Читать книгу: «Кулай – остров несвободы»

КУЛАЙ – ОСТРОВ НЕСВОБОДЫ

В океане болот

Кулай. Чужая музыка в слове. Холодная, настораживающая. Кулай – остров среди Васюганских болот. Летом, в период цветения болот, летишь на вертолёте, а под грохочущей, сверкающей винтами машиной открывается многоцветный от горизонта до горизонта раскинувшийся ковёр. Огромные пятна – белые, голубые, красные, жёлтые, зелёные. Смотришь в иллюминатор, пытаясь вобрать в себя картину, которую иначе как с высоты и не увидишь. Мы говорим о чуде Байкала, Ниагарского водопада, неповторимых Кордильер. Васюганские болота из этого ряда – бескрайние, недоступные, таинственные, красивые и пугающие. Здесь есть свои озёра, реки, острова и проливы, этот огромный мир отгородился от человека топями и трясинами. А если ты вдруг оказался в нём по своей или чужой воле, не так-то просто выбраться на сушу.

Вытянутым пятном лесистой суши лежит Кулай в океане трясин. Кулай – в переводе острый нож. На карте остров вытянут с юга на северо-запад, и надо обладать завидной фантазией, чтобы увидеть нож, тем более – острый. Высоты, на которой летит вертолёт, не хватает обозреть границы острова. Давний-давний инородный первопроходец этих мест, воскликнувший: «Кулай!» – каким-то образом почувствовал сходство с ножом. Не откажешь аборигену в образном мышлении. Сумел, стоя на земле, вознестись духом ли, воображением ли и обозреть клочок земли с высоты. Замечу, не вертолётной, бери выше.

А у меня на высоте птичьего полёта под гул двигателя геликоптера вдруг обожгло сердце – пересекаю пространство, по которому уходили на Небо души спецпоселенцев, проходивших мытарства на кусочке земли в океане болот. Прискорбный счёт открыли те, которые покидали детские тела. Они первыми устремились в небесные обители. При раскулачивании нередко детей постарше забирали родственники, грудничка не оставишь, везли их матери, прижимая к себе, по тридцатиградусной стуже.

Стучит в висок услышанное, женщина вышла к обозу с ведром молока. Жалко горемычных, везут на погибель. Кому как не местным знать – жить на Кулае, куда идёт обоз, нельзя, никто, ни в какие времена там не селился. Гиблое место. Вышла крестьянка с ведром молока, подаёт женщине в санях:

– Напои детей, ведро забросишь в кусты. Я потом подберу.

Женщина в ответ суёт свёрток:

– Поступи как со своим.

Крестьянка взяла поспешно, тут же налетел конвоир и давай охаживать её плёткой. Не жалел силы, чтобы и другим неповадно. Женщина под ударами не выпустила свёрток из рук, прибежала с ним домой, развернула, а в нём мёртвый ребёнок. «Поступи как со своим», значит, похорони по-человечески. Похоронила чужого ребёнка, а через три года сама легла рядом, сказались побои, нанесённые охранником.

Сколько трупиков оставалось на обочинах после прохождения обозов. Было такое, вырывают из рук матери умершего ребёнка, а та кричит: «Не отдам, похороню на месте»… Случалось, обезумевшая от отчаяния мать сама бросала исходящего криком младенчика в сугроб – кормить всё одно нечем.

***

Читая газеты, документы

Нас выслали из родной деревни в марте 1932. Отобрали всё: дом, скотину; всех на подводу и под конвоем на край света. Добирались ровно месяц: 130 километров до Омска, потом три сотни до Тары и ещё 130 до Кулая. Выгрузили просто под ёлками. Мне тогда было пять лет… В первый год в нашей семье умерло двое детей. Потом ещё один. Дети умирали раньше взрослых – от болезней, от холода, голода. В месяц на человека полагалось всего шесть килограммов хлеба с берёзовыми опилками.

Из воспоминаний спецпоселенца Андрея Ивановича Мостового. «Аргументы и факты в Омске» № 16 2004 г. Татьяна Минаева «Без права на могилу»

Паломничество на Кулай

Мы едем на Кулай. По обочинам сверкают снежные поля под небесным ультрамарином. Мартовское солнце щедрое, молодое, безудержное. Весенний день не узкая полоска в пять-шесть часов – солнце только-только успевает перевалить с восточной части неба на западную. В марте ему вдосталь можно нагуляться по синему простору, лаская золотистыми лучами настывший за зиму мир, радуя надеждой – скоро-скоро тепло.

Добрую тысячу километров предстоит преодолеть нам за день на Кулай и обратно. На душе солнечно, задуманное полгода назад свершается. Об этом паломничестве заговорили осенью, робко: как бы устроить поездку? И вот ровно урчит мотор, летит под колёса дорога. Нас трое: иерей Андрей, монахиня Евдокия и я. Батюшка за рулём. У него настоящая поповская борода, не аспирантский фасонистый клинышек, не пижонская до последнего волоска обласканная бородка, какую можно встретить у молодых иереев, нет, у батюшки окладистая, богатая серебром. Когда-то митрополит Омский и Тарский Феодосий восторгался ею, но об этом чуть позже. Батюшка смотрит на дорогу, рассказывает о себе. В далёкой молодости гонял по этой трассе на большегрузных машинах. На Кулай тоже случалось много раз ездить. Ничего не знал о трагической истории острова.

– Тогда жизнь в Васиссе била ключом! – вспоминает. – В центре села день и ночь работала столовая. Зимой подъезжаешь, полно машин и сизый дым висит – морозяка, двигатели шоферня не выключала. Ух, пельмени готовили столовские. Вручную лепили. Две мощные стряпухи исключительно на пельменях стояли. Уважали водители те пельмешки.

Батюшка из иереев призыва девяностых годов – кто пришёл к Богу не в студенческом возрасте. Не рухни Советский Союз с его атеизмом, многие из этих священников, возможно, вообще не пришли бы в храм. Но Господь призвал.

– Скажи мне кто в девяностом пятом, стану священником, ни за что не поверил, – улыбается батюшка.

Что толкнуло к тому прилавку? Советский Союз был на закате. После долгих дебатов в Кремле (большинство горбачёвских перестройщиков костьми ложились с мнением «против») коммунисты разрешили Русской православной церкви отпраздновать тысячелетие Крещения Руси. В провинции данное событие прошло незаметно, центральное телевидение ограничилось коротенькими репортажами, местное вообще никак не отреагировало. Да всё равно пошли подвижки. Андрей Иванович после работы заглянул в «Детский мир», сына какой-нибудь игрушкой порадовать, и заметил новый прилавок, скромненько притулившийся в уголке. С товаром более чем необычным для советского магазина: свечи, иконки, крестики. Православную литературу в то ещё атеистическое время светские издательства не печатали, патриархия, находясь под прессом советской идеологии, выпускала крайне ограниченные тиражи книг. На прилавке сиротливо лежала Библия – Новый завет и Ветхий Завет. Солидное каноническое издание в русском переводе. Отличная бумага, добротный переплёт, цена тоже приличная. Андрей Иванович взял в руки тяжёлый том, полистал, и захотелось иметь такой. Захотелось и всё. В кармане лежала хорошая премия. Почему бы не купить.

– Беру, – сказал продавщице.

Принёс Библию домой, поставил в шкаф, и восемь лет она пробыла без движения. Ни строчки не прочёл.

Как говорит сам батюшка:

– Господь ждал-ждал, когда возьмусь за Священное писание, и решил ускорить процесс – шарахнул меня по затылку.

Никаких видимых причин для падения не имелось. На ровном месте поскользнулся Андрей Иванович и так ударился, что врач настаивал на инвалидности. Доктора, как известно, не любят давать инвалидность, здесь настаивал. Андрей Иванович отказался. В голове не укладывалось – чуть более сорока и инвалид. Да ни за что! Врач смеялся:

– Кто-то готов на харакири пойти ради инвалидности, вам по закону положено – вы фордыбачитесь. Оформляйте да и всё. Наши чиновники дадут без всяких. Не тот случай волокитить…

Андрей Иванович слушать не хотел.

– Хозяин – барин, – разочарованно отреагировал врач на упрямство пациента, – моё дело предложить, а там хоть трава не расти.

Врач даже обиделся слегка. Пожалел человека, а он гнёт из себя героя. Прописал на три месяца строжайший домашний режим. Никаких прогулок на свежем воздухе, безвылазно находиться в четырёх стенах. И не потому, что обиделся – травма была из опасных. На лавочке перед подъездом и то запретил сидеть:

– Вам только разреши! – сказал и добавил категорично: – Если хотите жить – носа из квартиры не высовывать.

Вот тогда-то Андрей Иванович достал Библию. «В начале сотворил Бог небо и землю…» И прочитал от корки до корки. До тех самых строчек, что завершают «Откровение святого Иоанна Богослова»: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами». Далеко не всё понял, прямо скажем, мало что понял, и всё же прочитанное вдохновило, растревожило. Взялся читать по второму кругу. Торопиться некуда, времени вволю. В очередях в поликлинике сидеть не надо – все медицинские услуги с доставкой на дом. И врачи, и медсёстры посещали его строго по графику. Осмотры, системы, уколы. Едва не всё свободное время, оно, можно сказать, с утра до вечера было свободным, Андрей Иванович читал и думал.

– Я как живую воду пил, – рассказывал батюшка. – Мир раздвигал свои границы. Многое сходу не дошло, но понял главное: не так мы живём, не так я живу. Суетливо, мелочно…

Побег ради жизни

День набирал силу. Широкое небо, весёлое солнце предвещали скорую весну. Не за горами капель, птичий гомон, нежная листва. А пока ослепительно сверкают снежные поля слева и справа от трассы, по которой летит наша машина.

– Неделями тащились обозы на Кулай по этой дороге, – произнесла монахиня Евдокия. – Бабушка рассказывала, её родители надеялись: по-человечески с ними поступят, их изначально обманули. Сказали: ничего с собой не брать, на месте выдадут.

Приехав в Васисс помогать батюшке с клиросом, монахиня знать не знала, что она не первая из их рода, кто посетил сей медвежий угол. На побывку приехала в Омск, начала бабушке взахлёб рассказывать про Кулай, та огорошила:

– Я едва не умерла там.

Ничегошеньки бабушка Лена не помнила из той одиссеи по причине малого возраста. Быть бы ей среди сотни младенцев, кои умерли по дороге в спецпоселение и на самом Кулае, да остановился обоз в Петровке, последней деревне перед болотом, на ночлег, и хозяйка, куда определили их, пожалела кроху.

– Оставьте девочку, – сказала родителям, – за болотом ничегошеньки нет – голая тайга!

Жили прадедушка Игнат Иосифович и прабабушка Матрёна Фёдоровна в Заводоуковске, что в Тюменской области, имели в хозяйстве лошадь, корову и восемь детей. Игнат Иосифович был церковным старостой. При раскулачивании данный штрих биографии потянул сильнее, чем корова и лошадь. Новая власть, взяв курс на атеизм, церковнослужителей записала в разряд идеологических противников. Объявив кулака классовым врагом, к безжалостной борьбе с ним подверстали тему церкви. Дескать, заодно и по опиуму для народа пройдёмся железной пятой – одним махом семерых побивахом. Дабы не возвращаться к данному вопросу в будущем.

В Заводоуковске получилось печальнее, пришли к старосте церкви представили власти, скомандовали: «Собирайтесь!» Ничего с собой брать не велели, никаких топоров, вил и другого инвентаря, дескать, на месте всё выдадут. Куда едут – не объявили. Запряг Игнат Иосифович лошадь, съестных припасов, крестьянским умом рассуждая, с запасом взял, а детей – не всех. Взял двоих старших да самую младшую – Елену, бабушку монахини Евдокии, восьмимесячного грудничка. Остальных чад родственники разобрали.

– Оставьте девочку, – настойчиво советовала женщина в Петровке, – загубите ребёнка.

Звали женщину Анной. Посовещались родители Елены, молоко у матери в дороге пропало, кормить младенца нечем, и решили оставить младшенькую у чужих людей. А там как Бог даст.

Монахиня попыталась найти родственников Анны в Петровке. Успехом розыски не увенчались, кого ни спрашивала из деревенских, никто, ничего не знал.

– Сама Анна, поди, давно умершая, – сказал самый старый петровский дедок, – а родственники, верней всего, уехали. В деревне нас, видишь, три калеки осталось.

После слов Анны о том, что за болотом, куда их везут, никакого жилья нет, одна тайга, у Игната Иосифовича начала зреть мысль о побеге. Запоминал дорогу, осторожно расспрашивал местных, которых брали в обоз в качестве возчиков, не все лошади раскулаченных выдерживали долгий путь. Про людей и говорить нечего. Весной столько трупов вытаяло из-под снега вдоль дороги и на самом Кулае. С приходом тепла в некоторых местах невозможно было дышать из-за смрада.

Больше месяца в общей сложности ехали они в ссылку. Привезли на Кулай, а там снег по горло, сосны да ёлки до неба. Ни строений, ни нормальной еды. Топоры, чтобы каждому работнику в руки, не давали. Только под присмотром. «Ага, вооружи вас топорами да вилами», – посмеивалась охрана. Начали шалаши ставить, разрывать снег до земли, костры жечь, на кострищах спать.

Игнат Иосифович на Кулае окончательно решил: жизни здесь не будет. Это понимали многие. Да не все решались на побег. В который раз поблагодарил Игнат Иосифович Господа и помолился за рабу Божью Анну, что приютила Елену у себя, с младенцем было бы сложнее. Решил идти с семьёй в ночь на Пасху, в тот год она была двадцатого апреля. Апрель выдался морозный, лежнёвку не развезло, но дело шло к этому, ждать дальше нельзя. Ночью под свет звёзд Игнат Иосифович со своей Матрёной Фёдоровной и старшими детьми Иваном да Василием пошли узкой дороге. На двух конных охранников наткнулись под самое утро. Но Бог уберёг, охранники из местных, недавно призванные, махнули рукой, мол, мы вас не видели, идите с Богом. Правда, ухнуло сердце у Игната Иосифовича, пошло в галоп, вдруг раздался за спиной громкий оклик «подождите». Обернулся он, смотрит – охранник направил коня в их сторону. Бежать бесполезно. Игнат Иосифович безропотно остановился – ждёт. Охранник подъехал вплотную, наклонился с седла и сунул в руку Игнату Иосифовичу что-то завёрнутое в тряпочку. И ускакал. Оказалось, три яйца крашеных и кусок кулича.

Беспрепятственно добрались до Петровки. Раба Божья Анна обрадовалась, как родным. На Пасху приехали кумовья из Мартюшей. Они забрали с собой беглецов, потом помогли переправиться в Тару. Везде попадались добрые люди, так семья добралась до Омска, где удалось затеряться и осесть.

– Когда первый раз поехали с батюшкой на Кулай, – рассказывает монахиня, – не могла избавиться от чувства – еду туда, где были прадедушка и прабабушка, бабушкины братья, куда бабушка чудом не попала… Всё перемешалось, прадед был старостой церкви в Заводоуковске, мама – партийной, дедушка воевал, до Берлина дошёл, танкист. А про Кулай впервые услышала в монастыре, спецпоселенцами были две наши монахини – матушка Гликерия и матушка Пелагия…

Матушка Гликерия оказалась «за болотом», как называли Кулай местные, в шесть лет. В первые дни спецпоселения, в марте тридцатого года. Прибыла семья обозом из Москаленок. Мать, отец, четверо детей. Она младшая. Сестрёнка, всего на год старше, в первые дни на Кулае сильно простудилась. Больную посадить бы на русскую печь, да где взять ту печь. Через два дня девочка умерла. Слава Богу, остальных детей смертельные хвори обошли. Мать семейства, отчаянная женщина, по теплу надумала с тремя детьми бежать. Продуктовую норму работника получал один муж, отдавал её детям, сам впроголодь перебивался. Если так дальше пойдёт, а другого не предвиделось, она и мужа потеряет, следом детей. Побег удался, вышла сама из кольца болот, вывела детей. Куда дальше? Вариантов не было, надо идти в Москаленки, а дальше в родную Николаевку.

На что надеялась женщина? Власти забудут? Оставят в покое? Или была договорённость с мужем, он тоже убежит с Кулая, потом все вместе куда-нибудь уйдут? Через одиннадцать месяцев мать с детьми снова отправили в ссылку, и снова в Васюганье, но не на Кулай, а по другую сторону болот – в Каргасок. Везли по Иртышу на барже. Наобещали женщине, муж присоединиться к семье в Таре, пусть не беспокоиться – вместе будут ссылку коротать. И коварно обманули. Матушка Гликерия рассказывала, когда миновали Тару, мать зашлась в крике, сбежалась вся баржа на вопль отчаяния. По опыту Кулая прекрасно понимала женщина, что такое ссылка, не представляла, как выживать на чужбине одной с тремя детьми. Кулай многому научил, собираясь в дорогу, пошла на хитрость – под видом одежды взяла недозволенное – мешок муки, в ящик уложила, тряпками накрыла.

– С баржи стали выгружаться, – рассказывала матушка Гликерия монахине Евдокии, – один охранник заподозрил неладное, чересчур тяжелый ящик, коль в нём одежда – женщина еле тащит. Мама стала Бога просить. Что-то охранника отвлекло, потерял интерес к нашей поклаже, сошли на берег без проверки. Как та мука выручила нас. А осенью радость – папа присоединился, мужчинам разрешили приехать с Кулая. Двадцать четыре дня добиралась мужики на лодке по Иртышу до Каргасока.

Не любили ни матушка Гликерия, ни матушка Пелагия рассказывать про ссылку. Матушка Пелагия прожила на Кулае восемнадцать лет. Детство, юность, молодость остались за болотом. В девять лет привезли родители на Кулай, и до двадцати семи безвыездно там. Не знали кулайцы электричества, радио. Не было в их совхозе никакой техники. Всё вручную. Одна подмога – лошадь. Работала матушка на раскорчёвке леса, таскала за мужиков, призванных в войну на фронт и в трудармию, тяжелые мешки. Отца в 1942 году арестовали, присудили восемь лет. Отсидел, вернулся, а через три месяца умер – рак.

– Ничего светлого не могу вспомнить на Кулае, – говорила матушка Пелагия. – Как вспомню, всё внутри обрывается. Жили мы в Знаменском районе, в селе Чередово. Вдруг раскулачивание. Поначалу не понимала ничё. Вывели из дома, а куклы между рамами в окошках. Для красоты делали. Разревелась. Жалко кукол оставлять. Больше ничего не интересовало. Мать плачет, жизнь порушена, я плачу – куклы остались. Привезли нас в Тару в тюрьму, в ней ночь переночевали. На следующий день дальше. Не было ничего хорошего на Кулае. С девчонками ходили ликоподий собирать, лекарственную траву. Не раз и не два было такое: идёшь и вдруг скелет. Заблудился человек или от бессилия упал, рядом котелок. Бедняга истлел, столько пролежал, места дикие, а котелок стоит. И в ряме, когда ходили по клюкву, встречали умерших. Лежат те косточки, земле не преданные. Упокой, Господи, их души.

Лучшая борода училища

Мчит машина по снежно-солнечному простору. Ровно гудит двигатель. За бортом морозно, в машине тепло, я расстегнул пуховик, снял шапку, шарф. Есть расхожий, тиражируемый жёлтой прессой (она в отношении христианства едва не вся такого цвета) образ – поп на «мерседесе». Не скажу, что в моём поле зрения много попов, и всё же с десятка три наберётся, на «мерседесах» не попадались. Хотя, что там говорить, разные есть батюшки.

В распоряжении отца Андрея «жигули» четвёртой модели. Видавший виды автомобиль, но в опытных руках ещё вполне. Хотя пора менять, лет двадцать машина бегает по дорогам и сельскому бездорожью. «Четвёрка» непростая – подарок владыки Феодосия. Делал ли он подобные подарки ещё кому-то, кроме отца Андрея, не слышал. Батюшка получил за Кулай. Владыка не говорил о причинах автомобильной щедрости, это читалось в подтексте. Отец Андрей лелеет презент владыки, да старость автомобильная тоже не в радость. С Божьей помощью авто пока на ходу, даже на такой бросок решился хозяин.

– Доедем, – уверенно говорит он и продолжает свой рассказ, – купил я «Закон Божий». Священное писание нешуточный интерес пробудило. На этой почве начались разногласия с женой. Начну читать «Закон Божий» вслух детям, её позову. Реакция огневая. Нет-нет и нет. Тот случай, когда Божье слово вызывает отторжение. А уж когда я бороду отпустил, вообще ополчилась. А борода куда с добром. Это сейчас поседела, поредела, тогда густая, чёрная, окладистая. Сама по себе аккуратная. Бывает, торчит во все стороны, ровняй не ровняй – не то. У меня, без хвастовства скажу – загляденье была. Не зря владыка сразу отметил. Я записался в духовное училище, по книжкам можно долго узнавать, что и как, тут умные люди учат. Училище вечернее, после работы туда. Владыка мою бороду с первого занятия стал в пример ставить.

«Что сказано в «Левите», – говорил владыка, митрополит Омский и Тарский Феодосий, аудитории: – «Не стригите головы своей кругом, и не порти края бороды своей». Не должно, согласно писанию, брить голову и подстригать края бороды. У вас не бороды – видимость, будто не в иереи готовитесь, а в пижоны-аспиранты. У одного раба Божия Андрея борода, с которой на амвон выйти не стыдно».

Требовал равняться на Андрея Ивановича, пока тот не удумал постричься. Сел в кресло к мастеру-цирюльнику, коим была девчушка остроглазая. Постригла она голову семинаристу. Андрей Иванович посмотрел на себя в зеркало – всё отлично, но борода всё же чересчур разрослась. Пусть сказано в Писании «не порти края бороды», однако красота требовала чуток пройтись ножницами по краям. Девчушка честно призналась: бороду они в училище проходили, но лично у неё опыта по данной волосяной растительности не имеется. Андрей Иванович предложил общими усилиями добиться требуемого результата. Не сложнее в конце концов борода головы. Пощёлкает девчушка ножницами, отступит на шаг, оценит результат. Снова пощёлкает. Надо было всего ничего снять, получилось – чересчур. Андрей Иванович крякнул, да что делать – сам напросился.

Владыка увидел «лучшую бороду духовного училища» и в лице переменился:

– Что ж ты с собой сделал-то? Да как тебя угораздило?

Не будешь владыке объяснять про несчастный случай – парикмахер оказался двоечником по бороде. Минут пять качал владыка головой, разводил руками, отчитывал. Наконец успокоился, перешёл к теме занятия. Однако стоило бросить взгляд на Андрея Ивановича (он перед глазами – за первым столом) – начинал по новому кругу:

– Один на весь курс с настоящей бородой – благообразной, представительной, в самый раз для батюшки, и тот себя испоганил. Мирского человека встречают по одёжке, священника – по бороде. С твоей только лекции восторженным девицам где-нибудь в университете читать! Но ты ведь не в профессора, в иереи собрался, и вот…

Все в аудитории с «профессорскими» бородами сидят, владыка одного Андрея Ивановича склоняет. Свёл занятие к растительности на лице.

– Ну, посмотрите-посмотрите на него, – в третий раз вернулся к теме дня, – что он, спрашивается, с собой сделал?

Борода – дело поправимое, прошло недельки три, снова лучшей на курсе стала. Другое плохо – не торопился владыка на амвон с ней пускать Андрея Ивановича.

Годы шли интересные. Всё новые и новые церкви начинали оглашать колокольным звоном городá и веси нашей многострадальной страны, возвращались епархиям когда-то отнятые храмы. Народ потянулся к вере. Одна загвоздка – служить в храмах некому, священники в остром дефиците. Владыка Феодосий то и дело сокурсников Андрея Ивановича рукополагал. Не успеет такой к орарю дьякона привыкнуть, а уже епитрахиль священника на нём. Андрей Иванович год учится с «лучшей бородой училища», второй…

Как говорилось выше, он в училище пошёл исключительно с катехизаторскими планами, но осмотрелся, огляделся и захотел в дьяконы. О сане священника не мечтал, слишком ответственно, а дьяконом почему бы не нет. Голос – дай Бог каждому, читал по-церковнославянски без запинок. Опять же – борода лучшая на курсе. Однако у владыки на этот счёт имелось особое мнение. Каждую субботу он служил в Ачаирском монастыре Честнаго Креста Господня, при этом обязательно брал в свою свиту кого-то из семинаристов, Андрея Ивановича никогда не приглашал. Тому приходилось добираться до монастыря своим ходом.

