Читать книгу: «Шашлык по-баграмски»

Когда бой пахнет манго

Майор

После госпиталя осенью 1987 Артёма перевели старшим водителем роты.

– С твоей спиной куда? – сказал ротный. – Радик прихватит на выходе и что – чемодан без ручки? Тащить тяжело и бросить не бросишь.

– Пристрелить! – бодро ответил Артём.

– Будешь на броне гонять. На броне рюкзаков таскать не надо!

Артём занял место Юры Миролюбова, демобилизовавшегося накануне. Юра воевал геройски, ходили слухи – комбат представил его к званию Героя Советского Союза. Все знали: представление представлением, да только одному Богу известно, что там наверху решат. Чем выше награда, тем меньше вероятность получить один к одному. Запросто могут посчитать: эка хватил комбат, эка планку задрал – механику-водителю Героя. Живой, не инвалид, руки-ноги целы и Героя ему. За глаза ордена Красной Звезды хватит. С Артёмом так вышло: за последнюю операцию в разведке, в которой тяжёлое ранение получил, представили к Красной Звезде, а получил вторую медаль «За отвагу». В штабе решили – медали хватит.

И всё же Миролюбову дали Героя Советского Союза. О награждении однополчанина Артём узнает в мае семьдесят восьмого. Они с Никитой пили горькую в Подмосковье (у тёти Никиты), выходили из афганского пике, когда услышали по радио о награде Миролюбова – старшего водителя бронетранспортёра 668-го отдельного отряда специального назначения 15-й отдельной бригады специального назначения Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооружённых Сил СССР. Скорее всего, про отдельный отряд бригады спецназначения ГРУ не сказали, тогда всё шифровали, просто – «старшего водителя бронетранспортёра». Да они прекрасно поняли, о ком речь.

Артём мгновенно среагировал:

– Так это же наш Юрка! – крикнул. И щедро плеснул в стакан Никиты и свой с возгласом: – За Миролюба!

– Так, может, рванем в гости к Юрке, – предложил Никита, забросив в себя одним глотком полстакана – обмоем Героя! Вот обрадуется!

– Мне домой надо! – отказался от гостей Артём.

– Мы с тобой вторую неделю домой едем. И чё? Подумаешь, ещё дней пяток добавим, зато Юрку поздравим. Расскажешь, как ты на его броне гонял.

Было такое дело. Артём сел на БТР-70 под номером 729, машину Миролюбова. В хозяйстве старшего водителя роты было девять БТР-70. Уже после первой недели службы на новом месте Артём сделал вывод: в разведке спокойнее. Три-четыре дня в горах – неделя отдыха. Приводи себя в порядок, никто особо не кантует, офицеры понимают – надо восстановиться. Форма одежды в батальоне свободная. С позиции высшего командования – полное разгильдяйство: батники, кроссовки, джинсы. Проверка нагрянет из штаба армии во главе с каким-нибудь полковником – весь батальон как с иголочки. Полковник понять ничего не может: где молодые воины, где старослужащие? Где вчерашнее пополнение, где дембеля? У всех форма одинакового износа – будто в шкафу без движения висела. Она таки и висела, ожидая подобного случая. И снова занимала прежнее место с убытием проверки.

В разведке между заданиями всегда было время вздохнуть свободно, в механиках-водителях – каждый Божий день шевелюха. Разведгруппа спецназа уходит на операцию – броня вперёд. Доставили одних, тут же другую группу надо принимать с боевого выхода, снова броня летит. День ли ночь, бронегруппа на взводе, в любой момент разведчики могут запросить поддержки, и тогда будь ты хоть в трусах, хоть вовсе голяком, никого твоя форма одежды не волнует, хватай автомат, прыгай в машину и по газам.

Восемьдесят восьмой год выдался горячим, батальон не вылезал из боевых. Пошли разговоры о выводе войск, духи вместо того, чтобы захлопать в ладоши от предстоящей перспективы мирной жизни, пошли в разнос. Засвербило рассчитаться с шурави, поставить свою жирную точку многолетнему противостоянию. Ну, и материальный стимул: деньжат напоследок срубить. Уйдут шурави – заработку с автоматом наперевес, гранатомётом на плече, говоря по-русски – кердык. Лавочка закроется, хозяева боевые доллары платить прекратят. Броня постоянно была в разъездах, то в одном месте головная боль, то в другом. В короткий весенний период батальон потерял шестнадцать человек.

Это случилось в ночь на 21 апреля. Прозвучала команда «Броня на выезд». Бронегруппа в составе четырёх БТР вышла из ППД – пункта постоянной дислокации батальона – и устремилась в район ущелья Абчакан, группа разведчиков попала в засаду. Артём вёл головную машину. Командовал операцией ротный, майор Смирнов. Он сидел в машине Артёма, который был уже в качестве дембеля. Двадцать шестого марта вышел приказ министра обороны о демобилизации его призыва. Само собой, не сложа руки ждал воин приказа: дембелький дипломат был упакован, наглядный документ, иллюстрирующий прохождение солдатом воинской службы, – дембельский альбом – готов. Ждала заветного часа подогнанная по фигуре парадная форма. В один прекрасный день дембеля роты как один облачились в парадку и устроили фотоссесию, дабы украшением альбомов стал исторический групповой снимок.

Среди разведчиков, к которым спешила броня, был дружок Никита. Было дело, он вынес тяжелораненого Артёма из-под огня, два километра тащил на себе. Никита тоже был дачником, то бишь дембелем. По большому счёту, долг Родине сполна отдан, и где – на войне, пора и честь знать. Это понимали и командиры. Когда Никита сказал, что идёт на караван, Артём покрутил пальцем у виска:

– Ты чё офигел? Сегодня-завтра домой, а ты подписался на боевые.

– Комбат попросил. Сказал: «Ребята, пополнения нет, принуждать вас не могу, вы своё сделали, но прошу дембелей поучаствовать, усилить группу, мне рассчитывать, кроме как на вас, не на кого».

– Ты давай под танки не бросайся! – сказал Артём другу.

– Чё я больной!

– Больной не больной, а в Тулу мы должны к тебе съездить, и в Москву, покажешь мне столицу! А ты ко мне на Курейку обязательно прилетишь, покажу тайгу. Хариуса половим. Глядишь – тайменя хорошего возьмём. Отец в прошлом году на девятнадцать килограммов поймал, а я в восьмом классе на сорок два выволок!

– А врать-то!

– Ну, точно, дома фото есть! Отец помогал, конечно, вытаскивать…

– Прилечу, проверю…

В батальон поступила информация о прохождении каравана, группа разведчиков спецназа отправилась на встречу в район одного из заброшенных кишлаков. И попали в ловушку. Не исключено, духи подбросили дезу. Перед разведкой стояла задача забить караван, духи запланировали забить спецназ. По темноте дождались группу в засаде, пропустили её, а в удобный момент открыли огонь. Расстреляли в упор тыловой дозор. Изрешечённый пулями молдаванин Толик Сандру умер сразу, тяжело ранили пулемётчика Валеру Глебова – пули прострелили шею и бедро. Ещё трое получили ранения средней тяжести, могли передвигаться сами.

Бой завязался вблизи заброшенного кишлака, что стоял на берегу сухой реки Абчакан. С началом таяния в горах снегов и ледников река превращалась в бурный поток, несущийся по каньону с высокими (до десяти-пятнадцати метров) склонами. В апреле никакого потока не неслось, русло было сухим. Командир группы отдал команду бойцам уходить к реке и вызвал подмогу. Сандру и Глебова несли на руках. Отстреливаясь, группа спустилась в каньон, прикрытием крутого склона оказалась в мёртвой зоне – духи, будучи наверху, не могли достать огнём. Скорее всего, они ждали рассвета, чтобы спуститься вниз и зажать шурави в тиски, ударить с двух сторон. У разведчиков оставалась единственная надежда – броня.

Один БТР сломался по дороге, три машины подлетели к кишлаку. Духи встретили плотным огнём. Пули частым градом застучали по броне. Ротный отдал команду встать трём БТР в ряд и ударить со всех стволов по духам.

Пассивная тактика «бить по крепостям» Артёму не понравилась. Так с духов не одолеть. Повернулся к майору, резко бросил:

– Группу вытаскивать надо!

– Духи израсходуют свой боекомплект и смоются, – сказал майор.

– А если они в атаку пойдут! – крикнул Артём и развернул машину к реке, времени на дебаты не было.

Майор дулом автомата стукнул Артёма по шлемофону:

– Стоять!

Артём приподнял свой автомат:

– Ещё раз стукнешь – прямо здесь завалю! Прыгай!

Ротный выпрыгнул. Артём развернул машину вниз к реке. Майор принял управление двумя оставшимися БТР, отдал приказ им разойтись и отвлекать огонь на себя. В принципе, всё сделал правильно.

Машина летела к реке по крутому спуску, Артём приоткрыл люк, в триплекс ничего не было видно, голову жгла мысль: только бы не налететь на большой камень или не угодить в яму в темноте. По левому борту часто застучали пули, духи поняли его маневр.

– Серёга, давай! – крикнул Артём.

Пулемётчик Серёга Глызин и без понукания знал что делать. Ударил крупнокалиберный КПВТ. И как ударил. Серёга творил чудеса, вжимая духов в дувалы, не давая голову поднять. Минут пять спускался Артём в каньон, за это время Глызин весь боекомплект от железки до железки выпустил.

– Ты что ногами перезаряжал? – восхищаясь работой Глызина, спрашивал после боя Артём.

Пулемётчик был на высоте и пулеметы не подвели. Спарка КПВТ и ПКМ отработала по духам без сучка и задоринки. У ПКВТ бывает перекос при нагреве, патрон застревает. Ни КПВТ не подвёл, ни ПКМ. Спустившись в каньон в мёртвую для выстрелов зону, Артём мигнул фарами. В ответ разведчики обозначили себя. Группа начала загружаться, кто на броню, кто внутрь.

Артём услышал:

– Глебова завели!

В группе был медик, делая раненому искусственное дыхание, он вернул разведчика к жизни, Глебов начал дышать. Его положил под башней, голова между люками.

– Никита, ты как? – спросил Артём друга.

– Пойдёт! – ответил Никита. – Живой!

– Мужики, – крикнул Артём, – держись, кто за что может. Полетим с ветерком.

Он решил уходить по руслу. Подниматься в гору в сторону кишлака к бронегруппе опасно, духи могут посечь ребят на броне. В своей машине был уверен. Полгода назад пришли в батальон новенькие БРТ-80. Артём с третьей передачи перепрыгнул на пятую, машина с места рванула в темноту. Чем хороша «восьмидесятка» в отличие от «семидесятки», приёмистый дизель позволял набирать скорость за секунды, и ход мягкий, тем более с грузом. Русло реки было устлано камнями окатышами, БТР летел с максимальной скоростью. Ни разу Артём не тормознул, не обозначил себя, не дал возможность духам бить прицельно. Они стреляли на звук, но безуспешно. Километра два пролетели на одном дыхании. Артём увидел справа пологий подъём, свернул, БТР вылетел на берег.

– Пацаны, всё! – высунулся из люка Артём. – Хренушки духам! – И спросил: – Никого не потеряли?

Будто бы отвечая Артёму, Глебов повернул голову к люку водителя, произнёс: «Мама», – и ушёл.

Цинк с ним повезут в Белоруссию Артём с Никитой.

Толю Сандру в Молдавию будут сопровождать два офицера, а шестерым дембелям комбат поручит доставить домой в Белоруссию Глебова. Но в Ташкенте четверо отыщут уважительные причины, у одного сестра замуж выходила, у другого отец болел…

– Мы обещали комбату, – сказал Никита Артёму, – поехали.

Валера Глебов сказал перед смертю «мама», хотя воспитала его родная тётя. Мать умерла, когда сыну исполнился год, отец сошёлся с родной сестрой жены, она и воспитала Валеру.

Похороны состоялись четвёртого мая, через день Артём и Никита поехали в Москву.

А в июне Серёга Глызин напишет Артёму про ротного. Тот сделал себе представление на орден Боевого Красного Знамени за бой у Абчакана. Артём задохнётся от негодования. Это было верхом наглости, плевком в память погибших парней. И кто так сделал – спецназовец! Не штабной, в бумажках погрязший офицер, разведчик. Артём кипел от возмущения! Выставлять себя героем, когда фактически струсил. Ну, ладно, растерялся, но зачем переворачивать с ног на голову. Без зазрения совести написал в представлении: умелыми действиями обеспечил выход попавшей в засаду группы, уничтожил банду, спас личный состав.

Артём тут же позвонил Никите.

– Сука, из-за него вообще могли в полной заднице оказаться! – кричал в трубку Артём. – У духов стволов пятьдесят было!

– Мразь! – гвоздил ротного Никита. – Ничего святого! Морду бы набить за такое!

– Если жизнь сведёт, врежу ему за Сандру, Глебова…

По-человечески было понятно, ротный приехал в Афган за звёздами на погоны. Засиделся в майорах, возраст критический – сорок лет, дело к пенсии, война давала шанс продвинуться по службе, а если ещё и орден. В роту прибыл на замену в конце 1987-го, был на хорошем счету у офицеров, но боевого опыта не имел. Заменил капитана Бурулёва. Вот кто был настоящий спецназовец, рота прошла с ним огонь и воду. Солдаты и сержанты уважали командира, восхищались: рекс – разведчик экстра-класса. Возрастного майора недолюбливали. Не искал контакта с сержантами и солдатами, держался особняком. Поговаривали – не рвался на выходы. Что для спецназа не есть нормально. Замполит Лёня Караулов мог не участвовать в боевых выходах, не его тема, но постоянно ходил с разведчиками на караваны, ездил с бронегруппами, делал облёты зоны ответственности батальона на вертолётах. Услышит «броня на выезд», бежит с автоматом: «Ребята, подождите, я с вами».

Караулов прибыл в батальон через неделю после Артёма. Сам из Новосибирска, тувинец. Казалось бы, взрослый мужик, капитан, но быстро сошёлся с солдатами. Серьёзно занимался восточной борьбой – айкидо, карате. Тогда это было экзотикой. Лихо бил ногами. Артём у него многому научился.

Через тридцать один год Артём чуть смягчит свои характеристики в отношении майора Смирнова. Но всё по порядку, автор начал повествование о спецназовце Артёме по фамилии Дося, нарушая хронологию. Вернёмся к началу истории.

Учебка

Как жить с фамилией Дося и ростом метр в кепке – на физкультуре в школе Артём все десять лет стоял в конце шеренги. Имел он по вертикали в выпускном классе сто шестьдесят пять сантиметров. Как с такими данными держаться в суровом мире? Ответ прост – компенсировать недостачу бойцовским характером, умением постоять за себя. Артём уже во втором классе обзавёлся гантелями, купил брошюру «Атлетическая гимнастика», заставил отца сделать турник над дверью. В пятом классе записался в секцию бокса. Кто знал Артёма, не рисковал нарываться на кулак малыша.

