стыдливую надежду. Древние камни, помнящие, как говорили, времена, когда сами боги ходили по земле, когда реки текли молоком, а деревья плодоносили круглый год. Одни верили, что там можно избавиться от боли, просто оставив ее у подножия, как старую, изношенную одежду, которую жалко выбросить, но и носить уже невозможно. Другие — что там можно отдать саму память, а вместе с ней и сердце, и тогда наступит блаженное небытие, вечный сон без сновидений. Третьи и вовсе утверждали, что Алтарь — это врата, и те, кто проходит через них, обретают силу, о которой простые смертные не смеют и мечтать. Дмитрий не верил ни во что. Ни в богов, ни в демонов, ни в силу древних реликвий. Вера — это чувство, а он уже давно ничего не чувствовал. Вера — это надежда, а надежда умерла в нем в тот самый день, когда он прочитал записку Анны. Но оставалась привычка. Привычка что-то делать, когда не знаешь, что делать. Привычка двигаться, даже когда не видишь смысла в движении. Он шел к Алтарю, как ходят на могилу к близкому человеку, понимая, что это не вернет его к жизни, но все равно повинуясь неумолимому ритуалу, заложенному где-то глубоко в подкорке.

Тропа, ведущая за городскую черту, становилась все уже и разбитее. Булыжник сменился утоптанной глиной, перемешанной с прелыми листьями, а та — едва заметной тропинкой, петляющей среди одичавших зарослей. Дома, сначала просто бедные и кривоватые, постепенно превращались в развалины, а затем и вовсе исчезли, уступив место покосившимся заборам и заросшим сорняками пустырям. Воздух здесь был другим. Он был тяжелее, гуще, словно пропитанный какой-то древней, застоявшейся печалью. Даже звуки города — крики торговцев, скрип телег, лай собак — доносились сюда приглушенными, искаженными, как будто проходили через толстый слой ваты. Дмитрий шел, и ему казалось, что он спускается не по тропе, а по спирали, все глубже и глубже погружаясь в какое-то особое, отделенное от остального мира пространство. Ветви одичавших яблонь и груш тянулись к нему, как скрюченные пальцы нищих, цеплялись за плащ, оставляли на ткани мокрые следы, похожие на слезы. Где-то в стороне, за плотной стеной кустарника, журчала вода — должно быть, там протекал ручей, превратившийся после дождей в бурный поток. Но журчание это было каким-то тревожным, неровным, как сбивчивое дыхание.

Наконец, впереди показался холм, поросший колючим кустарником и жесткой, пожухлой травой. И на его вершине — неровный круг из черных, будто оплавленных, мегалитов. Эти камни, каждый высотой в два человеческих роста, стояли не вертикально, а под странными, пугающими углами, как будто их вонзили в землю неведомые силы, а потом время и непогода искривили их, согнули, сломали. Поверхность камней была покрыта глубокими трещинами и бороздами, в которых скапливалась дождевая вода, поблескивающая в скудном свете, как жидкая ртуть. Алтарь представлял собой не величественное строение, а грубый, низкий камень, установленный в центре круга, с выбитым на его поверхности желобом для… чего-то. Для жертвоприношений? Для вина? Для слез? Дмитрий не знал. Он впервые был здесь так близко.

У подножия холма стояла тишина, но наверху, среди камней, эта тишина сгущалась, становилась физически ощутимой, давила на уши, как толща воды. Не пели птицы, не стрекотали насекомые. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной, боясь потревожить покой древних гигантов. Воздух здесь был неподвижен, холоден и тяжел, как вода в глубоком колодце. Дмитрий ступил в круг, и его шаги по утрамбованной, мертвой земле прозвучали неестественно громко. Звук этот был каким-то плоским, сухим, лишенным эха, словно сама земля отказывалась его отражать. Он остановился перед Алтарем. Камень был холодным. Он не излучал ни силы, ни древней магии, ни проклятия. Просто камень. И это было самым страшным. Он пришел сюда в надежде… на что? Он и сам не мог сформулировать. На вспышку, на чудо, на какое-то знамение, которое разбило бы его апатию, встряхнуло бы его, заставило бы снова почувствовать. Пусть даже боль, пусть даже отчаяние, но хоть что-то. Хоть какой-то знак, что мир не окончательно оглох и ослеп, что в нем еще есть место для чего-то, кроме этой бесконечной, всепоглощающей серости. Но перед ним был лишь мертвый камень, такой же пустой изнутри, как и он сам.

Дмитрий опустился на колени прямо в холодную, сырую землю. Его колени тут же промокли, но он не обратил на это внимания. Физический дискомфорт был для него чем-то далеким, почти нереальным, как боль, которую испытывает человек под действием сильного обезболивающего. Он не молился. Он не знал, к кому и как обращаться. Все молитвы, которые он когда-либо слышал, казались ему пустыми, заученными фразами, лишенными искренности. Он просто смотрел на шершавую поверхность Алтаря и думал о ней. Об Анне. Не о той Анне, что ушла, собрав вещи и оставив на столе короткую записку, а о той, что была до этого. О той, что смеялась, запрокидывая голову, когда он читал ей дурацкие стихи из дешевых сборников, купленных у уличных торговцев. О той, что клала свою маленькую ладонь в его широкую ладонь, и их пальцы переплетались, как виноградные лозы. О той, чей голос по утрам был для него лучшим лекарством от всех невзгод, чей запах — смесь лаванды и свежего хлеба — он мог бы узнать из тысячи. Он думал о ней, и боль, которая, как он думал, превратилась в тупое ничто, вдруг ожила. Она не пронзила его кинжалом, нет. Она стала разрастаться изнутри, как ледяной цветок, распуская свои острые лепестки в легких, в сердце, в горле. Он не мог дышать. Каждый вдох давался с трудом, как будто воздух стал вязким, превратился в кисель. Он закрыл глаза.

— Забери это, — прошептал он, не узнавая собственного голоса. Хриплый, сломанный шепот, который вырвался из его горла, как воздух из пробитого кузнечного меха. — Прошу. Забери эту боль. Забери воспоминания. Забери меня всего, если нужно. Я не хочу больше существовать. Я хочу либо жить, либо умереть. Но не так. Не в этой… пустоте.

Его голос сорвался, и последнее слово утонуло в давящей тишине. Он стоял так, на коленях, с закрытыми глазами, ожидая… чего? Он не знал. Возможно, удара молнии. Возможно, райского пения. Возможно, ледяного прикосновения смерти. Возможно, хотя бы какого-то шороха, какого-то знака, что его услышали. Но ничего не произошло. Тишина. Глухая, всепоглощающая, насмехающаяся над его жалким порывом. Мир оставался таким же равнодушным, как и прежде. Алтарь молчал. Камни молчали. Небо молчало. Дмитрий глубоко вздохнул, чувствуя, как ледяной цветок в груди сжимается в тугой, болезненный ком, и начал медленно подниматься. Он чувствовал себя дураком. Последним, отчаявшимся дураком, который притащился на край света, чтобы поговорить с камнем. Что он себе вообразил? Что древние боги снизойдут до него? Что камень оживет и заговорит? Какая глупость. Какая невыносимая, унизительная глупость.

И в этот момент мир треснул.

Это не было звуком, нет. Это было похоже на то, как если бы полотно реальности, на котором нарисован этот серый холм, эти черные камни, это бесконечное небо, вдруг разорвалось где-то за его спиной. Дмитрий не слышал этого, но почувствовал — всем своим существом, каждой клеткой, каждым нервом. Это было похоже на то, как если бы в душной, герметично закрытой комнате внезапно распахнули окно, и в него ворвался ураганный ветер. И в эту трещину, расширяясь и набирая мощь, хлынул поток. Не вода, не огонь, не воздух. Поток чистого, концентрированного чувства. Чужого. Дмитрий пошатнулся, рефлекторно вскинув руки к голове, но это не помогло. Оно не шло через уши или глаза. Оно проникало отовсюду сразу, вплавляясь в его сознание, как раскаленный металл в воск.