– Успокаивал себя, – рассказывал батюшка, – на всё воля Божья. Да это сказать легко, а попробуй избавиться с лёгкостью от червячка, который грыз: чем я хуже других? У владыки всегда были любимчики, в их число, откровенно скажу, не рвался. Не один раз наблюдал: сегодня он в фаворе, владыка от себя не отпускает, а завтра в упор не хочет видеть, отправляет на самый дальний приход. Владыка тоже был с норовом, прости меня Господи.

Лишь на втором году обучения митрополит отдал команду «лучшей бороде» писать прошение в дьяконы. Преподавал он гомилетику, пришёл на занятие и первым делом объявил об этом своём решении. По дороге в училище пришёл к нему или раньше, только первым делом наказал перед лекцией писать прошении. Обрадовался Андрей Иванович. Вполуха слушал лекцию, сказанное владыкой пело на сердце, за спиной росли крылья. Дух захватывало от открывающейся перспективы послужить Богу! Светская жизнь остаётся, всё круто меняется!

Воспарил над землёй и тут же шмякнулся об её твердь. Батюшка с первого взгляда может показаться человеком спокойным, даже толстокожим, на самом деле горячий, эмоции могут ударить через край, оттеснить рациональность на второй план. В конце занятия владыка по своему обыкновению спросил:

– Вопросы есть?

Редко когда в такие минуты следовали вопросы. По простой причине – владыка не любил их. Не потому, что ответов не знал. С его светлой головой и памятью, знал всё, но считал: после его ясной и понятной лекции, какие могут быть вопросы. На тему отвлечённую от гомилетики – тем более. Лекционная аудитория не то место на постороннее время тратить. Андрей Иванович, получив зелёный свет в дьяконство, осмелел. На «вопросы есть?» спросил разрешения:

– Благословите?

Владыка посмотрел испытующе на «лучшую бороду», сделал паузу и произнёс великодушно:

– Тебе сегодня можно.

Андрей Иванович, счастливо сияя лицом, спросил:

– Как в наше время попасть на Афон?

Об этой мечте своей никому не говорил, однажды ехал в поезде из паломнической поездки, ответов на духовные вопросы она не дала, и пришла мысль о Святой горе. Крестьяне царской России в ХIХ веке ходили из Сибири в Иерусалим, почему бы крестьянскому сыну в ХХI веке не слетать на Афон.

Казалось бы, что особенного прозвучало в вопросе семинариста. Если бы семинарист женского пола, имелись таковые в группе, задал его, тогда понятно… Известное дело: гора Афон закрыта для тех, кому надлежит стоять в храме с покрытой головой. Какой подвох может быть в интересе к Святой горе мужчины?

Оказывается, подвох читался. Владыка, будучи большим дипломатом и политиком, на десять ходов вперёд зрел в корень. Иногда, как в нашем случае, мог почувствовать то, чего на самом деле не было. За невинным на первый взгляд вопросом увидел хитро продуманный умысел. Посчитал, за счёт епархии раб Божий вознамерился на Афоне сгонять. Не успел сан принять, уже выгоду ищет, льготы себе обеспечивает. Позже Андрей Иванович узнал – прецеденты паломничества на Святую гору за счёт епархии имели место. Три таких случая зафиксировала статистика. В делах финансовых владыка отличался прижимистостью, поэтому иерею надо было обладать выдающимися заслугами, дабы попасть на Афон за счёт епархии. И вдруг семинарист возомнил себя непонятно кем, подавай ему Святую гору.

Владыка чуть наклонил голову, глядя на вопрошающего, и пропел:

– Можно.

Андрею Ивановичу почувствовать бы, каким тоном «можно» произнесено, и прикусить язык, который, как известно – наш враг. Андрея Ивановича несло на крыльях настроения, охватившего после слов владыки о дьяконстве, широким жестом плеснул масла в разгорающийся огонь, ляпнул ни к селу, ни к городу:

– Кто первый спросил про Афон, – дерзко сказал владыке, – первым едет на Святую гору.

Категорически открыл собою список отправляющихся в паломничество по афонским монастырям.

Владыка посмотрел на дерзкого семинариста так, будто шилом прошил.

– Молитвенник выискался, – прорвало архиерея, – на Афон собрался! Да знаешь, как надо заслужить такую награду?! Ты ещё ничего не представляешь из себя – и на Афон его пошлите!

Андрей Иванович сидел на третьем ряду, после этих слов владыки голову в плечи вобрал, спрятался за впереди сидящего семинариста. Стыдно, обидно… Ушат ледяной воды на белоснежные крылья радости опрокинул митрополит. Обидно – владыка вовсе не так понял, стыдно перед однокашниками – высунулся с инициативой и получил.

Стало понятно после реакции митрополита: никакого прошения на дьяконство писать не следует. Своим языком всё испортил.

– Ребята меня убеждают, – рассказывал батюшка, – всё равно пиши прошение, раз владыка благословил. Дескать, он только Афон обрубил, про благословение слова не сказал, не взял его обратно. Поначалу решил: ни за что писать не буду, потом думаю: где наша не пропадала. Прошение носил с собой больше месяца, где владыку ни увижу, у него реакция, будто знать меня не знает. Отвернётся в сторону, в упор не видит. Я тоже упрямый, удобный момент в Ачаирском монастыре поймал. Столкнулись нос к носу у церкви Димитрия Солунского, я вручил прошение. Он пробежал глазами, усмехнулся и говорит:

– Рано тебе ещё!

Бумагу не вернул, забрал, да только получается – как благословил, так и передумал. Тонкий политик, он знал, когда приблизить к себе, по головке погладить, а когда и за уши потрепать, по носу щёлкнуть.

Месяцев десять Андрей Иванович был в немилости. Владыка демонстративно не признавал его ни в храме, ни в училище. В тот раз Андрей Иванович на вечерней службе подошёл на елеопомазание, митрополит, ставя кисточкой крест на лбу, сказал:

– Во вторник приходи в училище.

Что, зачем? Отказываться не будешь. Андрей Иванович пришёл, сел подальше. Владыка опять, будто не знает его. Вдруг нашёл глазами и спрашивает:

– А вы зачем сюда пришли?

– Обычно на «ты» ко мне обращался, – продолжал рассказ батюшка, – тут, словно в первый раз видит. Сам пригласил, а теперь «зачем?». Мне терять нечего, встаю и говорю: «Вы, владыка святый, в одной из ваших проповедей говорили о Поклонном кресте на Кулае, строительстве скита в тех местах. Может, я каким-нибудь истопником или трудником сгожусь там». Видели бы владыку, он изменился лицом, расцвёл в улыбке: «Дорогой ты мой, да тебя губернатор расцелует». Я дерзко в ответ: «Вовсе не для губернаторского лобзания хотел при ските быть». Владыка дерзость мимо ушей пропустил. Позвал к доске и принялся вопросы задавать по всему курсу. Я отвечаю. Он: «Да ты всё знаешь». Меня задело: «Да ничего, не знаю». Грешен, обида на него точила сердце. За перепады отношения ко мне, то в упор не видел, отворачиваелся при встрече, вдруг «дорогой»…

С этого момента пошли дела Андрея Ивановича в гору. В ближайшую субботу владыка взял его с собой в Ачаирский монастырь, его и ещё одного семинариста – Ивана Хмелёва.

Той весной Андрей Иванович наметил кардинальные перемены в жизни. В мае планировал взять отпуск и отправиться по монастырям. Для себя решил: в своей епархии ему ждать нечего, надо найти обитель, к которой душа прилепится, и остаться в ней трудником. Прекрасно знал: монастырям прежде всего нужны люди рукастые, умелые. В себе был уверен, много что делать умел, а водитель с многолетним стажем в любой обители сгодиться. В монахи не собирался, трудником хотел себя попробовать.

В Ачаире в Успенском соборе на вечерней службе владыка позвал Андрея Ивановича в алтарь и спрашивает:

– Ты почему без подрясника?

Вопрос, конечно, интересный, зачем, спрашивается, ему подрясник. Не имел его никогда, в алтарь впервые попал. Можно сказать, с бухты-барахты. Андрей Иванович эти тонкости объяснять не стал. Доложил, что нет подрясника. Владыке ответ не понравился, приказал взять подрясник у Ивана Хмелёва. Последнего позже рукоположит в диаконы и иереи. Здесь были свои сложности. Отец у Ивана из серьёзных предпринимателей, не к церковной службе готовил сына, да смирился с выбором чада. Однако пускать на самотёк церковную карьеру сына не хотел, вышел к владыке с предложением: он на свои средства возводит храм в городе, но с единственным условием – сын будет в нём настоятелем. Владыке идея не понравилась, не одобрил:

– Храм для сына – не полезно. Моё дело определять, где кому служить.

Иван из себя щупленький, Андрей Иванович тоже не богатырь, однако подрясник Хмелёва едва-едва налез на него. Андрей Иванович в первый момент не понял, зачем владыка устроил сцену с облачением в подрясник. Однако тут же наступил второй момент, который всё прояснил. Сказали: «Выходи». Он из алтаря вышел, перед иконостасом встал, раздался возглас: «Повели!» Взяли его под руки и повели в алтарь.

Ехал в Ачаир мирским человеком, вернулся дьяконом.

– Присягу зачитывать, – рассказывал батюшка, – а текста нет в храме. Владыка крякнул от недовольства. Да с его феноменальной памятью разве это преграда. Скомандовал отцу Владимиру взять бумагу и ручку, начал диктовать. Дали мне присягу, я её зачитал и диакон готов. Все поздравляют, владыка тут же даёт наказ: утром быть на службе в Христорождественском соборе.

Новоиспечённый диакон думал, на стажировку, а ничего подобного, владыка взял сумасшедший темп. Всего одну ночку пал отец Андрей в сане диакона. В воскресенье на литургии был рукоположен в священники. После чего вывел митрополит новоиспечённого иерея на амвон… Храм, само собой полон, как же – архиерейская служба.

– Сегодня мы рукоположили в священники отца Андрея, – объявил владыка, – отправляем его на Кулай, к Поклонному кресту. Там будет сооружён монашеский скит. Край далёкий, безлюдный, большая надежда на отца Андрея. В скиту будет возноситься молитва о загубленных душах, безвинных жертвах Кулая.

Лестно было Андрею Ивановичу стоять на амвоне рядом с владыкой, слушать напутственные слова.

Благословил владыка ехать в Васисс, открывать храм, создавать приход.

Андрей Иванович, теперь уже отец Андрей, решил не срываться с низкого старта в край далёкий, поднатореть в Омске в службе, опыта поднабраться, настоятель Христорождественского собора предложил:

– Поможешь мне недельки две-три, на дорогу подзаработаешь. У меня как раз один священник в отпуск просится.

Недели не прошло, Андрей Иванович попался на глаза владыке. Тот возмутился:

– Тебя в Васиссе ждут не дождутся – ты здесь прохлаждаешься.

Отец Андрей честно признался, с деньгами туго. Не на что ехать!

Владыка хмыкнул, диалог начальника и подчинённого состоялся накануне Радоницы.

– Дам тебе иеродиакона, – сказал преосвященный, – в родительский день езжай на кладбище, послужите панихиды, литии…

Васисс

Не слишком вдохновил батюшку Васисс, когда приехал к месту своего служения. Умирающую деревню сразу видно. Улицы, зияющие пустотами на месте когда-то стоявших домов. Немало из тех, что остались, доживало свой век. Ветшали, кособочились без нужного догляда, крепкой мужской руки. Скорее всего, хозяева и сами из племени доживающих.

Васисс, приличной площади село, стояло с проплешинами на окраинах и в самом центре. Первый удар по селу нанесли реформаторы в начале шестидесятых. В хрущёвскую перестройку потерял Васисс статус районного центра. В нём стояли геологи, работал мощный лесхоз, сотни детей бежали каждое утро со всех улиц к двухэтажной школе, а двухэтажный интернат вбирал в себя ребятишек со всего района. Три тысячи жителей насчитывал Васисс. Проблема была картошку посадить, сено накосить. Тайга кругом, болота – земли мало, лугов недостаточно. Сейчас – сади, не хочу, коси – сколько душе угодно, но пустуют угодья – некому раззудить плечо с косой да граблями. В хрущевские времена поубавился Васисс, но ещё крепко стоял. Горбачёвская перестройка, с ельцинской переломкой и последующей оптимизацией добили сельское хозяйство, а сельское оно потому и сельское, что сельчане ведут. Работы не стало. Лесхоз ещё дышит, не сказать, на ладан, да всех работой обеспечить не в состоянии. И полутысячи жителей не наберёт Васисс. Да и те, кто в силе, кто не махнул на себя рукой, норовят в Тару уехать.

Владыка Феодосий считал, отправляя отца Андрея в Васисс, не на пустое место едет новоиспечённый иерей – из села в епархию пришло прошение от главы администрации с просьбой прислать священника. Однако никто его не ждал. Приехал, а жить негде, с помещением под храм никакой определённости. Всё пришлось самому выбивать. Главой посёлка была в то время Тамара Павловна, это она писала прошение митрополиту.

С ней приключился знаменательный случай. Поставил батюшка колокольню. Колокол в Таре презентовали. Отчасти по пословице: на тебе, Боже, что нам негоже. Тарской обители колокол не подходил, трещина шла по боку, а для деревни и такой куда с добром. Колокол не в комплекте – без языка. Да это мелочи, тем более в Васиссе нашёлся мастер, выточил за двести рублей. На Пасху Господню к колокольне, как и полагается, свободный доступ. Звонницу батюшка сам построил во дворе церкви – четыре высоких столба, площадка в двух метрах от земли, а над ней под крышей колокол. Звонарям-добровольцам батюшка облегчил жизнь, детям ничего не стоило взлететь на звонницу по приставной лестнице, взрослому не так-то просто. Батюшка нашёл выход: привязал длинную верёвку к колоколу – дёргай и никуда залазить не надо, можно управлять громкой музыкой прямо с земли. Всем весело и радостно: беспрерывный звон над селом во славу Воскресения Господня. Пасха Христова во всей своей красе пришла в Васисс – с ночной службой, колокольным звоном, освящением яиц и куличей. Детишки в очередь выстраивались к колокольне, вовсю старались, дёргая за верёвку, и взрослые впадали в детство. Подошла глава администрации, два раза дёрнула и оторвала язык колокола.

Казалось бы – с кем не бывает. Но если подумать – многозначительный факт, человек написал прошение в епархию, слёзно просил прислать священника, он прибыл и что? А ничего – крутись батюшка, как знаешь.

Приехал отец Андрей в Васисс, вышел из автобуса, попутчики разошлись, один остался посреди деревни, обставленный сумками – рук не хватит унести. Понятно, не на неделю прибыл, навсегда приехал. Время вечернее, вот-вот ночь опустится со всеми вытекающими последствиями. А куда идти? Это не город, на вокзале не переночуешь. Начал крутить головой, искать, где дом с государственным флагом. Где тут власть, его призвавшая в село, гнездится.

Хорошо, мир не без добрых людей – директор лесхоза, Вениамин Петрович, проходя по улице, не прошёл мимо одиноко стоящего священника. Остановился, спросил, в чём загвоздка. Узнал и за сразу сотовый телефон. Вызвал свою машину и повёз батюшку в лесхоз. В его ведомстве имелась гостевая комната. В ней батюшка первые два месяца жил, пока с огромным трудом не определился с домиком. А с Вениамином Петровичем они сдружились, много раз батюшке помогал.

– Плохой я поп, – сокрушается отец Андрей. – Не сумел собрать село вокруг себя. Да и мыслями был на Кулае. Считал, я должен в Васиссе подготовить место для своего приемника. Переберусь в скит на Кулай, на смену владыка нового священника пришлёт, тому не с нуля, как я, начинать. Домик подготовлю, церковь доведу до ума… Всё сделал, но по домам не ходил, до каждого жителя не пытался достучаться. Лишь в церкви говорил о спасении души, о покаянии…

Возможно, Бог, отправляя батюшку в Васисс, давал последнюю зацепку его жителям. Преобразитесь сами – преобразится село, не скатится в свой апокалипсис. Покайтесь в грехах, посмотрите на свою жизнь. С церковью даётся вам шанс: будет служиться Божественная литургия, будет Святой Дух нисходить на Святые Дары, а значит, и на стоящих в храме. Будут причащаться сельчане, а причастник и сам освящается, и окружающих освящает.

Единицы пришли в церковь. Не шли сельчане к Святой Чаше, избегали исповеди. Закостенело село в безверии, в равнодушии. Первое время даже те, кто приходил на службу, отказывались от исповеди. Дошло до того, что батюшка, со всей своей горячностью, пригрозил вообще не служить литургию.

По-настоящему за шесть лет, что служил отец Андрей в Васиссе, покаялось всего несколько человек.

Следователь Балашенко, взрывник и другие

Дед Балашенко, в далёком прошлом следователь и даже прокурор, ходил по селу с прямой спиной, как балетный танцор. Весной, летом, осенью неизменный серый пиджак, на голове фуражка защитного цвета. Такие фуражки выпускала одно время советская промышленность в качестве ширпотреба. Защитного цвета верх, такого же околышек с козырьком, без кокарды. Не военная, верх поменьше, околышек уже, чем на форменных, небольшой козырёк. Среди молодёжи вообще не пользовались такой фасон спросом, если и носили – деды. Под девяносто годков было Балашенко в то время. Воевал. О военном прошлом, как говорили односельчане, не любил рассказывать. Мол, на фронте был недолго, ранили, а пока в госпитале лежал и войне конец. В церковь несколько раз заходил в будни, когда службы не было, батюшка по своему обыкновению что-нибудь ремонтировал. Фуражку снимет, постоит, посмотрит. Говорил скупо. На заданный отцом Андреем однажды вопрос – крещён или нет, ответил, что в детстве крестили.

– Бабка по отцу сильно верующая была, – добавил к ответу, не пояснив, каким образом она участвовала в его крещении.

В Васиссе до войны храм был в честь иконы Казанской Божьей Матери.

– Там, где сейчас магазин, – рассказал Балашенко, – поповский дом стоял. Это я помню.

В Бога не верил.

– Какой Бог? – возмущался. – Какая загробная жизнь? Брехня на постном масле. Помрём, и черви сожрут за милую душу! Вот вам и вся загробная жизнь с раем и адом вместе взятыми.

В тот вечер монахиня Евдокия с двумя клирошанками репетицию проводила, батюшка в алтаре полку делал. Вдруг раздались в сенях-веранде топающие шаги, вбежал внук Балашенко, он в школе физику и математику преподавал.

– Батюшка Андрей, дед зовёт, умирать собрался! – выпалил с порога. – Пойдёмте быстрее.

Монахиня на всякий случай тоже пошла, помочь батюшке, если вдруг умирающий пособороваться захочет. Идут по селу, навстречу фельдшер. Доложила, что Балашенко совсем плохой.

– Да и пора уже, – добавила бесстрастно.

Дом у Балашенко добротный. Крытый двор. Тут же стайка для коровы, свиней, в дальнем углу баня. Высокое крыльцо, бордовым цветом крашено, застеклённая веранда. Батюшка с монахиней зашли, Балашенко лежал в дальней комнате на кровати поверх одеяла. При виде батюшки начал садиться.

– Лежите-лежите! – попытался остановить батюшка.

– Нет, – с трудом сел на кровати. Посидел и сказал хриплым голосом: – Исповедоваться буду.

Домашних выгнал:

– Идите во двор, там подождите.

Внука спровадил, жену его.

Монахиня собралась за ними уходить.

– Ты сиди, – скомандовал.

И начал рассказывать, как расстрельные статьи подписывал. В синих кальсонах, лысый, седая щетина на впалых щеках, тонкая шея.

– Сволочь я, сволочь. Витька Самсонов, в школу вместе ходили, а я его… Умный был, мне так наука не давалась… Сгинул в лагерях. Если бы люди знали, что я творил… Никого не щадил. Наоборот, удовольствие доставляло. Разорвать меня на куски мало…

Заплакал:

– Надька соседка, двое детей, мужа лесиной придавило, и её не пожалел… Двоюродный дядька в ногах у меня валялся, просил за зятя Игната… Мог я отвести Игната от статьи… Не захотел, не любил меня Игнат, чувствовал мою гадскую сущность. Надсмехался: «Говнистый ты, Миша, мужик!» Раз я говнистый, пусть тебе говнисто будет. Ему в Таре следователи-костоломы почки отбили, на этапе умер. В Тарской тюряге звери подсобрались в те годы, потом и сами по 58-й статье пошли.

Хоть и говорил Балашенко «черви сожрут», а совесть была, мучила всю жизнь, кровенило сердце. Не только червей загробных боялся. Всю исповедь слёзы, сопли на кулак мотал.

– Я после той исповеди всю ночь заснуть не могла, – говорила монахиня. – Большую часть жизни он кровавую грязь в душе носил. Получается, саднило сердце.

Не умер Балашенко после исповеди. На предложение батюшки причаститься, подумал и согласился. Стакан с запивочкой дрожал в руке, но держал сам, всё выпил. И обессиленно лёг, вытянувшись во всю длину.

И прожил ещё два года. Всё также ходил по селу с прямой спиной, в неизменной фуражке. В церковь больше ни разу не заходил и батюшку с монахиней сторонился. Молча кивнёт при встрече. Но попросил перед смертью внука, чтобы «поп отпел».

Однажды пришла в церковь женщина, Светлана Петровна. До пенсии была воспитательницей в детском саду, заведующей. Из сельской интеллигенции. Жила, то в Васиссе, то в Таре, где у неё дочь была замужем. На службы заходила изредка, не исповедовалась, не причащалась. Миловидная женщина, из тех, кто и в шестьдесят стройны и симпатичны.

Батюшка достраивал дровяник в церковном дворе, зашёл в храм за гвоздями, она следом. Перекрестилась, поздоровалась. Потом говорит:

– Батюшка, мне в последнее время один и тот же сон снится. Мальчишка лет двенадцати. Хорошенький такой.

Сказала, посмотрела испытывающим взглядом на батюшку. Тот ждал продолжения. Явно не сном поделиться пришла Светлана Петровна.

– А вы знаете, отец Андрей, – сменила тему прихожанка, – в этом здании роддом был?

Батюшка знал.

Здание относилось к больничному городку. В нём размещался роддом, потом стационар.

– А вот там, – Светлана Петровна показала на дверь в ризницу, – абортарий находился. Знаете?

Этого он не знал.

– Подруга у меня в этом роддоме работала, – сказала Светлана Петровна и показала на печь. – Стою на службе, и вдруг придёт в голову – сколько после абортов детей сожгли в этой печке.

Сказала и вдруг разревелась:

– Можно прямо сейчас исповедоваться? Иначе не решусь. Забеременела я в девушках, – начала Светлана Петровна, – дотянула, что никакой аборт делать нельзя. Подруга-акушер вызвала искусственные роды, ну и в этой печке мы его… И вот снится постоянно мальчик, почему-то думаю тот ребёнок. Простит мне Бог?

Батюшка задал несколько вопросов, прочитал разрешительную молитву, наказал вычитать каноны, прийти в воскресенье к причастию.

Не пришла.

В то будничное утро батюшка красил окно внутри церкви, стукнула входная дверь, зашёл мужчина. Постарше батюшки, за шестьдесят. В чёрных резиновых сапогах до колен, брезентовой куртке. Подвыпивши. Подал руку, здороваясь, одновременно представился:

– Борис.

Батюшка видел его в селе, у Бориса был самодельный трактор, без кабины, с кузовом. Жил на дальнем от церкви краю в хорошем доме. Мужчина постоял, потом попросил у батюшки кисть, скупыми уверенными движениями докрасил раму, подоконник. Получалось хорошо.

– В стройбате служил, – прокомментировал профессиональное наличие навыков маляра. – До тошноты помахал кистью. Да и лопатой пришлось.