Жил Артём на Крайнем Севере. Родители сначала построили Хантайскую ГЭС, потом взялись за Курейскую, переехали в Светлогорск. Отец – монтажник и таёжник – брал сына с детства на охоту и рыбалку. Тот легко ориентировался на любой местности, в тайге был как у себя дома. И в горах Афгана ходил уверенно. Здоровье Бог дал отменное: не пил, не курил, на призывной комиссии определили в особую команду, в которую записывали абсолютно здоровых и спортивных парней.

Забрали в армию стремительно: восьмого апреля 1986 года приехал на призывную комиссию из Светлогорска в Игарку, а там огорошили: всё, парень, отгулял ты, звони родителям, завтра улетаете. Отец с матерью по зимнику примчались в Игарку, а это сто пятьдесят километров, прощались второпях.

– А как же проводы в армию? – растерянно спросила мать.

– Не по-человечески, – вздохнул отец, – не война ведь, вот так на раз забирать!

– Типун тебе на язык, – вскинулась мать на «войну».

– Пару дней могли бы дать. Я водки заготовил, лосятины, рыбы. Эх…

– А мы встречу устроим! – нашёлся Артём. – Обычно проводы, а мы встречу дембеля!

– Береги себя, сынок! – обняла и заплакала мать!

Отец обжог щеку Артёма колючей щетиной, побриться перед дорогой не успел, неуклюже поцеловал сына в шею. Наказал:

– На рожон не лезь, в хвосте не плетись!

– Как же он в хвосте будет, – с укором сказала мать, – ему вечно на рожон надо…

Мать неумело перекрестила спину сына, когда в аэропорту уходил с группой призывников на посадку.

Девятого апреля они прилетели в Красноярск. В пересыльном пункте собрались парни из Лесосибирска, Норильска, Хакасии. Народ разношёрстный, Артём сошёлся с двумя норильчанами и двумя абаканцами. Их пятёрка никому спуску не давала. Были ухари, у кого чесались кулаки потренироваться в дедовщину. Тут же поставили их на место. Себя в обиду не дали, за других заступились. Через пять дней отправили сибиряков на перераспределение в Бийск. Там обболванили под ноль: чубы, гривы и кудри безжалостно скосили, после чего отправили ещё на одну медкомиссию. Впервые объявили: всех ждёт Афган и служба в автобате. Учебка «у самого синего моря» – в Новороссийске.

Собрали сибиряков, сто тридцать человек, в один вагон. Перед этим случилась стычка с дембелями алтайского края, которые надумали поучить уму-разуму сибирских лаптей. «Лапти» не согласились с такой категоричной постановкой вопроса и хорошо отволтузили местных, Артём поварёшку сломал об одного из них, в столовой свара началась.

В Новороссийске в День Победы, 9 Мая, приняли сибиряки присягу не где-нибудь, а в героическом месте – на Малой Земле, где русский солдат в Великую Отечественную в полной мере продемонстрировал силу своего духа. Новоиспечённым воинам это выпало сделать в Афгане, а пока для них начались тяжёлые армейские будни. На танковом полигоне Раевский осваивали на ЗИЛ-131 и Урал-4320 искусство военного вождения. Два месяца гоняли их в хвост и гриву. Но это были цветочки, дальше пошли ягодки. В первых числах июля тридцать пять человек таких же армейских водил, включая Артёма, рано утром посадили в автобус и повезли на аэродром. Новороссийск проводил жарой, Ташкент встретил пеклом. Разместили в бараке. В рассчитанный на сто человек загнали сто тридцать посланцев разных учебок. В бараке духота, после ужина со страшной силой пить хочется, а в умывальнике вода хлорированная настолько, что в горло не лезет. Вместо воды предусмотрен чай в трёхвёдерной ёмкости, заваренный верблюжьей колючкой.

– Горб не отрастёт после верблюжатины? – предположил острослов.

– А на ногах копыта! – поддержал другой юморист.

Артём сделал пару глотков – горб не вырос, но и «верблюжатина» не пошла. Воды бы кружку-другую, чтоб зубы ломило. Жажда мучит, дышать нечем, за окном темень, а сна ни в одном глазу. Кое-как часам к двум угомонились воины, засопели, захрапели, слюнки пустили. Но долго пребывать в объятиях сна не пришлось – началось шоу.

Молодые офицеры спецназа 15-й бригады ГРУ, сами недавно из десантных училищ, забияки и выдумщики, приехали из Афгана за пополнением и решили не по документам выбирать бойцов. Переоделись в солдатскую форму, проникли в барак и организовали коллективную драку, тестируя кандидатов – «годен – не годен». Впятером по-тихому внедрились в барак, и понеслась душа по кочкам.

Кровати двухъярусные, в темноте как пошли с двух концов барака стаскивать бойцов на пол. Те летят, спросонья в толк не возьмут: что происходит. Один на другого натыкается, один на другого грешит: вот кто меня с кровати сбросил. Заработали кулаки, зазвучали маты. Кто-то от жары с вечера на пол с матрасом перебрался, отведали в суматохи чужих пяток.

Артём тоже не понял: кто и зачем? Мирно спал, вдруг летит. Кого-то головой задел, не успел поняться на ноги, прилетел удар кулаком в ухо. Сам кому-то заехал по затылку. Когда свет врубили, весь барак бился. Человек десять азербайджанцев приняла круговую оборону в своём углу, много в бараке имелось ребят, как говорил их комбат: туркестанского производства – казахи, киргизы, узбеки. Но драка не носила национального характера. Артём выделил группу парней, человек пять, которая перемещалась по проходу, умело отбивая все наскоки, раздавая тумаки направо и налево. Артём хорошо помахался с одним из них, в боксе тот разбирался, пару ощутимых ударов по корпусу Артём пропустил, но и сам в долгу не остался – хорошо пробил по печени.

Остановил побоище наряд. С криком: «Прекратить!» – ворвался в барак и автоматной очередью в потолок отрезвил дерущихся.

Утром на построении бойцы выглядели не лучшим образом – мало у кого на физиономиях отсутствовали следы ночного боя. Они так и не могли взять в толк: кто затеял свару. Грешили на азеров – азербайджанцы отнекивались:

– Зачэм мы? Савсэм нэт!

И тут вышли зачинщики. Артём узнал в одном из офицеров того, с кем провёл короткий бой ночью, кого достал по печени. Позже выяснится, что это командир разведгруппы второй роты их батальона лейтенант Павел Корчака. Артём смотрел на офицеров с недоумением: с какой стати они затеяли ночную драку? Лейтенанты были одеты в афганку – форму, которую солдаты видели впервые, такую в Союзе не носили. Они пошли вдоль строя, выбирая бойцов: ты, ты, ты. Те в ответ на «ты» делали пять шагов вперёд.

Павел Корчака остановится напротив Артёма, весело подмигнёт ему и укажет рукой:

– Ты.

Артём сделает пять шагов вперёд.

Служить с Корчакой будут в разных ротах. При встрече здоровались крепким рукопожатием. В апреле 1987 Артём придёт с боевых и узнает о гибели Корчаки в Абчаканском ущелье. Тот пойдёт с бойцами досматривать кишлак. Духов выбили, но всё может быть. На пороге дувала Корчака отстранит сержанта и первым шагнёт во двор, а навстречу из пристройки к дому автоматная очередь…

Про их ускоренный курс учебки говорили, будто генсек Горбачёв где-то в присутствии военных поумничал: можно-де не полгода тратить на подготовку спецназовца, а в разы меньше. Брать спортсменов, которые ещё до призыва стали бойцами на ринге, борцовском ковре. Из таких физически готовых к любым нагрузкам парней создавать в сжатые сроки элитные подразделения. Ты ему покажи, как из автомата стрелять, остальное по ходу дела доберёт. Военные взяли под козырёк на мудрые речи.

Их привезли в Черчик, в учебку спецназа. И стали готовить по ускоренной программе. Сжали её – дальше некуда. В этой же учебной части готовили пополнение спецназа по шестимесячной программе. В случае Артёма, к двум месяцам новороссийской учебки добавили три недели для освоения спецназовской специфики. Армейский дружок Артёма Никита учился там же в Чирчике по классическому сценарию – полгода.

– Мы удивлялись, – рассказывал Артёму, – за что вас гоняют как собак. Нас везут на стрельбище на ГАЗ-66, вы туда же бегом. Мы катим на машине, вы по жаре пыхтите. И обратно бегом. Думали: в вашу команду залётчиков собрали и дрочат почём зря!

Даже Артём – сибиряк, таёжник, спортсмен – измотался от ткого напряга. Стрельбы, прыжки с парашютом, марш-броски на измор. Один раз погнали в сверхмарафон – сто пять километров туда и обратно с полной выкладкой. В два дня уложились. Никакой горячей пищи – сухпай. И тот на ходу ели.

Учёба проходила в сумасшедшем ритме. Спать некогда – три-четыре часа в сутки отводилось на отдых. Причём, в эти короткие часы не только на сон, успей помыться и привести себя в порядок. Попробуй не подшей подворотничок.

Попал в ВДВ – гордись, не попал – радуйся. Оставалось радоваться. Тем паче: попал даже не в ВДВ, а в спецназ. Был случай, торопясь скорее постираться, помыться, подшиться, дабы ухватить на сон лишние пять-десять минут, Артём первым прибежал из умывальника и начал подшиваться. И уснул. Да так крепко, что во сне, указательный палец левой руки насквозь пробил иглой. Это нисколько не повлияло на мирное течение сна. Сержанты увидели картину крепко почивающего бойца с торчащей из пальца иглой и сделали вывод:

– Если уж сибирячок скапустился, значит, переборщили мы.

Тридцать человек из учебки Чирчика прилетели в Баракинский батальон (668-й отдельный отряд специального назначения Главного разведывательного управления, провинция Логар) вечером третьего августа, накануне был день ВДВ. Как праздновал батальон неизвестно, но комбат вышел к новобранцам в трусах. Не потому, что потому, а потому, что жара. Командир батальона под два метра ростом посмотрел оценивающим взглядом на пополнение и остался доволен:

– Крепкие ребята! Нам такие нужны!

Потом повернулся к Артёму:

– А ты как сюда попал?

В воине, который, можно сказать, дышал ему в пуп, комбат не разглядел спецназовца.

На что старший лейтенант Коломиец доложил, что десантник Дося проверен, настоящий боец, который навяляет любому.

– Тогда в боевую, – определил судьбу Артёма комбат.

Так с благословения командира Артём попал в боевое подразделение. В батальоне имелось три разведроты (первая, вторая и третья), разведгруппы которых снова и снова уходили на операции, действуя под девизом спецназа: «Врага надо увидеть, уничтожить, а результат доставить в ППД». Не всё получалось так браво, враг тоже умел держать оружие, но воевать против спецназа не любил.

Первый бой

Первый бой запомнился Артёму ароматом манго и ранением. Проходил вблизи знаменитого каньона Мухамед Ага, по которому шла дорога Кабул – Гардез. Сержант-дембель на вопрос: «Что такое Мухамед Ага?» – глубокомысленно изрёк: «Это, брат, ага!» То, что «ага», читалось по количеству сгоревшей и подбитой военной техники по обочинам дороги. Валялись десятки наливняков, или того, что осталось от них. Ржавели бээмпэшки, изуродованные взрывами фугасов, сожжённые кумулятивными гранатами. Советская военная техника и через тридцать лет после войны продолжала оставаться красноречивым свидетельством того, каким горячим местом был участок дороги. Случалось, всю колонну разбивали в пух и прах. С появлением спецназа положение изменилось. Спецназ старался работать на опережение, не давая возможность духам занять позиции перед прохождением колонны.

Их разведгруппе поставили задачу не дать банде моджахедов выйти к дороге Кабул – Гардез и начать работать по автоколонне. Группа шла в составе восемнадцати человек. Ночью с соблюдением полной маскировки разведчики покинули расположение батальона. Дабы не спугнуть духов грохотом бронетехники, двигались пешком. Путь был не длинный, но и не сказать, короткий – двенадцать километров. Конечная точка – кишлак, предполагалось, банда на рассвете пойдёт оттуда к дороге.

Скорее всего, разведчиков засекли на подходе. В кишлак они вошли, будучи на мушках у духов. Разведчики углубились в центр кишлака, дошли до места, к которому сходились улицы и… оказались между двумя частями банды. Первым подозрительное движение заметил взводный Артёма, лейтенант Кайсаров. Артём был с ним в головном дозоре, он тоже увидел в створе улицы тени, переместившиеся от одного дувала к другому. Духи готовились к бою. Командир разведгруппы отдал команду рассредоточиться и занять круговую оборону.

В центре кишлака возвышался дом в два этажа, большой с высоким забором. Вокруг лепились дома поскромнее. Командир принял решение, указав на внушительный дом:

– Заходим, зачищаем и держимся до прихода брони.

Взвод Артёма первым проник во двор. На их удачу, никого за глиняным забором не оказалось, в доме тоже – ни духов, ни хозяев. Зачищать с боем не пришлось. Духи не сразу поняли маневр разведчиков. Считали – те уже в ловушке. Спохватились поздно, открыли огонь, когда вся группа укрепилась в импровизированной крепости. Артём со взводным вбежал на второй этаж. В доме пахло манго. Артём не понял, что за аромат, никогда запаха экзотического фрукта не вдыхал. Через много лет в Египте удивит дочь, когда закрутит голову: «Где-то здесь манго!» «С чего ты взял?» – спросит дочь. «Его ни с чем не спутаешь!» «Откуда ты можешь знать запах манго?» – спросит дочь.

Судя по всему, в доме жил состоятельный афганец. Пол на втором этаже устлан большущим ковром. Богатые ковры драпировали стены. Фонарик в руках Артёма пробежал по всем углам – пусто. Но дом ещё хранил тепло человеческого тела, дыхания, похоже, хозяева покинули его недавно. Взводный скомандовал Артёму занять позицию у окна, дал сектор обстрела:

– Пресекай любое движение! Но попусту не пали! Надо продержаться до брони!

Артём бил на огонь выстрелов. Шли на задание налегке, боекомплект – 500 патронов, четыре гранаты, долгую осаду не выдержишь. Под утро, чуть начало светать, духи нагло пошли в атаку. Понимали: спецназ ждёт броню. Против неё долго не повоюешь. Надо спешить.

Разведчики отбили атаку, вскоре подоспела броня, ударила в тыл духам. Те, отстреливаясь, начали поспешно отходить.

Артёма ранило, когда забирался на БТР. Пуля угодила в броню, срикошетила и сердечником прошила бок. В горячке боя ничего не почувствовал. Вернулись в батальон, спрыгнул с брони и что такое? Упадок сил – автомат поднять не может. Волоком потащил. Потом глядь – бок в крови. Взводный скомандовал отвести бойца в медсанбат. Сердечник от пули прошёл между рёбер, ткнулся в лёгкое и остановился.

– В рубашке ты родился, – сказал хирург, вытащив из бойца инородное тело. – Лёгкое не спустило – кровь запеклась, свернулась и забила отверстие.

Через неделю Артём был в строю.