Сначала это было похоже на оглушительный рев толпы. Нескладный, хаотичный, сводящий с ума. Гнев. Резкий, обжигающий, застилающий глаза красной пеленой. Он принадлежал старику-ростовщику, который прямо сейчас, в своей лавке в двух кварталах отсюда, смотрел на разбитую вазу. Вазу из синего стекла, привезенную из-за моря, стоившую целое состояние. Вазу, которую он так любил, которой так гордился. И этот гнев тут же сменился страхом. Липким, холодным, от которого сводит живот. Страх молодой служанки, которая эту вазу разбила и теперь ждала наказания. Дмитрий видел ее — худенькую девчонку с огромными, полными слез глазами, прижавшуюся к стене, втянувшую голову в плечи, ожидающую удара. И он чувствовал ее страх. Не просто понимал, а именно чувствовал — как волну холода, прокатывающуюся по спине, как дрожь в коленях, как тошноту, подкатывающую к горлу. Крики, мольбы, ругательства — все это ворвалось в голову Дмитрия одновременной какофонией, в которой он не мог различить ни одного отдельного голоса. Это был хаос. Первозданный, всепоглощающий хаос чужих эмоций.

Он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Перед глазами все плыло, реальность искривлялась, как отражение в кривом зеркале. Он видел не только серые камни Алтаря. Он видел внутренности домов, лица людей, искаженные гримасами эмоций, сцены их жизни, проносящиеся перед ним, как картинки в калейдоскопе. Вот купец, пересчитывающий монеты, и его жадность — липкая, сладковатая, отдающая медью. Вот жена, наблюдающая за мужем, который пялится на проходящую мимо молодку, и ее ревность — жгучая, едкая, как кислота. Вот ребенок, получивший в подарок деревянную лошадку, и его радость — чистая, звенящая, как колокольчик. И поверх всего этого — бесконечный, удушающий, как плотный туман, страх. Страх перед будущим, страх перед властями, страх перед болезнью, страх перед голодом, страх перед одиночеством. Город, весь город в радиусе мили, извергал из себя свои чувства, и все они вливались в Дмитрия, как в пустой, предназначенный именно для этого сосуд.

Он закричал. Вернее, попытался закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Он обхватил голову руками, пытаясь сжать ее, чтобы она лопнула, лишь бы это прекратилось. Чужие эмоции терзали его, разрывали на части, смешивались в его собственном сознании, порождая невообразимый хаос. Гнев ростовщика смешался с ужасом служанки, и эта гремучая смесь взорвалась в нем, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Радость ребенка впиталась в тоску вдовы, и этот контраст был настолько мучителен, что из глаз Дмитрия брызнули слезы. Он не знал, кто он. Он не знал, где он. Он был лишь точкой, в которую сошлись миллионы чужих жизней, чужих болей, чужих желаний. Он умирал. Не физически, нет. Его «я», его личность, его собственная, выстраданная пустота растворялась в этом безумном потоке, как песчинка в океане шторма. Он переставал быть Дмитрием. Он становился всем и ничем одновременно. Он был стариком, оплакивающим свою разбитую вазу. Он был девочкой, дрожащей от страха. Он был купцом, предвкушающим барыш. Он был женой, терзаемой ревностью. Он был всеми. И это было невыносимо.

Паника захлестнула его с головой. Он перестал понимать, где верх, где низ, где его руки, а где ноги. Он был лишь агонизирующим сгустком нервов, по которому проносились разряды чужой энергии. Он чувствовал тошноту, подступающую к горлу, но даже это ощущение было не его, а какого-то пьяницы, которого выворачивало наизнанку в подворотне. Он чувствовал острую боль в боку — это у какого-то подмастерья лопнул старый шрам. Он чувствовал щекотку — это молодая мать играла со своим младенцем. Все эти ощущения накладывались друг на друга, смешивались, создавая невообразимую, сводящую с ума какофонию. Дмитрий цеплялся за сознание, как утопающий цепляется за обломок мачты, но волны чужих эмоций разбивали его пальцы, утягивая все глубже в пучину безумия.

«Стоп!» — мысль, пронзившая хаос, как луч света. «Остановись!» — приказал он себе. И в этом приказе было столько отчаяния, столько последней, животной воли к выживанию, что на один краткий миг поток ослабил свою хватку. Дмитрий не мог его остановить, но он мог попытаться управлять им. Он не мог заткнуть уши, но он мог попытаться расслышать в этом хоре один-единственный голос. Как в шумной таверне, где кричат десятки людей, можно вдруг услышать слова собеседника, сидящего напротив, если сосредоточиться на его губах, на его голосе, на его дыхании. Дмитрий должен был найти в этом океане крика островок тишины. Должен был. Иначе — безумие.

Он перестал бороться с течением. Он заставил себя расслабиться, перестать цепляться за собственное «я» и просто… слушать. Это было самое трудное решение в его жизни. Отказаться от сопротивления, отдать себя потоку, позволить ему нести себя, как щепку, надеясь, что течение вынесет его к спокойной воде, а не разобьет о скалы. И постепенно, сквозь рев и какофонию, он начал улавливать отдельные ноты. Он старался отфильтровать грубые, яркие, кричащие эмоции — гнев, страх, похоть, жадность. Они были самыми сильными, но и самыми пустыми. Они оглушали, но не несли в себе никакой глубины. Они были как удары молота по наковальне — громкие, но лишенные смысла. Он искал что-то тихое. Что-то, что не кричало, а шептало. Что-то, что не требовало немедленного действия, а просто существовало, разлитое во времени, как запах старых книг в библиотеке. Он искал что-то созвучное его собственной боли. Что-то, что отозвалось бы в его пустоте, как эхо в пустом зале.

И он нашел это.

Это была не мысль. Это было ощущение. Тихая, глубокая, как омут, печаль. Она была настолько спокойной и всеобъемлющей, что казалась не просто эмоцией, а самим состоянием бытия. Она не металась, не кричала, не требовала. Она просто была, разлитая в пространстве, как тихий свет луны, просачивающийся сквозь облака. Это была скорбь человека, который не рвет на себе волосы и не бьется в истерике, а просто несет свою ношу, день за днем, год за годом, уже не надеясь на избавление. В ней не было надежды. Не было отчаяния. В ней была только… усталость. Такая же глубокая и бесконечная, как и та пустота, что Дмитрий носил в себе. Эта печаль не была острой, не была жгучей. Она была старой, застарелой, как боль в давно сросшемся переломе, которая напоминает о себе только в сырую погоду. Но именно в этой ее тихости, в ее смирении, в ее покорности судьбе было что-то невероятно притягательное. Дмитрий почувствовал родство с этой печалью. Как будто он нашел кого-то, кто говорил на том же языке боли, что и он сам.

Он ухватился за эту тихую печаль, как за якорь. Он сосредоточился на ней, пытаясь понять, откуда она исходит, кто ее носитель. Остальной шум начал постепенно отступать. Он не исчез совсем, но стал фоном, приглушенным гулом, похожим на шум далекого прибоя. А тихая печаль, наоборот, становилась все отчетливее. Он видел ее. Не глазами, но каким-то внутренним зрением, которое открылось в нем, как третий глаз. Он видел тусклый свет сальной свечи, дрожащий на сквозняке. Руки, сложенные на коленях, — морщинистые, с набухшими венами, с обкусанными ногтями. Морщины, избороздившие лицо, — глубокие, как русла пересохших рек. И глаза, полные невыплаканных слез. Такие глаза бывают у людей, которые выплакали все слезы, какие у них были, и теперь смотрят на мир с тихой, всепонимающей грустью.