После чего сказал:

– Прости меня, отец, болит душа. Иногда до того плохо. Сестра моя ходит к вам, Татьяна. Ну да я не о том. По молодости охоч был до баб. Зверски охоч. Первая жена Лида… Потом ещё два раза женился, всё не то. Лучше её не было. Поначалу хорошо с Лидой жили, да мне всё мало. Куролесил. Особо не прятался. Ей стыдно, обидно! Хозяйка была настоящая, у неё и мать такая, с Украины они, из переселенцев. Скотину мы держали, а в доме ни соринки. Чистота везде. Ничего не замечал, одно было на уме… В тот раз закрутил с медсестрой, а работал взрывником у геологов… Лида обмотала себя взрывчаткой и… Я же ей и рассказывал, дурак, что и как делается… Дескать, вот какая у меня ответственная и опасная работа. Не могу её забыть. Хочу, а не могу. В последнее время тянет к ней на могилку. Что мне делать?

Эту историю батюшка рассказал, когда мы проехали поворот на Большеречье.

– У отца Андрея в Большеречье двенадцать детей, – сказала монахиня Евдокия, – одиннадцать своих, один приёмный. Сейчас строит храм в честь Успения Пресвятой Богородицы.

– У настоятеля нашего храма отца Дионисия, – не смог я лишний раз не выразить восхищения, – десять детей!

– Какой у вас храм? – спросила матушка.

– Ефрема Сирина.

– Детки – самое светлое в васисской эпопее, – произнёс батюшка, глядя на дорогу. – Приехал в Васисс, из автобуса вышел, стою. В подряснике, с крестом, всё как полагается. Куда идти не представляю. Ко мне мальчик подходит. Апрель. Развезло. Пять сумок. Одежда, облачение, кое-какая церковная утварь. Священники помогли. Один кадило дал, другой требник. Владыка распорядился выдать с епархиального склада евхаристический набор. Ехал ничего не знал, как и где буду устраиваться. Зато было благословение владыки. С ним ничего не боялся. Ни в тайге, нигде.

Подходит мальчишка, лет двенадцати. Поздоровался.

– А вы кто? – спрашивает.

– Священник.

– Вы меня покрестить можете?

– Церковь, – говорю, – откроем, принесёшь разрешение от родителей, окрещу обязательно.

Что вы думаете, крест на фронтоне прибиваю, залез на сени-веранду, прибиваю, он снизу кричит:

– Батюшка я разрешение принёс.

– Двести двенадцать человек за шесть лет окрестил, – приводит отец Андрей церковную статистику. – В храм единицы пришли… Был случай, по сей день жалею… С год прошло, как приехал в Васисс, слышу, в калитку кто-то стучится, открываю – девочка. Славная, шапочка помпоном, розовая курточка, глазёнки большие, ясные. Потом узнал, в первом классе училась. Бойко заявляет:

– Меня Алисой зовут! Хочу креститься!

Правило – крестить исключительно с письменного согласия родителей неукоснительно соблюдал. Сказал, чтобы несла разрешение. И получаса не прошло, снова стук в калитку. Снова Алиса.

– Вот, – говорит и протягивает листок бумаги. Из блокнота вырван, край один неровный

На нём деткой рукой, большими буквами написано: «Разрешение».

Мне бы взять да и окрестить. Пусть несовершеннолетняя, пусть взгрели бы меня. Могли и в епархию нажаловаться. Ну и что? Дальше Васисса владыка не отправил бы. Да и понялтбы всё. Мог отругать при свидетелях, потом наедине сказать: «Должен был я отреагировать, а ты правильно сделал». Я снова отправил Алису за разрешением:

– Мама или папа должны написать.

Мама, как потом узнал, беспутная. В школе русский и литературу преподавала. По натуре из блудливых. С мужем на этой почве разошлись, после этого понеслось – с одним сойдётся, поживёт, разбегутся, следом другой появится. В деревне всё на виду. Одно время едва не шведской семьёй жила с двумя мужиками. Обращалась к ней Алиса за разрешением креститься или нет – не знаю, но больше ко мне не приходила. По сей день корю себя – не окрестил ребёнка.

Воскресная школа

– Детки были очень хорошие, – подключается к разговору монахиня. – Родители, бывало, беспутные, а детки хорошие. Перед Рождеством наряжали ёлку в храме. Допоздна провозились. Выходим на крыльцо, небо звёздное. Полюбовались. Вон, говорю, Большая Медведица, а там Северная звезда. Начала рассказывать про Вифлемскую звезду, как засверкала она в таком же бархатно тёмном небе необыкновенным светом, привлекая внимание пастухов. И повела их к святому семейству.

Так идём по селу, Маринка Некрасова руку в карман сунула, растерянным голосом говорит:

– Матушка, – а я варежку в церкви забыла.

– Может, – спрашиваю, – по дороге потеряла?

Жмёт плечиками:

– Не знаю.

Не холодно в тот вечер, градусов десять.

– Ищи, – говорю, – по всем карманам. Смотри, вдруг дырка в подкладке, туда провалилась.

Ребятишки давай помогать. Все карманы у неё обшарили. Нет. Надо возвращаться. Шеренгой выстроились на дороге, идём под ноги смотрим. Подошли к храму, а он открытый. Оставили дверь незапертой. У меня похолодело на сердце. Были в селе хулиганы, могли залезть, нагадить. Мы на звёзды залюбовались, я, тетеря, забыла про замок. Достала ключи, начала закрывать, Маринка радостно воскликнула:

– Матушка, нашла варежку!

Если бы не эта пропажа, оставили церковь открытой.

Марина нашла варежку в кармане.

Для них это было чудом. Из ряда вон. Все вместе искали варежку, во всех карманах у Марины. И вдруг она в кармане. Несколько дней только и разговоров было о варежке, пропавшей и чудесным образом снова оказавшейся на месте.

В тот год они тайком от меня вертеп слепили. Договорились между собой, пришли и слепили во дворе церкви. За день до Рождества прихожу в церковь, а во дворе вертеп. Да так старательно сделали. И коровка, и две овечки, святое семейство…

Оля Петрова хорошо лепила, она заводилой была, когда делали вертеп. А весной она повесилась.

В тот вечер пришла в церковь, принесла рисунок. Три девушки за столом… В манере Модильяни, тонкие линии, шеи длинные. На столе перед девушками блюдо с монетами. В воскресной школе двое хорошо рисовали – Вова Новичков и Оля. Мальчик как мальчик, по вдохновению, десять раз напомню, может вообще не сделать, Оля – надёжная. Мы рукописный журнал выпускали. Я сразу отказалась от компьютерных картинок. Дети пусть и сельские, а продвинутые: давайте, говорят, из интернета будем брать. Нет, говорю, лучше сами, так интереснее. В церкви завели ящик для вопросов. В журнале на них отвечали. Про святых писали, о церковных праздниках. Помню, Оля нарисовала преподобного Герасима со львом. Лев грустный-грустный, это когда он осла прокараулил, а караванщики укради животинку, что бесхозно паслась. Преподобный Герасим посчитал, лев проголодавшись, ничего умнее не придумал, как животинкой голод утолить.

В тот роковой день Оля рисунок с девушками принесла, я спрашиваю, к чему?

– Помните, – говорит, – вы читали житие Николая Чудотворца, как святитель золото тайком подкинул отцу трёх дочерей, от панели их спас.

Похвалила Олю, хорошо нарисовала.

Она вдруг говорит, вдвоём сидели в церкви. Не с кем ей было поделиться. Одинокой росла. Страшно одинокой.

– Вы ведь знаете, – говорит, – моя мама отца убила. Как мне жить?

Случилось это задолго до церкви. Пока мать сидела, Оля с сестрой и братом у бабушки с дедушкой жила. Мать после отсидки сошлась с одним местным мужиком, на десять лет младше, и от него ещё троих родила. Сына от первого брака машина сбила. Как раз напротив церкви. Я клирос собрала на репетицию, поём «Свете тихий», вдруг дверь распахивается, отчим заносит тельце мальчишки… Было такое…

Оле говорю на её вопрос «как жить»:

– Мама за свой поступок сама ответит перед Богом, а ты молись за неё.

Она расплакалась:

– Мне так, матушка, тяжело, такие разговоры по селу.

Перед этим в школу пришла фельдшер, тоже какая-то без царя в голове, и говорит Оле: «Ты беременная». Оля ей: «Ничего я не беременная». Та: «Нет, беременная». Начали девчонку клевать. Дым откуда пошёл? Отчим начал домогаться падчерицы. Жуткая деградация в селе. Был случай – дядя изнасиловал племянницу. Пьянство среди детей… Сколько самоубийств при нас произошло. Олин отчим мужикам по пьянке брякнул, мол, у меня ещё одна жена подросла. Олиной матери выгнать бы такую скотину в три шеи.

Оля приходила ко мне с рисунком первого мая, а второго смотрю в окно, по улице идёт в сторону церкви. Какое-то время миновало, глядь, второй раз в том же направлении прошествовала. У меня стол у окна, нет-нет да брошу взгляд на улицу. Ещё подумала, что это Оля туда-сюда курсирует? Кольнуло во мне и тут же угасло – ну, ходит и ходит, мало ли что. Ночью Оля в бане повесилась. Может, решалась на дороге к церкви. Утром подружка её Оксана прибегает вся в слезах… Оля завела на три ночи будильник, поднялась, и пошла в баню…

Как показала вскрытие, беременной она не была. Всё сошлось в одно: отчим, фельдшер, и моя интуиция ничего не подсказала.

Хорошие были детки. С некоторыми переписываемся по интернету. У некоторых уже свои дети имеются. Мы Олю похоронили, прошло месяцев пять, уже учебный год начался, говорю: «Надо сходить к Оле на могилку». В воскресенье после службы отправились. «Давайте, – говорю, – приберёмся. Могила – это святое место. Раз крест стоит – место святое. А здесь столько веток, листвы…» С собой грабли прихватили, метелочку. Убрали могилу, крест протёрли.

Не могу без слёз вспоминать те похороны. Лежит в гробу рыженькая девочка. И себя корю, нет бы, форточку открыть да окликнуть, позвать к себе. Не заметила её, когда в первый раз обратно от церкви прошла, потом гляжу, снова в направлении церкви идёт. Всего-то и подумала: что это Оля туда-сюда ходит?

Убрали мы Олину могилку в тот раз, поплакала я с девчонками. Потом, смотрю, они пошли к могилкам бабушек, детушек, давай прибираться. Светлые души…

***

Читая газеты, документы

Часто требовали из деревни подводы, чтобы везти из Тары кулаков за болото. В феврале 1931 года пришлось и мне везти этих людей в дальний путь. Мне тогда шёл семнадцатый год. Дело к весне и дорога часто портилась. В Таре собралось более 100 подвод. Загрузили их людьми и имуществом, и обоз наш тронулся. Сундуки с одеждой, железные кровати, швейные машины, и некоторая домашняя утварь – вот вещи, которые разрешалось брать.

В мою подводу посадили девушку. Хорошо одетая, культурная. Ехали через Пологрудово на Литковку и Петровку. Всё чаще стали останавливаться: то завёртка порвётся, то копыл выпадет, то оглобля сломается. Ехали около месяца. Кончился корм для лошадей, иссякли продукты. Нас кормили в деревнях, через которые мы проезжали… Ну а после этих деревень начались настоящие страдания. Поехали по болоту, а затем лесом. Начали умирать дети и старики, хоронили их рядом с дорогой, в снегу. Страшный случай произошёл на речке Кулай, где мы заночевали. Там повесилась моя пассажирка. Двадцать один год ей был. Схоронили её здесь же, в глубоком снегу.

В. Зайцев. Газета «Ленинский путь» № 8, 9 февраля 1991 года, г. Тара

Не отдадим – нужна самим

Владыка Феодосий отправил монахиню Евдокию в Васисс, помочь батюшке с клиросом. Ехала на месяц-другой, подучить местных, преподать азы клиросного пения и обратно в цивилизацию. Получилось не совсем так, точнее – вовсе не так. Батюшка в апреле приехал в Васисс, начал организовывать приход. С клиросом загвоздка. Да и понятно, чудо было бы, найдись в Васиссе сведущий в церковном пении, батюшка тоже не специалист.

– Батюшка, ты привези с города, – прихожанке, – петь-то мы поём, любую песню, хоть под баян, гармошку или под стопочку – но как по церковному, не знаем.

Петь они пели. Батюшка однажды подходит к церкви, оттуда, аж стёкла дребезжат: «В жизни раз бывает восемнадцать лет…» Бабушки вспомнили молодость на полную громкость. Да так хорошо выводят. Ну, молодухи и молодухи… Голоса сильные…

– Не боги горшки обжигают, – сказали батюшке, – нам бы показать да рассказать – мы тоже выучимся.

Батюшка приехал в Омск и к владыке Феодосию, так и так, нужен человек клирос в Васиссе поставить.

– Ищи, – коротко благословил владыка.

«Легко сказать ищи», – подумал батюшка и поехал в субботу в Ачаирский монастырь. Учась в духовном училище, он со всеми священниками перезнакомился, половина сокурсников приняли сан. В Ачаирском монастыре спрашивает у иерея, который монахинь окормлял, где бы клирошанку толковую на время взять. Пожаловался на владыку, мог бы приказным порядком кого-то откомандировать, сказал «ищи», будто так просто заманить в глушь человека.

Ачаирский батюшка похвастался:

– Тебе бы нашего регента, кого хочешь научит, но мы её вам не отдадим! Даже не думай!

Батюшка обиделся:

– Да не беспокойся ты, не претендую на вашу звезду!

Дескать, если не отдадите, нечего и душу травить.

Батюшка приехал в Ачаир в субботу. Раз суббота – обязательно архиерейская служба. При владыке Феодосии так было установлено. Все это знали. Обязательно паломники из Омска. И простые миряне, и к владыке приближённые. У батюшки Андрея одно на уме, всех знакомых, имеющих отношение к церковному пению опросил – не нашёл отчаянных с ним поехать. Регента, которым хвастал ачаирский батюшка, не было, куда-то отлучилась из монастыря.

После службы отец Андрей сходил к святому источнику, на обратной дороге у храма Димитрия Солунского снова встретил батюшку, пожалевшего регента – «мы вам своего не отдадим». Встреча оказалась промыслительной. Батюшка указал на монахиню, стоявшую на крыльце храма.

– Вон наш регент! – и снова повторил: – Не дадим тебе, самим нужна!

– Ты так говоришь, будто я покушаюсь на неё, силком хочу забрать, – в сердцах высказался батюшка.

– Не обижайся, ты сам подумай: оно ей надо ехать в ваш медвежий край! И вообще, идём лучше на трапезу.

За трапезой после ухи владыка поднял отца Андрея:

– Нашёл певчую?

– Нашёл, – уверенно ответил тот.

Трапеза по случаю чудной августовской погоды происходила на свежем воздухе. Монахиня Евдокия несла послушание на раздаче первого-второго. Сцена была достойная кисти живописца. Стоит монахиня перед бадьями с ухой, рыбными котлетами, салатом, а со спины к ней бурёнка подходит. Упитанная коровка, рыжего окраса, с белым пятном на боку, один рог наполовину сломан. Монахиня не видит парнокопытную гостю, та, как истинно монастырское существо, нисколько не смущается большим количеством священства за трапезой, и владыка ей не указ, преспокойненько склоняет морду к одному из котлов…

Владыка засмеялся:

– Матушка Евдокия, бурёнке-то налей! Видишь, заинтересовалась, чем вы владыку потчуюте!

Монахиня вскрикнула, обнаружив за спиной корову. Несмотря на благословение владыки, не стала обслуживать бурёнку, отогнала грозным окриком.

Инцидент с коровой был исчерпан, владыка вернулся к делам насущным, снова обратился к отцу Андрею:

– Кого ты нашёл?

– Да вон, – батюшка указал на монахиню Евдокию.

Владыка посерьёзнел лицом:

– Она согласна?

– Не знаю.

– Интересно ты нашёл, – заметил владыка и повернул голову к монахине:

– А ты согласна?

– На что, владыка святый?

– Поехать с ним в Васисс.

– Согласна.

Ту их совместную дорогу в Васисс, батюшка описал таким образом:

– До Тары ехала, по сторонам смотрела, всё ей было страшно интересно. После Тары смотрю, настроение у регента резко пошло на минус. А когда увидела домик, который ей выделили для проживания, совсем скисла.

– Не будь благословения владыки, – смеётся монахиня, – на следующий день помахала бы ручкой – только меня и видели. Про себя решила: месяц и всё, ни за какие коврижки больше не останусь. Пусть владыка хоть что со мной делает. Да ещё комары в первый вечер налетели. В шоке была! Батюшку лениво кусают, а на меня набросились.

Обет Господу

Летит машина, батюшка внимательно смотрит на дорогу, она далека от совершенства, участок с выбоинами, не дай Бог колесом на скорости угодить. Матушка рассказывает свою историю:

– О вере слышала дома всегда. Прадед был старостой церкви в Заводоуковске, держал странноприиимный дом. По рассказам бабушки, у её брата жили старица и слепой иеромонах. Монастыри позакрывали, он приютил бездомных, до смерти жили. Крестили меня в двенадцать лет. Как бабушка говорила: «Крестили в тот год, как Брежнев умер». Я говорила, дед с бабушкой верующие, а мама была партийной. В церковь по молодости лет забегала с подружкой. У той одна бабушка немка, другая украинка, обе ходили по праздникам в Крестовоздвиженский собор.

Папа мой в тридцать лет ослеп. Нашли у него гидроцефалию головного мозга, водянка по-народному. Он двадцать два года слепым жил. Мне было девятнадцать, дома никого, мы с ним вдвоём. И папа стал умирать. Меня охватил ужас, не знаю, как поступить, стала кричать:

– Господи, оставь папу жить, я в монастырь уйду.

На колени упала, руки к окну простёрла и кричу. Отчаяние охватило, ничем помочь не могу. Вырвалось: «В монастырь уйду!» Вдруг он очнулся. Сел на кровать. У меня отлегло от сердца – папа живой.

Прошло несколько лет, поехала к знакомым в Ачаир. Тогда впервые услышала о монастыре, его только начали строить.

Значения не придала, и думать не думала: туда бы в монашки. Своё обещание Богу забыла

В двадцать лет написала первое заявление в загс. За день до регистрации отказалась. Нет, не могу, не хочу, поторопилась. Дала от ворот поворот жениху. Прошло два с половиной года. Снова собралась замуж. Подаём заявление в загс. Парень хороший. Да я непостоянная, перед самой регистрацией: нет и все. В двадцать семь лет попадаю в больницу с бронхиальной астмой. Клиническая смерть, четверо суток в коме. С больницей рядом Христорождественский собор. Ощущение, пока была без сознания, постоянно слышала колокольный звон.

Очнулась, говорю:

– Господи, мне так хорошо.

Смотрю, мама рядышком.

– Доченька, – говорит, – радость моя.

А по щекам слёзы.

Поставили мне диагноз: бронхиальная астма. Более-менее отошла и отправилась в храм. «Господи, – говорю, – не знаю, чем тебя благодарить, я живая осталась». Пучок свечей купила. Всюду поставила. Проходит несколько дней, я на больничном, дай, думаю, в церковь схожу. И так меня стало тянуть туда. Сплю, а мне снится – иду в храм, двери открываю, свечи мерцают, хор поёт. Тянуло страшно. Жила в ожидании, скорее бы воскресенье – в церковь пойти.

Работала на почте оператором, возвращалась домой поздно, на церковь оставалось лишь воскресенье. А мне мало. Не хватает одного дня в неделю. Разреши каждый день ходить – устали бы не знала. Взмолилась: «Господи, если мне нужно в храме часто быть, помоги с работой». Через какое-то время двоюродный дядя пришёл к нам в гости, с отцом общался, я за компьютером сидела, мама что-то позвала, захожу к ним в комнату, дядя Лёня говорит:

– Лена, что ты к этой почте прилипла? Суета, народ раздражённый, каждый день на работу ходить и платят не ахти. Пошли к нам оператором газовых котельных. Заработки хорошие, День-ночь отработала, трое суток дома.

Думаю, это знак свыше. Пусть я чистой воды гуманитарий, с физикой и химией в школе дружбу не водила, да где наша не пропадала. Иду на курсы, без сучка и задоринки учусь, на отлично сдаю все экзамены, в том числе химию с физикой. Работа как раз по мне. Смена в день, на следующий день – в ночь, затем трое суток дома. Ходи в церковь сколько хочешь. Довольнёхонькая, пролетают три или четыре месяца, во мне накапливается чувство – мало мне этого, а куда дальше двигаться не знаю. Да Бог ведёт. В Великий пост на крестопоклонной неделе ко мне подходит регент нашего Христорождественского собора, примерно моего возраста, и спрашивает:

– Не хотите на клиросе петь?

Врач предупреждал, с моей бронхиальной астмой петь не смогу. Не помню, к чему сказал о пении, певицей даже в художественной самодеятельности не выступала. Петь заказано по причине, вдохи при пении нормально делать не смогу. Так врач объяснил. В эти детали регента посвящать не стала, зачем нагружать своими болячками постороннего человека. Об астме умолчала, в другом покаялась – музыкального образования нет, какая из меня клирошанка после этого.

– Вы попробуйте, – регент настаивает, – батюшка вас благословляет. В храм вы ходите постоянно, поможете клиросу.

Раз батюшка благословляет, почему не попробовать. Быстро у меня получилось. Вдохи нормально делаю, никаких неудобств, о которых врач предупреждал, через две-три службы я уже читала на церковнославянском, будто с Псалтырем родилась. Клирос в соборе серьёзный, не бабушки из окрестных домов, таких слухачей, как я, всего одна женщина, остальные с консерваторским образованием или после Шебалинки – музучилища имени Шабалина.

Вот когда я была счастлива. На работе в ночную никого, я одна, пою в полный голос. Дома папе пела. Ему нравилось. Особенно «Херувимскую» любил, «Богородицу», сто второй псалом – «Благослови, душе моя, Господа»…

– Лена, как хорошо! – скажет. – Ты меня приучила, на работу уйдёшь, а я жду, вот Лена придёт, будет мне петь.

И вдруг в один момент что-то во мне разладилось. Будто шторку закрыли. Ни в одну ноту попасть не могу, начинаю читать – то и дело запинаюсь, ударения неправильно ставлю. То в автомате шло – здесь, через пень колоду. Регент недоволен. Я пошла к батюшке, разревелась перед ним. Мудрый человек он начал успокаивать:

– Господь показал – ты можешь. Трудись дальше, не отчаивайся. Так бывает.

Молилась Сергию Радонежскому, Николаю Чудотворцу, не помогают молитвы, священномученику Сильвестру. Думала, всё, конец моему клирошанству. Паниковала – как я без пения буду жить?

Папа просит спеть, а я не могу признаться: папа, Лена своё отпела. Отнекиваюсь на его просьбы, мол, горло болит. Его приучила к своему пению, и сама не мыслила вне клироса себя. Регент вроде как в шутку обронила:

– Что Иисус Христос сказал? Неплодоносящую смоковницу срубают и сжигают.

Она в шутку, а для меня удар – получается, бесталанной одна дорога – на свалку. Казалось, ничего страшнее быть не может, если с клироса погонят за профнепригодность. Месяца два как чумная ходила.

Вот уж испытание. Потом чувствую – вернулось. В ноты стала попадать, читать без всяких яких. Но ещё робела, опасалась – вдруг снова разладится. В воскресенье владыка приехал в наш храм. Как водится со своим хором. Руководитель – Раиса Денисовна, преподаватель Шебалинки. Нас тоже привлекли, подпевать, так сказать. Меня позади Раисы Денисовны поставили. Я в напряге, стараюсь петь в сторону, чтобы не слышала. Она заметила, шепчет:

– Что ты отворачиваешься, пой нормально. Всё хорошо.

После службы спрашивает:

– Не хочешь в субботу в Ачаирский монастырь?

Конечно, хочу.

– Приходи утром к Казачьему собору.

Всё удачно сложилось, в субботу у меня выходной. К собору подхожу, Раиса Денисовна показала на «газель»:

– Садись.

Села на самое неудобное место, спиной к водителю, прямо как в Евангелии: садитесь на последнее место, чтобы не попросили пересесть на худшее.