Группа легко отделалась в том бою. Кроме Артёма ещё один боец получил ранение. Обоих представили к медали «За отвагу». Через месяц комбат вручил награды!

– Служу Советскому Союзу! – бросил руку к виску Артём!

– Лиха беда начало! – напутствовал ротный! – Продолжай, боец, в том же духе!

Новый взводный

Офицеры – взводные и командиры разведгрупп – жили не где-то в модулях, а тут же с солдатами в землянках. Вместе ели, пили, ходили на операции, заваливали караваны, отстреливались от духов, прикрывали друг друга. Окопное братство. Бывали и праздники – дни рождения, Новый год, День Советской Армии и Военно-Морского флота, День ВДВ.

Артём отслужил три месяца, и в полк прибыло пополнение, его годки, которые в отличие от него не ускоренные курсы спецназовца проходили, полгода отмотали в учебке. Никита Сизяков с ними пришёл. Никита был родом из Тулы, они сдружились. В это же время сменился взводный их первого взвода. На его место прилетел из Союза выпускник военного училища. Сергей Костенко, высокий, красивый, амбициозный лейтенант, ступил на первую ступеньку карьерной лестницы. Последняя ступенька была в заоблачных высях, однако богатое воображение лейтенанта красочно рисовало золото генеральских погон на его плечах, каракуль генеральской папахи, широкие лампасы на брюках. Пусть пока на погонах звёздочки наименьшего формата, да не боги горшки обжигают. А чтобы звёздочки росли в количестве и размерах, не откладывай на завтра, засучивай рукава сегодня, и утверждай авторитет у подчинённых и начальства. С таким решительным настроем прибыл Сергей Костенко в батальон. Доложился комбату, ротному и отправился в расположение взвода, где подчинённых не обнаружил.

– Где все? – строго спросил у замкомвзвода.

– По делам разошлись, – ответил тот, оценивая вид атлетически сложенного взводного.

– А конкретно?

– Кто где? – уверенно глядя в лицо лейтенанту, сказал замкомвзвода.

– Ты что не знаешь, где находятся твои воины? – отчеканил реплику взводный.

– Кто-то стирается, кто-то оружие чистит, кто-то в техпарке.

– А конкретно по фамилиям? – добивался своего командир.

– Этого не могу сказать.

Сержанту не понравилась бухгалтерская дотошность лейтенанта, больше того, он дал понять тоном своё отношение к вопросу.

– Как так? – возмутился взводный. – Я должен знать о всех перемещениях.

– А вот так, – не без вызова сказал сержант. Он знал себе цену.

– «Вот так» больше не будет!

«Посмотрим», – сказал про себя замкомвзвода.

Взводный прошёлся по тумбочкам подчинённых, обнаружил там вопиющий беспорядок: печенье, бисквиты, конфеты…

– У нас что – девичий корпус пионерского лагеря?!

Потребовал всё лишнее убрать.

Кроме этого постановил: никаких хождений туда-сюда, никаких шатаний по территории ППД. Надо, к примеру, в техпарк – выстроились, пошли.

Один день первый взвод строем ходит, второй… Ходит подчёркнуто по уставу.

Рота и весь батальон тем временем с интересом наблюдает за цирком – взвод не может поставить лейтенанта на место.

Старослужащие взвода подошли к лейтенанту, попытались объяснить:

– Командир, есть традиции. У нас спецназ, боевая рота, специфичная служба.

– Что мне ваши традиции, – не внял бойцам лейтенант, – устав есть устав. Он написан кровью, а значит, мы обязаны соблюдать. Вы не на блинах у тещи – вы на войне.

На этих словах лейтенант поднялся, дескать, конец связи, работаем по уставу.

Старослужащие почесали затылки, про блины у тёщи приходилось слышать, но дальше так не пойдёт. К комбату не побежишь с докладом: так и так, взводный чудак на букву «м», подберите нам хорошего. Себя не уважать, бегать с жалобами к вышестоящему начальству.

Решили, если взводный хочет от «а» до «я» по уставу – не проблема. Вечером форму привели в порядок, подшились, отбой. Командиры отделений доложили взводному о полном комплекте состава и отходе ко сну. Спать никто не собирался. Прошло часа полтора. Первый акт спектакля начинал Артём. Спрыгнул на пол, подошёл к кровати лейтенанта, тронул за плечо. Погоны ли генеральские на своих плечах видел во сне взводный или что ещё красивое.

– Что? Кто? – оторвал голову от подушки.

В голосе слышалось раздражение, похоже, во сне было интереснее.

– Товарищ лейтенант, – обратился Артём, – рядовой Дося, разрешите по-маленькому.

– Иди.

Артём сходил в туалет, посидел в курилке. Выждал минут десять, вернулся и опять к лейтенанту, тот уже уснул.

– Товарищ лейтенант, рядовой Дося прибыл.

– Ладно, или спать.

Лейтенант погрузился в сон, но не тут-то было, следующий боец с нуждой того же содержания:

– Товарищ лейтенант…

– Что такое?

– Рядовой Кузьменко, в туалет по-маленькому.

– Доложи своему командиру отделения.

Рядовой Кузьменко подошёл к командиру отделения и обратился голосом, далёким от шёпота:

– Товарищ сержант, рядовой Кузьменко, разрешите отлучиться по маленькому.

– Давай! И доложишь, как придёшь! И чтобы я слышал.

– Есть доложить!

Минут через пятнадцать Кузьменко вернулся в землянку и, как было велено, в полный голос отрапортовал:

– Товарищ сержант, рядовой Кузьменко из туалета прибыл.

– Принято, ложись, отбой.

Далее по сценарию поднимается третий боец всё с теми же «маленькими» проблемами.

– Товарищ сержант… – обратился к командиру отделения.

На что сержант принимает решение:

– Вы ссыкуны всю ночь будете по одному бегать! Отделение, подъём!

Замкомвзвода развивая тему, пошёл ещё дальше, сел на кровать и скомандовал:

– Хватит в час по чайной ложке. Пойдём в туалет взводом. Форма одежды номер два.

Взвод с подчёркнутым грохотом поднялся, вышел из землянки, выстроился и, чеканя шаг, грянул песню:

Над полями необъятными,

Над полями перекатными,

Над рассветами, закатами

Песни-ласточки летят.

Россия, любимая земля!

Родные березки и поля!

Как дорога ты для солдата,

Родная, русская земля!

С духоподъёмной песней прошагали по афганской земле до туалета. Двое-трое заскочили по надобности, остальные сразу в курилку. Третий час ночи, разведчики покурили, похихикали. И снова строем пошли:

Битвы кончатся кровавые,

Мы придем домой со славою,

И опять в леса кудрявые

Возвратятся соловьи.

Россия, любимая земля!

Родные березки и поля!

Как дорога ты для солдата,

Родная, русская земля!

Заместитель командира роты по боевой части вышел из своего модуля в недоумении, что это за праздник строевой песни на рассвете?

Тем временем взвод вернулся в землянку, замкомвзвода устроил перекличку, все ли прибыли:

– Рядовой Дося?

– Я!

– Отбой!

– Рядовой Кузьменко?

– Я!

– Отбой!

Оба отделения перебрал. Наконец улеглись.

Утром на разводе комбат на взводного наехал:

– Слушай, что у тебя за ночные марши? Так не пойдёт. Сам подумай: отправлю на караван, а там будет состязание характеров, перетягивания каната. Ты амбиции поумерь, поговори по-хорошему со старослужащими, парни у тебя стоящие, воевать умеют. А здесь главное – какой ты в бою. Не надо на них давить, мы не мотострелки, свой уклад, традиции. Тебе с ними жить, воевать…

Лейтенант и сам ночью понял: не туда понесло. Вернулся в землянку, собрал командиров отделений, замкомвзвода, других старослужащих:

– Ребята, только не хамите. Я палку перегнул, сознаюсь, не с того начал. Объясните, что и как, я понятливый. И давайте жить дружно…

С того момента взводный стал Сергеем. И командиром, за которым шли в бой, которого прикрывали под огнём. Артём несколько раз встречался с Костенко после войны, перезванивались по праздникам. Генералом взводный не стал, но полковника получил. Оказался настоящим мужиком и по жизни, и в боевых операциях.

Ахмад Шах Масуд

Артёма с некоторых пор начали привлекать в «бородачи». Так называлась отдельная группа в двенадцать человек, куда отбирались боевые парни невысокого роста. Идея принадлежала комбату – Анатолию Васильевичу Корчагину. Дерзкая и, как показало время, результативная. «Бородачи» выполняли специфичные задания и работали в зоне контролируемой моджахедами. Вели разведку, брали языков, выявляли передвижения банд, ходили на переговоры.

В тот раз предстояло взять языка. Язык языку рознь. Чем выше статус духа, тем полезнее в качестве носителя информации. Однако главаря банды утащить не так просто. Точнее – совсем непросто. С другой стороны как определить – простой боец перед тобой или может иметь доступ к сведениям закрытого характера, погоны духи не носили. Однако статусность персонажа выдавала одежда. Если она повышенного качества, значит, и полёт «птице» выше.

Комбат их отправил на то задание, дабы подтвердить полученную информацию, что духи распознали о готовящейся зимой общевойсковой операции «Магистраль» и подтягивают силы к трассе «Гардез–Хост».

Одевались и вооружались «бородачи» сугубо под духов, учитывая все нюансы внешнего вида местных бойцов. На голове чалма, на теле рубаха, поверх жилетка либо накидка, свободные штаны. Под жилеткой американский лифчик для магазинов и гранат. Вооружение лёгкое, из того, что использовали духи: автомат Калашникова АКМС с патроном 7,62. А сверх того, это уже не на виду, у каждого ПБС – прибор бесшумной стрельбы и рожок со специальными патронами к нему. У командира, а то и у ряда бойцов АПБ – автоматический пистолет бесшумный Стечкина. Серьёзное оружие, калибр патрона 9. Пистолет прятался под широкими штанами в кобуре. Легко доставался через прорези в штанах. Из артиллерии – гранаты. Четыре в карманах лифчика, пару подвешивали под одеждой. Брали американские, бесхлопковые, у коих отсутствовал, в отличие от наших, характерный щелчок при срабатывании капсюля, который давал какие-то секунды противнику. На ногах башмаки из верблюжьей кожи, называли их – «пакистанки». На шнурках, с цепкой подошвой, удобной для передвижения по горам. Во всех отношениях отличная обувь для длительных переходов, в том числе и в жару, нога чувствовала себя комфортно.

«Бородачи» потому и назывались так, обязательным атрибутом их вылазок «за линию фронта» была борода. Это и понятно, какой ты моджахед без растительности на лице. Её спецназовцы не отращивали, уставы не велят, – клеили. Присутствовал элемент театра. Так как тема «бородачей» имела самочинный характер, тыловикам не стали давать заказ на поставку в батальон комплекта окладистых бород, комбат дал задание офицеру, отбывающему в отпуск, тот привёз десятка полтора профессионально сделанных.

С рассветом отряд «моджахедов» покинул расположение части. Командировал операцией взводный, старший лейтенант Семён Полозов. Группа из шести человек направилась в район Чарх – чисто духовскую зону. Сколько ни утюжили её, сколько ни бомбили, выкурить моджахедов не удавалось. В зоне имелась разветвлённая сеть киризов. Духи уходили под землю, снова выныривали. Одним из мест их базирования была древняя крепость. К ней и направились «бородачи», углубляясь в зелёнку. Шли открыто, но не напоказ, обходя стороной кишлаки, стараясь не привлекать к себе внимание, избегая встреч с местными лицом к лицу. Издалека выглядело – группа моджахедов идёт по своим делам. В одном месте вблизи кишлака в зелёнке играли дети, обошли их.

Рядом с крепостью проходил арык с незапамятных времён нёс воды арык. Выложенное камнями русло шириной метр и глубиной примерно столько же. Где вода – там жизнь. Это и бралось в расчёт «бородачами». Они подошли к арыку, метрах в ста возвышалась крепость, к воде выходила углом тыльной части. Внушительное саманное сооружение. Метров семь высотой, стены толщиной в два метра. Сторожевые башни по периметру. «Шилка» легко прошивала такую стену, и танк брал её выстрелом, доставалась крепостям при налётах авиации, но афганцы быстро приводили оборонительные сооружения в первоначальный вид, заделывали пробоины, восстанавливали стены. Строились афганские крепости в прошлые века, и по сей день использовались в качестве цитаделей.

Лейтенант с двумя бойцами – переводчиком Абдулой и Гарик Носовым, расположился в пределах видимости поодаль. Имелась рация для переговоров друг с другом. Но маломощная, подмогу по такой не вызовешь. Если что – надежда только на себя. Артём с Никитой Сизяковым и Бумагой, Серёгой Бумагиным, присели на краю зелёнки. Дух не заставил себя долго ждать, он вышел из крепости и направился к арыку. Остановился у бассейна, так Артём назвал расширяющую часть арыка, удобную для принятия водных процедур. С этой целью – освежиться – дух и покинул крепость. К середине дня афганское солнце по своему обыкновению вошло в раж и выгнало духа к воде на радость «бородачей». Выглядел он чистенько, новенько и даже нарядно. Дехкане так не одеваются в будний день. Да и с автоматами не ходят. А у этого в руках калаш, и не затёртый, довольно новый. Всё говорило: перед ними явно не простой моджахежский штык. Дух снял жилетку, штаны, обувь, пуштунку с головы, вошёл в воду. И тут лейтенант дал знак: внимание, идут ещё двое, не трогать. Духи (это выдавали автоматы) издалека поприветствовали купающегося, остановились метрах в пятнадцати от бассейна ниже по течению, набрали в ёмкости, сделанные из консервных банок величиной с ведро, воду и ушли.

Бумага отличался скорострельностью речи, без привычки – не поймёшь, и вообще нетерпеливый. Он хотел взять духа тёпленьким, точнее – мокреньким, выдернуть под белы ручки из воды. Артём притормозил: пусть вылезет.

– Одетого пристроим! – шепнул Бумаге. – Не хватало одевать. Бугай-то ничего так.

Купался дух в рубахе. Несмотря на холодную воду, плескался в удовольствие, медленно вышел на берег, снял длинную рубаху, выжал, сырую натянул себя, при такой жаре высохнет махом. Надел штаны, наклонился за обувью, и тут Никита с Артёмом с двух сторон взяли его в клещи. Артём ткнул стволом автомата в бок и показал пальцем, приставленным к своим губам: не шуметь.

Дух потянулся за автоматом, Бумага опередил, встал перед калашом и проворно засунул пленному в рот кляп и связал ему руки. Потом смеялись: «Бумага, как ты умудрился всю пуштунку забить в рот одним движением. Это не носовой платок». – «Не всю, положим, сопли душара на что собирал?»

Когда дух купался, оценили его весовую категорию. Соперник был достойный, килограммов восемьдесят пять живого веса, тащить – намаешься. Но дух не стал кочевряжиться, пошёл как миленький, стоило ткнуть автоматом в спину. Группа едва не бегом пошла от арыка вглубь зелёнки. Обошли ту её часть, где ранее видели играющих детей. Короткий привал устроили в зарослях цепкого колючего кустарника.