Женщина. Пожилая женщина, сидящая у окна в маленькой, бедно обставленной комнате. Дмитрий видел эту комнату так ясно, как будто сам находился в ней. Голые стены, покрытые пятнами сырости. Узкая кровать с грубым шерстяным одеялом. Деревянный стол, на котором стоит глиняная кружка с остывшим травяным отваром. И окно, большое, занимающее почти всю стену, выходящее на серую, мокрую улицу. Она сидела на стуле у этого окна, смотрела на серые дома, на прохожих, но ее взгляд был обращен внутрь себя. Она не видела улицы. Она видела свою жизнь, проплывающую перед ее мысленным взором, как отражение в мутной воде. Она вспоминала. Вспоминала молодость, когда трава была зеленее, а небо — синее. Вспоминала смех — свой собственный, звонкий, беззаботный. Вспоминала весеннее солнце, которое пригревало так ласково, что хотелось петь. Вспоминала мужа, который ушел на войну и не вернулся. Его лицо, его руки, его голос. Она помнила все это с такой ясностью, как будто это было вчера. Вспоминала сына, который уехал в столицу и не пишет уже три года. Вспоминала, как он, еще мальчишкой, обещал забрать ее к себе, когда разбогатеет. Вспоминала дочь, которая умерла от лихорадки двадцать лет назад. Ее маленькое личико, ее слабый голосок, ее последний, едва слышный вздох. Ее жизнь была чередой потерь, и единственное, что у нее осталось, — это ее тихая, застарелая печаль, которая стала для нее чем-то вроде привычного, почти родного одеяла. Она не жаловалась. Она просто сидела и ждала. Чего? Смерти? Избавления? Возвращения сына? Она не знала. Да и не важно это было. Важно было только то, что она чувствовала. И это чувство, тихое, глубокое, всеобъемлющее, было сейчас единственным, что удерживало Дмитрия от падения в бездну безумия.

Дмитрий чувствовал эту женщину. Он чувствовал ее тоску по дочери, такую острую, что хотелось выть, но притупившуюся за двадцать лет, как лезвие старого ножа. Он чувствовал ее беспокойство за сына, которое она гнала от себя, боясь накликать беду. Он чувствовал ее одиночество, такое полное и безграничное, что оно было сродни его собственному. И на фоне этого одиночества его боль по Анне показалась ему… нет, не меньше. Не меньше. Но понятнее. Он вдруг увидел, что не один в своем страдании. Что через эту боль проходят все. Что каждый человек, идущий по улице, несет в себе свою собственную, сокровенную рану. И это понимание, как ни странно, принесло ему первое, едва заметное облегчение. Как будто он, сам того не желая, разделил свою ношу с кем-то другим. Или, наоборот, взял на себя часть чужой ноши. В этом было что-то пугающее, но в этом же было и что-то освобождающее.

Поток чужих эмоций, все это время терзавший его, начал замедляться. Он все еще ощущал его, как холодное течение у своих ног, но оно больше не захлестывало его с головой. Дмитрий смог, наконец, открыть глаза. Он все еще стоял на коленях перед Алтарем. Камни вокруг него были теми же черными, мертвыми глыбами. Серое небо висело над головой. Но мир изменился. Он снова обрел объем, но не цвет. На смену гравюре пришла… карта. Живая, пульсирующая карта эмоционального ландшафта города. Он все еще чувствовал его. Всех его обитателей. Их радости, их тревоги, их мелочные страхи и великие надежды. Это было похоже на то, как если бы ему в голову вставили сложный прибор, улавливающий малейшие колебания человеческих душ. И с его помощью он мог видеть то, что скрыто от глаз остальных. Он мог видеть невидимое. Слышать неслышимое. И это знание, это новое чувство, пугало его до дрожи. Но в то же время оно давало ему нечто, чего у него не было уже очень давно. Оно давало ему цель. Пока еще смутную, неоформленную, но все же цель. Понять, что с ним произошло. Научиться управлять этим даром. Или проклятием. И, возможно, найти способ избавиться от него.

Он медленно, неуверенно поднялся на ноги. Голова кружилась, но это была уже не паника, а лишь легкое головокружение после пережитого шторма. Тело слушалось плохо, мышцы дрожали от напряжения, как будто он только что пробежал несколько миль. Он сделал шаг, и его качнуло. Он знал, что в городе, в трех улицах к северу, сейчас ссорятся супруги, и их взаимное раздражение он ощущал как горьковатый привкус во рту. Он знал, что в порту пьяный матрос бьет кулаком по стене таверны, и его отчаяние отзывалось тупой болью в костяшках пальцев. Он знал, что в богатом особняке на холме девушка пишет любовное письмо, и ее сладкое, трепетное волнение отдавалось в груди, как порхание бабочек. Он знал все. И это знание было невыносимым. Но он также знал, что может это контролировать. Сфокусировавшись на тихой печали старухи, он создал барьер, который приглушал остальной шум. Он понял, что ключ к выживанию с этим даром (или проклятием, как это правильно назвать?) — в избирательности. В умении слушать одного, не слыша тысячи. В умении чувствовать чужую боль, не растворяясь в ней. Это будет трудно. Очень трудно. Но это возможно. Он уже сделал первый шаг. Он нашел свой якорь. Теперь нужно было научиться не терять его.

Дмитрий глубоко вздохнул. Холодный, влажный воздух наполнил легкие. Он пах прелой листвой, мокрой землей и чем-то еще, чем-то древним и тревожным. Он посмотрел на Алтарь. Все тот же мертвый камень. Ни свечения, ни знамения. Только теперь он знал, что его молитва была услышана. Не богами, нет. Чем-то более древним и безразличным. Он просил избавления от боли, а получил способность чувствовать боль всех остальных. Он просил пустоту, а ему дали переполненность. Его собственная пустота никуда не делась. Она все еще была там, в глубине его существа, как бездонный колодец. Но теперь он, парадоксальным образом, стал тем сосудом, который мог вместить в себя страдания всего города. Ирония судьбы. Злая, беспощадная ирония.

Он спустился с холма. Колючие кусты цеплялись за его плащ, но он не замечал. Его шаги были так же глухи, но в них появилась какая-то новая, неуверенная твердость. Он возвращался в город, который теперь знал о нем все, в то время как он сам не знал о нем ничего. Он шел и слушал. Слушал эхо чужих жизней. И впервые за долгое время в его груди, рядом с холодной пустотой, шевельнулось что-то, отдаленно похожее на интерес. Или на страх. Или на то и другое сразу. Но это было чувство. И оно принадлежало ему. Его собственное чувство. Не заимствованное, не пришедшее извне, а рожденное где-то глубоко внутри, в том самом колодце, который он считал мертвым. Это было похоже на первый робкий росток, пробивающийся сквозь толщу мертвой земли. Хрупкий, слабый, но живой. Дмитрий почти забыл, что такое чувствовать. И теперь, когда это ощущение вернулось, он испугался. Испугался, что оно снова исчезнет. Испугался, что не сможет его удержать. Но оно не исчезало. Оно пульсировало где-то в груди, как второе сердце, напоминая о том, что он еще не окончательно мертв.

Он шел по мокрым улицам, и город раскрывался перед ним, как книга, написанная на языке, который он только начал понимать. Каждый прохожий был не просто фигурой, а целым миром, полным криков и шепота. Миром, в котором кипели страсти, разбивались сердца, рождались надежды и умирали мечты. И Дмитрий, бывший стражник, бывший писарь, а ныне — человек, взломавший собственную душу, шел сквозь эту бурю, стараясь не утонуть. Он искал не избавления. Теперь он искал ответ на вопрос, который еще не успел сформулировать. Он искал источник того тихого, спокойного отчаяния, которое стало его спасением. Он искал старуху у окна. Возможно, она была единственной, кто мог понять, что с ним произошло. А, возможно, она была просто первой зацепкой в этом новом, пугающем мире чувств, где он был и гостем, и узником. Но он должен был ее найти. Просто потому, что она была его единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. Его якорем. Его компасом в этом океане чужих эмоций.

Дождь начался снова. Мелкий, противный, он сыпал с неба, как мелкая крупа, застилая улицы полупрозрачной пеленой. Дмитрий поднял воротник плаща и ускорил шаг. Капли барабанили по капюшону, стекали по лицу, но он не обращал на них внимания. Его сознание, все еще дрожащее после пережитого, было настроено на волну тихой печали. Он шел, ведомый этим чувством, как моряк, ведомый лучом маяка. Он не знал, что ждет его впереди. Но он знал, что назад дороги нет. Древний Алтарь, получивший его просьбу, дал ему ответ. И этот ответ был гораздо страшнее и сложнее, чем все, что Дмитрий мог себе вообразить. Он просил забвения. А получил — эхо. И это эхо теперь будет звучать в нем, не умолкая, до самого конца. Это было его проклятие. И, возможно, его шанс на искупление.