Мне всё равно как ехать, спиной к движению, лицом ли – в молодости не укачивало нисколько. Сижу довольная, и вдруг входит владыка Феодосий. Без малого не ринулась на выход. Владыка напротив садится. Сижу, как кол проглотила, голову не поднимаю, ужас какой. Страшно разволновалась, сердце колотится. Митрополит собственной персоной в полуметре от меня.

Он спрашивает:

– Как зовут?

Выдохнула:

– Елена, владыка святый.

Он мне посох подаёт, держи, мол. Держу, и боюсь пошевелиться. Сама не своя, владыка так близко. Он говорит:

– Вот смотрю на тебя, Лена, поездишь ты поездишь в монастырь да и останешься в обители.

Я ни слова в ответ. Боялась ляпнуть невпопад.

Монастырь произвёл ошеломляющее впечатление. Настолько хорошо.

Начала ездить при первой возможности. В субботу, если нерабочая, обязательно, кроме этого в будни. Послушания всякие разные несу – по кухне, на уборке территории, на клиросе пою. Игуменья, матушка Вера, меня привечала. Интерес к клиросу в Христорождественском соборе стал ослабевать, одна мысль в голове – в монастырь съездить. Отпуск подходит, я к игуменье за благословением в монастыре пожить.

– А как же, – спрашивает, – клирос в Христорождественском? Настоятель не будет ругать меня.

– Там, – говорю, – без меня хватает людей.

Пожила месяц в монастыре, потом взяла месяц за свой счёт. И поняла, без монастыря не могу. Решила уволиться. Начальник, дядя родной, слушать не хочет, твердит: «Не отпущу, только чрез мой труп. У меня желающие на твоё место сразу найдутся. Хорошая работа, хорошая зарплата, не дури». Не знаю, что делать, дядя человек уважаемый. И тут на неделю уезжает, я к заместителю. Тот заявление подписывает и говорит, широко улыбаясь:

– Лена, желаю тебе счастливой семейной жизни. По своему опыту скажу: со временем понимаешь, семья – главное в жизни.

У меня лицо вытянулось, глаза по блюдцу, говорю:

– Какой такой семейной жизни?

Он улыбку спрятал:

– Мне сказали, ты замуж выходишь и переезжаешь с мужем в другой город.

– Я в монастырь ухожу.

Засмущался:

– Будем считать, по семейным обстоятельствам.

Хоть по каким, главное – заявление подписано, бегу в отдел кадров. Дома ни слова. Дядя долго мои документы держал, никого не брал на моё место, надеялся, вернусь.

В монастыре первые два месяца как на крыльях: радость – словом не выразить! Счастье! Никакой работы не чуралась, на все службы ходила. Конец мая, берёзы зеленью опушились, ветерок с Иртыша, рано утром выйдешь – хвали, душа моя, Господа! Сердце поёт! На траве роса сверкает, солнце поднимается, лететь хочется.

Потом начались искушения. Тяжко было. Старые монахини гнобили: ходи с молитвой в сердце, глаза в пол, не улыбайся, ты в монастыре, а не на дискотеке. Если я по жизни такая, как могу на раз переделаться.

Приезжает владыка… Я сама смиренница. Глаза в пол, молчу. Он в недоумении:

– Лена, что ты как истукан?

И говорит игуменье:

– Один нормальный человек был и того изуродовали.

Матушка Вера залепетала:

– Владыченька святый да мы ничего, она привыкает!

– Вижу, как привыкает!

А потом я постриг приняла.

Папа парализованный лежал. Из монастыря приехала, привезла ему крестик. Надела, он обрадовался. Говорить не мог. Что интересно, иногда речь возвращалась…

В тот раз захожу, а крестик на полу. У меня сердце похолодело:

– Папа, ты что – от креста отказываешься?

Он голову тянет от подушки. Поняла, просит надеть. Может, во сне сорвал.

Мы друг друга на сердечном уровне понимали. О постриге не сообщала ему. А тут речь вернулась к нему, говорит:

– Доченька, видел во сне твою свадьбу! Только почему-то платье у невесты чёрное. Почему ты в чёрном платье?

– Папа, я стала монахиней, приняла монашеский постриг.

Он посмотрел на меня и единственное, что сказал:

– Да.

Не знаю даже, одобрил или нет.

Приехала в Васисс. Вроде, на месяц-другой, клирос собрала, воскресную школу открыла. Батюшка Андрей, мол, не торопись, зимник будет, на Кулай съездим. Очень хотелось на Кулай. Думаю, ладно, в монастырь успеется. Взрослых мало ходило в церковь, а детки очень хорошие. Неизбалованные, кто-то из неблагополучных семей, все ребятишки славные.

Сентябрь прошёл, октябрь снегом отметился, в первых числах ноября капитально лёг. Папа умер десятого декабря 2004 года. Мне настолько плохо вечером сделалось. Не могу себе места найти. Разладилось во мне всё. Часов пять было. Прилягу, думаю, минут на пятнадцать, отдохну, потом встану на молитву. Прилегла, вдруг будто кто-то за руку взял, открываю глаза, папа передо мной. Пытаюсь крикнуть: папа, ты откуда? Он палец к губам своим приставил: «Тихо, доченька, не кричи, я умираю». «Папа, – говорю, – а как же я? Не умирай, я сейчас поеду к тебе!» – «Ты, доченька, не успеешь, ты только не кричи. Меня отпустили к тебе проститься». И руки крестом на груди, как на причастие, складывает и уходит.

Я поднялась с дивана, ничего понять не могу, в этот время заходит сосед и говорит:

– Твоя мама звонила.

У меня сердце оборвалось:

– Папа умер?

Пусть мне хоть что говорят, это он был в Васиссе. Я физически ощутила прикосновение его руки. Утром поехала в Омск. Батюшку Владимира позвала отпевать. Он зашёл, посмотрел на гроб, перекрестил:

– Мученика в роду имеете.

Монастырь

– Двадцать два года папа пролежал, – продолжала рассказывать о себе монахиня Евдокия. – Человек тихий, спокойный. Девятнадцать лет прожил после моих слов «в монастырь уйду, если папа жить будет».

Непередаваемые ощущения, когда постриг приняла. Во всё веришь без всяких подтекстов, принимаешь, как должно быть, и чудеса на каждом шагу. Господь укрепляет веру, помогает, будто посадили тебя на саночки и везут по жизни. Отец Иоанн идёт по дороге к воротам, меня увидел.

– Помолись, – просит, – чтобы маршрутка подошла.

Повернулся, пошёл, я спину ему перекрестила.

Он поворачивается в полупоклоне:

– Спасибо.

Мой крест почувствовал.

Первые месяца два после пострига на тебе с одной стороны благодать, тут же – страхование. Удобств тогда в келейном корпусе не было, будочка туалета на приличном расстоянии в лесу. Пошла туда, простите за такие подробности. Дверь захлопнула, а снаружи крючок щёлк и закрылся. Накинули крючок. Сам никак не мог запрыгнуть. Не щеколда, а крючок. В щёлочку смотрю, ничего не вижу. Открыть не могу. Потом слышу, монахиня кричит. И я закричала. Потеряли меня, нет и нет, пошли на поиски. А темно уже.

После пострига говорили: одна не ходи по темени, только в чьём-либо сопровождении. Я поначалу думала, кого мне бояться, что может произойти?

Что только не случалось, разные испытания. Однажды клирос отпел пасху, все пошли на трапезу – монахини, паломники. Мы, певчие приходим, нам места не хватило за общим столом. На кухне накрыли. Я страшно обиделась. Как так, Господня Пасха, клирос пел всю ночь, ему на кухне разговляться. Гордыня взыграла.

– Всё, – громогласно заявляю, – на службу не пойду!

Утром отец Иоанн кричит:

– Матушка Евдокия, пойдём на службу.

Во мне обида через край продолжает кипеть.

– Пусть вам, – говорю, – паломники поют! Раз клиросу места нет за праздничной трапезой, на службу не пойду.

– Ой, матушка, помяни мои слова: придёт время, захочешь на службу и не сможешь.

Меня как холодной водой облили, страшно стало. Мигом подхватилась, собралась и бегом в храм. А вечером иду, на совершенно ровном месте – ни ямочки, ни бугорка – падаю и ломаю ногу. Повезли в Омск, два месяца на костылях. Истинно: захочешь на службу, а не сможешь.

Владыка и монастырь – отдельная история. Мало кому известно, сам не афишировал – охоч был до рыбалки. Как ребёнок обрадовался, когда узнал – меня тоже хлебом не корми, дай с удочкой посидеть. На пару стали рыбачить в монастыре на пруду. Приедет, тихонько скажет, чтобы лишние уши не слышали:

– На рыбалку собирайся.

Я удочки беру, тесто приготовлю. Только с поплавком рыбачил и на тесто. Никаких червяков, кузнечиков не признавал. Учил:

– В муку один желток, масло пахучее (нерафинированное), замесить хорошо…

Бывало, до позднего вечера рыбачили, ночевал крайне редко в монастыре, если какие-то обстоятельства. Карасей ловили на озере у источника. Если от Голгофы к озеру идти, густые кусты по берегу, за ними не видать рыбаков, место удобное и уловистое. Сидим тихонечко, таскаем карасиков. Однажды мужичок подходит.

– Дед, – владыке говорит, – ты что расселся, здесь нельзя ловить. Это монастырь!

Владыка ни слова в ответ.

Он опять:

– Чё ты молчишь, как язык проглотил! Сказано: не положено здесь ловить!

Я тоже молчу. Зачем высовываться. Мужик проворчал себе под нос, мол, обнаглел народ, святое место, они рыбалку устроили. Ладно, эта молодая без мозгов, дед седой весь и туда же.

Ушёл, бурча.

Владыка мне:

– Ты почему не сказала, кто мы?

К тому времени я уже не робела с владыкой.

– Сами бы и сказали.

Владыка засмеялся:

– По-твоему, я должен был сделать грудь колесом, и объяснить, что я митрополит Омский и Тарский, монастырь мой, что хочу, то и ворочу на его территории.

Поединок у святого источника

– Не могу не вспомнить поединок с милиционерами у святого источника, – вспоминает ещё одну монастырскую история монахиня.

Её мне доводилось слышать ранее. История стала почти мифической в Омской епархии, у каждого рассказчика имелись свои краски и детали. Интересно было послушать от непосредственного участника событий.

– К тому времени я уже освоилась в монастыре, – начала монахиня. – Куда девалась та Лена, которая по стеночке ходила, боясь лишнее слово проронить. Игуменья не один раз повторяла:

– Ой, смирение – не твоя добродетель!

Согласна, зато милицию приструнила на долгое время!

Озеро в монастыре глубокое, рыбное, из святого источника вода бежит в него. Милиция ничего умнее не придумала, как сети ставить. Будто это природный водоём в степи, а не монастырская территория. Посторонний дедок возмущался на митрополита: чё ты с удочками расселся, монастырь здесь! Милицию такие тонкости не волновали. Тогда милицию ещё в полицию не переименовали, так что буду по-старому называть. При монастыре работал пункт правопорядка. Круглосуточно милиционеры дежурили и приспособились использовать озеро в своих целях. Сетёшки ставят, рыбу ловят. Владыка мне поручил охранять озеро. Понятно, не старушкам-монахиням давать такое послушание. Сразу решила, снимать сети не буду, таскаться с ними, безжалостно резала ножом. Из дома привезла острый нож и безжалостно кромсала милицейские снасти. В конце концов отвадила рыбаков с погонами от озера. Рыбы нет, а сети я так полосовала – ремонту не подлежали. Жаловаться, естественно, не жаловались игуменье. Но слышала однажды, один милиционер другому говорил:

– Клёвый карась ловился в озере! Но какая-то зараза все мои сети порезала. Руки бы обломать!

Это ещё, думаю, неизвестно, кто кому обломает.

Вскоре представился случай и в отношении рук. Продемонстрировала доблестной милиции, что монахини не только четки перебирать умеют. В то лето милиция обнаглела дальше некуда. На главных воротах монастыря днём монахини дежурили. На ночь эти ворота закрывались, но были ещё одни, хозяйственные, через них машины заезжали, святую воду в цистерны закачивали, возили на завод разливать в бутылки. Милиция приноровилась запускать в них по вечерам, когда все паломники разъезжались, своих людей. Территория монастыря огромная, а монахинь да инокинь с десяток не наберётся. Приезжали послушницы помогать монастырю, но тоже немного.

На ночь пустел монастырь. Этим милиция пользовалась. Церкви, часовни не интересовали стражей порядка, тогда как святой источник облюбовали для ночных увеселений. Своих знакомых в монастырь запускали поздно вечером и сами развлекались. Развели вопиющее непотребство: пьяные компании – мужики, женщины – в святом источнике. Монахини, послушницы по утрам мешками мусор собирали после ночных «паломников».

В памятный вечер милиция сама надумала расслабиться. Несколько милиционеров с дамочками. Что отмечали – неведомо, но отмечали по полной: бутылки, закуска. Начало июля, Петровский пост, а у нас в святом источнике разлюли-люли-малина – пьяная тусовка. Шум, гам, словно в пустынном месте на Иртыше. Кто-то перекушал, на бережке тело своё безвольное расположил, кто-то в святом источнике бултыхатеся, кто-то в озеро залез. В двух шагах храм Иоанна Предтечи, в двух шагах Голгофа, а тут под сенью крестов милиционеры гужбанят, женщины визжат.

Батюшка смиренный был, отец Владимир, видит, что я завелась, говорит:

– Не вздумай вмешиваться!

– Батюшка, – успокоила его, – вы не ходите, мы сами справимся.

Была у нас послушница Таня. Младше меня, двадцать восемь лет и каратистка. А я самбо серьёзно занималась. Девяносто килограммов веса во мне тогда было. Не хилая. Подходим с Таней к источнику. Там как сельдей в бочке набилось. Мужики гогочат, женщины визжат. Мы попытались словом Божьим вразумить милиционеров. Воззвать к совести: монастырь, святой источник… Они полезли в бутылку. Мы с Таней пытались мирно разрулить ситуацию, дескать, граждане милиционеры, покиньте территорию монастыря, перейдите на берег Иртыша. Там не хуже, даже лучше. Они начали дерзко вякать, материться. Посылать нас с Таней в разные места.

Стало ясно, словом Божиим этих рабов Божиих не урезонишь, пора переходить на понятный им язык. Пообещала небо в алмазах, если сейчас же не соберут вещички и не очистят территорию монастыря от своих пьяных персон. Старалась говорить предельно вежливо, но уже начала закипать.

Как стражи порядка они начали руки распускать, один за пистолетом полез. Тут я не выдержала. На соревнованиях обязательно наступал момент, когда «пятнадцать человек на сундук мертвеца и бутылка рома!», и тогда было не удержать. Перешли мы с Таней к активным действиям. Таня миниатюрных габаритов и ножка тридцать шестого размера, но если она прилетала в физиономию, то интерес физиономии к водным процедурам и отдыху на площадях святой обители пропадал.

Милиционеров человек пять дееспособных было, остальные отдыхали, мы эту пятёрку к отдыхающим присовокупили. Оружие забрали, одежду сгребли, оставили в трусах и фуражках. Фуражки пытались взять, да неудобно было тащить, рук не хватало. Таня потом сетовала:

– Зря в озеро не покидали.

Таня не хуже меня «пятнадцать человек на сундук мертвеца!». Её один страж порядка за плечо до синяка цапнул, после чего она в раж вошла и понеслась. Положили мы стражей порядка рядком.

Их дамочки видят, весёлый вечер закруглился, платьишки похватали, боясь, как бы мы их не присовокупили к забранной милицейской форме. Одна комплимент отпустила:

– Вы, девчонки, прямо спецназ!

Наутро к игуменье приехало милицейское начальство. Меня вызвали на разборки, я поведала без утайки, всё как есть. Полковник потом сказал мне, игуменья как раз вышла:

– Даёте вы дрозда! Никогда бы не подумал, монахини так могут!

– Я, – говорю, – в вашем «Динамо» самбо занималась. А Таня каратистка.

– И правильно сделали! – похвалил. – Я им ещё со своей стороны добавлю.

Дал мне номер личного телефона. Мол, если какие проблемы, звоните.

Вернули ему оружие, одежду, уехал, игуменья давай меня отчитывать:

– Как ты могла? Уму непостижимо, монахиня устроила рукоприкладство!

Владыка наоборот. Я думала, тоже ругать начнёт, приготовилась защищаться.

– Молодец, девчатки! – похвалил владыка, девчатками нас молодых называл. – Так их, чтобы источник не поганили.

Больше милицейских гулянок не случалось при мне. Похоже, начальник дал своим хороший нагоняй.

***

Читая газеты, документы

Побеги из кулайской ссылки случались часто. Люди бежали болотами, понимая, что рискуют остаться в них навсегда. Иногда выводить из ссылки брались проводники из местных… На болоте расстояние не вёрстами меряется, тут каждый шаг может стоить жизни. И стоил. То тут, то там беглецы встречали незахороненные трупики детей. Видели мать, прислонившуюся к дереву, держащую на руках двоих детей. И мать, и дети были мертвы. Были случаи, мне о таких говорили с точными адресами, когда матери приходилось решать, кого из детей в болоте бросить, чтобы вывести остальных живыми…

Седому обессилевшему старику удалось пробраться через болото. Он вышел на окраину Петровки, повергнув в ужас своим видом сбежавшуюся ребятню. Был он измотан усталостью, доведён до полуобморочного состояния голодом. А в руках держал журавлёнка. Что помешало ему, истощённому, в дороге съесть птицу? Может, верил он в неё как в талисман своего спасения? Дойдя до деревни, старик рухнул без сил. Крестьяне подобрали его, отнесли в деревенский клуб, и сердобольный народ, не рассчитав, накормил его (на голодный-то желудок) досыта. Вот так, на пороге своей свободы старик и умер.

И. Коровякина. «Молодой сибиряк», 22 октября 1988 года, г. Омск

Медвежий след

Не всё так просто в нашем мире. Интерес к Кулаю совпал со временем, а может, был инициирован им, когда положили глаз на Крапивку, то бишь, Крапивинское нефтяное месторождение, магнаты от нефти. Память о Кулае они почтили – у границы кольца болот, окружающих Кулайское урочище, у самого узкого места, полоски размером в три километра, по которой прокладывается зимник, поставили Поклонный крест.

Средств на него, слава Богу, не пожалели. Углубились в болотистое место на четыре метра, сделали свайное поле, на него бетонный стакан в шесть тонн водрузили, холм отсыпали, над ним вознёсся восьмиметровый Поклонный крест с надписью «Дань потомков Вере и Памяти жертв Кулая».

Крест поставили за два года до прибытия батюшки в Васисс. Батюшка готов был на следующий день, как приехал к месту службы сорваться ко Кресту, да местные остановили. Поздно, сказали, зимник поплыл, не продерёшься.

– До августа, – давали совет знающие люди, – лучше не соваться. А там проще пареной репы – до речки Берёзки на машине, дальше, увы, дорога такая, что никакой дороги, только на своих двоих десять километров. К осени гнуса меньше, звери сытые.

– Да я не вкусный, – хорохорился батюшка.

– А ты знаешь, что на Крапивке не разрешается рабочим между посёлками пешком ходить, только на машинах – медведи. Людям не разрешается, а топтыгину ничего не стоит самому зайти в посёлок. Если гора не идёт к Магомету… И заходят. В августе звери запитаные, не так кидаются на человека, безопаснее.

В Преображение Господне батюшка отслужил литургию, а на следующий день Вениамин Петрович, директор лесхоза, выделил ему уазик с водителем, к Поклонному креста ехать. Если зимой дорога по зимнику на Кулай хоть яичком катись все километры от Петровки до Нижнего Кулая и дальше, летом всего-то восемь из них на машине проходимые – до речки Берёзка.

– Тебе бы сейчас супертехнику какую-нибудь, – сказал водитель уазика! Говорят, есть такая, Да её здесь никто не видал. И я тоже. А на моём аппарате эту дорогу не взять.

– Придётся пешком, – взял батюшка сумку с облачением. – Дойду с милостью Божьей.

Идёт батюшка, по сторонам лес чахлого болотного вида. И духота. Листочек не дрогнет, травинка не колыхнётся. Ни дуновения. Воздух стоит. Солнце ещё не распалилось в полную силу, а уже духота над рямом.

Батюшка наставления местных помнил. Под ноги – мало ли – смотрел. Это в Васиссе говорил, что «невкусный», оставшись один на один с диким краем, так не думал. И увидел медвежий след. Охотники учили не бросаться со всех ног к машине. Не терять голову. Легко сказать – «не терять». Холодок пробежал по спине. Тишина, как на кладбище, сучок не треснет, шишка с ёлки не упадёт. Батюшка провёл визуальный анализ находки, место сырое, тогда как след подсох. Вмятины от когтей чуть оплыли. Явно не полчаса назад мишка прошагал. Скорее, вообще не сегодня. Рядом собачий след.

«Охотник с собакой, – подумал батюшка, – одна собака, что бы тут бегала».

Предположил он правильно в отношении одинокой собаки. Что касается охотника – нет. Вернувшись в Васисс, начнёт рассказывать Вениамину Петровичу о паломничестве ко Кресту. Тот заулыбается на «охотника с собакой».

– А ты следы охотника видел? – спросит.

– Вроде не было.

– И не может быть. Какой здравомыслящий охотник будет шарашиться в эту пору, ему что делать нечего? Какая сейчас охота?

– А собака откуда?

– Оттуда! Волчий след ты встретил!

– Так это что, угол не только медвежий, но и волчий!

– А то! И змеиный, и клещевой. Комар был?

– Ещё какой!

Медвежий след не остановил батюшку, он продолжил путь.

Крест увидел из-за поворота. Справа от дороги, на возвышенности стоял он в мареве знойного дня величественный, одинокий, чужой в лесном и болотном краю. От Креста исходило тревожное чувство, будто вобрал в себя всю боль Кулая, но удержать не смог, она сочилась скорбью из железа и бетона, уходила во все стороны, давила тяжестью, проникала в сердце тревогой, заставляла думать о тех, кто лишь в одну сторону прошёл мимо этого места, и тех, кто покинул Кулай с обожжённой душой. Удачно убежал или уехал по разрешению властей.

Каждый раз приходя ко Кресту, прежде чем служить панихиду, батюшка устраивал субботник. Вырывал траву, которая лезла из щелей деревянного трапа, ведущего на холм, чистил площадку у Креста. По зимнику мимо ездили нефтяники на Крапивку, ходили лесовозы – пустые на Кулай, гружёные обратно. У Креста валялись пластиковые бутылки, окурки, бумажки. И водители оставляли после себя, а ещё родственники кулайских поселенцев приезжали на святое место, помянуть своих. Привозили искусственные цветы, веночки. Оставляли у креста конфеты…

Уберёт мусор батюшка, отслужит панихиду, сядет на трап и увидит длинный обоз из саней, идущий на Кулай. Встанет перед глазами картина: измученные лошади, запряжённые в сани, безрадостные лица спецпоселенцев, в полушубках, шапках, платках, всадники на конях – охрана, истоптанный в кашу сотнями копыт снег. Тянется-тянется обоз, пересекает узкий перешеек болота под снегом, втекает под высокие сосны острова.

– Место особое, – делится своими впечатлениями о Поклонном кресте монахиня. – Знаете, как благодатью накрывает! И слёзы душат. Помню, первый раз приехала с батюшкой, панихиду служим. Стою, и такое чувство, воздух вокруг густой-густой. Поёшь, а звук будто вязнет, замедленно уходит в сторону болот, с отставанием возвращается эхом. Петь тяжело, словно в плотном кольце, и слёзы не удержать.

– Монахиня у нас особа чувствительная, – улыбается батюшка, – меня в самый первый раз комары накрыли.

Ни мази, ни спрея антикомариного он не взял в то своё самое первое паломничество к Кресту, элементарно забыл. Это в следующий раз, собираясь сюда, первым делом мазь сунет в сумку, вспомнив, бои с комарьём… А тогда измучил его гнус. Был бы ветер, всё не так доставал, без ветра комар беспрепятственно летел куда хотел, а хотел одного – в батюшку впиться.