Ситуация была не в их пользу. До темноты часа четыре, если начнут искать пропавшего, прочёсывать местность – вот они. И бугай, может дёрнуться, шум поднять. Переводчик Абдула, таджик, объяснил на фарси: шуметь будешь – капец! Дух замотал головой, соглашаясь на выдвинутые Абдулой условия: не буду, не буду. Абдула отличался умением в нескольких словах доходчиво объяснить языку, как тому следует себя вести, в этом не раз убеждались на подобных вылазках. Позже выяснилось, дух понимал по-русски. Так что без Абдулы из разговоров «бородачей» знал: лучше не рыпаться, прикончат. А жить он хотел.

Передохнув в зарослях, направились к границе зелёнки. Лейтенант с Абдулой и Гариком впереди, следом на расстоянии Артём с Никитой и Бумагой вели пленного. Тот двигался безропотно. Но вдруг пробило на сопли. Плескание в арыке не прошло даром. Из носа хлынул ручей, пленный начал захлёбываться и задыхаться. Никита сунул ему ствол под подбородок, Бумага выдернул сопливый кляп-пуштунку и надел духу на голову. Абдула ещё раз предупредил о последствиях шума. Дух ещё раз заверил: будет вести себя хорошо.

Шли около часа, остановились на краю зелёнки, дальше открытая местность, ситуация без вариантов – надо ждать ночи. Спецназовцам в тот раз везло от начала и до конца, никто не кинулся искать духа. Возможно, по той причине, что был не простым штыком, не отчитывался всем подряд о своих перемещениях. Мог пойти в дукан или ещё куда. Дождались темноты и по холодку пошли в часть. Ночью доставили языка к командиру батальона. Зимой, когда начнётся общевойсковая операция «Магистраль», комбат скажет, что их сопливый дух уже в сентябре знал о ней, подтвердил информацию: моджахеды готовятся к боям.

Это был последний выход Артёма с «бородачами». На сто процентов удачный – отличный результат, при этом ни единого выстрела, ни единой царапины. Через месяц он получит в бою тяжёлое ранение, и его после госпиталя сделают «легкотрудником» – переведут старшим водителем роты.

Самый первый выход с «бородачами» был ещё более памятным, Артём встретился с легендой Афгана. Одним из тех моджахедов, кто навсегда вписал своё имя в историю страны. В зоне ответственности батальона действовала группировка полевого командира Ахмад Шаха Масуда – Пандшжерского льва. К зиме 1986–1987-го года спецназ настолько обложил провинцию, блокируя караванные пути из Пакистана, устраивая засады, минируя тропы, уничтожая караваны, настолько перекрыл духам кислород, что те сели на скудный паёк. Начались проблемы с пропитанием как у духов, так и у мирных жителей. Ахмад Шах Масуд предложил шурави провести переговоры на его территории и договориться о прохождении мирного каравана, сугубо с продовольствием. Только ли эту тему обсуждали на той встрече Артём, само собой, не знал, тем не менее ему тоже удалось поговорить с Пандшжерским львом. Их частная беседа не касалась военной дипломатии, носила светский характер.

Ахмад Шах Масуд дал свои гарантии безопасности переговоров, комбат взял трёх офицеров, а в качестве боевого охранения «бородачей», на двух «уазиках» они направились к моджахедам. Переговоры длились полдня и ночь. Февраль, ветры гуляют в этот последний зимний месяц не только по России. В Афганистане тоже господствуют в долинах, напитываясь пронизывающим холодом на ледяных вершинах и снежных перевалах.

Ночью разведчики расположились у костра. Казалось, всё тянет из тебя тепло: камни под ногами, снег, густая темень, закрытые ею высокие горы. В тайге костёр это отдых от дневной работы, он пахнет похлёбкой или ухой, от него веет уютом, пляшущее пламя расслабляет, убаюкивает. Здесь – нет. Отец говорил: самый страшный зверь в тайге – человек. В чужих горах – подавно. Свет костра делал разведчиков мишенями. Пламя выхватывало из темноты сосредоточенные лица, разведчики обменивались редкими, незначительными фразами. Внутреннее напряжение держало в тонусе, хотя время далеко за полночь, когда обычно, хочешь того или не хочешь, а подкрадывается сон, туманит сознание. Здесь намёка на сон не было.

К огню подошёл телохранитель Ахмад Шаха Масуда, борода моджахедская, а физиономия чисто славянская. Комбат скажет потом, что Сашка четыре года в телохранителях у Панджшерского льва. Пользуется особым доверием. И ещё был у Ахмад Шаха Масуда интересный телохранитель, наполовину таджик, как и Сашка отлично говорил по-русски.

Ахмад Шах Масуд соткался из темноты. Артём в лицо не знал хозяина переговоров. Но определил в мерцающем свете костра: перед ним не простой дух. На голове пуштунка, борода не сказать, что густая, даже жидковатая, умное лицо, возрастом за тридцать.

– Ты откуда? – спросил он Артёма с таджикским акцентом.

– Из Сибири, – ответил Артём и поднялся на ноги.

Собеседник был выше его. На плечах куртка.

– Ты хорошо по-русски разговариваешь, – сказал афганец.

Артём не стал уточнять – в Сибири все на русском говорят. Поддерживая разговор, произнёс:

– У вас тоже слышу русскую речь. Командиры, что ли?

– Нет, мои подчинённые. Ты откуда из Сибири?

– Север Красноярского края. Река Енисей, тайга.

– У вас холоднее, чем у нас?

– Под пятьдесят градусов бывает!

– О! Холодно!

– Терпимо!

Пламя костра высвечивало мужественное лицо собеседника. Казалось, он разговаривает и в то время думает о чём-то своём, важном.

– Русские женщины красивые. У тебя девушка есть? Ждёт?

– Наверное, ждёт, – сказал Артём.

– Долго ещё служить?

– Год.

– Удачи.

Шагнул от костра и растворился в темноте.

– Ты знаешь, с кем разговаривал? – спросил Артёма командир группы.

– Он не представился.

– Ахмад Шах Масуд.

– Вот бы сфотографироваться с ним! – первое, что пришло в голову Артёма.

– Мечтать не вредно, – засмеялся командир.

– Вредно не мечтать, – парировал Артём.

О результатах переговоров комбат «бородачам» не докладывал. Это и понятно. Потом говорили, Ахмад Шах Масуд не во всём оказался верен слову, по-восточному слукавил, под видом мирного каравана пытались провезти оружие. А в мае 1987-го их батальон завалит у заброшенного кишлака Абчакан самый большой за всю историю войны караван. Разведчики второй роты делали облёт, ходили как обычно – два Ми-8, в боевом сопровождении пары Ми-24. Ведущей «восьмёркой» командовал легендарный Николай Майданов. Разведчики обнаружили двух духов, навьюченную лошадь в укрытии. Это насторожило, в каньоне была обширная зелёнка, в которой можно было спрятать табун лошадей. Решили устроить досмотр, не предполагая, что их ждёт внизу.

А ждал их огромный караван, в котором, подводя итоги операции, насчитают двести пятьдесят пять вьючных животных (почти двести верблюдов, а ещё лошади и мулы), которые везли несколько десятков переносных зенитных установок, миномётов, пусковых установок реактивных снарядов, безоткатных орудий, ДШК, сотни килограммов взрывчатки, сотни противопехотных мин, десятки цинков с патронами к автоматам и пулемётам.

Можно сказать, весь батальон бросился на подмогу. На вертолётах, броне полетели к Абчакану спецназовцы. Одна третья рота не участвовала. В тот день их разведгруппа в другом месте завалила караван, в десять раз меньше, двадцать пять вьючных животных, но тоже потребовались дополнительные силы, бронегруппа роты с разведчиками, среди них и Артём, пошла туда.

Ходили слухи, за уничтожение абчаканского каравана дали восемьдесят шесть орденов Красной Звезды, до батальона не дошло и половины.

Афганский книгочей

Что делать в ожидании каравана? Сидишь в засаде день, второй. Как время убить? Артём читал. Смеялся про себя: в детстве осилил две книжки «Мальчик с пальчик» да «Медведко», на большее не хватило. Книгочеем сделался на войне. Казалось бы, не то место. ЦК ВЛКСМ подарил 668-му отдельному отряду спецназначения библиотеку. В батальон передали две тысячи томов. И каких! Отборных! Собрания сочинений Пушкина, Гоголя, Дюма, Джека Лондона, Есенина, Маяковского… Артём взял однажды «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя и не мог оторваться. Потом «Тараса Бульбу». В школе дальше обязательной программы по литературе не углублялся. Не понимал тех, кто гонялся за книгами, обменивался ими, брал в библиотеке, читал журналы, выписывал их. Ему было не до того. Спрашивается в задачке, когда время на книги тратить, если дел невпроворот: футбол летом, хоккей зимой, секция бокса, рыбалка, охота, катание на катке, ну и сети с отцом вязал, дробь лил, патроны заряжал. Да мало ли занятий у самостоятельного парня. Спецназ подвиг к художественной литературе. На дневке, что делать, когда, к примеру, группа в заброшенном кишлаке пережидает светлое время суток, чтобы с темнотой выйти на позицию. Или где-нибудь у горушки в укромном месте затаилась до сумерек. Очень может быть, где-то поблизости караван на отдыхе, ему тоже темнота нужна для дальнейшего продвижения. С ней выдвинется на тропу, к тому времени и разведчики займут место в засаде. Командир группы скомандует на закате:

– Мужики, хорош ночевать, окорока отлёживать. Выход через двадцать минут.

Тогда уже не до художественной литературы. Но день-деньской как время коротать? Всю дорогу спать – опухнуть можно. Артём книжку из рюкзака достанет. о Джеке Лондоне и не слыхивал до того, а тут оторваться не мог. Какой классный рассказ «Мексиканец». Дюма, опять же. Про Пушкина думал, кроме стихов читать нечего. «Уж небо осенью дышало…», «Мой дядя самых честных правил…» и в этом роде. Оказывается, такая проза интересная проза у поэта.

Дальше больше – самому захотелось не просто излагать в письмах «жив-здоров, чего и вам желаю», а художественно рассказывать об Афгане. Вместо односложного – «жара», можно написать: «Куриное яйцо разобьёшь на броне, прозрачный белок начинает молочно белеть». Или изображая небо: «Облако длинным кораблём выплыло из-за горы и зависло над вершиной. Кажется, сейчас откроются люки, десант гуманоидов сыпанёт на склон».

Артём писал родителям, одноклассникам и одноклассницам, и классному руководителю, учителю русского языка и литературы Валентине Петровне Шаталовой.

Домой, если честно, не сразу, начал в литературной формате писать. Пока одноклассник не погиб в Афгане и отец не сообщил: на мать смерть подействовала убийственно.

Последний раз с матерью виделись в Новороссийске. Полтора месяца прошло в учебке, вдруг кореш кричит:

– Артюха, дуй на КПП, мама твоя!

Артём воспринял известие, как неудачный прикол. В учебке были горазды на розыгрыши.

– Чё врать-то! – сказал, не вставая с места. – Дам в лоб, чтоб не трёкал!

– Я и сам могу засветить, но мать ждёт. Чеши!

– Как может ждать? – Артём не мог поверить, день назад пришло письмо от неё, ни о чём подобном ни слова.

– У тебя мать есть?

– А как же!

– Ну дак иди!

Мама прилетела в Новороссийск со своей родной сестрой, для Артёма тётей Лидой. Ротный отпустил на сутки. Женщины сняли квартиру в Новороссийске и в четыре руки принялись кормить сына-племянника. В жизни такого внимания к своей персоне не испытывал. Одна что-то готовила-пекла: борщ, курицу, котлеты, сдобу. Вторая тащила с базара вишню, черешню, арбуз, клубнику. Они будто взяли обязательство накормить солдата вперёд до самого дембеля.

– Да я не голодный, – смеялся Артём, в очередной раз усаживаемый за стол. Но от домашнего не мог оторваться. В учебке не голодал, но от овсяной каши ржать хотелось.

– Я как беременный таракан, – тяжело дыша, отваливался от стола, уставленного тарелками.

Тут же звучало:

– Сынок, ещё черешенки хоть чуток. В армии разве дадут черешню.

– На орехи можно получить…

Год мать не представляла, что сын не где-нибудь, а на войне, пока «снаряд рядом не разорвался»: в феврале 1987-го пришёл из Афгана цинк с одноклассником Артёма – Вовой Гриценко. Учебку тот окончил в Грозном, после неё попал водителем в 56-ю десантно-штурмовую бригаду в Гардез. Погиб при сопровождении колонны.

Отец никогда Артёму не писал, а тут пришёл конверт с его характерным почерком – буквы с наклоном влево. Написал: мать ходила на похороны, после них истерит, глаза постоянно на мокром месте. Артём тут же накатал ответ, стараясь успокоить родителей. Написал, что в отличие от Гриценко он в колоннах не ходит, у него своя специфика, следит за исправностью техники. К тому времени он, стал книгочеем и появился зуд самому живописать. Матери не будешь повествовать, как грохочет из зелёнки «душка» – крупнокалиберный пулемёт, с каким звуком пули стучатся к тебе в броню. Стараясь успокоить родителей, начал писать об афганском быте, специфики жизни дехкан. Какие обалденные апельсины в Афганистане, а ещё манго. В Светлогорске продавали в железных банках сок манго, или ломтики в собственном соку, или компот. Вкусно, но не то. А вот сам фрукт – просто объеденье и пахнет бесподобно. Идёшь мимо дукана, если там продают – с улицы аромат чувствуется.

Артём сядет писать письмо, Никита увидит:

– Опять домашним мозги забиваешь, что в каптёрке воюешь?

– Что-то вроде того!

– Да я и сам такой же сочинитель.

Домой Артём после дембеля добирался почти месяц, с Никитой они никак не могли расстаться, а когда рано-рано утром прилетел в Светлогорск, взбежал по лестнице и надавил на звонок, отец открыл дверь, и тут же захлопнул. Не поверил глазам, подумал: во сне.

Артём начал тарабанить:

– Па, это я!

И услышал из-за двери удаляющийся голос:

– Нина, Вера, вставайте, Артём приехал.

Отец, нет бы, сначала дверь открыть, впустить сына, а потом блажить на всю квартиру, первым делом сорвался сообщать радостную весть жене и дочери.

Отдельная тема – письма учительнице. В восьмом классе Артём подраспоясался в школе. Нахватал двоек, появились мутные дружки, началл пропускать уроки. Во второй четверти пришла в школу новая учительница русского языка и литературы, заодно их классный руководитель – Валентина Петровна Шаталова. Новой классной пришла мысль сделать Артёма старостой. Должность повлияла положительным образом. Артём составлял график мытья полов (убирали класс сами ученики), проверял выполнение работ. Случалось, сам вне очереди брал тряпку, если кто-то болел. Держал под контролем перед каждым уроком наличие мела, влажной тряпки у доски, следил за поливом цветов на окнах. Ревностно исполнял свои обязанности. За мусор под партой, мог виновнику подзатыльник отвесить.