Где-то вдалеке, на самой границе его нового восприятия, раздался приглушенный, полный ужаса вскрик. И тут же оборвался, словно человеку заткнули рот. Дмитрий остановился как вкопанный. Его сердце, до этого бившееся в спокойном, почти умиротворенном ритме, пропустило удар. Этот вскрик был другим. В нем не было привычной палитры повседневных тревог. В нем не было ни гнева, ни обиды, ни ревности. В нем был чистый, незамутненный ужас. Предсмертный ужас. Ужас человека, заглянувшего в глаза самой смерти. Этот вскрик был подобен удару хлыста, рассекшему тишину его нового, эмоционального мира. Он был настолько сильным, настолько концентрированным, что на мгновение перекрыл все остальные сигналы. Дмитрий стоял посреди улицы, дождь стекал по его лицу, а он напряженно вслушивался в невидимый хор города, пытаясь снова поймать этот исчезнувший звук. Но все было тихо. Только эхо его собственного страха, смешавшись с тихой печалью старухи, отдавалось в висках частым, тревожным стуком. И это молчание было страшнее любого крика.

Дар пустоты, наполненный чужой жизнью, сделал свой первый шаг. И шаг этот вел его прямиком в сердце тьмы, о существовании которой он до этого момента даже не подозревал.

Глава 2. Иллюзия правды

С того самого момента, как мир Дмитрия сначала треснул по всем швам, разлетевшись на миллионы острых, ранящих осколков, а затем сросся заново, но уже в совершенно иной, пугающей и чуждой конфигурации, прошло ровно три дня, каждый из которых тянулся для него бесконечно, словно целая вечность, наполненная болью, страхом и отчаянными попытками понять природу того, что с ним произошло. Три мучительно долгих дня он жил с этим внезапно обрушившимся на него даром — или, быть может, проклятием, — и за это время успел возненавидеть его так же глубоко и сильно, как ненавидел собственную беспомощность, неспособность контролировать то, что теперь стало неотъемлемой частью его существа. Три дня он судорожно пытался понять, как с этим справляться, как не сойти с ума от постоянного напряжения, как не утонуть в том бесконечном, захлестывающем потоке чужих чувств, который обрушивался на него каждый раз, стоило ему только выйти на улицу и оказаться среди людей. И три дня он не находил ответа. Вернее, находил, но ответы эти были обрывочны, ненадежны, зыбки, как старые, прогнившие мостки, перекинутые через бурную, стремительную реку, готовую в любой момент смыть и мостки, и того, кто осмелился по ним пройти.

Он научился фокусироваться, концентрировать свое внимание на чем-то одном, отсекая лишний шум. Научился выстраивать некий ментальный барьер, отделяющий его от общей какофонии чужих эмоций, от этого бесконечного гула, который, казалось, исходил от каждого живого существа в этом городе. Но барьер этот был хрупким, нестабильным, как тончайшая яичная скорлупа, и рушился от малейшего внешнего толчка — от внезапного, пронзительного крика, раздавшегося где-то поблизости, от яркой вспышки сильной, неконтролируемой эмоции, от случайного, непреднамеренного прикосновения чужого плеча в толпе. Тогда поток снова захлестывал его с головой, лишая способности дышать, думать, существовать, и ему приходилось начинать все заново, судорожно цепляясь за знакомое, почти родное ощущение — за ту самую тихую, глубокую печаль старухи, которая стала его якорем, его единственной точкой опоры в этом безумном, перенасыщенном чужими страстями и страданиями мире.

Домой он не возвращался, хотя мысль о том, чтобы лечь в собственную постель и забыться хотя бы на несколько часов, казалась ему почти невыносимо соблазнительной. Комната, которую он снимал у вдовы старого перевозчика, хранила слишком много воспоминаний, слишком много призраков прошлого, которые теперь, когда его чувства были обострены до предела, казались почти осязаемыми, почти живыми. Анна не жила там с ним — она всегда приходила к нему, а не он к ней, словно не желая осквернять свое собственное жилище этой связью, — но каждый предмет в этой комнате был пропитан ее присутствием, ее запахом, ее теплом. Стул, на котором она сидела, расчесывая свои длинные, темные волосы, глядя на себя в маленькое, мутное зеркальце. Грубо сколоченный деревянный стол, за которым они пили горячий травяной чай, разговаривая о всяких пустяках и строя планы, которым не суждено было сбыться. Узкая, скрипучая кровать, на которой они проводили долгие, счастливые ночи, наполненные страстью, нежностью и шепотом признаний. Возвращаться туда означало бы добровольно лечь на раскаленные угли, снова и снова переживая ту невыносимую, разрывающую сердце боль, которую он с таким трудом заглушил, превратив в ледяную, мертвую пустоту. Дмитрий не был готов к этому. Не был готов снова открыть старые раны и позволить им кровоточить. Поэтому он снял крошечную, убогую каморку на самой окраине города, в старом, покосившемся доме, где воздух был пропитан запахом кислой капусты, плесени и старых, слежавшихся тряпок, где стены были настолько тонки, что он отчетливо слышал, как соседи ссорятся из-за денег, занимаются любовью с отчаянной, животной страстью, храпят, кашляют, ворочаются на своих скрипучих кроватях. Но ему было все равно. Он не спал. Точнее, спал урывками, по несколько минут, проваливаясь в тревожное, лихорадочное забытье и тут же выныривая из него, разбуженный очередным импульсом извне, очередной волной чужих эмоций, проникающих сквозь его хрупкий, ненадежный барьер.

Его тело, измученное постоянным, нечеловеческим напряжением, требовало отдыха, но разум не позволял расслабиться ни на секунду, держа его в состоянии постоянной, изматывающей боевой готовности. Он был как струна, натянутая до предела, до самого последнего, критического градуса, готовая лопнуть от малейшего прикосновения, от малейшего дуновения ветра. Он похудел, осунулся, его щеки ввалились, скулы заострились, а глаза, окруженные темными, почти черными кругами, глубоко запали в глазницах, придавая ему вид человека, перенесшего тяжелую, изнурительную болезнь. И, возможно, так оно и было. Болезнь его называлась «эмпатия», и она пожирала его изнутри, медленно и методично, как чахотка пожирает легкие, оставляя после себя лишь пустоту и слабость. Но хуже всего было то, что эта болезнь, это проклятие, этот дар, как бы его ни называть, постоянно эволюционировал, развивался, изменялся. Он не оставался стабильным, застывшим в одной форме. Он менялся, рос, раскрывался новыми, все более пугающими гранями, и каждая новая грань была страшнее предыдущей, ужаснее всего того, что Дмитрий мог себе представить.

Первые два дня он был просто приемником, пассивным сосудом, в который вливались чужие чувства и переживания. Он чувствовал чужие эмоции, видел обрывки чужих жизней, слышал отголоски чужой боли, доносящиеся со всех сторон, словно многоголосое эхо в огромном, пустом соборе. Это было мучительно, почти невыносимо, но хотя бы пассивно. Он был наблюдателем, невольным свидетелем чужих трагедий и радостей, но не участником. Он мог отстраниться, спрятаться за своим барьером, притвориться глухим и слепым, сделать вид, что ничего не чувствует. Но на третий день все изменилось, и это изменение стало для него шокирующим, ужасающим открытием. Дмитрий впервые понял, что его дар — не просто способность слушать. Это способность говорить. Способность проецировать. Способность не только принимать, но и передавать, не только ощущать, но и воздействовать. И это открытие едва не стоило жизни одному ни в чем не повинному человеку, ставшему случайной жертвой его неконтролируемой силы.