Отслужил батюшка панихиду, пропел перед Крестом «Вечную память» мученикам, кого забрал болотный край, отдохнул и пошёл обратно. В одной руке сумочка с требником, крестом, кадилом и бутылочкой с водой (в ручье набрал), в другой – ветка, безостановочно летающая вокруг головы. К движениям ветки комары быстро приноровились, пока идёт вверх – снизу вопьются, пошла влево, правую часть физиономии облепят, норовя сквозь бороду пробиться. Закон диалектики – единство и борьба противоположностей – ещё как в борьбе за выживание актуален.

Идти тяжело не только из-за гнуса. Дорога – сплошные колдобины – большегрузная техника разбила по весне. Будто по пахоте шагаешь. И духота. Батюшка в Таджикистане отдавал воинский долг Родине. В летней форме одежды панама вместо пилотки. И не снимай, заголишь голову на несколько минут и солнечный ожог обеспечен. Однако в таджикском пекле легче дышалось, чем в кулайской жаре. Болотная влажность добавляла изнуряющей экзотики.

Выбился батюшка из сил – упасть бы и не вставать. И вдруг эврика – при дороге глубокая бочажина, до краёв наполненная чистейшей водой. Батюшка стянул подрясник (спина белая от соли) и плюхнулся в кювет. Стегануло кожу холодом. Выскочил и тут же повторил водную процедуру – ещё раз плюхнулся. Блаженство!

– Взбодрился в придорожной купели, – рассказывал отец Андрей, – кожу от комариных укусов остудил, веселей зашагалось. Что значит, вода-водичка. Усталость как рукой сняло. Ещё одна бочажина попалась, снова занырнул. Полдороги прошёл, немного осталось. Иду, только что не посвистываю, вроде и духота ослабла, комар не так достаёт. Вдруг веселье разом слетело. На дороге медвежьи следы. Подошва широкая… От длинных когтей пять углублений чётко отпечатались… Я, само собой, не такой следопыт, чтоб сходу определить – три минуты назад зверь ступал или полчаса миновало, но что след свежий сомнений не вызывало. Вот отпечатки моих сапог, утром в направлении Креста идущие, а это медвежьи встречным курсом. Он, как и я, двигался к Берёзке. Похоже, из лесу вывернул на дорогу. Будь эти следы утром, обязательно заметил.

И что делать? Назад не повернёшь. Или отдать себя на прокорм комарам в ожидании пока мишка подальше уйдёт, или идти вперёд всем смертям назло.

Последний житель Кулая рассказывал. Охотником был, потому и не хотел уезжать из тайги. В начале пятидесятых три семьи осталось в Нижнем Кулае. Две позже уехали, он с семьёй ещё лет десять жил. Вольготно было, никто над ним не стоял, а прокормить себя всегда мог. Неверующий. Небольшого роста, крепкий, хотя за восемьдесят, всегда в шляпе. Весна, лето, осень с короткими полями шляпа серого цвета. Неразговорчивый. Однажды попросил пасынка на Кулай взять. Узнал, я собираюсь на вертолёте лететь. Пасынок, молодой мужик, родился на Кулае. Но лодырь последней степени. С вертолётчиками я договорился поклонный крест и ограду для кладбища забросить на Нижний Кулай. Пасынок единственное – помог крест донести до кладбища и звенья забора. После чего исчез. Пришёл, когда мы уже заканчивали забор ставить. Наврал, что заблудился. Сам у речки просидел.

– Зверя уважать надо, а я в молодости – герой, – рассказал мне охотник, когда пришёл просить за пасынка. – Обнаглел и доигрался, кабы не лошадь, заломал бы меня. Найду берлогу и ну топтаться на ней, раскачивать, заводить медведя. Слышу, заворчал, проснулся, яриться начинает. Кому приятно, когда спать не дают. Я отбегаю и жду с ружьём наготове, он выскакивает и получает пулю. В тот раз возьми и вынырни с другой стороны, не с той, откуда я ждал. Выстрелить я выстрелил, да впопыхах промазал. Метнулся к саням, медведь за мной, вскользь достал лапой, фуфайку разодрал, когтями по спине прошёлся, успел я упасть в сани. Хорошо, лошадь раньше времени не рванула… Так бы пел ты мне свои панихиды в Нижнем Кулае.

Вспомнился этот рассказ охотника у медвежьего следа. Но думай, не думай – надо что-то делать. Были у меня с собой чётки… К нам в Тару приезжал старец Зосима из Абалакского монастыря, я попросил благословение читать «Богородичное правило». Он благословил и чётки подарил. С ними ходил к Кресту. Начал читать у медвежьего следа «Богородичное правило». Первые десять молитв «Богородица, Дево, радуйся…» раз прочитал стоя на месте. Вслух, громко, чтобы до мишки дошла молитва. Предупредил топтыгина. На тропаре: «Милосердие двери отверзи нам, благословенная Богородице…» – пошёл по его следам. Читал всю дорогу в полный голос, нараспев… В одном месте след свернул с дороги в тайгу. Молитву ли медведь услышал или дела неотложные ждали в урмане… Мне, собственно, всё равно, главное – пути наши разошлись…

Глухарь

Ни один поход батюшки к Поклонному кресту не обходился без приключений. Монахиня Евдокия летом к Кресту не ходила, куда ей с астмой. Батюшка в августе до Успения совершал паломничество к границе болот. Не пугали медведи, волки и комары. Зимой вдвоём ездили, да и что там по зимнику, сел на машину и до самого Креста катишь, горя не знаешь, и часа не пройдёт – месте. Летом путешествие на весь день. Рассказываемый случай произошёл на второй год пребывания батюшки в Васиссе. В тот раз медвежьего следа не встретил, волчьего тоже. С комарами успешно боролся при помощи спрея. Терпимо шагалось. У Креста порядок навёл, панихиду отслужил. Посидел и обратно.

На той дороге хорошо молилось, хорошо думалось. Батюшка или «Богородичное правило» читал, или размышлял на тему скита. Жил им. Горел им. Собирал утварь, утратившую надобность с приходом технического прогресса. К чему гладить брюки утюгом, в котором исходят жаром уголья из печки, когда есть электрического накала – сунул вилку в розетку и наводи стрелки. В ските о какой розетке может идти речь. Брюки ладно, можно без стрелок, но в мятом облачении как литургию служить? Был у батюшки в коллекции чугунный утюг, который на плиту ставится для нагревания. Приносили прихожане подобные артефакты, особенно старались детишки, что в воскресную школу ходили. Тщательно исследовали чуланы и чердаки своих домов, бабушек и дедушек. Одних утюгов штук пять скопилось в батюшкиной коллекции. Два самовара, кои сапогом раздуваются. Паяльник кузнеца принесли. Длинная металлическая ручка, на конце наподобие молотка. Клещи кузнеца задарил сосед, у него дядя был искусным ковалем… И наковальню предлагал, батюшка отказался: кузню открывать на Кулае не собирался.

Дизель пообещал устроить начальник лесхоза Вениамин Петрович через военных.

– Батюшка, – обещали вертолётчики, – горючку мы тебе закинем. Люди на Южном полюсе с дизелем живут, что уж тебе на Кулае без электричества.

Дизель – хорошо, но надо ко всем непредвидимым случаям готовиться.

Планы были по силам, в их реальности отец Андрей не сомневался. Думал и о себе, и об иерее, что придёт на смену в Васисс. Церковь максимально старался обустроить, домик до ума довести. Крышу отремонтировал, печника нашёл, тот переложил печь. «Ташкент будет!» – пообещал. И не обманул. В подполье батюшка закрома обновил, гнилые доски заменил… Баню поставил. В Таре мужики котёл по сходной цене сделали, получилась отличная банька…

– Поп без бани не поп! – говорил отец Андрей. – Не бегать же в подряснике с мочалкой по соседям – пустите иерея помыться!

Вениамин Петрович однажды пришёл попариться и похвалил:

– Батюшка, у тебя в парной барана можно жарить! Хорошая банька получилась, поверь, я в банях разбираюсь.

Думая о бане на Кулае, батюшка решил ставить в стороне от церквушки и келейного корпуса. Сначала планировал рядом, потом решил – нет. Баня объект пожароопасный…

Любил размышлять на дороге ко Кресту, что и как в скиту устраивать. В тот раз вот также задумался, вдруг в двух шагах сбоку взрыв. Как в немом кино. Звука нет, а столб пыли вынесло выше головы. Батюшка отпрянул назад. До того неожиданно: тишина, солнечный день, ветерок, и вдруг фонтан пыли из-под ног… Батюшка как от удара отпрыгнул… К встрече с медведем был готов, с волком, но с фугасом…

Глухарь подложил. На обочине в пыль зарылся и блаженствует… Курицы страсть как любят в пыли купаться. Лапами хохлатка ямку выроет, одним боком уляжется, другим, животом прижмётся… Тут же что-то перед собой поклюёт, снова лапами начинает грести. Хоть и говорят, курица одна от себя гребёт, остальные, под себя норовят, пыль у неё по сторонам не разлетается, вся идёт на свои нужды… От паразитов таким образом очищается. Глухарь не зря принадлежит к курообразным. Тоже пылевые ванны подавай. Принимал у дороги, а тут батюшка весь в раздумьях. Идёт, ничего не подозревает. У этой болотной «курочки» размах крыльев не сравнить с наседками из курятника – до полутора метров. Представляете, какой столб пыли может с перепугу поднять! И поднял! Сам напугался, заполошно замахал крыльями, улетая, и батюшку в ступор ввёл.

Спецтехника странной окраски

– Те места загадочные, – рассказывает отец Андрей ещё об одном приключении на дороге к Поклонному кресту. – Свой мир. Отслужил я в тот раз панихиду у Креста. Присел на ступень. Отдохну, думаю, да пойду. Что там говорить – Кулай магнитом притягивал. Как не посмотреть в его сторону лишний раз. Вот и тогда повернул голову на дорогу, переходящую в болото, помечтал: эх, сейчас бы перелететь. Я тогда окончательно определился с местом для скита – на Яглах. Нижний Кулай перекопали, места живого не оставили. Ставить скит в безлюдной тайге на краю карьера, в который целая четырёхэтажка уместится, какая радость. До Яглов экскаваторы не добрались, где как не там сооружать скит.

Сижу у Креста, мечтаю о своём кулайском и вижу – километрах в двух от меня со стороны Кулая что-то движется. По участку болота, по которому зимник прокладывают с холодами, идёт, как мне привиделось, машина. Будто по ухабам – вверх-вниз, сбоку на бок, вверх-вниз. Понятно, болото не асфальт, не разбежишься. Подумал, геологи-буровики. У них какой только техники нет. Даже такая, как рассказывали, по болоту можно передвигаться. Одно смутило – цвет у машины белёсый. Обычно зелёный. Решил, какая-то геологическая партия в фирменный колер технику окрашивает. Сейчас всё частное, какой цвет взбредёт в голову владельцу, в тот и малюют. Самолёты разноцветные, вертолёты. Да мне всё равно, пусть хоть кузбасским лаком кроют, главное – подбросили бы до Берёзки. Готов хоть на «броне», хоть где ехать, только не тащиться пешком по буеракам.

Жду-пожду, а чудо техника не приближается – вдалеке прыгает, и звука двигателя не слышно… Наверное, думаю, оттого, что ветерок в сторону Кулая тянет, а геологи, похоже, на своей технике в болоте застряли, на одном месте бултыхаются. Минут пятнадцать провел в ожидании. И не вытерпел – комары, пауты, пёсьи мухи одолевают. Мазью мажусь, да она какая-то не такая, короткое время действует, потом снова кровососы набрасываются… Опять доставай тюбик, втирай в себя ядовитую жидкость… Последний раз бросил взгляд в сторону Кулая и пошёл. Лучше идти, на ходу легче с гнусом справляться, а у техники другого пути с Кулая нет, догонит. Если, конечно, у неё двигатель вертикального старта не предусмотрен, не взлетит в небо, преодолевая притяжении трясины…

Никто меня не догнал.

В Васиссе пошёл к начальнику лесхоза, Вениамину Петровичу, объяснил: ждал-ждал технику, так и не догнала. Не случилось ли что? Может, пора МЧС вызывать, выручать геологов из болота. Застряли бедолаги, кабы не утонули…

Вениамин Петрович хитро посмотрел на меня:

– Тебе, батюшка, повезло: не скрутили, не арестовали.

– За что меня арестовывать? – спрашиваю.

– Нечего по тайге шастать. Это зонд. За ним на вертолёте должны прилететь, снять секретную аппаратуру.

Везло мне на той дороге. Медведя не встретил, с волком не столкнулся, спецподразделение не явилось с неба – взять на цугундер!

Кладбище на Нижнем Кулае

Практически никаких следов от спецпереселенцев на Кулае не осталось. Согласно документам было организовано в первый год более двадцати посёлков. По одним данным – двадцать два, по другим – на один меньше. И ничего не осталось, время переварило, перемололо. Не быльём – тайгой поросло. Лишь на месте двух посёлков побывал батюшка, про остальные ничего, практически, узнать не удалось. Местные, кто бывал на Кулае, лес ли заготавливал, охотился, летал над ним, мало что добавляли. Всего два конкретных адреса пребывания спецпоселенцев имелось – Нижний Кулай да Яглы.

С вертолётчикам батюшка задружил. Они регулярно летали над Кулаем, к батюшке относились уважительно.

– У тебя у самого кто-то за болотом остался? – не один раз спрашивали.

«За болотом», значит, на Кулае.

И удивлялись, узнав, никто из родственников отца Андрея на Кулае не жил.

Командир вертолётчиков в приватной беседе скажет:

– Ты знаешь, батюшка, многих мы возим на Крапивку, начальство, олигархов, говорить они про Кулай, Поклонный крест, говорят, но, вижу, никому это не нужно! Только у тебя глаза горят, душа болит.

Много раз забрасывали вертолётчики отца Андрея на Кулай по пути на Крапивинское нефтяное месторождение, которое в народе именовалось – Крапива или с лёгким негативным оттенком – Крапивка. Языкастые сограждане за словом в карман не лезут, высокопарную официальность обрубили, крапива она и есть крапива, с какой стати возводить на пьедестал.

Программа полётов имела предельно простое наполнение – доставить груз на Крапивку. Промежуточная посадка на Кулае не предусматривалась. Если просил отец Андрей – шли навстречу. Забрасывали его, обратным рейсом забирали. Бывало, оставался на день-другой-третий. Летали вертолётчики строго по графику, не успел к назначенному сроку – пеняй на себя, ждать не будут. Случалось – пенял.

Не без волнения летел отец Андрей в тот самый первый раз. Столько передумано о Кулае в Омске и в Васиссе. Его будущее здесь, в этом мистически притягивающем месте. Здесь стоять скиту, здесь его служение. И вот первая встреча. Воочию увидит – какой он Кулай. Пусть всего-то на пару часов экспедиция, на обратной дороге заберут вертолётчики. Но хотя бы так – посмотреть, пройтись по Кулаю, и главное – найти кладбище.

В провожатые взял бывшего лесника.

– Батюшка, на Нижнем Кулае всё знаю, – уверял тот. – Кладбище сосной да берёзой заросло, но несколько крестов сохранилось. Покажу.

О кладбищах батюшка расспрашивал всех, кто знал Кулай не по наслышке. С полной уверенностью (были упоминания и о других) говорили о двух в Нижнем Кулае – старое, его заложили в первый 1930 год, и новое, на нём начали хоронить перед войной. Эти погосты разыскали комсомольцы в 1990-м и впервые написали о них. О той экспедиции батюшка читал.

Он планировал поставить на кладбищах поклонные кресты. Не по-людски, что брошены и забыты. «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», – сказал поэт. Родным или не родным было то пепелище, но жили люди, работали, кто был постарше – молились, а ушли без покаяния, без причастия. Никто не отпет, никому, провожая в последний путь, не вложили в руку крест, разрешительную молитву… Грехи мучеников Бог простит, но простит ли тех, кто старается забыть их. Если человек остаётся человеком, должна гореть в его душе свеча, напоминающая о предках. Так думал батюшка.

Более полувека никого не хоронили на Кулае, но ехали паломники к Поклонному кресту на границу болот. Были, кто углублялся на Кулай. В третью батюшкину зиму в Васиссе Борис-взрывник, тот самый, который каялся в самоубийстве жены, обратился с просьбой. Воскресенье, батюшка только из церкви после службы вернулся, Борис открывает дверь:

– Батюшка, родственников не сопроводите на кладбище в Нижнем Кулае.

Чтобы отец Андрей отказался от поездки на Кулай – быть такого не могло. В две минуты собрался. Облачение, кадило взял, в унты запрыгнул. Паломники на «Волге». За рулём мужчина лет пятидесяти, пригласил батюшку на переднее сиденье. Сзади две женщины. Дорога хорошая – «зимний асфальт» – машина хорошая. Долетели. Женщины в сапогах на высоких каблуках. До кладбища с зимника по снегу идти метров четыреста. Каблуки не та обувь. Но не остались в машине, пошли по снегу. У мужчины на Кулае мать жила, два дяди остались, бабушка.

– Мама почти не рассказывала про Кулай, – скажет мужчина, когда доберутся до кладбища, – не любила эту тему, однажды сказала: у соседей за неделю умерло пятеро маленьких детей. Высокая температура поднималась, и сгорели один за другим.

Кладбище к тому времени стояло огороженным, отец Андрей постарался, паломники по глубокому снегу прошли к Поклонному кресту. Впереди шёл батюшка в унтах, тропил тропу, сзади мужчина в ботиночках, за ним женщины в городской обуви. Отец Андрей облачился в епитрахиль, разжёг кадило, отслужил заупокойную литию.

На обратной дороге мужчина скажет:

– Наконец-то выполнил наказ мамы. Вроде бы и не так далеко от Омска, а сколько лет собирался. Нынче решил, хватит уже тянуть, надо ехать. Мама всю жизнь молилась за своих родственников. В последние годы ногами маялась, не ходила, меня в церковь с записочками посылала.

Прощаясь, мужчина протянет батюшке тысячную купюру, назовёт имена родителей:

– Помолитесь, батюшка, за моих.

Это будет позже, а тогда в свой самый первый полёт на Кулай на сердце пришло волнение, стоило вертолёту подняться в небо. Батюшка припал к иллюминатору, разглядывая тайгу с птичьего полёта. Бетонный Поклонный крест даже сверху смотрелся величественно, за ним чахлая болотная растительность. Как по линейке проведённая резала Кулай дорога на Крапиву.

Рядом с батюшкой сидел лесник, мужичок за пятьдесят, в резиновых сапогах с короткими голяшками, на голове кепка с длинным козырьком, одет в лёгкую курточку из плотного материала. В иллюминатор не смотрел, ему было неинтересно.

Винтокрылая машина приземлилась, батюшка с лесником спрыгнули на землю. Вертолётчики предупредили: не опаздывать, ждать не будут, у них всё строго.

Вертолёт взмыл в воздух, имел батюшка в своём распоряжении на всё про всё два часа.

– Ну, показывай, – сказал леснику, – кладбище с крестами. Сначала туда пойдём.

Лесник выбросил руку с короткими пальцами перед собой:

– Батюшка, иди прямо, метров через сто от края леса будет кладбище. Увидишь крест. А мне тут надо сбегать…

И скорым шагом, почти бегом, устремился в сторону.

Чем крайне озадачил батюшку. Он-то думал, лесник приведёт на кладбище, всё покажет, с этим условием брал в провожатые. А он порысил по своим делам.

Ну да ладно, сто метров это рядом. Деревьям было лет по тридцать-пятьдесят – берёзы, сосны. Батюшка – в руках у него сумка, в ней кадило, облачение, требник – заторопился к лесу. Времени в его распоряжении не так много, надо кладбище посмотреть, панихиду отслужить. Вошёл под сень деревьев. Ни одной тропки.

«Как бы не заблудиться», – подумал.

Считая шаги, прошёл эти самые «сто метров» в указанном направлении. Креста не увидел ни справа, ни слева. Всё также берёзы и сосны. Пошёл этаким зигзагом – влево метров пять, потом вправо метров десять, снова влево, читал при этом «50-й псалом». Пошёл назад. Внутри росло возмущение на лесника, почему не показать, а потом бежать куда-то.

Минут через двадцать увидел крест – серый от времени, одинокий, неуместно стоящий в окружении высоких деревьев. Восьмиконечный, под крышей (крест-голубец), большая поперечная перекладина утратила один конец, батюшка нашёл его у подножия креста. Поднял, приставил к кресту, будто убеждаясь, от него или нет? От него. На большой перекладине креста было вырезано: «Мария Ляшенко». На наклонной стояли годы жизни: «1906–1939». Позже батюшка узнает: у этой молодой женщины после смерти останутся двое детей и мать. Добротный крест плотник сделал с украшениями – на концах большой перекладины и наклонной вырезаны круги. Скорее всего, крест водружён не в 1939 году, позже, не мог деревянный, даже листвяжный, простоять семьдесят пять лет. Невдалеке лежал у бугорка четырёхконечный крест. И ещё один обнаружил батюшка, на нём тоже были вырезаны имя, фамилия и причина смерти – «утопла», год смерти 1963-й. Надпись ножом самая надёжная, не сотрётся, дождями не смоет.

Наткнись батюшка на кресты случайно, обязательно подумал: откуда в сплошном лесу? Стоило присмотреться – лес вырос на кладбище. Под деревьями читались бугорки могил. Батюшка прошёлся в одну сторону, другую – больше крестов не обнаружил. Как и следов оградок. Они на сельских кладбищах соружались деревянными: четыре столбика, поперечины, к ним штакетник прибивался.

Четырёхконечный крест батюшка поднял с земли, приставил к дереву. На нём было вырезано: «Ханин Вова». Вова Ханин обрёл своё место на кладбище в 1943 году. Про его отца, Леонида Александровича Ханина, батюшка много слышал. Жил он в Таре. В конце восьмидесятых годов, когда заговорили о Кулае, журналисты разузнали – Ханин «ветеран Кулая», из спецпоселенцев. Толковый, памятливый, для газетчиков клад. В 1990 году редакция газеты «Молодой Сибиряк» устроила экспедицию на Кулай (о ней говорилось выше), Ханина взяли проводником. Он показал журналистам старое кладбище, а на новом с трудом, в последний момент, пора было бежать к вертолёту, отыскал могилу сына, которого ни разу не видел: родился Вова, когда отец был на фронте, умер, когда тот воевал. Из десяти детей Ханина, трое остались на Кулае. Двоих на старом кладбище похоронили, следа могил не найти, а Вову жена на новом положила.

Спецпоселенцев власть считала неблагонадёжным контингентом, в начале войны не подлежали призыву, всеобщую мобилизацию на них распространили в тяжёлое для фронта время – в сорок втором. Ханина призвали в сорок третьем, в двадцать восемь лет. Попал в сапёрные войска. По признанию тех, кто прошёл войну, тяжёлая это работа – воевать. Тем более – в сапёрных войсках. Ханин с детства знал мужицкий труд, столько работы на Кулае переделал в совхозе. На лесоповале, на дегтярном заводе, был такой на Кулае. Умел Ханин топором тюкать, с косой лопатой обращаться… На войне строил укрепления, минировал поля под огнём противника. За полтора года, что провёл на передовой, отмечен воин орденами Славы III степени, Красной Звезды, тремя медалями «За отвагу», одной «За боевые заслуги».

На фронте вступил в коммунистическую партию. Не с первой попытки. На том собрании приняли всех однополчан, написавших заявления, кроме него. Рассказывая о себе, не стал скрывать, что отца в коллективизацию выслали как кулака. В партию не приняли, но отправили запрос в Тару, характеристика на Ханина пришла самая положительная. В итоге стал коммунистом.

К тому времени, когда отец Андрей поселился в Васиссе, Ханин умер. Думая о жизни этого человека, батюшка спрашивал себя: почему он в партию вступил? И где – на передовой, там смерть вольготно ходила. Не о карьере ведь думал. Партия несправедливо обошлась с ним, его родителями, не ребёнком видел Кулай. Будь жив Ханин, батюшка обязательно спросил, хотелось узнать, что двигало человеком. Или Ханин там, где жизнь стояла на грани «или-или», видел дальше всех обид, понял что-то большее в жизни, чем он, отец Андрей.