Валентина Петровна не забывала лишний раз отметить добрым словом работу старосты. Вдобавок включила его в «экзаменационную комиссию». Считала: культурный человек должен держать в голове как можно больше поэзии. И частенько задавала классу учить стихи сверх программы. Проверяла выполнение заданий с привлечением учеников. Предварительно выслушает «экзаменаторов» (человека четыре), а дальше они сами после уроков работают. Артёму было достаточно трёх-четырёх раз прочесть стихотворение и ложилось в память намертво. Валентина Петровна давала каждому «экзаменатору» список из пяти-шести одноклассников – проверяйте. Всё как положено – с оценками. Артём подходил к заданию и принципиально, и в меру демократично – не давал поблажек, но и трояки не ставил, если через пень колоду рассказываешь, запинаешься – иди и учи как следует.

Классную Артём уважал, не будь её, точно бесславно завершил бы школьную учёбу, остановился на восьмом классе. Первое письмо отправил ей из Новороссийска. Сначала писал скупо, и очень обрадовал Валентину Петровну, когда начал выдумкой, используя эпитеты, метафоры описывать Афганистан. Не в телеграфно-блоковском стиле: «Ночь, улица, фонарь, аптека…» Писать, так писать. Чтобы и ночь представлялась со вкусом и запахом, и фонарь имел свои характерные черты, и улица не безликой была. Само собой, всего не напишешь из армейского житься-бытья, ни к чему это, но было что рассказать.

В конечном итоге, оценивая по пятибальной системе эпистолярный труд ученика, Валентина Петровна поставила ему четвёрку с плюсом по литературе, и ту же четвёрку, но с минусом по русскому языку – прогресс в орфографии имелся, с синтаксисом случались огрехи. «Ближе к четырём баллам, но пока с минусом», – писала в Афганистан. В школе, что касается письменных работ, Артём за грамотность имел стабильные трояки. И те, бывало, с натяжкой.

Разведгруппа, уходя на трое-четверо суток, всё тащила на себе: боеприпасы, сухпай, воду. Килограммов по пятьдесят на каждого приходилось. И всё равно книжку Артём совал в рюкзак.

Если до появление спецназа караваны в отдалённых, подконтрольных духам районах шли едва не в открытую, вездесущий спецназ заставил шевелить караванщиков мозгами для сохранности поклажи, приноравливаться к изменившимся обстоятельствам. Днём караванщики и «проводка» – банда (или несколько), обеспечивающая охрану – отдыхали, ночью двигались. Караван мог соткаться перед спецназом из воздуха. Караванщики обматывали копыта лошадей, верблюдов, ишаков тряпками, дабы никаких звуков при движении не издавали, мыли животных, стараясь до минимума свести характерный запах, заматывали морды для исключения демаскирующих «иго-го», «иа». Не караван идёт, а мираж плывёт среди горного пейзажа.

В том выходе группа ждала караван в базовом духовском районе. Советские войска здесь никогда масштабные операции не проводили. Поэтому банды чувствовали себя вольготно. Особенно до появления спецназа. Помогали духам не родные стены – выручали родные подземелья. В потайных пещерах хранилось всё для военных действий, от оружия до обмундирования и продовольствия. Разветвлённая сеть киризов позволяла исчезать в одном месте, выныривать в другом. Авиация время от времени совершала налёты, бомбила, чтобы духи не обнаглели в конец, но это их не вразумляло. Говорили, в районе есть целый город под землёй, там даже на велосипедах гоняют.

Через эту местность с открытием весной перевалов двигались караваны из Пакистана, они доставляли оружие, наркотики, обмундирование, медикаменты, продовольствие.

Разведгруппе в тот раз не подфартило получить результат, на вторую ночь вместо ожидаемого каравана появилась банда, стволов тридцать. Завязался бой. Артём находился в головном дозоре, держал под огнём свой сектор обстрела, стараясь не дать духам зайти с тыла. По интенсивности ответного огня ситуация оптимизма не вселяла, спецназ попал, образно говоря, в задницу. Духи разделись, и пока одна группа вела бой, вторая, сделав приличный круг, зашла слева со стороны заброшенного кишлака, и ударила оттуда. У духов была пушка-безоткатка. Толковый наводчик в темноте по выстрелам точно определил координаты. Снаряд разорвался за спиной у Артёма. В метре от него. Как сказал друг Никита Сизяков: думал, всё, хана! Звука разрыва Артём не услышал, показалось – ударили доской по спине. Кто-то схватил хороший кусок доски-сороковки и с размаху со всей дури приложился плашмя. В глаза плеснуло красным… Что повезло, Артём стоял в старом сухом арыке, глубиной сантиметров шестьдесят. Разорвись снаряд на уровне ступней, Артём принял добрую часть осколков на себя. Снаряд угодил в берег. Артём упал, тут же в горячке встал (это он не помнил) и пошёл к другому берегу арыка. Никита схватил друга за руку, попытался увести из зоны огня, да ноги Артёма перестали слушаться, подкосились. Никита взвалил его на плечи, понёс. Раненый пришёл в сознание и первым делом спросил:

– Где автомат?

– Успокойся! Хватит, тебя говнистого тащу. Я и свой обронил. Живы будем, найдём!

– И Пушкин из библиотеки там… – говорил в полубреду Артём.

– Пушкин обойдётся…

Огонь за спиной усилился, духи пошли в атаку. Спецназ, отстреливаясь, начал отходить вниз. И тут послышался грохот брони, застучали крупнокалиберные пулемёты. Духи умерили наступательный пыл: с бронёй воевать дурных не нашлось. Ретировались, растворившись в ночи. Никита километра два тащил Артёма. Их потеряли, все уже вышли к броне. Она разворачивалась идти на поиски, когда из темноты раздался голос Никиты:

– Помогите! Мы здесь!

– Автомат! – сказал Артём, когда его подхватили и подняли на броню. – Автоматы наши там.

Съездили за автоматами.

Обошлось без потерь. Четыре «трёхсотых» разной степени тяжести, из них больше всего досталось Артёму, месяц провёл в госпитале.

– Честно говоря, – сказал ротный, когда Артём вернулся в батальон, – думал, ты отвоевался.

– А я вот он!

– Молоток!

Артём считал, именно «удар доской» вызвал приступ радикулита на том выходе, от контузии спину заколодило, не мог двигаться. И потом давала о себе знать поясница, стоило перегрузить спину. Лишь через двенадцать лет выяснилось: между позвонками внедрился крохотный осколок снаряда безоткатки, он, пока не удалили, напоминал о себе «радикулитом».

Артёма представили к ордену Красной Звезды за тот бой, а вернувшись из госпиталя стал он старшим механиком-водителем роты. Вместо ордена дали вторую медаль «За отвагу». В штабе армии постановили – орден это уж слишком, хватит медали.

Красная Звезда от ротного

Орден Красной Звезды получит через тридцать один год, за бой в Абчаканском ущелье, тот самый, в котором вывез из-под огня группу разведчиков. Вручение состоится в день тридцатилетия вывода войск из Афганистана. Серебро ордена почернеет, столько лет он лежал без движения. Военком, прикручивая награду к пиджаку Артёма, испачкает пальцы.

– Я бы так всю жизнь пачкался, – скажет, крепко пожимая Артёму руку. – Невручёнки с Великой Отечественной войны чернеют. На этот раз отлично поработали поисковики, к юбилею вывода из Афгана тысячу с лишком наград по всей стране вручили. В наш край прислали пять «Отваг», две «БЗ» и твоя «Звезда».

С его орденом произошла следующая история. Он пришёл в Светлогорск в 1991 году, к тому времени Артём с родителями год как уехал с северов. Поступил в пединститут в Красноярске, родители подтянулись к сыну. Орден, не застав хозяина, вернулся в Москву. И пулемётчика Серёгу Глызина, с которым Артём вывозил разведчиков, тоже наградили «Красной Звездой», и она попала во невручёнки, Серёга с родителями после дембеля сорвался из дома. Ему вручили в том же 2019-м.

Получилось: ротный, майор Смирнов, на них тоже написал представление.

– Не настолько сволочью оказался майор, как считал я все эти годы, – позвонил Артём в Москву другу Никите Сизякову, – не только себя представил к «Красному Знамени».

– Ротный тоже не дурак, – возражал Никита. – Если одного себя выставить героем – подозрительно будет. Получается, один обеспечил выход группы в двадцать человек.

– Но меня мог обойти, отомстить!

– Валерке Глебову написал «За отвагу» посмертно. У того «Красная Звезда» уже была. Мог бы и его к ордену представить.

Противоречивые чувства владели Артёмом. И всё же, как ни сопоставлял факты, всё равно не мог простить ротному самонаграждение. Ладно, смалодушничал в бою, это может случиться с каждым, кто первый раз попадал под пули. И с солдатом, и с офицером. Но не орденом себя за это.

Возможно, по-другому оценивал бы ситуацию, не хорони Валерку. Отец Глебова скажет по пути с кладбища: «Мать Валеры, Нина, тоже в двадцать лет умерла. В девятнадцать родила его, а в двадцать ушла. Вот и Валера. Рядом его положили. Спасибо, что привезли моего сына».

Артём был уверен, тогда в ущелье Абчакан у заброшенного кишлака «двухсотых» было бы больше, послушайся он ротного, команду «бить по крепостям» А сейчас майор, наверное, рассказывает школьникам, как геройски спецназ под его командованием громил банду моджахедов в ночном бою. За что и получил высокую правительственную награду – орден Красного Знамени.

И всё же, перебивал себя Артём, ротный не затаил злобу на него, что ослушался в бою, да не просто ослушался – угрожал, грозился убить, майор оказался выше чувства мести, осознал свою неправоту, оценил его действия, спасшие группу…

И тут же другой голос говорил: и дал себе Красное Знамя…

Шашлык по-баграмски

Чуйка

Пятнадцатого января 1989 года Люба Широкова запомнила навсегда. И не удивительно. Подруга Оксана зазвала на день рождения дочери.

– Приходи, хватить киснуть! Жду!

Казалось бы – почему не пойти? День воскресный, Оксана человек светлый, понимающий, не будет лезть в душу. Любины дети, дочь и сын, гостили у бабушки, её матери, в Сибири, в Ачинске, школьные каникулы уже окончились, да она на неделю отпросила их в школе. В пустой квартире было тоскливо, но куда-то идти, что-то говорить, кого-то слушать не хотелось. Душа томилась, из головы не выходил Афган. И занять себя нечем – всё перестирано, переглажено, телевизор надоел.

– Ты собираешься? – снова позвонила Оксана. – А то знаю я тебя!

– Ладно, – согласилась Люба и открыла платяной шкаф.

В гостях веселее не стало. Оксана пыталась расшевелить, подливала вино, а потом, когда гости разошлись, заявила:

– Слушай, подруга, на тебе лица нет, ты ночуешь у нас! И не возражай! Никуда не отпущу!

Люба не сопротивлялась, нашла заделье – взялась мыть посуду. Перемыла тарелки, чашки, бокалы, вытерла всё насухо, расставила по местам, она прекрасно знала, где что хранится у Оксаны. Подруга тем временем навела порядок в комнатах. В половине двенадцатого сели пить чай. Люба сделала пару глотков и вдруг решительно заявила:

– Еду домой!

– Ты что офигела? – поперхнулась Оксана. – Посмотри на часы! Я тебе уже постелила в угловой комнате, нормально выспишься, сама говоришь – завтра не на работу, мне тоже, больничный продлили.

– Ксюха, не уговаривай! Вызываю такси.

Вернулась домой в начале второго. Разобрала постель и только забылась, звякнул телефон. Секундно – тут же сигнал, не набрав силы, сорвался. Стационарный телефон стоял на прикроватной тумбочке. Люба высвободила из-под одеяла руку, положила на аппарат – поднять трубку, как только оживёт. Минут пятнадцать ждала, потом повернулась на другой бок, стараясь заснуть.

Звонок раздался в четыре утра. Громкий, настойчивый. Люба схватила трубку.

– Слушаю! – выпалила поспешно, боясь – связь прервётся.

– Молодец, что слушаешь, – раздалось в трубке.

– Миша! – закричала. – Ты где?

– В Мосфильмовской гостинице.

Мосфильмовская была пристанищем военных советников, прилетавших из Афганистана в Москву.

– Завтра-послезавтра буду в Шауляе, жди!

Камень свалился с души. Хотелось тут же поделиться с кем-то великой радостью. Был пятый час утра. За окном темнота. Решила: Оксана поймёт.

– Оксана, прости, – заговорила, услышав в трубке сонное «алё», – Миша в Москве! Ура!

– Ну, и чуйка у тебя, подруга! – засмеялась Оксана. – То-то весь вечер как на иголках. Поздравляю! Рада за тебя!

Арбуз от Карима

Пятнадцатого мая 1988 года начался вывод войск из Афганистана, Люба через две недели улетела из Баграма. Всех женщин отправляли в Союз: вольнонаёмных, служащих, жён советников. Она едва не последней улетала. Надеялась, Миша вслед за ней приедет, в Кабуле в штабе клятвенно заверяли: советников отпустят в августе.

Не отпустили, почту фельдъегерскую службу убрали. Последнее письмо из Баграма пришло в августе, после этого получала конверты со штампами всего Советского Союза: Владивосток, Ташкент, Белоруссия, Украина… Миша передавал их с теми, кто уезжал из Афгана. И звонили со всех концов: «Люба, радость наша, с Мишей все нормально, не беспокойся, письмо от него отправил, жди».

В сентябре позвонил прапорщик Витя Легкоступ.

– Любаня, от Миши привет. Не беспокойся, не пропадёт, я его затарил. Привез тушёнки энное количество банок, сахара энное количество кагэ, муки пару мешков. Два года может в ус не дуть.

– Типун тебе на язык! Когда его отпустят? Обещали в августе.

– Задерживают, объекивщиков нет. Начальство считает: не имеет смысла замену присылать, раз вывод идёт.

Муж Михаил на языке авиаторов – объективщик. Делал послеполётный анализ данных, записанных средствами объективного контроля и контрольно-записывающей аппаратуры самолётов и вертолётов. В шауляйском полку военно-транспортной авиации служил начальником оперативного контроля. Острословами богаты все рода войск, авиаторов-транспортников именовали «тряпочной авиацией». Миша работал в полку в основном с Ан-12. Надёжной и отличной машиной.

С Витей Легкоступом Миша и Люба подружились в Баграме, во время второй Мишиной командировки. Как-то в начале их знакомства он спросит Любу, сидели за общим столом, отмечали чей-то день рождения.

– Люба, ты как к прапорщикам относишься? Миша у тебя майор.

– Витя, разве это важно – полковник ты или прапорщик. И полковник может сподличать, предать, да и генералы всякие, не мне тебе говорить.

Витя был прапорщиком-тыловиком 56-й отдельной десантно-штурмовой бригады. Настоящий прапорщик и тыловик, который знает все ходы-выходы, умеет достать, организовать, выбить. Но не мешочник, не сквалыга, которого одна мысль гложет: побольше урвать. Себя не забывал, но и о других думал.