Это случилось в таверне, но не в той, куда он обычно захаживал, когда еще был собой — веселым, крепким, уверенным в себе стражником, способным опрокинуть кружку-другую и перекинуться парой шутливых слов с приятелями. Нет, это была совершенно другая таверна — грязная, вонючая, мрачная, затерянная в лабиринте узких, извилистых улочек возле порта, где селились самые бедные и отчаявшиеся жители города. Дмитрий забрел туда совершенно случайно, ведомый не столько желанием выпить, сколько острой потребностью укрыться от проливного дождя, который лил уже несколько часов подряд, превращая улицы в бурные реки жидкой, чавкающей грязи, заливающей ноги прохожих. Он толкнул тяжелую, обитую потрескавшейся кожей дверь и вошел внутрь, в полумрак, пропитанный запахами дешевого, кислого пива, жареного лука, застарелого пота и немытых тел. В зале было немноголюдно, что его вполне устраивало. Несколько матросов с обветренными, загорелыми до черноты лицами, сидящих в дальнем углу и азартно играющих в кости, громко стуча кружками по столу. Пара докеров, молча уставившихся в свои кружки с мутным пойлом, погруженных в свои невеселые мысли. Дряхлый старик, дремлющий у очага, уронив голову на грудь. И трактирщик — массивный, лысеющий мужчина с красным, одутловатым лицом и маленькими, заплывшими, подозрительными глазками, лениво протирающий стойку грязной, засаленной тряпкой, которая, казалось, только размазывала грязь, а не убирала ее.

Дмитрий сел за дальний стол, в самый темный, самый незаметный угол, стараясь слиться с тенями, и заказал кружку эля. Трактирщик, недовольно буркнув что-то неразборчивое себе под нос, скрылся за стойкой и вскоре вернулся с оловянной кружкой, наполненной мутной, пенистой жидкостью, от которой пахло чем-то кислым и затхлым. Дмитрий взял кружку, обхватив ее холодными пальцами, но пить не стал. Он смотрел на нее, на тусклый свет, отражающийся в мутной поверхности, и пытался отгородиться от шума чужих эмоций, который давил на него со всех сторон, проникая в каждую клеточку его измученного тела. Здесь, в таверне, этот шум был особенно густым, особенно вязким, как липкая патока, обволакивающая его сознание. Застарелая, тупая злоба матросов, проигрывающих в кости и обвиняющих друг друга в нечестности. Тяжелая, свинцовая усталость докеров, мечтающих только об одном — допить свое пойло и забыться в тяжелом сне. Беспричинная, смутная тревога старика, боящегося смерти, которая уже дышала ему в затылок. И поверх всего этого — глухое, ноющее недовольство трактирщика, который ненавидел свою работу, своих посетителей, свою жизнь, все свое убогое существование, лишенное всякого смысла и надежды. Дмитрий чувствовал все это одновременно, и его барьер трещал по швам, грозя рухнуть в любую секунду.

Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на чем-то нейтральном, на чем-то, что не несло в себе эмоционального заряда. На монотонном звуке дождя, барабанящего по крыше. На тепле очага, от которого исходило слабое, рассеянное сияние. На чем угодно, кроме этого давящего, удушающего ощущения чужого присутствия, чужой боли, чужого отчаяния. И тут, в этой отчаянной попытке отстраниться, что-то щелкнуло внутри его сознания. Как будто в его разуме внезапно открылась новая дверь, о существовании которой он не подозревал, дверь, ведущая в совершенно неизведанную область его способностей. Он почувствовал, что его разум, его воля, его какая-то глубинная, скрытая сущность может не только воспринимать, но и воздействовать, не только принимать, но и проецировать. Что он может не только слушать, но и говорить. И говорить так, чтобы его услышали. Не ушами, а душой, не словами, а образами, чувствами, ощущениями. Он почувствовал это как слабый, едва заметный электрический импульс, пробежавший по кончикам пальцев, как легкое покалывание в висках. Он открыл глаза и посмотрел на трактирщика.

Тот стоял за стойкой, все так же монотонно протирая свою бесконечную тряпку, и смотрел в пустоту перед собой, погруженный в свои безрадостные мысли. Дмитрий видел его ауру — тусклую, серую, пронизанную нитями раздражения и усталости, как старое, выцветшее полотно. И он увидел то, что было скрыто за этой аурой. Глубже. В самом ядре, в самой сути этого человека. Он увидел его желание. Его тайную, сокровенную мечту, которую трактирщик, возможно, и сам-то не до конца осознавал, пряча ее в самых дальних уголках своего сердца. И это желание было таким сильным, таким ярким, таким ослепительным, что Дмитрий невольно потянулся к нему, как мотылек тянется к пламени, не думая о последствиях. Он не хотел ничего делать. Он просто смотрел, завороженный этим зрелищем. Но его взгляд, усиленный даром, был не просто взглядом. Это было прикосновение. Вторжение. Глубокое проникновение в самое сокровенное.

Это произошло мгновенно, в долю секунды. Трактирщик вдруг замер, выронил свою грязную тряпку и уставился в пустоту перед собой широко раскрытыми, остекленевшими глазами. Его лицо, до этого красное и сердитое, вдруг побледнело, как полотно, а затем на нем отразилось выражение такого безграничного, такого невыносимого, такого всепоглощающего счастья, что Дмитрий почувствовал это счастье как мощную волну жара, исходящую от этого человека и обжигающую его собственное сознание. Трактирщик сделал неуверенный шаг вперед, протянул дрожащие руки и произнес одно-единственное слово, полное такой надежды, такой любви, такой боли, что у Дмитрия перехватило дыхание:

— Лия...

Его голос дрожал и срывался. Слезы, крупные, прозрачные, текли по его щекам, оставляя влажные дорожки на грубой коже. Он смотрел на что-то, чего не было видно никому, кроме него, на что-то, что существовало только в его собственном сознании, но было для него реальнее, чем все, что его окружало. И он улыбался. Улыбался так, как улыбается человек, увидевший то, чего ждал всю свою жизнь, то, во что уже не надеялся когда-либо увидеть. Дмитрий в ужасе понял, что происходит. Он понял, что сделал. Сам того не желая, не отдавая себе отчета в своих действиях, он спроецировал в сознание трактирщика образ его умершей дочери. Лия. Он не знал этого имени, но теперь знал. Знал, что она умерла пять лет назад от горячки, сгорев за несколько дней. Знал, что трактирщик до сих пор не оправился от этой потери, что рана в его сердце так и не зажила, продолжая кровоточить. Знал, что каждый день, каждый час, каждую минуту он думает о ней, мечтает увидеть ее снова, хоть на мгновение, хоть во сне, хоть в галлюцинации. И Дмитрий, своим проклятым даром, дал ему это мгновение. Сделал его мечту осязаемой. Превратил иллюзию в реальность, а реальность — в кошмар, который вот-вот должен был начаться.

— Лия! — снова позвал трактирщик, делая еще один шаг вперед, спотыкаясь о собственные ноги, не видя ничего вокруг. — Девочка моя! Родная моя! Ты вернулась! Я знал, знал, что ты вернешься!

Он шел к чему-то невидимому, протягивая руки, как слепой, ищущий опору, его лицо было искажено сложной гримасой, в которой смешивались радость, недоверие, надежда и невыносимая боль воспоминаний. Матросы, игравшие в кости, замерли, уставившись на него с недоумением и страхом. Докеры подняли головы, их лица выражали смесь любопытства и тревоги. Старик проснулся и испуганно захлопал глазами, не понимая, что происходит. А трактирщик все шел и шел, смеясь и плача одновременно, протягивая руки к пустоте, и его эмоции — чудовищная смесь невероятной радости, недоверия, надежды и боли — обрушивались на Дмитрия, как камни, как лавина, как штормовая волна. Он чувствовал все это, и это было невыносимо, это разрывало его изнутри, как будто он сам переживал эту потерю, эту радость, эту боль. Он хотел остановить это, разорвать связь, отключить эту проклятую проекцию, но не знал как. Он был как человек, схватившийся за оголенный провод, который не может разжать пальцы, парализованный электрическим током.

— Стой! Прекрати! — прохрипел Дмитрий, но его голос был слишком тихим, слишком слабым, чтобы быть услышанным в этом хаосе.