При жизни Ханин говорил (об этом батюшка читал в газете), на старом кладбище в Нижнем Кулае похоронено порядка трёхсот человек. Менее чем за десять лет столько умерло. И новое кладбище занимало приличную площадь. В сорок седьмом году совхоз на Кулае распустили, комендатуру закрыли. Бывшим спецпосленцам дали команду на отъезд. Большинство разъехались в первую зиму. Не все. Кладбище продолжало пополняться. Для батюшки осталась загадкой смерть женщины, на кресте которой вырезана дата смерти – «1963», и причина – «утопла». По данным отца Андрея на Кулае уже никого не было в то время. Может, привезли с «большой земли» и похоронили рядом с родственниками. Это батюшка не выяснил для себя. Хотя, если «утопла», значит, произошло летом. Маловероятно, чтобы на вертолёте гроб доставляли? В Васиссе, кого ни спрашивал об этой могиле, ничего не знали.

В то первое лето батюшка ещё раз побывает на кладбище. На этот раз без проводника, сам в этом качестве выступал. Владыка Феодосий лично захотел побывать в Нижнем Кулае. Полетел со священством, своими певчими. На второй день после Успения Пресвятой Богородицы прибыл владыка на Кулай. Отслужил заупокойную литию, произнёс проникновенную проповедь о безвинных жертвах Кулая.

На обратном пути преосвященный нашёл в кладбищенском лесу с десяток грибов и расценил находку как дар усопших. В благодарность за молитву послали они подарки. А ещё владыке пришла идея берёзку Кулая посадить в Ачаирском монастыре, построенном на месте лагеря ГУЛАГа. Сказано – сделано. Нашлась у вертолётчиков лопата, саженец был выкопан и отправился с владыкой. Но не сразу в Омск.

Владыку ждал ещё Васисс. Чуть не всё село собралось. Как же, видели митрополита в телевизоре, слышали по радио много раз и вот он собственной персоной, величественный, царственный. Большинство сельчан впервые узнали, где храм в Васиссе. Это никоим образом не повлияло на их будущую воцерковлённость, но поглазеть на митрополита пришли. Он освятил храм в честь Новомучеников и Исповедников Российских. Сказал, что немало безвестных новомучеников и исповедников нашли упокоение на Кулае. Они молятся за нас, а мы должны в новом храме возносить свои молитвы, поминать их.

– Отец Андрей теперь ваш духовный руководитель, – обратился к сельчанам владыка, – прошу любить и жаловать. Мы его к вам послали обустраивать храм, организовывать приход. А потом он будет служить в скиту на Кулае.

Провожая владыку, батюшка поделился с ним планами. Следующим летом вознамерился поставить Поклонный крест на кладбище в Нижнем Кулае и оградой обозначить погост. Митрополит благословит на этот труд. Батюшка, окрылённый благословением, планы выполнит. Найдутся спонсоры, откликнутся вертолётчики.

– Поставили мы оградку, – рассказывает батюшка, – конечно, не всё кладбище огородили, малую часть. Собственно, границы и неизвестны. Столбики забили, звенья смонтировали, калитка с восточной стороны. Поблагодарил Бога, так удачно всё получилось, и только уходя, обратил я внимание: земля у самого входа просела. Вот это да. Ровненько просела. Что это значит? А то – могила. И не просто могила – детская. По размерам видно. Так не по себе стало. Куда я смотрел, голова садовая, прикидывая, как лучше ограду ставить? Получается, заходишь на кладбище и ступаешь на могилу. Ребёнок жизни не видел, умер. И вот… Переставлять оградку бесполезно, столбы капитально вбили. Если только могилку в следующий раз перенести… При встрече с владыкой поделился информацией, спросил, как поступить? Владыка не благословил тревожить захоронение. Ни к чему, сказал. А поставить десятка полтора крестов на могилы, благословил. Кладбище должно быть с крестами. Пусть безымянные могилы, но с крестами. Нашлись благодетели, я заказал восемнадцать крестов, и на следующее лето поставил. По сей день они там.

Наше повествование хронологию не соблюдает. Снова сделало в событийном ряду скачок. Однако пора вернуться к истерическому первому полёту батюшки на Нижний Кулай, к тому памятному моменту, когда наткнулся на кладбищенские кресты.

Тишина в лесу стояла неправдоподобная. На память батюшке пришла строчка из песни: «Здесь птицы не поют». Не пели они на Кулае. Лишь один представитель пернатых время от времени издавал хлёсткий, клацающий удар – ворон. Обозначал своё присутствие и свою власть над прилегающей территорией.

Батюшка надел епитрахиль, разжёг кадило, отслужил панихиду. Поплакал. А потом заторопился к вертолёту, времени до контрольного срока оставалось всего ничего. На этот раз азимут взял правильный, точно вышел на место, вскоре появился лесник с большим полиэтиленовым пакетом. Из него торчали рыбьи хвосты. Рыба шевелилась в пакете. Не мелочь.

– Ничего себе, – удивился батюшка, – когда ты успел! И крупняк!

– Рыбалка здесь знатная! Нижний Кулай впадает в Ягыл-Ях, отличный омут. Будет возможность, порыбачь, не пожалеешь.

– У тебя же удочек не было.

Лесник засмеялся в ответ:

– На палец ловил.

Вскоре послышался звук приближающегося вертолёта.

Батюшка не удержался, высказал леснику претензии, мог бы и привести на место, как обещал.

– Нашёл ведь, – беспечно сказал лесник.

– Минут пятнадцать-двадцать тыкался, пока крест увидел.

– Да брось ты, батюшка, где там блудить. Сто метров от края и чётко выходишь.

– Интересно ты говоришь. Это не сто метров в парке с качелями-каруселями и фонтанами, здесь ни одного ориентира.

***

Читая газеты, документы

Из 2790 кулацких хозяйств или 8891 душ к моменту обследования имелось 890 хозяйств с количеством душ 1607 человек. Остальные наименьшей частью были освобождены от ссылки Госорганами – 208 человек, а подавляющее большинство 7077 человек бежало самовольно. Причинами к бегству комиссия считает следующие имеющиеся моменты:

1. Голодный паек (к моменту посещения комиссией выдавалось и выдается теперь по 6 кг немолотой ржи на едока, а на главу семьи 12 кг, при отсутствии приварка).

2. Невозможность приложить труд в сельском хозяйстве

При этом комиссия выявила лично факты, когда лошадиная кожа употреблялась в пищу и в роли мяса и в роли студня, а также приварка из различных трав.

Плохое питание на большинстве кулаков отразилось болезненно. Комиссия установила: опухоль, исхудалость, желтизну, слабости и болезни (в лежку). Фельдшер базы, следующий в составе комиссии, делал в каждом поселке до 10 посещений больных, лежащих в постели и до 20 приемов приходящих больных.

Ко всему изложенному выше комиссия видела лично факты примеси к ржаной муке толченую березовую кору, всевозможные травы, примешиваемые в целях увеличения количества хлеба. В силу этого хлеб получается несъедобный и непитательный (образцы прилагаются), и вредно отзывается на желудке. Всевозможные травы (несъедобные) примешиваются и в роли овощей и в супы. В таких же условиях находятся и дети.

Из акта обследования условий расселения кулацких хозяйств В. Васюганского района (Кулайский). 6–16 июля 1930 г. Бюджетное учреждение Омской области «Исторический архив Омской области»

Мартюши

Наша паломническая группа под водительством батюшки Андрея и, благодаря его водительскому искусству, мчит по яркому мартовскому утру на Кулай. Экспедиция идёт по плану. В запланированное время показалась Тара. Древнейший город Сибири, один из форпостов России на пути на восток. Поселению перевалило за четыреста лет. Много чего было в его истории. В интересующие нас тридцатые годы Тара славилась тюремными порядками. Тоже был своего рода форпост на севере Омской области, тарские следователи, тюремщики отличались жестокостью.

Тару пролетели на одном дыхании. Перекрестились на Спасский собор, его кресты золотисто указывали в высокое небо. Въехали на Самсоновский мост, впечатляющий своей ажурной красотой.

– Злые языки утверждают, – сказал батюшка, – мостопереход тоже построен ради Крапивы и её нефти. Всё ради неё… Задумывали его строить давно. С Крапивой активизировались…

От моста сворачиваем направо. Начинаются сосновые леса. Царь сибирского леса, безусловно, кедр. Как настоящий царь он на глаза не лезет, на публику не стремится, держится в таёжной тени. Так просто его не увидишь. Для встречи требуется приложить усилия. Тогда как сосна красоту не прячет. Любит свет, щедрое солнце, даже почву предпочитает солнечную – песчаную. Сосны стеной подступают к дороге. Сверкающий снег, зелень игольчатых лап, голубое небо и солнце.

– Заедем в Мартюши, – объявляет батюшка.

Мартюши – это по-простонародному, официальное название села Мартюшево. Стоит в сосновом бору, в селе живёт батюшкин духовный сын – Виктор. Большой дом стоит на краю села. Рядом с домом обширный огороженный участок, который можно назвать хоздвором. Пару трелёвочных тракторов (судя по всему – нерабочих), танкетка, кабина от колёсного трактора «Беларусь».

– Основная техника в тайге, – поясняет батюшка. – Предприятие Виктора валит лес. Звонит мне в конце ноября: «Батюшка, помогай, помолись. Надо по зимнику за болото в тайгу заезжать, а я не могу оформить бумаги». Не знаю, помогла моя молитва или нет, в середине декабря получил Виктор разрешение. У чиновников одна забота голову гложет – себе отщипнуть. Столько времени Виктор потерял, более чем на месяц позже в тайгу зашли его лесорубы. На Кулае тоже валят лес. А вообще, конечно, вырубается он со страшной силой. Говорят, китайцы заходят к нам. Тогда вообще жди пустыню. Желтолицые братья – натуральная саранча. Она прожорливо прошлась по енисейской тайге, забайкальской. Кулай после китайцев точно уйдёт в болото. Сибирский кедр живёт пятьсот лет, а мы его прожорливой саранче… Строили мост для Крапивы, ей он стал не нужен, зато саранче в самый раз…

Виктора дома не оказалось. Перекусили в машине бутербродами с чаем, благо, монахиня предусмотрительно захватила двухлитровый термос. Подкрепились и поехали к церкви.

Деревня в одну улицу. Справные бревенчатые дома справа и слева от дороги напомнили детство, крепкие таёжные деревни Восточной Сибири. Улица пустынная. Единственно, кто встретился – молодая женщина в белоснежном лыжном костюме. В таком рассекать по крутым склонам Шерегеша или Домбая на горных лыжах. Март – самое время. Ещё лежит снег, а солнце в горах, хоть загорай. Горных трасс в радиусе тысячи километров от Мартюшей не имелось. Хотя если по зимнику пролететь через Кулай и Васюганские болота в Томскую область, там можно покататься.

Церковь небольшая, но ладная. Я сделал несколько снимков. Вдыхая морозный воздух, снова вспомнил детство. В воздухе стоял тонкий аромат печного дыма от березовых дров.

Садимся с машину, батюшка давит на газ, и вот уже мы въезжаем в преддверие Васюганья. Сосны исчезли – берёзы, осины, кустарник по сторонам. И дорога – разбитая лежнёвка… Монахиня Евдокия рассказывает, как однажды поехала из Васисса в Мартюши к зубному врачу. Не одна, восемь человек сели в уазик, все нуждались в стоматологическом лечении. У монахини накануне зуб разнылся, впору на стенку лезть. Решила вырвать, как раз клич по селу прошёл – фельдшер договорилась со стоматологом в Мартюшах, примет страждущих из Васисса. Ехать каких-то тридцать пять километров, но уазик героически преодолевал смешное расстояние семь часов.

– Добрались до Мартюшей во втором часу ночи, – со смехом рассказывает монахиня Евдокия о стоматологически-санитарном рейсе, – все в грязи с головы до пят. Толкали машину, подкладывали под колёса ветки. Пешком быстрее бы дошли. За всем этим я про зуб забыла. Самое интересное, врач посмотрел и говорит: «Вы ноги погрейте, зуб у вас здоровый. Не стал рвать, спасибо ему. Зуб по сей день служит».

Мы преодолели расстояние от Матрюшей до Васисса минут за сорок. Батюшка остановил машину у деревянного высокого здания с большим сбитым из струганной доски крестом на фронтоне. Фронтон обшит рейкой, почерневшей от времени, крест не успел потемнеть, ярко выделялся на этом фоне. Здание на вид крепкое. Строили из хорошего леса, с умом.

– По-хорошему снять бы крест, – с печалью в голосе произнёс батюшка, – не будет здесь больше церкви. Жаль. Освятив её владыка, Феодосий скажет: «Это самая северная церковь, которую освящал». Он предложил в честь Новомучеников и Исповедников Российских.

По глубокому снегу подошли к высоким окнам, сквозь выбитые стёкла окна заглянули внутрь церкви. Пол из широких плах крашен песочным цветом. Краска зашелушилась. Мёртвая печь в углу.

– По площади церковь в самый раз для Васисса, – прокомментировал батюшка. – Первое время бабульки придут, лавки поставят, как в клубе, рассядутся и ждут, когда я начну развлекать разговорами. В городе народ в отношении церкви тёмный, сам таким сколько лет был, в деревне вообще без просвета.

Над селом, засыпанным снегом, залитым солнцем, стояла тишина. Я попросил монахиню сфотографировать нас с батюшкой на крыльце церкви. Монахиня отошла с фотоаппаратом к покосившейся на одну сторону колокольню. Четыре высоких столба, в двух метрах от земли площадка для звонаря. Над ней четырехскатная крыша с крюком для колокола.

– Уезжая из Васисса, колокол снял, – пояснил батюшка, и тут же расплылся в улыбке. – Ох, в первый год на Пасху звонили, едва не всё село перебывало у колокольни. Дети обязательно и взрослые тут же. Кто специально приходил – куличи, яйца светить, кто по пути заворачивал, место бойкое, магазин неподалёку. Душа пела у меня, так хорошо было, настоящая Пасха в селе.

Здание церкви относилось когда-то к медицинскому городку. Он построен, скорее, в пятидесятые годы. Как говорит батюшка: «Строили по кулайской архитектуре». С десяток основательных бревенчатых строений Васисса вывезены из Кулая. Были там мастера-плотники со своим почерком. Откуда они, из каких краев привезли это стиль деревянного зодчества? Делаю фото, покажу знатокам.

Батюшка рассказывает, половую плаху менял в церкви. Думал, поднимет подгнившую, заменит и всё. Нет, скреплены были между собой шпоном. Забайкальские старообрядцы, семейские, так стелили полы. Все подогнано, на десятилетия посажено. Был в Васиссе двухэтажный бревенчатый интернат. Когда решили его разобрать, а точнее – разломать, тракторами растаскивали, до того на века строилось. Библиотека, почта, целый ряд строений вывезли из Кулая в конце сороковых годов, когда спецпосление закрыли. Долгое время здания определяли облик села. В настоящее время половина брошено. Зияет пустыми окнами дом, на котором идёт по фронтону надпись большими буквами – «Почта, радио, телеграф».

Кулай тоже дал свой всплеск в жизни села, внёс своё в его облик, пополнил жителями – с Кулая после сорок седьмого года, когда спецпоселение закрыли, многие переехали в Васисс.

Стучит в голову навязчивая мысль: не привнёс ли Кулай свою тупиковость сюда? Не заразил ли ею село?

– В этом доме я жила, – показывает монахиня Евдокия на доживающий своё домик. – Он и тогда на один бок скособочился. А сейчас, бедолага, совсем доходит до ручки.

Мы стоим у машины. Мимо проходит подросток, в тёмно-синем пуховике, на голове вязаная шапочка.

– Здравствуйте, – весело поздоровался, на пару секунд остановился. – Вы, батюшка, к нам насовсем?

– Нет, в гости.

– А-а-а! Я-то думал, насовсем.

– Чей он? – обратился батюшка к монахине, когда парнишка ушёл.

Монахиня отрицательно покачала головой:

– Не скажу, не узнала!

– Поехали к кедровой роще, – предложил батюшка.

Мы садимся в машину.

Гордость Васисса – кедровая роща. Два гектара отборного кедра. Говорят, что много-много лет назад село соседствовало с кедровым лесом. Но однажды пожар слизал это богатство. Одна роща осталось. Стоят кедры как на подбор, высотой в семи-восьмиэтажный дом.

Кто его знает, пройдёт время, только и останется от села эта роща. Есть крепкие дома, есть. Да слишком много брошенных. Что должно произойти, чтобы вернулась жизнь сюда. В конце девятнадцатого века переселенцам из центральной России и Белоруссии определили этот глухой край на жительство. Не испугались рисковые люди морозов, поставили дома, поставили церковь, сделались сибиряками.

Мы углубляемся в рощу. В кедраче сумрак, глаза отдыхают от яркого солнца, блестящего снега. Фотографируем друг друга на фоне могучих деревьев.

– Иногда уходил из дома с четками, – говорит батюшка, – по периметру несколько раз обходил рощу и читал «Богородичное правило». Хорошо молилось. «Богородичное правило» мне лучше всего в движении читать. В Дивеево канавка Богородицы, хотел на Кулае, на Яглах, вокруг бывшего посёлка тропу проложить и ходить по ней с «Богородичным правилом»…

Прокурор из Москвы

В тот первый свой визит на Кулай, когда батюшка долго не мог найти кладбище, дефицит времени не позволил осмотреть территорию спецпосёлка. Не удалось сделать это и во время полёта за болото с владыкой, не прошёлся по бывшей улице, не отыскал первого кладбища. А вскоре ничего от посёлка и его первого погоста не осталось. С морозами проложили зимник, пригнали по нему на Кулай тяжёлую технику, провели вскрышные работы, открыли мощный карьер по добыче супеси и песка. Кому он понадобилось в глухой тайге? Магнаты от нефти получили разрешение двадцать пять лет разрабатывать Крапивку, и, не откладывая в долгий ящик, по-хозяйски принялись осваивать недра в пределах месторождения. На вертолёте на Крапиву не налетаешься, понадобилась дорога, дабы катиться из Тары яичечком до самых скважин с нефтеприбылью. Понагнали техники, она по-деловому вгрызлась в Кулай. В болотистой местности только подавай грунт для отсыпки дорог.

С карьером казус вышел. Вдруг экскаватор стал загребать кости человеческие. То ли экскаваторщик попался с совестью, то с длинным языком, растрезвонил: попали на кладбище, ковш загребает кости. Информация просочилась в интернет. Прогрессивно мыслящие граждане заслуженно в восьмидесятых и девяностых годах перемывали косточки тем, кто отправил спецпоселенцев на Кулай ради светлого будущего. Само собой, костям спецпоселенцев от этого легче не стало. И вообще волны перемен не дали им спокойно дождаться в земле-матушке второго пришествия Иисуса Христа. Прогрессивно мыслящие модернизаторы засучили рукава строить новую дорогу к светлому будущему. Призвали самую современную технику лежнёвку по болоту провести и на тебе – останки кулайцев тормозом на пути… Живьём одним преобразователям мешали, костьми – другим…

Батюшка преспокойненько живёт на краю географии, а в центре географии буря разыгралась в связи с тормозом, и не в стакане воды заштормило – в ёмкости поболее. До Васисса буря докатилась в виде представительного «Лексуса».

Батюшка пьёт чай в хорошем расположении духа, на календаре воскресенье, он литургию отслужил, после неё молебен, первая половина дня прошла во славу Божию, можно отдохнуть. В доме отрадно – белёный бок печи испускает волны тепла, лучи солнца играют на широких плахах крашеного по осени пола, за окном каких-то двадцать градусов, снег в ограде вычищен, можно посибаритсвовать. Вдруг машина у дома остановилась. Кому это поп понадобился? Может, помер кто из деревенских? Глянул в окно – у палисадника шикарный «Лексус», прямо скажем, нехарактерный для Васисса автомобиль, архи редкий на его улицах, если вообще что-то подобное когда-нибудь заезжало. Тем паче такое не водилось в близлежащих деревнях.

Вышли из «Лексуса» трое, одеты не по-васисски. Не в китайские пуховики. Мужчины, сразу видно, ухоженные и крутые. Наметанным глазом батюшка выделил главного. Кто о чём, у батюшки одно в голове: неужели состоятельные люди, приехали помощь предложить. Эта мысль приятно щекотнула сердце.

К тому времени батюшка вовсю распланировал, где ставить скит, договорился с молодым предпринимателем из Бобровки, он вызвался срубить скит, собрать у себя, затем разобрать и второй раз собрать на Кулае. Дело было за малым – найти деньги. Так что мысль у батюшки полыхнула: сейчас он покажет потенциальным благотворителям эскизы скита…

Гости даже в ограду не зашли.

– Мы на минутку, – сказал тот, в котором батюшка разгадал старшего. – Вы Кулаем занимаетесь? Монашеским жильём на нём?

Вопрос наполнил батюшку оптимизмом. Раз знает о монашеском ските, значит в теме, затем и пожаловал. Мысль работала с реактивной скоростью. Скорее всего, человек связан с Кулаем, возможно, родственники из высланных, решил пожертвовать ради их памяти. Батюшке много что нужно в скитском хозяйстве: тракторок бы не помешало. У игуменьи Варвары видел в Татьяновке, в моастыре, как бы хорошо такой на Кулае… Дизель свой бы тоже…

Батюшка, опережая события, начал рассказывать, скит поставить решил, но там копать начали…

Как уже говорилось, не знал батюшка о поднявшейся волне в интернете. По простой причине жил в счастливом неведении – интернета не было. Но сам того не подозревая, в разговоре с незнакомцем, которого принял за благодетеля, вышел на тему интернетовской волны. Почему она поднялась? Про отрытые на Кулае экскаватором кости узнали краеведы. Кто-то из них не поленился, поехал на Кулай, сделал фотографии и выложил в интернет. А может, рабочие передали фото…

Возить грунт на прокладку трассы с материка – невыгодно. Олигархи-нефтяники деньги считать умеют. И зачем возить, когда на двадцать пять лет тебе дана аренда на недра. На самом Кулае слишком не развернёшься – леса да болота. Самое место карьерам, где посёлки стояли. На Нижнем Кулае такой карьерище отрыли, как уже говорилось – целиком четырёхэтажка в пять подъездов войдёт вместе с крышей. Фотографии этой ямищи попали в интернет – полюбуйтесь, что творится в подлунном мире… Да и ладно, бы яма, мало ли ям у нас, эта с человеческими костями…

Гости из «Лексуса» для приличия послушали батюшку, его увлечённый рассказ о будущей молитвенной жизни монахов на Кулае, затем старший твёрдо и коротко высказал простую и ясную, как выстрел, мысль. Заключался выстрел в том, что совать батюшке свой нос в это дело не надо, звонить по белому свету о костях, карьерах, кладбищах спецпоселенцев не следует, иначе в том же карьере его в один не очень хороший момент закопают, так, что и концов никто не найдёт, да и искать не будет. Пусть даже не сомневается. Это раз, второе – для «жилища монахов» место будет оставлено. Пусть не беспокоиться. Также оставят от строящейся трассы к «жилищу» дорогу, остальной грунт будет выбран.

На этом незнакомцы сели в машину и отбыли восвояси.

«Вот тебе, батюшка, и благодетель! – усмехнулся отец Андрей своей наивности. – С больши-и-и-и-им кошельком!».

В Таре пытался выяснить, что за фрукт на «Лексусе» приезжал? Сказали: прокурор из Москвы. По логике вещей, какого рожна московскому прокурору в такую даль ехать, чтобы всего-то пригрозить простому попу – «не суй свой нос»? «Или я ничего не понимаю в этой жизни?» – думал батюшка. Хотя разные есть прокуроры, разные генералы. Сегодня генерал, а завтра у него нашли квартиру от пола до потолка набитую деньгами.

Тот факт, что в гости к нему приезжал не простой смертный, сомнений не вызывал. Получилось, батюшка, сам того не желая, подсыпал перцу на хвост важным птицам.

Владыка однажды бросит, качая головой:

– Широко ты, отец Андрей, шагаешь!