Друзьями Легкоступ и Широковы останутся на всю жизнь, непростую в Афгане, сложную после войны.

В Афгане Витя схлестнулся с медсестрой Гелей. Среди женского брата бывает: в девушках ярко сверкнёт, но прошло время – и где та красота. Пусть реже, но случается обратная картина: в двадцать она ничего особенного, в двадцать пять на четыре с минусом, а после тридцати полноценная пятёрка. Вдруг расцветёт женщина. Геля ни в девушках не отличалась внешним видом, и когда за тридцать перевалило – симпатичнее не стала. Если говорить начистоту: невзрачная. В Афган могла не ехать, когда начали агитировать, не военный медик, но ухватилась за этот вариант, нужны были деньги на кооперативную квартиру.

В Баграме толкнуло их с Витей друг к другу. Надеялась ли Геля на что-то в дальнейшем (в Союзе Витю ждала жена с двумя дочерями) – неизвестно, однако тяжело заболевшего Витю не бросила, дескать, кто я ему, чтобы с ложечки поить. Взвалила на себя роль сиделки. Не всякая жена так будет ухаживать.

Заболел Витя гепатитом. В тяжёлой форме. Доктор на вопрос Любы, что с Легкоступом, развёл руками. Дескать, делаем всё, что можем, но готовьте свечи. Была у него такая присказка из арсенала чёрного медицинского юмора: «Готовьте свечи». То бишь: надежды на исцеление мизерные. Церковный атрибут понадобится у гроба возжигать.

Вите становилось хуже и хуже.

Люба после докторского «готовьте свечи», более чем расстроилась. На войне люди сходятся быстрее, за два месяца, что была в Баграме, Витя стал своим человеком. Доктору поверила, да и Геля подтвердила: Витя крайне плох.

В тот день понадобилось на базар. Как всегда взяла конфет для бачат, сунула в карман пистолет ТТ, нашла сопровождающих.

– Ханум Юба! – издалека загомонили бачата при её появлении

Мальчишки, девчушки, ещё не достигшие возраста, когда надевают чадру окружили Любу, она достала горсть конфет, начала раздавать в протянутые руки.

– Юба хорошая ханум! – сверкая белыми зубами, воскликнул долговязый мальчишка.

Она вымученно улыбнулась в ответ. Из головы не выходило «готовьте свечи».

Карим стоял у своего дукана. Лет сорока. Ростом выше среднего, умные глаза. На голове пуштунка. По-русски говорил с акцентом, но без напряжения, запросто.

– Ханум Люба, почему грустный?

Люба не стала скрывать, сказала о своей беде – остром гепатите у Вити. Витю Карим знал.

Он спросил, долго ли она будет на базаре и попросил зайти через пятнадцать минут – даст верное лекарство.

Это был арбуз. Точнее половина, сверкающая алой свежей мякотью под плёнкой. Начала марта и арбуз. Средних размеров, вытянутый он был надвое разрезан, в тонкую полиэтиленовую плёнку завёрнут. Килограмма на два с половиной. Карим наказал скормить до последнего кусочка, а завтра прийти за новым. И заверил:

– Поможет!

После пятой порции Витя начал садиться на кровать. Уверенность Любы, арбуз должен помочь, передалась Геле, скармливала Вите розовую мякоть без остатка. После шестого арбуза Витя стал вставать и ходить в туалет. Геля весь уход взяла на себя – меняла простыни, переодевала, кормила. Не отходила от кровати больного.

– Геля, ты что с ним делаешь? – спросил доктор, видя, что больной начал выкарабкиваться из состояния «готовьте свечи».

– Арбузом кормлю.

– Каким?

– Афганским, Люба приносит. Что нельзя?

– Да делай, что хочешь.

Назначенный Каримом курс лечения состоял из десяти порций. Столько половинок арбузов следовало скормить Вите.

За седьмой порцией Люба пошла на базар с Мишей.

– Люба, Мися, салам алейкум, здрасите! – воскликнул Карим. – Я завтра уезжаю.

– И что? – спросила Люба.

– Мися, отпустишь Любу со мной?

Карим показал рукой на занавеску за своей спиной. Там у него находилось что-то вроде подсобки.

– Нет! – сказал Миша. – Не отпущу.

Люба тоже без энтузиазма восприняла вопрос Карима. Были случаи, женщин воровали. Мише полушутя-полусерьёзно афганцы предлагали сделку: «Юбу продай! Сколько стоит?» У них это запросто.

– Детьми клянусь, – Карим положил руку на плечо Мише, – отпусти Любу. Десять минут. Лекарство дам как готовить. Десять минут.

– Ни минутой больше, – красноречиво положил руки на кобуру Миша.

Люба зашла с Каримом в кельдымчик. В нём стоял холодильник, лежал товар. Карим достал из холодильника арбуз, одним движением руки ловко разрезал, запахло летом, протянул руку к полочке перед собой, в пальцах оказалась баночка. Отвинтил крышку – лимонная кислота. Зачерпнул десертной ложкой белый порошок, ровным слоем посыпал розовость арбуза. Показал на часы на руке Любы:

– Десять минут.

Через десять минут обернул арбуз плёнкой.

Снова показал на часы:

– Два часа. После можно давать.

Попросил никому не говорить о рецепте. Это секрет.

– Мися, вот Люба. – Карим нёс арбуз. – Завидую тебе – такая женщина!

– Ещё бы минута, я стрелять начал! – улыбаясь, сказал Миша.

– Мися! Всё хоросё!

Два последних дня Люба сама делала арбузное лекарство. Витя резко шёл на поправку. Ещё неделю пробыл после арбуза в госпитале, а потом выписался.

– Благодари Гелю, – говорила Люба, – выходила, сколько из-под тебя вытаскивала! Ну, и Кариму спасибо – от него арбузы.

Геля сказала ей наедине:

– Спасибо, Люба. Хороший ты человек. Боялась за него. Ночью сижу у кровати, а в голове: неужели умрёт. Почему вот так? Все обрадовались, когда пошёл слух о выводе войск, а я расстроилась. Нельзя так говорить, но тебе можно – пусть бы ещё длилась война. Пусть бы мы были вместе.

Карима Люба встретила на базаре, когда Витя вышел из госпиталя.

– Люба, как дела?

– Слава Богу.

– Слава Аллаху, – широко заулыбался Карим. – Мисе привет.

Когда перед отъездом в Союз пришла на базар прощаться, Карим признался в любви. Сказал, что у неё доброе сердце и нос не задирает, как некоторые женщины-шурави.

– Завидую Мисе!

Познакомились при покупке кофточки. Та понравилась Любе с первого взгляда – с люрексом, под горлом маленький вырез, но показалась маловатой.

– Больше размера нет? – спросила.

– Подойдет, – ответил Карим. – Меряй.

– Сколько стоит?

– Тысяча.

Тысяча афганей сумма приличная для кофточки. Но очень понравилась.

Люба померила, кофточка была в самый раз.

– Беру, – коротко бросила.

Полезла в сумочку за кошельком.

– Пятьсот, – сказал Карим.

– Ты тысячу просил, – удивилась Люба.

– Я передумал, – засмеялся Карим.

Торговаться она не любила, ни в Союзе, нигде. Может, за это нравилась Кариму. Русские женщины торговались, могли поскандалить. Из-за этого Люба старалась ходить на базар с мужчинами. Кариму, как она относится к афганским детям. На базар обязательно приносила конфеты. Мальчишки, девчонки крутились рядом, готовые выполнить любую её просьбу. С Любой часто увязывался на базар переводчик Олег Соколов. Был он сыном дипломата, в Афгане проходил практику. Бачата вьюнами крутились вокруг Любы, щебеча по-своему, Олег жадно вслушивался в их речь.

– Столько слов новых узнаю, – восхищался, возвращаясь с базара.

Объективщик

В первую афганскую командировку Миша Широков отправился в 1983 году. Был он в звании капитана, в Афган не рвался. Что называется: на службу не навязывайся, от службы не отказывайся. Были в полку, кто писал рапорт, просился на войну. Мишу сама нашла. Поспорил с командиром дивизии, имел неосторожность выразить своё категоричное мнение, тот пообещал:

– Раз такой умный, сошлю куда подальше, умничай там.

Миша бы и сам уехал, Любе не нравилась Латвия, но командир «куда подальше» имел в виду не Сибирь. Кабы туда, это что карася в наказание бросить в озеро – Широковы оба из Красноярского края. Командир сослал в Афганистан.

Поначалу Миша работал с вертолётчиками: Ми-8, Ми-24, Ми-6. Не только на аэродроме. Война есть война, скажешь: летать на операции не дело объективщика – не поймут. Что ты за мужик и офицер, спрашивается. Не хватало борт-стрелков. Посему приходилось летать в этом качестве на Ми-8. Ходили на сопровождение колонн, доставляли десантуру на операции. Духи работали по вертолётам из крупнокалиберных ДШК, зениток, на то время «стрингеры» ещё не появились. Но и без «стингеров» сбивали вертушки. Двенадцать вертолётов потерял полк при Мише. В одном случае, правда, духи относительно виноваты. Миша в том полёте сидел на месте стрелка, ходили в Газни, а на обратной дороге, встретили кавалериста на ишаке, дух не дух, в чалме, в халате, автомата нет, но поднял голову на звук вертолёта и погрозил кулаком, дескать, зададим мы вам кузькину мать, такие вы растакие. Командиром машины был горячий Толя Остапчук, которого задел за живое недвусмысленный жест аборигена, адресованный его машине!

– Ах, ты басмач недобитый! – возмутился Толя. – Кулаки будет мне казать! Я тебе не ишак!

Командир, недолго думая, ринулся проучить духа за неуважительное отношение к боевой машине и её экипажу. Но не устрашающей пулемётной очередью перед носом ишака, другими вертолётными способами принялся воздействовать на психику. Снизил машину над всадником. Да не так, чтобы воздушным потоком от винтов придавить грубияна, в буквальном смысле решил сеть на голову. Но чуток перестарался. Дерзкая угроза кулаком настолько вывела из себя, что не рассчитал и колесо сбил. Были-нет травмы у духа после столкновения с вертолётом – неизвестно, у Ми-8 были. Колесо не двигатель, долетели до Кабула, но при посадке передняя нога, то бишь, стойка, сломалась.

Такой казусный случай.

Стрелять Мише приходилось не только из вертолёта. Разведчики попадут в передрягу, вызовут подмогу, вертолёты прилетят с десантурой, как не помочь парням, они из машины в бой, Миша с ними. Вертолёт уходит за новой группой. Разные случались ситуации.

После первой командировки Люба не один синяк получила ночью. Миша вдруг начинал куда-то рваться во сне, размахивать руками, шарить под подушкой в поиске оружия. Год как минимум возвращался снами в Афган. Многое в те ночи узнала Люба. Вдруг, не просыпаясь, Миша начинал говорить-говорить. Да чётко. Полёт опишет, бой. Не всегда фигурировали печатные слова, но речь связная, осмысленная. Утром рассказчик проснётся, а Люба давай ему рисовать какую-нибудь картинку из его афганского прошлого. Миша сузит глаза: откуда ты знаешь? Днём слова про военные будни не дождёшься, ночью заливался соловьём…

Первый раз это случилось, когда Миша приехал на побывку из Афгвна. Чуток схитрил и устроил себе неофициальный отпуск.

Командир надумал задействовать технического специалиста ещё и в «тряпочной авиации» – с Ан-12 работать. Вертолёты вертолётами, бери-ка дополнительную нагрузку – транспортники. Миша сказал с честными глазами: на эту машину допуска нет, не знает её.

– А зачем тебя прислали! – зашумел генерал. – Я тебя обратно в Союз отправлю.

– Товарищи генерал, как хорошо, что вы меня Родиной пугаете! – нашёлся, что ответить Миша.

Угрозу свою генерал не выполнил, чтобы раз и навсегда выдворить дерзкого капитана из Афганистана, но через полмесяца поступило распоряжение ехать ему в Союз за допуском на Ан-12.

– Куда ехать? – спросил Миша комполка.

– Сам определяйся.

– Тогда в Шауляй.

– По мне хоть на Камчатку! – дал напутствие комполка.

Под видом изучения Ан-12 удалось побывать дома. В родном полку ему за один день допуск сделали, остальные семь дней был сам себе предоставлен.

В тот его приезд Люба поняла – не всё так просто на войне, как живописал муж в письмах. Не так безобидно. Ночью то и дело шарил под подушкой.

– Ты чё, – толкнём в бок благоверного, – автомат ищешь?

– Какая-то галиматья приснилась. Не бери в голову.

Бери, не бери, а тревожно, когда муж ночью кричит: «Командир, слева духи в зелёнке!» Или: «Шлите “грачей”!»

Не лучшие полтора года своей жизни прожила Люба, пока Миша был в Афгане. Если бы где-то на гражданке работала, куда информация о войне доходила отрывочно, в военной части многое знали из первых уст, их «тряпочная авиация» возила гробы из Афгана. Их полк тоже отметился потерей машины и экипажа. Ан-12 вёз из Союза колючую проволоку, закрепили плохо, самолёт начал уходить от ракеты, в результате крена проволока сместилась, нарушилась центровка. Из экипажа один второй пилот Юра Берестов остался жив. Бог хранил. В то утро перед полётом у него вдруг поднялась температура, отстранили.

В конце второго своего афганского года Миша написал, что скоро должны прислать замену, но когда – никто точно не говорит. У Любы подошёл отпуск. Вот бы вместе провести. Пыталась договориться о переносе, разрешили только на неделю, потом пришлось оформляться. Она в отпуске – мужа нет. Уезжать без него в Ачинск не хотела. В таком состоянии жила десять дней. И снова сработала чуйка. Позвонила Оксана:

– Подруга, приезжай, заберёшь своих из садика и ко мне, я пирожки пеку.

Люба отказалась. Сыну Андрею было два годика, дочери Тане шесть лет. Идут из садика, в свой двор вошли, Люба голову подняла: в окне на третьем этаже Миша. Перед отъездом не хотел брать ключи от квартиры, мол, зачем. Она настояла: «Ты едешь в командировку, ключи должны быть». Почему-то решила: будут с собой ключи от квартиры – вернётся домой.

Надо ли говорить, какой радостью ожгло сердце, как бешено забилось при виде мужа. Ноги сорвались на бег, и Миша метнулся от окна. Вылетел из подъезда, сгрёб их.

Андрей набычился: что за дядька фамильярно хватает его. Не помнил отца.

– Ты что не узнал папу? – Люба присела к сыну.

Андрей показал на Мишу:

– Это мой папа?

– Папа.

– Пвавда папа?

– А кто же ещё, конечно, папа!

Повернулся к сестре, та к отцу жмётся, спросил для верности:

– Это мой папа?

– Ну, папа же тебе говорят!