Трактирщик сделал еще один шаг и вдруг остановился, как вкопанный. Его лицо, до этого сияющее неземным счастьем, мгновенно исказилось гримасой неописуемого ужаса. Он смотрел на то, что было перед ним, но теперь видел не дочь, не свою любимую Лию. Он видел что-то другое. Что-то страшное, чудовищное, невообразимое. Дмитрий почувствовал, как его дар, вышедший из-под контроля, рванулся в другую сторону, словно дикий зверь, сорвавшийся с цепи. От желания — к страху. От счастья — к кошмару. Иллюзия сменилась, и теперь вместо прекрасного, желанного образа перед трактирщиком предстало нечто, что заставило его закричать. Громко, пронзительно, дико, так, что у всех присутствующих в таверне волосы встали дыбом. Он отшатнулся, выставив перед собой руки, как будто защищаясь от невидимого врага, от неведомой угрозы. Его глаза вылезли из орбит, расширившись до предела. Его рот открылся в беззвучном крике, перешедшем в леденящий душу вопль. Он попятился, споткнулся о ножку стола и с грохотом рухнул на пол, сметая со стойки кружки, тарелки, бутылки. Раздался звон бьющегося стекла, испуганные крики посетителей, грохот падающей мебели. А трактирщик лежал на грязном полу, извиваясь, как раздавленный червяк, и кричал, кричал, кричал без остановки. Его разум, не выдержав столкновения с собственной иллюзией, не выдержав резкого, контрастного перехода от блаженства к ужасу, от рая к аду, просто сломался, разлетевшись на осколки. Он потерял сознание, но даже в бессознательном состоянии его тело продолжало содрогаться в конвульсиях.

Наступила тишина. Такая густая, звенящая, абсолютная тишина, какая бывает только после оглушительного грохота, после взрыва, после катастрофы. Все в таверне замерли, окаменев, глядя на неподвижное, скрюченное тело трактирщика, лежащее среди осколков и разлитого пива. Дмитрий тоже замер, вжавшись в стену, дрожа всем телом, чувствуя, как пот стекает по его спине холодными, липкими струйками, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, как его собственный животный страх смешивается со страхом остальных посетителей, создавая удушливый, ядовитый коктейль, отравляющий его сознание. Он сделал это. Он, сам того не желая, едва не убил человека. Не физически, нет. Но то, что он сделал с его разумом, было, возможно, хуже смерти. Он заставил его увидеть то, что тот жаждал больше всего на свете, а затем — то, чего тот боялся больше всего. И этот переход, этот чудовищный контраст, оказался слишком сильным для человеческого сознания, не выдержавшего такого напряжения.

Дмитрий вскочил со своего места, опрокинув стул, и бросился к двери, не оглядываясь, не думая о том, как это выглядит со стороны. Он слышал крики за спиной: «Эй, ты куда?», «Позовите лекаря!», «Что это было?», но не останавливался, не замедлял шаг. Он выскочил на улицу, в холодный, мокрый воздух, пропитанный запахом дождя и гниющих водорослей, и побежал. Побежал так, как не бегал уже много лет, с того самого времени, когда был молодым рекрутом, гоняемым по плацу беспощадным сержантом. Побежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через огромные, глубокие лужи, натыкаясь на испуганных прохожих, скользя по мокрым булыжникам. Он бежал от самого себя, от своего дара, от того, что он только что сделал, от того, во что он превращался. Но убежать от этого было невозможно. Это было внутри него. Это было частью его, неотделимой, как дыхание, как сердцебиение. И он должен был научиться с этим жить, как-то контролировать эту силу, или она уничтожит и его, и всех, кто окажется рядом.

Он бежал до тех пор, пока ноги не подкосились, отказываясь нести его дальше. Рухнул на колени в каком-то узком, темном переулке, упираясь руками в мокрые, скользкие, покрытые слизью булыжники. Его рвало, выворачивало наизнанку, желудок сводило судорогой. Его трясло, как в лихорадке, зубы стучали, перед глазами плясали разноцветные круги. Он не мог дышать, не мог собраться с мыслями. Перед глазами стояло лицо трактирщика — сначала сияющее невероятным, ослепительным счастьем, а затем искаженное невыносимым, всепоглощающим ужасом. И Дмитрий знал, что виноват в этом только он. Его дар — не просто способность чувствовать. Его дар — это оружие. И это оружие может быть смертельным, разрушительным, беспощадным. Оно не просто показывает желания, оно делает их осязаемыми, превращает их в реальность. И оно не просто показывает страхи, оно заставляет переживать их, как самую настоящую, осязаемую реальность. И худшее во всем этом то, что Дмитрий не понимал, как контролировать эту силу. Она жила своей собственной жизнью, подчинялась каким-то своим собственным, неведомым законам, и он был лишь проводником, через которого эта сила действовала, лишь пешкой в игре, правил которой он не знал.

Он поднял голову и посмотрел на небо, затянутое тяжелыми, серыми тучами, из которых продолжал лить нескончаемый дождь. Капли падали на его лицо, смешиваясь со слезами и потом, стекали по щекам, попадали в рот, оставляя соленый привкус. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным, выжатым до последней капли, как губка, из которой выжали всю воду. Но в то же время он чувствовал странную, пугающую ясность, которая пришла на смену панике и хаосу. Он понял, что его дар — это не просто проклятие, не просто наказание, не просто случайность. Это ответственность. Огромная, непосильная, давящая ответственность за то, как он будет использовать эту силу, на что он ее направит. И он понял, что не имеет права на ошибку. Следующая ошибка может стоить кому-то жизни.

Прошло еще два дня, два бесконечно долгих, мучительных дня, наполненных экспериментами и страхом. Дмитрий почти не выходил из своей каморки, стараясь не показываться на улице, не встречаться с людьми, не подвергать их опасности. Он сидел в углу, обхватив колени руками, и пытался понять, как работает его дар, каковы его пределы и возможности. Он ставил эксперименты. Осторожно, боясь навредить, он пробовал проецировать простые, безобидные иллюзии на самого себя, используя собственное сознание как полигон для испытаний. Он закрывал глаза и пытался вызвать в своем сознании образ того, чего он сам хотел, чего он сам жаждал больше всего на свете. Образ Анны. Ее лицо, ее улыбку, ее голос, ее запах. И это работало. О, как это работало! Он видел ее так ясно, так отчетливо, так реально, как будто она была рядом, как будто она стояла перед ним, протягивая к нему руки. Но это была не просто память, не просто воспоминание. Это было нечто большее. Это было почти физическое присутствие, настолько сильное, что он мог бы протянуть руку и коснуться ее — настолько реальной казалась иллюзия. И это пугало. Потому что он знал, что в любой момент может заменить ее на что-то другое. На то, чего он боится, на то, что вызывает в нем животный ужас. И тогда его собственный разум станет его тюрьмой, его личным адом, из которого нет выхода.

Он научился распознавать грань между желанием и страхом, между светом и тьмой, между раем и адом. Это было трудно, почти невозможно. Эти две эмоции, как оказалось, были тесно связаны, переплетены, как корни двух деревьев, растущих из одного семени, питающихся одними соками. Часто то, чего человек хочет, является источником его же страха. И наоборот. Дмитрий понял, что его дар работает по принципу резонанса. Он улавливает самые сильные, самые глубокие, самые фундаментальные вибрации в эмоциональном поле человека и усиливает их до такой степени, что они материализуются в сознании, обретают форму и плоть. Это могло быть желание. Или страх. В зависимости от того, что в данный момент доминирует, что сильнее. И он, Дмитрий, мог управлять этим процессом. Мог выбирать, на какой частоте работать, какой образ проецировать. Но для этого нужно было научиться полностью контролировать свои собственные эмоции, стать абсолютным хозяином своего внутреннего мира. А с этим у него были большие, почти непреодолимые проблемы.

Тем временем за ним начали следить. Он заметил это на четвертый день после инцидента в таверне, когда немного пришел в себя и снова начал выходить на улицу, движимый элементарной потребностью в еде и воде. Сначала — краем глаза, случайно, почти неосознанно. Серый плащ, мелькнувший в толпе, на мгновение появившийся и тут же исчезнувший. Слишком чистый, слишком аккуратный, слишком новый для этих грязных, убогих улиц. Потом — снова. Тот же плащ, но уже на другом человеке. Или тот же? Дмитрий не мог сказать наверняка, его восприятие было слишком искажено постоянным напряжением и недосыпом. Люди в серых плащах появлялись то тут, то там, всегда на расстоянии, всегда как будто случайно, но их присутствие было слишком настойчивым, слишком последовательным, чтобы быть совпадением. Они не приближались. Не заговаривали. Не пытались установить контакт. Просто наблюдали, следили, запоминали каждый его шаг, каждое его действие. И Дмитрий чувствовал их взгляды, чувствовал их присутствие, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате. Но странное дело — он не чувствовал их эмоций. Совершенно. Как будто они были пустыми, как будто их внутренний мир был закрыт от него непроницаемой, каменной стеной. И это пугало его больше всего. Потому что если его дар не работает на них, значит, они знают о нем. Знают, кто он такой и на что способен. И, возможно, знают больше, чем он сам.