Отец Андрей долго думал над мимоходом брошенной фразой владыки. Вроде похвалил, в то же время укоризненные нотки прозвучали, за которыми слышалось: а не чересчур ли взял с места в карьер? Не сильно ли разогнался? Типа: широко шагаешь – не порви штаны.

Поп на «бронике-истребителе»

По характеру батюшка человек горячий. Монахиня Евдокия смеётся:

– Фанатик убьёт ради Бога, верующий умрёт ради Бога. Батюшку нашего фанатиком не назовёшь, но раньше был готов убить ради Бога. А как горел Кулаем! Владыка однажды признался: «Не ожидал от отца Андрея такой прыти. В духовном училище ничем не проявлялся, а тут…» Надо сказать, владыка ценил батюшку за самоотверженность. Прекрасно понимал, всю епархию перетряси, не найдёшь священника, кто добровольно отважится на Васисс. А батюшка сам вызвался. Это сейчас он поостыл, раньше за что ни возьмётся – огонь. Бывало, повздорим, я тоже не сахар. «Раз так, – говорю, – до свидания!» Собираю сумку и в Омск, иду к владыке, рублю с плеча: «Не буду с отцом Андреем служить, хватит! Возвращаюсь в монастырь!» Владыка начнёт уговаривать: «Не бросай отца Андрея, как он один?» Смирение, как ни крути, не моя добродетель. Ругались с батюшкой, уезжала, возвращалась. Однажды батюшка поехал к моему духовнику в монастырь, нажаловался. Не знаю, что отец Владимир сказал, батюшка так и не признался, вернулся в Васисс, начну ему выговаривать – ни слова в ответ. Чтобы ни учудила, молча сносил. Месяца два держался. Он ведь вспыльчивый. И я не могу смолчать. Скажу: «Вы священник, вам надо держать себя в узде!» «А тебе не надо? – тут же свой довод приведёт. – Ты вообще – монахиня!»

На четвёртый год жизни в Васиссе отец Андрей взбрыкнул. По его планам год на второй-третий он должен поставить скит и перебраться на Кулай! Миновало два года, третий к ним присовокупился, четвёртый замелькам днями: за рассветом – закат, за закатом – рассвет, день да ночь – сутки прочь, а дело стоит и непонятно, сдвинется с места когда-нибудь. И владыку батюшка перестал понимать, поначалу сам торопил, потом стал притормаживать. Батюшка устал ждать, в один момент приказал монахине Евдокии:

– Терпение моё лопнуло, едем в Омск, буду писать прошение, пусть владыка переводит в другое место. Не могу больше воду в ступе толочь. Время идёт, никому ничего не надо, бьёмся-бьёмся! Обживаться на Кулае следует, пока я в силе! Мы ни туда, ни сюда!

В Омске они с корабля на бал попали на архиерейскую службу. Христорождественский собор, священство причастилось, настоятель с Чашей вышел на амвон к мирянам, владыка сел отдохнуть в алтаре, ему скоро с проповедью выходить. Отец Андрей поодаль стоит. Владыка повернул голову.

– И что ты приехал? – спросил с недовольством в голосе.

Монахиня накануне позвонила владыке, в коротком разговоре сказала: отец Андрей что-то надумал, но не говорит. Не стала посвящать владыку в намерения батюшки, пусть сам скажет.

Батюшка на вопрос владыки направился за благословением.

– Пока шёл по алтарю, – рассказывал, – там идти-то было три шага, у меня всё внутри переменилось, всю службу думал об отъезде из Васисса, как подойду с этим к владыке, как скажу. А подхожу и говорю: «Владыка, благословите завтра же уехать в Васисс». Он по-доброму заулыбался, так улыбаться мог только он, в глазах лучик хитринки. Человек мудрый, понял, зачем я приехал, а я обратное выпалил. «Завтра придёшь ко мне, – сказал, – выберешь себе машину и поедешь на ней в свой Васисс».

Так батюшка получил «жигули-четвёрку», на которой мы ехали на Кулай в тот мартовский день.

До этого другой автопрезент ему вручили. Не владыка, хотя была в том подарке и его лепта. Машину батюшка окрестил «броник-истребитель».

– В первый месяц, как обосновался в Васиссе, – рассказывал он, – поехал в Тару. В Спасском соборе подходит мужчина моих лет и предлагает автомобиль. Звали мужчину Николаем, из православных, сейчас под Тобольском в Абалакском монастыре. Слышал, недавно принял иноческий постриг. Собираясь в Тобольск, Николай спросил у владыки Феодосия, кому из сельских батюшек подарить машину. Митрополит указал на меня. Почему, спрашивается, благодетель предпочёл сельского батюшку? Городскому его раритет на дух был не нужен. ГАЗ-69 выпуска 1953 года. Практически мой ровесник. Полвека на ходу. Я сначала воодушевился, когда Николай сказал «машину отдам». Не мог предположить, мы с ней одногодки. Я за пятьдесят лет поизносился, что говорить о машине. Николай повёл знакомить с подарком. Заводит к себе во двор, и мне стало дурно от вида этого чуда технического прогресса. Ни секунды не раздумывал. Ладно, внешний вид – страхолюдина конкретная. Это ничего: в Омске по Любинскому проспекту не запускать наперегонки с «лексусами» и «мерседесами». Но я ведь шоферюга по жизни, прекрасно понимаю, внутренности у ископаемого автомобиля тоже ископаемые.

– Спасибо, – говорю, – не возьму.

Николай пытался уговаривать, дескать, если ты нацелен на Кулай, это в самый раз для таёжного бездорожья, два моста ведущих. Всепроходимый.

– Всепроходимый, – говорю, – если ходит. А встанет колом, где запчасти брать? Не возьму!

Вскоре приехал в Тару владыка, несостоявшийся даритель доложил, что отец Андрей носом крутит, машину не берёт. Владыка удивился, что это я капризы устраиваю? Спрашивает: в чём дело? Не стал загружать его техническими нюансами, рассказывать, что машиной данный агрегат трудно, в моём понимании, назвать.

Николай владыке доложил: авто на ходу, но про год выпуска скромно умолчал. Владыка благословил машину взять. От благословения митрополита не откажешься. Неделю под ней с утра до вечера провалялся, перебрал от и до, попробовал – вроде, ездит и поставил во дворе. Целое лето не заводил. Не лежала душа. Наступили холода, по зимнику пошли машины. У меня заиграло ретивое, а что если попробовать. Монахине говорю:

– Давай съездим ко Кресту.

И тут же добавляю задачу-максимум:

– Если поведёт себя «броник-истребитель» нормально, махнём на Кулай, отслужим панихиду на кладбище.

Монахиня живо согласилась. Тоже романтик. Не будь им разве осталась бы в Васиссе.

Я задачу-максимум усложняю, если ехать на Кулай, то с ночевой. Зимний день короткий, пока доедем до Поклонного креста, панихиду там отслужим, потом на кладбище надо отслужить будет, темно станет, «броник-истребитель» пусть всепогодный агрегат, сподручнее по свету на нём передвигаться. Фары не светят и трасса на Кулае, понятное дело без придорожных фонарей.

Почему на «бронике-истребителе» по Любинскому проспекту лучше не ездить – стёкол на дверцах не было. Представляете, едет автомобиль по центру Омска, а вместо стёкол блеклая старая клеёнка в цветочек. На обеденном столе своё отлежала, после чего на автомобиль пустили. Печки тоже не имелось. Что на себя одел-обул-натянул, то и греет в пути.

– Ничего, – говорю, – лётчики на Ан-2 в унтах и меховых куртках зимой летают, чем мы хуже. Такую аналогию привёл для придания монахине дорожного оптимизма. Она валенки обула, мне в валенках несподручно на педали жать, сапоги меховые надел. Стартанули. До Петровки мотор работал без претензий. Настроение водителя зависит, как известно, от работы двигателя, посему довольнёхонек еду. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. А ехали мы вовсе даже неплохо. Речку Берёзку проскочили, от которой пешком ходил летом ко Кресту, и движок застучал. Стук такой – глухой услышит. Похоже – коробка передач. Остановился. Что делать – не знаю. Но что-то надо. Нашёл ключ «12 на 14». Мысль была ослабить педаль. Пробовал крутить гайку – бесполезно. Стук застал на открытом месте. Как на семи ветрах стоим, пальцы в пять минут скукожились. Бросил ключ, кое-как руки дыханием отогрел. Монахиня спрашивает:

– Что будем делать?

– Что-что, – говорю, – для начала хотя бы развернуться. Глядишь, какой лесовоз или другая техника с Кулая пойдёт, на буксир подцепит.

Развернуться тоже надо ухитриться. Радиус поворота у «броника-истребителя», как у грузовика, а полотно дроги узкое и поднято – лежнёвка, как бы в кювет не нырнуть. Завожу – никакого стука. Будто каких-то пять минут назад не стучало, как молотком по голове. Монахиня спрашивает:

– Что теперь?

Мои опасения (зима, пустынная дорога) из головы разом вылетели.

–Только вперёд! – командую.

Сколько раз ловил себя в трудных ситуациях на мысли: «Ладно, себя не щажу, но монахиню почему не жалею?»

На одном дыхании добрались до Нижнего Кулая. Поклонный крест проскочили, решили на обратной дороге отслужить панихиду у него. Машина вела себя идеально, никаких стуков. Напротив избушки остановились. Я воду из радиатора слил.

Избушка не сказать, охотничья. Житель Васисса когда-то поставил. На рыбалку ездил в те края, за грибами-ягодами, поохотиться для души зимой. У него родственник-вертолётчик, забрасывал летом-осенью. Зимой на машине добирался. Он мне разрешил: ночуй, дровами, пользуйся. Мы с монахиней решили не заводиться сразу с печкой, перекусить всухомятку, сходить на кладбище, отслужить панихиду, а потом обживаться, печку растапливать. Снега нападало много в тот год, но ряды могил читались хорошо. Всего было могил двадцать. Я на каждую нагрёб снега, из березовых сучьев сделал кресты. Пусть неказистые получились, главное – каждая могила с крестом. Отслужили панихиду.

Железная печка в избушке была добротной, да мы едва не замёрзли у неё под боком. Поначалу ничто не предвещало трагедии. Дров достаточно, печка в полной исправности. Не ленись – кочегарь. Да прохудившаяся крыша внесла коррективы. Дрова оказались голимым льдом. Поленья по осени насквозь пропитались влагой, а потом замёрзли, льдом схватились. Не могу разжечь. Бился, бился и рискнул слить из бака машины немного бензина. Плеснул в печку, поджёг, бензин вспыхнул, сгорел, дровам хоть бы что. Ещё раз сходил к машине… Тот же эффект: бензин прогорел, дрова огнём не взялись. Бензин тратить – смерти подобно. За всю дорогу на Кулай ни одной машины не видели. Ни навстречу, ни в попутном направлении. До Петровки идти более пятидесяти километров. Так что бензин – это жизнь.

Как раз в тот год дорожники-нефтяники начали добывать в Нижнем Кулае супесь и наткнулись на кости. Не помню точно, прокурор из Москвы до нашей поездки на Кулай приезжал или после. Кажется, после. Точно не скажу. Ямищу выкопали и наткнулись на кости, которые шуму в интернете наделали. В день, когда мы с матушкой на «бронике-истребителе» приехали, работы в карьере не велись, но трактор на дне стоял. Я и подумал, надо солярки набрать. От избушки добрый километр до карьера, а там ещё спуск… Монахиня отказалась сопровождать меня. Вдвоём сподручнее, да она впала в отчаяние:

– Никуда не пойду, вдруг там волки!

Всё может быть, но ситуация не та носом крутить. Надо одно из двух выбирать: или, боясь волков, тихо замерзать в избушке, или борясь за жизнь, добывать солярку под носом у зверья.

– Молись, – говорю, – а я пошёл.

Сам тоже молюсь, не от волков, а чтобы солярка в тракторе была. Ночь лунная, на небе ни тучки. А на земле пейзаж из фильма ужасов. В призрачном свете ямище карьера зияет преисподней. Всё покрыто мертвенно белым снегом. Спускаюсь на дно карьера, и радость великая – не замёрзнем! Солярка есть в тракторе, краник в том месте, где я предполагал. Набрал пятилитровую полиэтиленовую бутыль, притащил в избушку.

С ледяными дровами не стал эксперименты проводить, взял топор, нарубил сучьев в лесу, полил соляркой. Скоро монахине сделалось жарко:

– Батюшка, открывай дверь, задыхаюсь!

Пока печь огнём шумит – монахине жарко, воздуху не хватает, требует дверь открыть, чуть прогорела печка, холод собачий, надо идти за сучьями.

Пережили ночь, утром, как рассвело, пошёл к «бронику-истребителю», воду залил, завёл, а сам боюсь, начнёт стучать и что? За всё время нашего пребывания на Кулае, ни одна машина не прошла. Завожу двигатель – отлично работает. До Петровки долетели, свернули на Васисс, как давай стучать. Да пусть, думаю, хоть застучится. Сколько проедем, столько и проедем. Если колом встанет двигатель, брошу да и всё. Не было машины и это не автомобиль. Без него не пропадём в данном месте, это не Кулай, по дороге машины хоть редко, но ходят. Стук был страшный, но доехали.

Бросил машину во дворе, до лета стояла без движения. По теплу коробку передач стал разбирать, а там ни грамма масла. На машине Николай лет пять не ездил, оказалось, один сальник пропускал, по капельке масло вытекло. На сухой коробке с Божьей помощью более ста километров проехали.

Батюшка сальник сменил, и раз десять после этого ездил на «бронике-истребителе» на Кулай. И «на большой земле» в хвост и в гриву использовал подарок Николая. В частности, дрова заготавливал. Покупать дорого, приход бедный, посему с монахиней лесины пилили-валили, к машине привязывали, она не хуже трелёвочного трактора. Аналогичным способом доставляли брёвна, когда батюшка баню строил. За грибами и ягодами на «бронике» ездили.

Посмеивался Васисс, глядя на «броник-истребитель», тем не менее батюшка приобрёл на нём славу автомобилиста асса. Сельчане на него ориентировались, рассуждая о качестве той или иной дороги, решая, можно по ней проехать или нельзя. Говорили, если отец Андрей не проедет, никто не проедет, если он недавно ездил, можно пробовать…

Однажды вот также поехал батюшка с монахиней на Кулай. Мороз градусов двадцать пять. Для Васисса семечки, но это если дома у русской печи сидеть. В машине без печки, с клеёнкой вместо окон, другое ощущение. Лобовое стекло в пути быстро теряет прозрачность, делается матовым, покрывается ледком, батюшка остановится, смотровую щель расчистит… Через какое-то время снова останавливайся «дворники включай».

Водитель с многолетним стажем, батюшка горячей водой боролся с обледенением. Отправляясь зимой на Кулай (летом на «бронике-истребителе», вертолётными качествами не обладающем туда не добраться) запасались кипятком. Монахиня вскипятит полный чайник, закутает в фуфайку и – антиобледенитель готов. У лётчиков спирт долгие годы служил в этом качестве, батюшка приноровился кипятком бороться с наледью. По дороге несколько раз выйдет, обработает стекло, обеспечит обзор дороги и дальше газует. Чайник брали на пять литров, и всё рано не хватало на всю дорогу. Горячая вода иссякнет, ничего не останется, как вручную смотровую щель расчищать.

Тот памятный день выдался пасмурным. Небо серостью затянуло, нелётная погода. Видимость никудышная, смотровая щель на лобовом стекле затягивалась поминутно. Приехали в Нижний Кулай.

Батюшка растопил печку в избушке, скомандовал монахине: грейся! Ещё дал команду готовить антиобледенитель. Набил в чайник снега, поставил на печку. Себе назначил согреться на лыжах по пути на кладбище. Монахиню брать не стал, тяжело ей с астмой по снегу пробираться.

Кладбище стояло огороженным, Поклонный крест виделся издалека, заснеженные могилы обозначали восемнадцать крестов. Батюшка вытоптал в снегу перед Поклонным крестом площадку, приготовился к панихиде. В такой момент приходили в голову терзающие сердце мысли о смерти этих людей, вырванных безжалостным временем из привычного круга, заброшенных в неведомый край. Всячески приспосабливались на Кулае, старались сами выжить, детей вырастить. Лелеяли надежду вернуться в родные края, но остались косточками на чужбине. После панихиды на душе у батюшки становилось легко и светло. Будто очищалась душа, избавлялась от тяжкого груза. Значит, молитва дошла до Бога.

А ещё думалось, непросто придётся в скиту вдали от людей, непросто, и в то же время что-то подсказывало – здесь будет на месте душа. Здесь и только здесь… В келейной молитве, в повседневных заботах, в монастырских службах обретёт она дом, а пока пребывает в долгих гостях…

Возвращаясь в избушку, батюшка постоял у карьера. На этот раз не было ни экскаватора, ни трактора. В пустынном месте огромная белая яма выглядела зловеще.

В избушке было тепло.

– Всё, поехали, – скомандовал батюшка монахине. – Согрелась?

– Ещё бы, выходить не хочется.

– Часа через полтора будем в Васиссе. Дорога отличная, яичечком покатимся.

Яичечком не получилось. Километров десять проехали, машину вдруг резко повело вправо, и «броник-истребитель» оказался на обочине. Всё также стоял на четырёх колесах, но метрах в десяти от трассы. Батюшка ли через смотровую щель, которая то и дела затягивалась, не углядел за дорогой или ещё какая напасть, в мгновение ока машина зарылась в глубокий снег.

Первое, что сказал батюшка:

– Слава Богу, Любу не взяли.

Жила с монахиней в тот период Люба, можно сказать, подранок. О ней чуть позже пойдёт речь. Со слезами умоляла батюшку взять с собой на Кулай, он отрубил: «Даже не думай! Не хватало простудить тебя!»

– И что теперь? – спросила монахиня, выбравшись из машины в глубокий снег.

Батюшка лукавить не стал, нарисовал ближайшую перспективу:

– Минут через пятнадцать-двадцать, вода в двигателе замёрзнет. Потом уже и мы.

Трасса была пустынной. Никто навстречу «бронику-истребителю». Ни вчера, ни сегодня ни одной встречной машины, ни одна не обогнала. Матушка сразу вспомнила сообщение, услышанное два дня назад по радио о том, как замёрзли восемнадцать человек в Ямало-ненецком национальном округе, машина с вахтовиками шла в Ноябрьск и сломалась. Данный факт оптимизма монахине не прибавил.

– И что нам делать? – растерянно спросила.

– Одно остаётся – молиться.

Монахиня откладывать в долгий ящик предложенный батюшкой вариант спасения не стала, возопила. Именно возопила во весь свой клиросом поставленный голос:

– Святитель отче Никола, помоги нам!

О дальнейшем рассказывает так:

– Вдруг голос сзади раздался, а я спиной к дороге стояла: «Бог помощь, матушка». Я поворачиваюсь, на дороге старые-престарые «жигули», дверцы бух-бух, четыре разом открываются. Выходят четыре высоченных парня. Лиц не вижу. Батюшку потом спросила, тоже не разглядел. Длинное одеяние в пол, чёрное, как у монахов. Абсолютно одинаковые ростом. Проходят мимо меня. Батюшка у машины стоял. Они его отодвигают, на руки поднимают машину, выносят на дорогу, ставят… Её развернуло, стояла носом больше на Кулай, парни выносят машину, а ведь это ГАЗ-69, не «Запорожец», добрых полторы тонны весом, ставят на дорогу в сторону Васисса. После чего молча садятся в «жигули». А там старёхонькая-старёхонькая «копейка», такое чувство, со свалки взята. Загорелись красные фонарики стоп-сигналов, машина, отъехала и исчезла. Ни здрасьте, ни пока-пока. Обычно в таких случаях обязательно расспросы: «Как вас угораздило?» Или: «Главное, все живы». Здесь ни одного слова. Мы с батюшкой друг на друга смотрим. На снегу никаких следов, кроме наших. Спрашиваю:

– Батюшка, что это было?

Он:

– Садись, поехали, пока вода не замёрзла.

Пять лет батюшка с монахиней эту историю не вспоминали, не обсуждали. А тут заехали к владыке домой на Успенскую, 26, была причина, чуть ниже расскажем о ней, пока не будем отвлекаться. Владыка всегда живо интересовался новостями Васисса. В тот раз пригласил гостей к столу, среди трапезы спросил:

– С вами никакого случая не было?

– Как же, владыка, – монахиня говорит, – ещё какой.

Принялась рассказывать, как слетела машина на обочину, врюхалась в снег, как положила молитву «Отче Никола…» и тут же услышала за спиной: «Бог помощь, матушка».

На что владыка сказал:

– Надо этот случай в газете епархиальной описать.

Но так и не дошли у митрополита руки до публикации поучительной истории в газете. Монахиня с батюшкой сами писать не стали, не давал владыка им такого послушания, но и сам корреспондента не подослал. История не была оглашена газетными средствами среди православного люда епархии. Сам владыка, услышав её, посчитал нужным рассказать отцу Андрею и монахине Евдокии следующую притчу.

Захотел человек помочь строящемуся храму в качестве благодетеля. Имелась в его хозяйстве отличная гранитная плита. Глядя на неё подумал: у меня без дела лежит, а ведь может сгодиться строителям. Одам-ка её храму. Плита большая, тяжёлая. Одному не справиться. Пошёл к профессиональным грузчикам-носильщикам. Те говорят: плати алтын, доставим груз по назначению. Даритель все карманы обшарил, но как ни старался, всего пол алтына насобирал. Рабочих данная сумма для решения данной логистической задачи не вдохновила. Или алтын, или до свидания.

Даритель сел на плиту в грусти и печали: что делать? Подходят четыре мужичка, явно не силачи, даже доходяги. Один другого тщедушнее. И ростом не вышли, и весом не взяли. Но уверенно предлагают себя в качестве носильщиков. Плату запросили, как раз по батюшкиному карману – пол алтына.

– Да вы же слабаки, – оценивая внешние данные работников, сказал даритель, – куда вам справится с таким грузом!

– А ты нам подсоби, – настаивают на своём доброхоты. – Мы тебе на спину плиту положим, сами по углам встанем и впятером справимся.

– Вы поднять-то её сможете? – продолжал сомневаться даритель. – Не раздавит меня плита?

– Если для Бога стараешься – не раздавит, – назидательно сказали носильщики, – а если хочешь перед людьми покрасоваться, себя показать…

– Для Бога, конечно, – уверенно перебил даритель рассуждения носильщиков.

– Тогда решайся.

Другого варианта не было – согласился. Очень уж хотелось подарить плиту храму. Взвалили мужички плиту её владельцу на спину. Даритель опасался – раздавит груз, оказалось вполне по силам ноша. Донёс плиту, осторожно опустил на землю, разогнулся, собираясь рассчитаться с мужичками, вручить честно заработанные пол алтына, а кроме этого поблагодарить добрым словом, да никого рядом с собой не обнаружил. Как испарились грузчики-носильщики.

– Если делаешь во славу Божью, – сказал в заключение владыка, – на подмогу не только люди, ангелы приходят.

Как уже говорилось, беседа сия происходила у владыки дома. Памятной получилась не только разговором об ангелах, помогающим, кто во славу Божью старается. Началась встреча с того, что батюшка с монахиней принесли в дар митрополиту старинную икону – святителя Феодосия Черниговского, небесного покровителя владыки. Икону месяца за два до этого прихожанка батюшке вручила. Крепкая старуха, которую товарки называли Аганей. По паспорту значилась Авдотьей. Была из спецпоселенцев, работала в войну на лесоповале. Образ святителя Феодосия не с Кулая вывезла Аганя, в Васиссе на чердаке нашла.

– Внук нашёл, – рассказывала Аганя. – Взялся чердак от хлама освободить и наткнулся. От прежних хозяев дома осталась икона.

Была Агяня далека от веры и прямолинейной. Раза два постояла на литургии, потом спрашивает батюшку, голос громкий:

– А чё это всегда одно по одному?

Ей требовалось разнообразие в службе. И не только ей. Ещё и стоять на ногах бабушки категорически не хотели поначалу. Рассядутся на лавочках, будто в клуб пришли концерт смотреть. Батюшке пришлось провести жёсткую разъяснительную работу.