Зашли домой, Люба стала метать на стол тарелки, кормить мужа. И вдруг грохот из детской…

Андрей спал в своей кроватке. Добротной, немецкой, досталась от Оксаны. Хорошая кроватка, но Андрею не нравилась. Считал: он уже большой спать за забором высоких боковин. У сестры нормальная кровать, у него почти тюрьма. Разбирал боковины, вытаскивая деревянные стойки. Хотел свободы.

Люба не один раз просила не разваливал кровать: папа приедет и новую купит, для больших детей. Надо подождать папу.

Не успел папа чаю попить – грохот в детской, Люба помчалась туда, а навстречу Андрюша, одной ручонкой о другую ударяет, смахивая трудовую пыль.

– Папа плиехал!

Посреди детской валялась разобранная на части кровать.

Советник и его тёща

Война для Миши окончилась, но ещё долго продолжалась: во сне крикачал, крушил духов руками и ногами… Потери в «боевых операциях» стойко несла Люба. Со временем всё реже и реже приходилось ей отбиваться от щурави, жизнь начала входить в мирное русло, и вдруг новая командировка в ту же географию. День стоял воскресный, благостный, вчетвером – Миша, Люба, Андрюшка и Танюша – вышли прогуляться и столкнулись с Володей-особистом. Долговязым капитаном с глубоко посаженными глазами.

– Ну что чета Широковых, – остановил их, улыбаясь, Володя, – пришла разнарядка, объективщик нужен. Кроме тебя, Миша, некому. Или советником в Афган, или туда же в регулярную армию.

Володя-особист, огорошив «чету Широковых», зашагал восвояси.

– Я без тебя больше не выдержу, – сказала Люба. – Ехать, так вместе.

Она была настоящей женой офицера, понимала: армия не кроватная мастерская, твоё «хочу – не хочу» не всегда учитывается.

– И детей берём? – спросил Миша.

Советникам разрешалась командировка с детьми.

– Ну, нет! Звони тёще и договаривайся.

Тёща, несмотря на свои шестьдесят семь, была огневой женщиной. Яблочко дочь недалеко от яблони мамы приземлилась. Если и отставала в чём-то – не кардинально. По характеру – один в один. Правда, немецкий язык вполовину маминого не знала и снайперской меткостью не дотянула. Зато (это мы забежим вперёд) побывала на войне, хотя к ней не готовилась, мама готовилась, но лодка посредине Енисея перевернулась. Может, и к лучшему, так бы навряд ли она, диверсант-разведчик, выжила бы. Немецкий язык Анастасия Петровна знала в совершенстве, владела рацией и снайперски стреляла. Сказались гены, отец охотник, и жизненные обстоятельства. Родилась под Красноярском, рядом с их деревней было немецкое поселение. Ребёнком Анастасия Петровна играючи освоила немецкий, тарахтела на нём девчонкой, как на русском. Затем профессионалы отшлифовали. Была бы наподобие радистки Кэт из кино «Семнадцать мгновений весны», но осенью 1941-го переплавлялась на лодке через Енисей, торопилась в свою часть, плавсредство захлестнуло высокой волной. Даром купание в холодной воде не прошло, больше полугода провалялась в госпитале, а потом отправили в школу разведчиков в качестве преподавателя: готовила радистов, стрелков, учила курсантов немецкому языку.

Купанием в холодном Енисее подорвала здоровье, слабым лёгким врачи рекомендовали морской воздух, семья каждый год летом ездила на Чёрное море. Благодаря снайперской меткости Анастасии Петровны и её заводному характеру, не единожды Люба с мамой ходили в ресторан за здорово живёшь. Анастасии Петровне ничего не стоило, зайдя в тир, вызвать на спор честолюбивых мужичков. На побережье, где разливное вино продавали на каждом шагу, мужчины находились в расслабленном от морского воздуха, щедрого солнца состоянии. Душа после виноградного вина просила развлечений. Одно из них – стрельба. Каждый служил в армии, да и фронтовиков в шестидесятые годы было предостаточно. Большинству из них и пятидесяти ещё не было. Красивые, уверенные в себе мужчины.

Анастасия Петровна – женщина яркая, заметная – как бы между прочим, бросит в тире:

– Разве так стреляют!

Какого мужчину не заденут слова с нотками превосходства. И от кого?

– Женщина, – скажет с раздражением, – помолчали бы, не ехидничали под руку.

– А то что? – подольёт масла в огонь Анастасия Петровна.

Вариантов развития дальнейших событий могло быть несколько, но часто они заканчивались снисходительной фразой, произнесённой раззадоренным мужчиной:

– Ну, если ты докажешь, что такая же меткая, как языкастая, веду в ресторан.

– Я не одна, я с прицепом, – покажет на дочь Анастасия Петровна.

– Да хоть с двумя! Ты попади сначала!

– Заказывай, куда стрелять?

Она брала винтовку, делала пару пристрелочных выстрелов, затем играючи, стоя, не опираясь о барьер, поражала все цели. Больше перезаряжала, чем стреляла.

Анастасия Петровна любила шампанское, белое вино и кружиться в вальсе.

– А из гранатомёта ты стреляла? – спрашивала Люба мать, вернувшись из Баграма. – Из ДШК?

– Я и не знаю что такое, но, думаю, не промахнулась бы, – отвечал ветеран разведки.

Люба стреляла из ДШК, РПГ-7, из автомата, снайперки – СВД, из пистолета ТТ, с которым ходила на рынок. Не в бою и не на рынке поражала цели. До того, чтобы жёны советников воевали, дело не доходило. На импровизированном полигоне тешила душу стрельбой.

Кувшин с секретом

Но вернёмся к началу Любиной афганской эпопеи, тоже есть что порассказать. Миша в конце октябре 1987-го улетел в Афган, Люба прилетела в Баграм перед Новым годом. Обнялись с мужем, расцеловались, вдохнула родной запах – смесь табака, одеколона и пота. Миша привёз дорогую гостю к себе и тут же засуетился: идти надо. Люба даже чуток обиделась, не успела приехать, он лыжи навострил. Да и неуютно одной оставаться в ещё чужом доме, в котором жили советники. Что-то подсказывало – темнит супруг. Уж она-то его знала. Говорил: в штаб надо заскочить и ещё в одно место. И «штаб» неубедительно прозвучал и «одно место». Так и не научился врать жене.

– Максимум минут сорок, – пообещал, – а то и раньше вернусь.

Обернулся за полчаса. Заходит в комнату, улыбка от уха до уха, протягивает кувшин. Глиняный, горло широкое, запечатанное.

– Это, Люба, тебе то, что шесть лет назад не смог достать.

Люба не поняла – о чём муж речь ведёт? Какие шесть?

А такие. Миша имел в виду скандал, который закатила любимая супруга в декабре 1981 года. День в день шесть лет тому назад.

Захотелось Любе ни больше, ни меньше свежего винограда откушать. Вынь да положь продукт солнечного юга посреди промозглой прибалтийской зимы. Была бы женщиной адекватной, а то – беременная, с сыном ходила. Объясни такой, ситуацию в тороговле. Беременность не первая, не юная, казалось бы, женщина истерики в положении закатывать, да организму не прикажешь – подайте виноград, остальное . Заметался Миша – ни на рынке, ни в магазинах нигде не было

Это сейчас, когда технологии хранения фруктов сделали семимильные шаги вперёд, не проблема купить в заснеженном, накрытом трескучими морозами городе свежий, не консервированный виноград. В те годы продавался он в невиноградных краях лишь в сезон урожая. В августе первый привоз, в октябре – последний. Позже не купить. В той же Латвии. А жене, хоть ты лопни, хоть ты тресни, подай. Сок виноградный Миша в трёхлитровой банке купил! Только что об него жена не расколотила. Компот виноградный в одном магазине разыскал. В больших жестяных банках. Сам попробовал для начала – очень вкусный. Но и компот остроту проблемы не снял. Люба сорвалась с тормозов. Та часть головного мозга, что отвечала за здравомыслие, ушла в глубокое подполье, пламенные эмоции били через край.

– Ты меня не любишь! – выплёскивались на голову мужа. – Я для тебя никто! Элементарного не можешь найти!

Ладно бы сроду в магазины не ходила, знать не знала о ситуации на фруктово-овощном рынке в зимние месяцы. Так нет же, как раз наоборот: сугубо на себе всегда замыкала продуктовые закупки. Мужу не доверяла.

Море гневных слов обрушилось на Мишу, море горьких слёз пролилось. Кое-как проревелась Люба в тот шауляйский предновогодний вечер. В афганский предновогодний взяла в руки красивый кувшин:

– Что это?

Кувшин по тяжести явно не с монетами.

– Открывай! – дурашливым тоном скомандовал Миша.

Широкое горло кувшина было запечатано глиной.

– Давай уж ты, – отказалась Люба.

Миша снял глиняную нашлёпку, протянул кувшин жене.

Обалденная гроздь крупного розового винограда находилась внутри. Будто минуту назад срезали с лозы…

– А ты говорил – не приезжай…

Шашлык по-баграмски

В Баграме Люба сходу перезнакомилась с советниками, их жёнами. В гости к советникам часто приходили офицеры десантно-штурмовой бригады, лётчики. Был свой круг. Не так уж редко собирались за столом. Не пить было нельзя. Ей так сразу и сказали, когда замахала рукой на водку, дескать, это не мой напиток:

– Не-не, – отказалась Люба, – я только вино, даже коньяк организм не принимает!

Стол уставлен фруктами: мандарины, апельсины, яблоки, виноград. Самая закуска для лёгкого вина.

– Люба, забудь вино, здесь оно не катит. Вечером хотя бы полтяшок, пятьдесят граммов водки или самогонки в качестве антимикробной и антивирусной профилактики, а также поднятия настроения!

С водкой были проблемы, решали их с помощью самогонки. Имелись умельцы производства народного напитка. За столом у советников могли собраться в любой день и с поводом, и без оного. К примеру, стоит Люба у дома, вертолёт снижается: оттуда кричат и машут:

– Люба, делай шашлык, вечером придём! С нас горючка! Есть водка из Пакистана.

Из Пакистана шли не только «стингеры» и ДШК, «Московскую» тоже оттуда поставляли.

Отмечали дни рождения, День Советской Армии и Военно-Морского Флота, 8-е Марта.

На Женский день десантники вручили Любе охапку шикарнейших диких тюльпанов. А в ответ вместо слов благодарности выслушали гневную тираду, даже проскальзывали слова из непечатной лексики.

Десантники утром подскочили на БТР, привезли продуктов и попросили «сварганить» плов.

– Люба, прости, в такой день мужики должны у котла стоять, но служба. Тем более – лучше тебя никто плов не сочинит!

Афганцы, отведав её плов, удивлённо кивали головами: такой только соплеменники могут приготовить.

– Русская женщина тоже не лыком шита! – смеялась Люба.

Вот и на 8-е Марта приготовила плов. Десантники обещали нагрянуть ближе к пяти. Пять часов – нет, шесть – нет, вот уже стрелка часов на семь нацелилась, плов хоть выбрасывай – остыл. И вдруг заявляются с букетищем тюльпанов. У ротного, капитана Юры Смольникова, одна рука на перевязи, его заместитель по вооружению Валера Зотов, хромает, пуля бедро задела…

Получилось, как в песне Высоцкого:

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Наши пограничники – храбрые ребята!

Трое вызвались идти, а с ними капитан.

Разве ж знать они могли про то, что азиаты

Порешили в ту же ночь вдарить по цветам,

В нашем случае азиаты, то бишь, духи, навряд ли с целью сбора тюльпанов оказались в зелёнке – Афганистан, как известно, Женский день не празднует, но будто в засаде сидели. Повезло десантникам, вовремя засекли духов, без потерь отбились, только и всего – лёгкие ранения.

– Так хотелось женщине приятное сделать, – смеялся Юра Смольников. – А женщина отматерила на все буквы!

– Вы же не дети! Это не на рынке купить!

Десантникам от комбата тоже непечатных слов досталось за самовольную вылазку. Про цветы говорить полковнику не стали, этой поэзии он бы не понял. Пришлось врать прозаичнее.

Уж если десантники под пули лезли, желая сделать Любе приятное, как они могли не потрафить ей в её слабости к оружию. Несколько раз устраивали стрельбы. Два БТР, взвод солдат и вперёд. В заброшенный кишлак заедут. Всё как полагается – охранение выставят, а потом стреляй – не хочу. Солдатики предварительно зарядят ленты ДШК. Офицерам неинтересно шмалять по мишеням, Люба одна отводила душу. Стреляла по дувалам, банкам, пустым цинкам из-под патронов. Не роняла на импровизированном стрельбище звание жены боевого офицера и дочери диверсантки.

– Люба, с тобой в разведку запросто можно! – хвалили десантники.

– Маму бы мою сюда! – говорила Люба. – Вот бы порезвилась бабушка. Мне до неё далеко! Снайпер!

– А папа?

– Папа тоже не бухгалтером на войне служил – артиллеристом!

– Если ты ещё скажешь, что дедушка был танкистом! – смеялся Юра-ротный.

– Не, дедушка по лошадям мастер.

– Кавалерист что ли?

– Славился в деревне ветеринарным искусством.

– Хоть один с мирной профессией.

За стрельбы Люба кормила десантников пловом, шашлыками. Шашлыки тоже делала не хуже афганцев. Попробовав местного производства, озадачилась: мясо говяжье, но ни за что не подумаешь – настолько мягкое. Будто свинина. Да какая может быть свинина в мусульманской стране! Кого ни спрашивала из афганцев, только улыбались, храня секрет.

С офицерами афганской армии советники общались плотно. И не только в деловой обстановке. В тот раз заглянул к ним полковник Максуд. Подпитый. Люба ждала гостей, надумала порадовать их шашлыком. Нарезала ведёрную кастрюлю мяса, компания большая намечалась.

Максуд посмотрел, хитро улыбнулся:

– Любаша, будешь мясо портить?

– Зачем портить? Шашлык!

– Значит, портить!

– А ты что предлагаешь?

Любу охватил охотничий азарт, вот долгожданный момент, когда можно выведать секрет афганской кухни.

– Давай кислое молоко! – распорядился Максуд. – Много!

Люба полезла в холодильник, кефир был, но всего ничего, побежала по соседям. Набрала кефира, сметаны…

А ещё Максуд потребовал много чеснока. Люба с килограмм вывалила. Максуд ловко его очистил и, как заправский повар стуча ножом по разделочной доске, мелко нарезал и бросил в мясо. Приправы добавил.

– Лей! – скомандовал Максуд.

Люба ухнула в мясо кефир, сметану, кастрюля заполнилась до самого верха.

– Чем дольше стоит, тем лучше, – сказал Максуд и выставил большой палец над кулаком. – Во будет.

Наказал лук добавлять только при нанизывании мяса на шампуры.

Но главное, сделала вывод Люба, – кислое молоко и чеснок не жалеть.

Так среди её коронных блюд появился шашлык по-баграмски. Никто не верил – готовит из говядины.

– Слушай, где ты свинину раздобыла? – спрашивали гости, нахваливая блюдо.