Дмитрий стоял у окна своей каморки, глядя на серую, мокрую улицу, по которой сновали редкие прохожие, прячущиеся от дождя под капюшонами и зонтами. Внизу, у входа в лавку старьевщика, стоял человек в сером плаще. Он не двигался, не переминался с ноги на ногу, не оглядывался по сторонам. Просто стоял и смотрел на окно, за которым стоял Дмитрий. Их взгляды встретились, и Дмитрий почувствовал ледяной холод, пробежавший по спине, как будто кто-то прикоснулся к нему куском льда. В этом взгляде не было ни враждебности, ни угрозы, ни любопытства. В нем вообще ничего не было. Он был пустым, безжизненным, как глаза мертвеца, как окна заброшенного дома. И это было самое страшное, самое тревожное, самое невыносимое. Человек в сером плаще постоял еще мгновение, словно убедившись, что его заметили, а затем развернулся и медленно, не торопясь, пошел прочь, растворившись в серой пелене дождя, как будто его и не было вовсе. Дмитрий смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри него растет тревога, как она расползается по телу, отравляя каждую клеточку. Что-то начиналось. Что-то, чего он не понимал и не контролировал. И это «что-то» было гораздо больше, чем просто случайный дар, полученный у древнего, забытого Алтаря.

Он отошел от окна и сел на пол, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, обхватив колени руками. Его дар молчал, не посылая ему никаких сигналов, но тишина эта была обманчивой, как затишье перед бурей. Дмитрий закрыл глаза и попытался сосредоточиться на тихой печали старухи, которая все еще была где-то там, в городе, все еще сидела у своего окна, все еще ждала чего-то несбыточного, чего-то, что никогда не случится. Ее печаль была как якорь, как спасительный островок в бушующем море чужих эмоций, как тихая гавань, где можно укрыться от шторма. Дмитрий цеплялся за нее, как утопающий цепляется за обломок корабля, как путник цепляется за последнюю надежду. И пока он чувствовал эту печаль, он знал, что еще жив. Что еще способен чувствовать. Что еще не окончательно потерян, не окончательно поглощен тьмой, которая грозила захлестнуть его с головой. Но он также знал, что это лишь вопрос времени. Рано или поздно его дар вырвется наружу снова, и тогда... Он не хотел об этом думать. Но мысли, как назойливые мухи, кружились в его голове, не давая покоя, жужжа и жаля.

Кто эти люди в серых плащах? Чего они хотят от него? Почему он не может чувствовать их эмоций, почему его дар бессилен перед ними? И что они сделают, когда поймут, на что он способен, когда осознают всю мощь и опасность его силы? Эти вопросы жгли его изнутри, как кислота, разъедая душу, лишая покоя. Дмитрий понимал, что больше не может оставаться в неведении, что бесконечное сидение в каморке и бесконечные эксперименты над собой не приведут ни к чему хорошему. Он должен был что-то предпринять. Должен был найти ответы, должен был действовать. И, возможно, первым шагом на этом трудном, опасном пути должна стать встреча с той, кто стала его якорем, его спасательным кругом. С той, чья тихая, глубокая печаль спасла его от безумия, удержала на краю пропасти. Со старухой у окна.

Он поднялся с пола, накинул на плечи свой старый, потертый плащ и вышел на улицу, в серую, промозглую сырость. Дождь все еще лил, не переставая, превращая город в мрачное, серое царство воды и камня, где каждый шаг отдавался глухим, чавкающим звуком. Дмитрий шел, ведомый незримой, но прочной нитью, связывающей его с источником тихой печали, с его единственной опорой в этом безумном мире. Он шел и чувствовал, как вокруг него сгущается тьма, полная чужих секретов, чужих страстей, чужих трагедий. И где-то в этой тьме, в ее самом сердце, в самой глубокой ее точке, его ждала правда. Правда о его даре. Правда о людях в серых плащах. И, возможно, самая страшная и невыносимая правда — правда о нем самом.

Глава 3. Орден Ищеек

Они пришли за ним глубокой ночью, в тот самый момент, когда затяжной осенний дождь наконец-то прекратил свою монотонную, изматывающую дробь по крышам и карнизам, оставив после себя лишь промозглую, пронизывающую до самых костей сырость, которая, казалось, пропитала абсолютно всё вокруг — каждый камень мостовой, каждую доску в стенах домов, каждый вдох, который с трудом проходил сквозь легкие, наполняя их влажной тяжестью. Дмитрий не спал, хотя его тело требовало отдыха, изнемогая от многодневного напряжения и постоянной борьбы с самим собой. Он сидел на холодном, истоптанном дощатом полу в своей тесной каморке, прислонившись спиной к шершавой, облупившейся стене, от которой тянуло ледяным холодом, и пристально всматривался в кромешную темноту, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, что могло бы отвлечь его от бесконечного внутреннего хаоса. Сон не приходил, несмотря на усталость, несмотря на отчаянное желание хотя бы на несколько часов вырваться из этого состояния, которое было хуже любого бодрствования. Вместо сна приходили голоса — тысячи, десятки тысяч голосов, которые шептали, кричали, плакали, смеялись, умоляли, проклинали, признавались в любви и ненависти, и каждый из этих голосов принадлежал живому человеку, чьи эмоции Дмитрий невольно улавливал своим измученным сознанием. Он научился со временем приглушать этот бесконечный поток, ставить ментальные заслонки, возводить невидимые барьеры между собой и остальным миром, но ночью, когда город постепенно затихал, когда шум улиц сменялся редкими шагами запоздалых прохожих, а его собственные защитные барьеры ослабевали под натиском усталости, голоса возвращались с новой, неумолимой силой. Возвращались, как морской прилив, который невозможно остановить, как стихия, которая не знает пощады, как неотвратимое напоминание о том, что он больше никогда не сможет остаться наедине с самим собой. И он слушал, потому что у него не было выбора, потому что его дар, его проклятие, его неотъемлемая часть не спрашивала разрешения. Слушал чужую боль, чужую радость, чужие страхи, чужие надежды и разочарования, слушал и пытался не сойти с ума, цепляясь за остатки собственного рассудка, как утопающий цепляется за обломок корабля.

Шаги на лестнице он услышал первыми — тяжелые, уверенные, совершенно не таящиеся, словно те, кто поднимался, не испытывали ни малейшего сомнения в своем праве здесь находиться. Так не ходят воры, крадущиеся в темноте, вздрагивающие от каждого скрипа половицы. Так не ходят убийцы, привыкшие действовать бесшумно и незаметно. Так ходят те, кто обладает властью, кто не привык отступать, кто пришёл не просить и не угрожать, а забирать то, что им принадлежит по праву силы. За шагами последовали и другие ощущения, точнее, их внезапное и абсолютное отсутствие. Дмитрий вдруг с поразительной ясностью осознал, что не чувствует ничего — ни единой эмоции, ни единого отголоска чужого сознания, ни единого проблеска той живой энергии, которая обычно окружала его плотной, невидимой аурой. Совсем ничего, словно мир вокруг него внезапно онемел, лишился своего эмоционального фона, перестал существовать как источник бесконечного потока чувств и переживаний. Это было так же ошеломляюще, как если бы человек, всю свою жизнь проживший рядом с оглушительным водопадом, вдруг оказался в абсолютной, идеальной тишине, где не слышно даже биения собственного сердца. Пустота — не его собственная, выстраданная, выношенная в муках пустота, а пустота внешняя, искусственная, созданная кем-то или чем-то с конкретной, пугающей целью. Она была похожа на плотное ватное одеяло, накрывшее его с головой, глушащее все звуки, все чувства, все импульсы, отсекающее его от остального мира надёжнее любых стен и решёток. И в этой ватной, удушающей тишине шаги на лестнице звучали оглушительно громко, как удары молота по наковальне, как раскаты грома в ночном небе.