Делала с одинаковым успехом из буйволятины, кенгурятины, верблюжатины. С мясом проблем не было – Витя Легкоступ регулярно поставлял. Кенгурятина более нежная, можно долго не вымачивать, тогда как верблюжатину и буйволятину – лучше подольше подержать в кислом молоке. И молочные продукты, благодаря Вите, не переводилось у Широковых в холодильнике.

В секрет афганского плова дуканщик Карим посвятил. Люба однажды спросила, как афганский плов сделать, гостей ждёт, хочет пловом порадовать. Карим вручил бутылочку масла:

– Подарок!

По вкусу поняла: смесь куджутового, подсолнечного, горчичного масел. А ещё Карим насыпал кулёк кишмиша. Пояснил: предварительно размочить и не сразу бросать в рис, а за полчаса до того, как подавать на стол, поверхность плова выстелить.

– Мужчины будут у твоих ног, – расплылся в улыбке. – Как я!

– Мне одного тебя хватит! – в тон ответила Люба.

– Пусть, я не ревную!

Настоящий плов получился.

Все решили: Люба афганца нанимала. Среди гостей был офицер царандоевец, резюмировал, отведав кушанье:

– По-нашему сделано!

Новоселье с нурсиками

Вернулась Люба из Афгана, обогащённая кулинарными рецептами восточной кухни. Витя Легкоступ даже в Белую церковь вызвал её шашлыки делать. Не совсем ради шашлыков, но повод был железобетонный. Позвонил накануне Первомая. Получил трёхкомнатную квартиру.

– Как я без вас новоселье буду праздновать? – шумел в трубку. – Без Любиных шашлыков. Никаких отговорок не принимаю! Попу в горсть и приезжайте! Детей берите и всем гамбузом.

Почему бы не поехать – решили Люба с Мишей. Погода, как в песне: «Опять весна на белом свете», «Жигули» седьмой модели – в полной боевой готовности. Дети такого возраста – хоть куда с такими. Витю предупреждать не стали – снегом на голову интереснее. Снегом и получилось. Дома новосёла не застали, патрулировал на железнодорожном вокзале. Это путешественников не смутило, оставили детей Витиной жене Гале. В провожатые взяли Витину дочь Свету. Девочка большенькая, двенадцать лет, с ней доехали до вокзала. А выйдя на перрон, увидели патруль с Легкоступом во главе. И сразу попятились, дабы Витя гостей из прибалтийских волостей не засёк раньше времени.

– Ты иди вперёд к папе, – отправила Люба девочку, – мы сейчас спектакль сыграем.

– Папка меня увидит – заругается, – изменилась в лице Света.

– Мы его быстро обломаем! – заверила Люба и натянула капюшон ветровки себе на глаза, чтобы начальник патруля не опознал.

Сцена получилась на пять с плюсом. Витя, увидев дочь, только что не кинулся ремень снимать, тут же отшлёпать чадо, невесть как оказавшееся на другом конце города.

– Ты что здесь делаешь? – еле сдерживая себя, гаркнул он.

– Ничего, – дочь вжала голову в плечи, боясь родительской экзекуции.

Люба вовремя казённым голосом произнесла:

– Товарищ прапорщик, немедленно прекратите рычать на ребёнка!

Витя повернулся, собираясь произнести убийственную фразу: «Не ваше дело!»

И расплылся в улыбке

– Любаня, откуда?

Розыгрыш удался. Витя тут же закруглил патрулирование, и они поехали домой.

Новоселье праздновалось на следующий день. Витя улучшив момент, оставшись наедине с Любой и Мишей, попечалился. Он не писал жене про гепатит, вернувшись домой, не посвятил супругу в прискорбном факта афганской саги, тем более умолчал о медсестре Геле. Шила в мешке утаить не удалось: кто-то из офицеров проболтался. Витиной жене доложили: твой в Баграме путался с медсестрой. Супруга поделилась информацией с подругами. Витя просил Любу поговорить с женой.

– Две подруги её будут на новоселье. Я бы послал их по матушке по Волге, да ещё хуже будет.

– Сядем рядом, – сказала Люба, – ты мне воду подливай. Крепкого чего-нибудь чуть-чуть выпью для настроения, а так воду, чтобы я лишнего не наговорила.

В торжественный момент, когда все гости расселись за столом, когда ни один салат ещё не был нарушен, безжалостно вонзённой ложкой, струя холодной водки не коснулась ни одной рюмки и ни одна вилка не затуманила свою стерильность ломтиком сёмги, в этот момент Витя нырнул в сервант и достал нурсики. Победно поднял их над головой. Люба громко захлопала в ладоши. Все непонимающе посмотрели на невзрачные пластиковые плошки в руках у Вити, удивляясь бурной Любиной реакции на их появление.

Миша радостно воскликнул:

– Афганский хрусталь!

– Какой ты молодец! – воскликнула Люба. – Я думала прихватить хотя бы парочку нурсиков на память, да закрутилась перед отъездом.

– И я не взял! – посетовал Миша. – Не до них было.

– Я вам дам! – пообещал Витя, он был уверен: именно такой будет реакция друзей-афганцев на нурсики.

– Наливай в них! – сказал Миша. – Даёшь первую из нурсиков!

Нурсики – колпачки для неуправляемых ракетных снарядов (НУРС). Установками НУРС оснащали вертолёты в Афгане. После размещения снаряда в пусковом блоке, колпачки снимались и выбрасывались. Бери, сколько хочешь. Вмещали они семьдесят пять граммов жидкости. Воду из них не пили, тогда как самогонка, водка или шило, так именовали технический спирт (а ещё – стеклорез), на ура шли.

В Афгане ходила рассказ о прапорщике, который провернул коммерческую операцию на нурсиках. Скорее всего, это была ловко придуманная байка, фольклор шурави. Ни названия части, в котором служил оборотистый прапорщик, ни его фамилия не фигурировали. Хотя – кто его знает. История выглядела так. Пошёл прапорщик (назовёт его прапорщик-покупатель) на рынок и давай спрашивать у всех подряд дуканщиков нурсики. Дескать, позарез нужны. Продавцы пожимали плечами: слыхом не слыхивали про такой товар.

– Что за базар у вас! – говорил в сердцах прапорщик-покупатель. – Нурсики – это первейшая вещь для шурави.

Как в хорошем сценарии, а он на самом деле был продуман, через какое-то время сразу несколько бойцов Советской Армии пошли по рынку с тем же вопросом: где купить нурсики? Идут группой, один у одного дуканщика спрашивает, другой у другого. Весь базар уже знает: шурави ищут загадочные нурсики.

День ли два проходят, на базаре появляется второй прапорщик, назовём его продавцом, – с нурсиками. Дескать, купите, дорого не возьму. Прапорщик-продавец никаких подозрений и удивлений на базаре не вызвал. Такое случалось не так уж редко. Шурави, чаще оборотистые тыловики-прапорщики, продавали дуканщикам тушёнку, сахар… Рис хорошо афганцы брали. Если гречка не интересовала их, то рис только давай. Посему в лётных частях дефицитная в Союзе гречка набивала оскомину, лётчики мечтали о рисе, да он не доходил до котлов. Продавали афганцам сгущёнку, муку да мало ли что имелось на армейских складах. Нашёлся покупатель и на нурсики. Начал торговаться с прапорщиком-продавцом. Не будем заморачиваться на местных деньгах афганях. Сразу переведём на рубли. Прапорщик-продавец запросил три рубля за штуку. Но не стал держать цену, ударили по рукам на рубле.

Полтора десятка нурсиков передал дуканщику, сунул навар в карман и ушёл.

Дуканщику откуда знать о наличии режиссёра спектакля под названием «Нурсики», который в нужный момент выпускал на сцену своих актёров. Дуканщик, разжившись новым товаром, выставил его на видное место. Прапорщик-покупатель не заставил себя долго ждать.

– Есть, – утвердительно кивнул головой дуканщик на вопрос шурави и показал на нурсики.

Цену специально загнул, на случай торга. В переводе на советскую денежную систему запросил четыре рубля.

– Давай-давай! – оживился прапорщик-покупатель. – Сколько их у тебя? Все беру

Не торгуясь, забрал всю партию.

«Вот это навар! – по-афгански подумал торговец. – Вот это подъём!»

Спектакль продолжается, приходят бойцы-покупатели за нурсиками, а их нет. В следующий раз прапорщик-продавец (приоткроем завесу, он был режиссёром) предложил ящик нурсиков. За ту же цену – рубль штучка.

И почти весь ящик ушёл по четыре рубля за нурсик, благодаря шурави, покупающего оптом дефицитный товар. До него пришли бойцы, те взяли десять штук, прапорщик-покупатель снова подмёл всё остальное. Дуканщика охватило нетерпение, сродни тому, которое испытывает золотоискатель, наткнувшийся на золотую жилу. И когда приехал на БТР прапорщик-продавец-режиссёр и предложил ещё один ящик нурсиков, дуканщик, скрывая волнение задал, горячо волнующий торговую душу вопрос:

– Сколько ящиков можешь продать? Пять? Десять?

– Не знаю, – глубокомысленно изрёк прапорщик-режиссёр, – «Урал» могу привезти, но не больше.

Дуканщик кинулся по родне занимать деньги, набрал как раз на «Урал» нурсиков. Отоварился в предвкушении сумасшедшего обогащения. Однако прапорщик-покупатель исчез, больше не появился на базаре. И другие шурави перестали интересоваться нурсиками.

Базар на то и базар: один дурак покупает, другой – продаёт.

Правда это или красивая байка, трудно сказать, для Любы, Миши и Вити нурсики были афганским артефактом. Они не один раз использовали колпачки по второму назначению – наполняли самогонкой или водкой. Вот и на новоселье с удовольствием выпили по первой из афганской тары. Остальных гостей не стали напрягать невзрачной посудой, сами пластмассово чокнулись, вспоминая афганское прошлое.

После чего вечер взял празднично-застольный ритм.

Подруги хозяйки сидели в нетерпении, они ждали, когда Люба дойдёт до кондиции, чтобы выведать у неё про Витю. Задались целью вывести стервеца на чистую воду. Вовсе никакой не герой, с медалью вернувшийся с войны, а самый что ни на есть потаскун. Бабник, изменщик, нехороший человек. Хотелось женщинам (слаб человек) пощекотать нервы чужими грехами.

Витя роль виночерпия выполнил на все сто. Под видом самогонки (какой другой напиток может подаваться на стол на Украине) подливал Любе воду. Она если и выпила, сосем немного, поэтому, когда женщины прижали её к бортику, отлично владела собой. Случилось это во второй половине вечера – после надцатого тоста мужики пошли курить, а женщины насели на Любу. Они разом набились в кухню, стоило Любе понести туда стопку грязной посуды. Им казалось, объект дошёл до нужной стадии, язык самогонкой развязан, сейчас его хозяйка нарисует всю картину развратной жизни Легкоступа. Особенно хотела подробностей занозистого вида бабёнка, тонкогубая, остроносая, брови подведены. Люба чувствовала, как эта бабёнка горела желанием покопаться в чужом белье.

Но Люба надежд не оправдала.

– Галя должна в ноги поклониться этой женщине, – начала речь Люба, когда к ней подступили с вопросом: с какой шалавой путался Витя в Афгане?

– Доктор откровенно сказал мне, – продолжила, – что надежд почти нет. Я нашла народное средство, но если бы не эта медсестра, она не отходила от Вити десять дней и ночей, он вернулся бы в цинке. Кормила его с ложечки, впихивала лекарство, выгребала из-под него. Пол-арбуза в день скармливала, на его основе народное средство. Представляете, какая мочегонность! Кто бы в госпитале сидел с ним. Выходила, вытащила мужика с того света!

– А до этого у них что-то было? – не унималась занозистая.

– Вы что все святые? На передок цементно крепки? Поймите – это война! Любого может убить, даже если ты с автоматом по горам не лазишь. Ты летишь на вертолёте с банками тушёнки, а его сбивают, не один раз было такое, или попадаешь в гарнизоне под обстрел. Легкоступ одной ногой в могиле стоял. Там жизнь постоянно на грани, не мерьте её своим метром.

На следующий день Витина жена спросила:

– Люба, ты вчера не пила что ли? Такую трезвую лекцию нам закатила. Даже Нинку проняло. Это ведь она меня подзуживала: расспроси у Любки.

– На чужой роток не накинешь платок. Если у вас всё хорошо – плюнь и разотри! Вам жить, детей растить! Нормальный мужик у тебя. Радуйся.

И всё же они разошлись через пять лет. Трещину после Афгана не удалось изжить. Витя после развода сошёлся с женщиной, но Люба чувствовала, прежний свой жизненный азарт Легкоступ утратил. Пошёл по банальному пути – стал прикладываться к бутылке. Чаще на взводе звонил им.

– Опять усугубил? – строго скажет Люба в трубку.

– Нюх у тебя, Любаня, прокурорский. По пивасику ударил малеха…

– «Малеха» – это полторашку огрел?

– Где-то так!

Сноуборд и протезы

Широковы уехали из Шауляя, когда в начале девяностых их элитный полк, их образцовую дивизию безжалостно порезали под видом: зачем дорогостоящая авиация, когда наступил мир во всём мире. Дослуживали в России на базе хранения. Не служба, а издевательство над здравым смыслом. В девять в часть приходишь, в два – домой. Было противно, неуютно, тревожно. Скрытно велась политика: офицеров-афганцев потихонечку задвигать, дабы не делились бесценным опытом с молодыми, не передали им науку побеждать.

Демобилизовавшись, Широковы вернулись на родину – в Ачинск. Обосновались, получили квартиру, но зять сманил из-под труб Ачинского глинозёмного комбината в экологически чистую Горную Шорию. Построили дома в Таштаголе: дочь себе, они – себе. Из какого окна не глянешь – горный пейзаж. Не скалистый афганский, больше зелёнка: высоченные пихты, белоствольные берёзы. Зимой чистейший снег на склонах, который беззаботно режут весёлые лыжники.

Миша с Любой не катаются. Миша, Афган не прошёл даром, заболел в нулевые годы сахарным диабетом, отняли сначала одну ногу, потом вторую, освоил протезы – на них не погоняешь по горным трассам. Люба тоже своё откатала. Это когда-то в школе была чемпионом Ачинска по лыжам. Пусть не горным, а всё одно на лыжне только пятки сверкали. Зато внучка Лерочка вовсю летает на сноуборде.

– Хотя бы на лыжах каталась, – ворчит Миша, – а то на доске этой! Даже палок нет.

– Дедуля, вот ничего ты не смыслишь в спорте! – смеётся любимица деда. – Сноуборд – это обалденно!

Из бабушкиной кухни Лерочка обожет блины и шашлыки по-баграмски. Зять построился на соседнем участке. Время от времени оттуда раздаётся звонкий внучкин голос:

– Ба, хочу шашлычков!

– Физиономия не треснет! – звучит в ответ.

– Не, баба, не треснет!

– Тогда сделаю! Дотерпишь до вечера?

– Дотерплю!

– Замётано!

– А раньше можно?

– Раньше треснет!

– Ладно!