Дверь не взломали, не выбили, не попытались открыть грубой силой. Ее просто открыли, словно у тех, кто стоял снаружи, был ключ, хотя Дмитрий прекрасно помнил, что замок был заперт, а единственный ключ лежал у него в кармане. Замок, который он запирал каждый вечер с особой тщательностью, повинуясь инстинктивному желанию отгородиться от внешнего мира, щелкнул, как будто его открыли изнутри, как будто сам механизм признал право этих людей войти, и дверь медленно, беззвучно отворилась, впуская внутрь холодный ночной воздух и троих незнакомцев. На пороге стояли трое, все как один облачённые в длинные серые плащи, те самые, которые Дмитрий замечал за собой последние несколько дней, те самые фигуры, что следили за ним издалека, растворяясь в толпе и тенях. Но теперь они не прятались, не наблюдали издалека, не притворялись случайными прохожими. Теперь они пришли открыто, уверенно, целенаправленно, и Дмитрий понял с холодной, обжигающей ясностью, что это не случайный визит и не совпадение. Это был арест, похищение, задержание — называйте как угодно, но суть оставалась одна: его жизнь только что изменилась навсегда.

— Дмитрий, сын Ефрема, — произнес один из них, тот, что стоял впереди, и голос его был ровным, лишенным каких-либо эмоций, без тени угрозы или приказа, просто констатирующий факт, как будто он называл цвет неба или время суток. — Вам следует пройти с нами.

Дмитрий медленно поднялся, чувствуя, как его тело, измученное бессонницей, постоянным напряжением и бесконечной борьбой с собственным даром, двигается с огромным трудом, как будто мышцы задеревенели, а суставы покрылись ржавчиной. Он смотрел на троих в сером, пытаясь разглядеть их лица под глубоко надвинутыми капюшонами, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию, хоть какой-то намёк на чувство, но видел лишь темноту — пустую, бездонную, непроницаемую темноту, которая отвечала ему лишь молчаливым безразличием. Его дар, который должен был чувствовать их, который всегда предупреждал его об опасности, который позволял ему видеть людей насквозь, молчал, словно отрезанный, словно задушенный невидимой рукой. Они были закрыты для него, как запертые сундуки, как крепости с поднятыми мостами, как книги, написанные на незнакомом языке. И это было неправильно, неестественно, невозможно. Каждый человек, каждое живое существо излучает эмоции, даже самые слабые, самые подавленные, самые глубоко спрятанные. Даже умирающий, даже спящий, даже безумец — все они источают какой-то эмоциональный фон, который Дмитрий привык улавливать так же легко, как обычный человек слышит звук или видит свет. Но эти трое были пусты — абсолютно, безупречно, пугающе пусты, как будто они были не людьми из плоти и крови, а ходячими оболочками, лишенными души, искусно созданными марионетками, которых вела какая-то неведомая, безжалостная сила.

— Кто вы? — спросил Дмитрий, и его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, как будто он не пользовался им несколько дней, как будто его горло забыло, как рождать звуки, способные нести смысл.

— Это не имеет значения, — ответил тот же голос, всё тот же ровный, безжизненный, безучастный тон, от которого у Дмитрия по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночной температурой. — Важно лишь то, что вы пойдёте с нами. Добровольно или нет — выбор за вами. Но я настоятельно советую выбрать первое. Так будет проще для всех, включая вас самого.

Дмитрий посмотрел на них, затем перевёл взгляд на окно, за которым простиралась всё та же непроглядная ночная темнота. Третий этаж. Прыжок в эту темноту, на мокрые, скользкие булыжники мостовой, которая вряд ли смягчит падение. Возможно, он выживет, отделавшись переломами и ушибами. Возможно, сломает ноги и останется беспомощным. Возможно, умрёт мгновенно, свернув шею. Но даже если он выживет, даже если каким-то чудом ему удастся улизнуть, они его найдут — эти люди, кем бы они ни были, явно не привыкли упускать свою добычу, явно обладают ресурсами и средствами, о которых Дмитрий мог только догадываться. И его дар, его проклятие, его единственное оружие, которое он нёс в себе с того самого рокового дня, против них абсолютно бессилен. Он не может их прочитать, не может повлиять на их эмоции, не может проецировать иллюзии, которые раньше позволяли ему избегать опасности. Он беззащитен перед ними, как новорождённый ребёнок, как слепой котёнок, как человек, впервые столкнувшийся с силой, превосходящей его понимание.

— Хорошо, — сказал он, и это слово далось ему с огромным трудом, как будто признание собственного поражения. — Я пойду.

Его не связали, не надели кандалы, не ударили, не применили ни малейшего насилия, и это почему-то пугало больше, чем любые угрозы. Просто окружили — один впереди, двое по бокам — и повели по тёмным, мокрым, пустым улицам, через спящий город, который всё ещё был полон эмоций, но эти эмоции теперь были приглушены, отдалены, как будто между Дмитрием и миром выросла невидимая, но непреодолимая стена, как будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком, сквозь который лишь слабо доносились отзвуки чужой жизни. Он понял, что это делают они, его конвоиры, эти пустые существа в серых плащах. Их пустота распространялась вокруг, как холод от ледяной глыбы, гася всё живое, всё тёплое, всё эмоциональное. Или, возможно, это была какая-то особая магия, какое-то сложное заклинание, которое они наложили на него, чтобы отрезать от источника его силы. Он не знал ответа, но вынужден был признать, что это состояние было почти приятным. Впервые за несколько дней, наполненных бесконечным шумом чужих мыслей и чувств, он ощущал покой — пустой, мёртвый, стерильный покой, но всё же покой, который давал его измученному разуму хотя бы подобие передышки.

Они шли долго, очень долго, гораздо дольше, чем Дмитрий мог предположить, — через районы, которые он знал с детства, и через районы, о существовании которых он даже не подозревал, несмотря на то, что прожил в этом городе всю свою жизнь. Они петляли по узким переулкам, сворачивали в неприметные проходы, спускались по ступеням, о которых не знали даже местные жители, и наконец остановились перед массивной, окованной железом дверью, врезанной в стену какого-то старого, заброшенного на вид здания, стоявшего в стороне от жилых кварталов. Дверь открылась без малейшего скрипа, словно смазанные петли привыкли к частому использованию, и они вошли внутрь. Здание изнутри было совсем не таким, каким казалось снаружи: никакой запущенности, никакой пыли и паутины, никаких следов разрушения, которые так бросались в глаза с улицы. Вместо этого — чистые, гладкие стены из серого камня, ровный, мягкий свет, исходящий откуда-то сверху, хотя светильников видно не было, словно сами стены источали это холодное, безжизненное сияние. Лестницы, уходящие вниз, в самые недра земли. Множество лестниц, коридоров, дверей, переходов, галерей. Это был лабиринт. Или муравейник. Или улей. Место, где люди в сером жили и работали, подчиняясь какому-то неведомому, но несомненно строгому порядку.

Дмитрия привели в комнату — небольшую, почти пустую, если не считать простого деревянного стола, двух стульев и окна, забранного толстой железной решёткой, за которой всё так же царила непроницаемая темнота. Его оставили одного, не сказав ни слова, не объяснив, что будет дальше. Дверь закрылась, щёлкнул замок, и этот звук прозвучал как окончательный приговор, как точка в конце главы его прежней жизни. Дмитрий сел на стул и стал ждать, не зная, сколько прошло времени, не имея ни малейшей возможности это определить. Минуты? Часы? Здесь, в этой пустоте, в этом изолированном от мира пространстве, время текло иначе, подчиняясь каким-то другим, непостижимым законам. Он не чувствовал его. Не чувствовал ничего. Только тишину — глубокую, всепоглощающую, всепроникающую тишину, которая была одновременно и благословением, избавляющим от бесконечного шума чужих эмоций, и проклятием, напоминающим о том, что он отрезан от всего живого. Он отвык от такой тишины, и она пугала его, как пугает человека внезапно наступившая глухота. Но в то же время она давала отдых его измученному разуму, позволяя мыслям течь спокойно, не перебиваясь чужими чувствами, не разрываясь на тысячи осколков.