Что касается иконы, образ был в хорошем состоянии, а вот киот обветшал, батюшка новый заказал. Решили с монахиней принести в дар владыке.

По Омску потом слух прошёл: владыка перед отцом Андреем на коленях стоял за его труды на Кулае. Слухи имеют свойство обрастать по мере распространения новыми подробностями. На колени преосвященный действительно встал в шаге от батюшки, но не перед ним.

– Это вам, владыка, подарок на день рождения от нашего прихода, – сказал отец Андрей, вручая икону.

Родился владыка в Рождество Христово – седьмого января, батюшка с монахиней приехали в Омск числа десятого.

Владыка расплылся в улыбке, увидев образ Феодосия Черниговского, встал перед ним на колени, припал губами к иконе.

За трапезой они в тот раз сидели долго, владыка угощал вином, а потом вдруг запел «Вечерний звон», монахиня подхватила, батюшка не сразу попал в ноты, но к концу песни исправился, хорошее получилось трио.

– Спаси вас Господи, – скажет владыка на прощание, – уважили образом Феодосия Черниговского. Редкого письма. Как он в ваш Васисс попал? Поди, мои земляки с нэньки Украины привезли.

Гвозди на Яглах

Рыбалка на Кулае – сказка. И не только уловом. Сидит батюшка на берегу с удочкой, следит за поплавком, красной стрелкой стоящим на воде. А тишина, кажется, слышно дуновение от крыльев бабочки, что садится на поплавок. Вторая бабочка рыбаку на плечо невесомо опустилась. Батюшка глаз скосит на гостью. Крылья, у неё замысловатым узором расписаны и чуть подрагивают. Красота этим не заканчивается, картину рыбной ловли дополнили ещё одни обладатели крыльев, эти повесомее бабочек – утки. Тем не менее ведут себя также пристойно, без лишних звуков сели на воду. Понимают, человек не просто поглазеть пришёл – занят делом, добывает рыбу на прокорм. Но как всегда найдётся тот, кому наплевать на других, лягушка откуда-то припрыгала к кромке воды. По всему видно – поболтать пришла. Но форс держит. Батюшка спросит:

– Ну что лягуха-квакуха? Наскучило в болоте сидеть? Почесать язык пришла?

Лягушка только этого и ждёт. Обязательно квакнет в ответ тоном: пришла и пришла, ты не указ, где мне сидеть, в болоте или здесь. Вроде ноль внимания, на воду смотрит, никакого интереса к происходящему. Стоит батюшке что-то сказать, не промолчит – квакнет.

Бурундук высунется, батюшка лёгким свистом поприветствует зверька, тот, в отличие от жабы трусоватый, скроется и тут же из-за другого укрытия мордочку высунет.

Где ещё такое соседство найдёшь? Есть фото – монахиня снимала – батюшка на берегу с удочкой, на голове от комаров бандана, и бабочка на лбу тигрового раскраса!

Лягушка поговорит и упрыгает. Знает себе цену. Зато бурундук опять выглянет. Не даёт ему покоя новое явление на родном берегу. Каждый день одно и то же, вдруг прямоходящее животное.

Рыба практически на пустой крючок клюёт. Да ещё какая! Краснопёрка граммов по сто. Или окунь, полосатый красавец. Этого и на двести граммов можно запросто поймать.

– Какие на Кулае сладкие окуни, – делиться рыбацкими впечатлениями монахиня, – нигде таких не ловила! И что меня там поразило, я-то считала, тайга не смолкает от птичьего гомона, заливаются птахи вдали от человечьего жилья. Наоборот, ни звука. Только в другой раз ворон как даст. Щелчок как выстрел разлетится на всю округу. Самого редко увидишь, разве случайно попадётся в поле зрения – высоко-высоко на ветке сидит. А чернущий. Батюшке говорю: «Такое ощущение, затишье перед бурей. Зверьё где-то рядом с вилками и ножами сидит, выжидает, кто первым накинется на приезжих, начнёт трапезу». Батюшка смеётся: «У тебя одно на уме, как бы тебя не скушали!» Как же не будешь думать, когда в Васиссе любой разговор о Кулае обязательно выходит на тему медведей и волков. Сидим в избушке, мышь в углу зашебуршит, я кричу: «Батюшка, зверь какой-то!». – «Ага, – говорит, – сейчас выйдем за порог, а там волк зубами щёлкает».

В тот раз целью заброса по воздуху были Яглы. Ещё более дикое место, чем Нижний Кулай. Называли его медвежьим углом, волчьей падью. Охотники васисские, само собой, знали о Яглах, но они народ себе на уме, не распространялись. Не хотели видеть чужаков в своих угодьях.

О Яглах батюшка узнал, благодаря директору лесхоза Вениамину Петровичу. Директор к батюшке благоволил, познакомил с дедом. Лет семидесяти пяти, с большой, заросшей густым волосом головой. Тот долгое время работал диспетчером вертолетчиков на аэродроме в Васиссе. Дедок сказал, что если ехать дальше от Нижнего Кулая по старому зимнику, наткнёшься на поселение. Место примерно указал.

Батюшка с первого захода безрезультатно съездил на «бронике-истребителе», не нашёл. Помог внук одной прихожанки. Молодой мужчина, поехал с батюшкой и показал Яглы. Угол медвежий, но и людей заносило. Зимник в стародавние времена пробросили, неуёмные геологи-разведчики глаз положили на таёжно-болотный пятачок, вышку поставили, норовя что-нибудь полезное в земле найти. Ни до чего не добурились, интерес потеряли, вышку забросили. Металлоискатели XXI века пронюхали про неё. Не те бомжеватые, что по свалкам дырявые тазы собирают, серьёзные – с мощной техникой. Старый зимник они расчистили и возили по нему трубы, оставшиеся от геологов.

Так батюшка открыл для себя местоположение ещё одного спецпосёлка. В пятидесятые-шестидесятые годы находилась на его территории охотничья база или даже контора. От неё расходились охотники по своим угодьям. База название громкое, просторная избушка и все производственные площади. По-разному говорили. Одни утверждали, строение относилось к комендатуре спецпоселения, его охотники приспособили под свои нужды. Другие – нет, специально соорудили.

Батюшка упросил летом вертолётчиков забросить в Яглы. Разведал место и пришёл к выводу: скит надо ставить в Яглах. Нижний Кулай обезобразили карьером. Могут и сюда добраться. Яглы на бугре стояли, из него супеси много наковырять можно. Если он успеет раньше поставить скит, гладишь, не посмеют пускать экскаваторы с тракторами на монашеское поселение.

Для начала решил водрузить Поклонный крест. Говорили, должно быть на Яглах кладбище, батюшка его не нашёл. Место для Креста наметил на краю поляны, на которой стояли когда-то Яглы. Хорошо читалась бывшая деревенская улица. Никаких строений не сохранилось, деревья не росли, пустое пространство, покрытое травой, но стоило присмотреться, вставала картина, где были расположены дома с огородами. Был случай, батюшка едва в погреб или подполье не угодил. Пошёл вдоль улице да в траве не туда ступил и ухнул вниз. За деревней бежал в овраг ручей. Хорошее место, высокое.

С Поклонным крестом батюшка тянуть не стал. Вениамин Петрович посоветовал делать листвяжный, помог с лиственницей. Получился отличный крест. Батюшка собрал его в Васиссе, разобрал и на вертолете доставил в Яглы. Полетели с монахиней. Инструмент взял – топор, лопаты и так далее. А гвозди забыл. Надёжные приготовил – двухсотку. Такой вобьёшь – навечно. Чопики смастерил – шляпку гвоздя утопить, сверху чопиками закрыть, вода попадать не будет, ржа раньше времени не начнётся. Всё предусмотрел. На крест для долговечности покрытие нанёс. А гвоздей, все сумки обшарил, как прибыли на Яглы, нет.

Батюшка не отчаялся.

– Пошли в избушку за гвоздями, – сказал монахине.

До избушки прилично, метров восемьсот под гору, обратно – соответственно в гору. Склон крутой.

– Я не пойду, – отказалась монахиня.

– Хорошо, оставайся, – безропотно согласился батюшка.

Так даже лучше, монахиня с её весом и астмой идти будет долго. Но монахиня тут же передумала:

– Ой, не останусь, а если медведь? Вы, батюшка, сами говорили – медвежий угол.

Батюшка достал из сумки две пустые пластиковые бутылки-полторашки, под воду прихватил из Васисса:

– Хлопай ими. Медведь шума не любит, не подойдёт!

Монахиня со всем силы ударила бутылкой о бутылку, ёмкости от соприкосновения издали резкий хлопок, который выстрелом разлетелся по всей поляне и ушёл в окружающий лес пугать зверьё. Матушка повеселела:

– Как из ружья!

– Стреляй почаще! – подбодрил батюшка и быстро зашагал к избушке.

За спиной раздалась автоматная очередь.

Неподалёку от избушки бил ключ. Вода ледяная, вкусная. Батюшка напился, омыл лицо и с коротким: «Господи, благослови», – принялся за поиски. Поругал себя: как так – неделю готовиться к экспедиции и гвозди забыть. Список составил, гвозди на первом месте после инструмента стояли. Сосед принёс с десяток в старой брезентовой верхонке, рука помнила тяжесть толстого пучка. Чтобы не забыть, батюшка, проводив до калитки соседа, сразу понёс гвозди к сумке. Получается, что-то отвлекло по дороге, гвозди куда-то положил, но посчитал перед отправкой на Яглы – они в сумке.

Открыл избушку. Пахнуло затхлостью. Если кого и заносило суда, не менее полугода назад, зимой. Обыскал все углы, обшарил все полки. Люди основательные пользовались избушкой. Три фляги стояли на нарах с сухарями, крупами… Крышки замотаны проволокой на случай медведя. На полке стояла литровая банка с солью, в полиэтиленовом мешочке спички. Это если человеку сразу надо печь растопить. А ещё спички были во флягах. Даже десятилитровая канистра с бензином имелась. Снаружи из стены торчали четыре скобы, к ним была привязана. Гвоздей не нашёл.

Батюшка полез под крышу. Односкатную положили не прямо на потолок, подняли, получилось что-то вроде низкого чердака. Там хранились капканы, кроме них батюшка нашёл лом, ножовку, завёрнутую в промасленную тряпку, две большие кованные скобы, топор-колун без рукоятки. «Колун, наверное, от спецпоселенцев, – подумал батюшка, разглядывая находку. На лезвии стояло клеймо изготовителя и оттиснуты цифры – 1940. Довоенного выпуска. И, о радость, – ржавые, кривые гвозди. Нужной длинны. Вспомнил, на всю жизнь врезалось в память, дядя двоюродный говорил ему, тогда ещё молодому парню: «Андрюха, если гвоздь погнутый найдёшь у себя в хозяйстве и куда подальше выкинешь, знай, уважать тебя перестану».

Батюшка пересчитал гвозди. Даже на один больше, чем надо.

Монахиня повеселела, когда извлекла из бутылок звук выстрела, батюшка не меньше обрадовался находке кривых гвоздей. Он уже думал о худшем, придётся детали креста под крышу избушки засунуть до следующего приезда. Везти обратно в Васисс из-за отсутствия гвоздей – смех и позор. На поляне оставлять нерационально. Место пустынное, а всё одно заносит людей.

Ржавые гвозди батюшка тут же на камне обухом топора выпрямил и заторопился пускать находку в дело.

Чуть поднялся на бугор, как услышал стрельбу бутылочными очередями. Монахиня без устали колотила бутылками, при этом громко озвучивала антирекламу:

– Миша, я не вкусная!

Потом запела тропарь Кресту: «Спаси, Господи, люди Твоя…»

Когда батюшка взошёл на бугор, увидел живописную картину: среди высокой травы монахиня в апостольнике, поверх его сетка от мошки и других кровососущих, в руках полторашки, которыми то и дело «стреляет». А ещё кричит, на тот случай, если медведя не испугают «выстрелы», объявляет, что она неаппетитная.

Батюшка, желая успокоить монахиню, крикнул издалека:

– Монахиня Евдокия, я уже пришёл!

Но слух монахини притупился от шума, ею производимого. Никак не отреагировала на призыв батюшки, продолжала настойчиво повторять, что она не вкусная.

– Ты всю живность уже распугала, – сказал батюшка, подойдя вплотную, – она по болотам разбежалась, сидит, не знает, как жить дальше от такой канонады! Партии зелёных на тебя нет!

Монахиня увидела отца Андрея и расплакалась. Горькими слезами залилась:

– Ну, вас батюшка! Сколько можно ждать?! Я уже всё передумала!

– Думай, не думай, – сказал батюшка, – надо крест ставить.

Собрали его, яму батюшка выкопал, поставили Поклонный крест. Всё получилось на пять баллов.

– Может, промыслительно, батюшка, что вы гвозди забыли, – предположила монахиня, – гвозди, скорее всего, от спецпоселенцев остались, получилось – и они вложили свою лепту в Крест!

Батюшка отошёл от Креста, посмотрел со стороны.

– Здесь ставим скит, – ещё раз утвердился в своём в решении. – Отличное место.

Разжёг кадило. Отслужили молебен.

Самое забавное в этой истории – вернувшись в Васисс, батюшка обнаружил верхонку с гвоздями в кармашке одной из сумок.

– Даже не знаю, что сказать? – сокрушался, – Все сумки на два ряда проверил. Чудеса да и только…

По звёздному небу

В ту экспедицию, когда с гвоздями казус случился, много интересного произошло. Поклонный крест поставили, поужинали, солнышко скрылось, батюшка стал готовиться к ночлегу. Для себя поставил палатку рядом с избушкой, посчитал – в избушке монахине комфортнее, да и медведей с волками боиться.

Монахиня спать в избушке отказалась:

– Буду в палатке.

Логика женская. Когда батюшка собрался за гвоздями, медведя испугалась, в избушке – мышей. Предпочла спать в палатке за стенами жилья. В избушке многое не приглянулось – сыро, запах затхлый, и опасения обуяли – уснёт, а мышь с потолка на лицо свалится. Богатое воображение монахини нарисовала пикирующих мышей. Батюшка на Кулае мог спать в любом месте, таёжный воздух, таёжная работа служили отличным снотворным, хоть в палатке ему над ухом из пушки стреляй – не разбудишь, хоть в избушке.

Рядом с палаткой торчал трухлявый пень. Монахиня потребовала расколотить, вдруг змея в нём затаится. Батюшка обухом топора разделался с потенциальным серпентарием, по всей поляне гнилушки раскидал. Все пожелания монахини выполнил. Пошёл спать в избушку. Но монахине и в палатке не спалось. Ночью вылезла наружу. Темень, хоть глаз коли. Неба не видать, избушки не видать, леса не видать, но чудо – вся поляна светится. Плотная чернота, а под ногами все мерцает. Будто на звёздном небе стоит. Ребячий восторг обуял. Давай огоньки собирать… Чуть батюшку до инфаркта не довела, восторженным возгласом:

– Батюшка, фонарик!

Не один раз говорилось в нашем повествовании: Бог монахиню знатным голосом одарил. Батюшка подскочил спросонья с нар, понять ничего не может, медведь или кто напал на монахиню, которая кричит во всё горло. Фонарик-то зачем, масть медведя разглядывать? Пошарил в темноте по столу, фонарик схватил, нож охотничий попался под руку, тоже взял. Не помешает. Выстрелом вылетел за порог, в левой руке – фонарик, в правой – нож…

– Батюшка, что это светится? – монахиня встретила восторженным вопросом.

– Так это гнилушки, – разочаровал её батюшка. – Кричать-то зачем так инфарктно?

Монахиня не услышала недовольство в голосе батюшки. Она была очарована картиной мерцающей поляны перед собой.

– Так космонавты ходят по звездному небу! – сказала и пошла по поляне.

Батюшка выключил фонарик, обнаружил, что рука его, вооружённая ножом, всё ещё занесена для атаки на медведя, опустил. И сам залюбовался «звёздным небом» под ногами.

– Кулайский космос! – произнёс в темноту батюшка.

– Ага, – ответила из темноты монахиня.

Кулайская аномалия

Батюшка считает, Яглы – это остров на острове. Болота кругом. Проход, конечно, должен быть – ведь ходили с Яглов, ездили в Нижний Кулай. Но никто ничего сказать не мог. Кладбище тоже так и не отыскал. Не могли хоронить в Нижнем Кулае, далеко. Но и рядом с посёлком ничего похожего на кладбище. В Васиссе у кого ни спрашивал, пожимали плечами. Никого старожилов не осталось. В приезд, когда ставили Поклонный крест, батюшка один день отвёл на изучение окрестностей Яглов. Заблудился так, что часа четыре искал дорогу к избушке.

Потерять направление в тайге городскому человеку легче лёгкого. Что тайга, у батюшки был случай в Нижнем Кулае вдвоём с монахиней, если не в трёх соснах заблудились, то около этого. Сколько может расти тех самых сосен на площади в два футбольных поля… В таком лесу заблудились. Договорился батюшка с вертолётчиками, их начальство всегда шло навстречу. Уважали отца Андрея за решимость, нацеленность на Кулай. Человек, если он человек (не важно – верующий в Бога или нет), чувствует сердцем: брошенные кладбища, могилы без крестов – это не по-людски. Каждый, связанный с Васиссом, знал о Кулае, его печальном прошлом. Кому-то Кулай был интересен сугубо с практической стороны – взять от него лес, зверя, ягоду, но были и такие, у кого тревожно отзывалось сердце при упоминании об этом месте.

В тот раз прилетели в Нижний Кулай под вечер. Не успели расположиться в избушке, монахиня засобиралась к реке. Стоит в её присутствии сыронизировать по поводу слабости к рыбной ловле, непременно вспомнит святого Симеона Верхотурского, которого даже на иконах с удочкой. Дескать, если уж святой праведный Симеон позволял себе с удочкой посидеть, рыбки на прокорм половить, что уж нам многогрешным чураться этого.

Рыбачили на стрелке, Нижний Кулай впадает в Ягыл-Ях, на месте слияния омуты уловистые. В две удочки натаскали окуней. Симеон Верхотурский лишнюю рыбу не ловил, и они не стали. В предвкушении вкусной ушицы направились к избушке. И заблудились. Идут-идут, нет избушки. Сколько раз этим путём следовали, никаких аномалий… Ладно, один потянул не в ту сторону, оба весело шагали в ложном направлении. Друг на друга посмотрели, посмеялись над собой – прицел у обоих сбился. Самое правильное в его отладке – вернуться на исходную позицию. К реке вышли, уточнили курс… И снова мимо цели. Да что ты будешь делать? Смешно сказать, идти всего ничего, пятьдесят метров с небольшим. Раз промазали, другой… Отец Андрей весь на взводе, куда избушка могла деться? Как в тартарары провалилась…

– Не можем взять в толк, – рассказывал он, – вправо или влево забираем. Я до этого всё исходил в районе избушки, считал, знаю этот кусок тайги, как свои пять пальцев, и вдруг… Монахиня, которая всего боится, годом раньше одна с удочками ходила к реке. И вот – здрасьте, тыкаемся, как слепые котята, будто в первый раз…

Пока безуспешно пытались решить навигационную задачу, на небо тучки набежали. Август не июнь, день короче, того и гляди, придётся оставить хождения меж берёз и сосен до утра. По темноте лучше всего сидеть на одном месте и молиться, чтобы никакой зверь не вышел. Ни спичек с собой, ни фонарика. Зачем, спрашивается, фонариком светить среди белого дня? Поплавок и так видно.

– Давай-ка, – предложил батюшка, – пока не стемнело, сделаем так, ты в одну сторону идёшь, я в другую, и перекликаемся.

Не прошло пяти минут, на весь Кулай раздался счастливый крик монахини:

– Нашла!

Батюшка ринулся на голос, а обнаружив избушку, первым делом вбежал в неё, схватил топор и начал просеку делать к реке. Принялся мелкую поросль вырубать, делать проход, при наличии которого заблудиться невозможно. В результате его стараний, стало как в парке культуры и отдыха – слепой дорогу отыщет.

Во время той экспедиции батюшка окончательно утвердился в мысли ставить скит в другом месте. Перекопанный Нижний Кулай наводил на грустные мысли, перспектива жить в дикой тайге на краю свежевырытого карьера, на узенькой полоске, которую обещал оставить «прокурор из Москвы», не прельщала.

Потом пришла идея скита в Яглах. Матушке место тоже понравилось. Они установили Поклонный крест, скоротали ночь в походных условиях, монахиня не хуже космонавта походила по звёздному небу, утром отслужили у Креста обедницу, потом – панихиду.

– Мы тогда на три дня прилетали, – с удовольствием вспоминает батюшка приключения той экспедиции. – Поклонный крест поставить и разведку окрестностей провести, надеялся кладбище найти, и вообще хотелось посмотреть, что за тайга в округе. От Креста до избушки метров восемьсот. Спускаешься с горки, и вот она стоит родная. Рядом речка бежит. Строили так, чтобы за водой далеко не ходить. От избушки до Креста дорога всё время на подъём. Кладбища я не нашёл, ещё и заблудился, часа четыре блукал. Слава Богу, вышел. Матушка уже паниковать начала, нет меня и нет. Места вокруг Яглов интересные. По настоящему дикие. Только охотники туда зимой добираются, летом – никого.

В день отлёта мы вещи загодя собрали. Четыре сумки, топор, пила, две лопаты, палатка. Контрольное время прибытия вертолёта – четырнадцать часов, ноль-ноль минут. В тринадцать ноль-ноль мы сумки собрали. Монахиня говорит:

– Пойдёмте, батюшка потихонечку. Дорога в гору, лучше по ней не торопясь двигаться, а то начну задыхаться.

Только она это проговорила – шум вертолета. Откуда – рано же! Но мы хватаем сумки, бежим. А гора. До половины склона добежали, монахиня не может больше – астматик, не хватает ей воздуха я выдохся. Сумки бросил, порысил налегке, только бы вертолётчикам дать знать – мы живы-здоровы, готовы к посадке на винтокрыл! От Креста, где они приземлились, не видать взбирающихся в гору. Не успел подняться, слышу, вертолёт взлетел.

Дотащились мы с сумками до Креста, настроение на нуле. Была надежда – вдруг вернётся, знают: сами мы никуда уйти не можем. Из еды остались две упаковки лапши «Ролтон», банка «Сайры» и семилитровое ведёрко солёной рыбы. Условно солёной, пока по тайге шастал, монахиня наловила и засолила. На Яглах тоже рыбалка хорошая. Сказать, я запаниковал – с голоду помрём, нет. В избушке охотничьи запасы имелись. И всё же весёлого мало. И солнце разошлось – давит жарой. Место открытое – ни деревца, ни тенёчка. Взял лопаты, воткнул в землю в качестве столбиков, накинул покрывало, тенёк для монахини смастерил. Она умостилась под сенью и на небо посматривает на предмет вертолёта. Ничего хорошего не дождалась, а тучу принесло, с дождиком.

– Пошли, – говорю – в избушку.

– А вдруг прилетит.

– После дождика в четверг?

– Не, в четверг не пойдёт, – не согласилась монахиня на такое расписание полётов, – сегодня пятница, завтра у нас всенощное бдение с полиелеем. Бабушки помазание любят.

– Будем здесь служить.

– Здесь не хочу!

Делать нечего, надо ставить палатку. Переждали в ней дождик. А там уже и сумерки опустились, с ними холод пришёл. Нешуточно, надо сказать, похолодало, пришло здоровое желание растопить печурку. По темноте в избушку не пойдёшь. Монахиня предлагает:

– А если свечами греть палатку. Свечи большие, мы сразу несколько зажжём.

Одну зажгли, вторую, быстро убедились эффект нулевой. Как ещё палатку не прожгли. Новенька палатка… Но закоптили. Потом-то узнали, температура в ту ночь опускалась до минус двух градусов в Васиссе, на Яглах, скорее всего, и того больше – все четыре.

Монахиня не могла не спросить:

– Медведь не заявиться к нам непрошенным гостем?

Я и сам не исключал подобного развития событий. Палатка не избушка, тряпичные стены плохая защита. Не стал пугать монахиню информацией, что поблизости проходит водопойная тропа, зверьё к речке ходит. Накануне на берегу наткнулся на медвежий след. И лосиный тут же. Причём топтыгин серьёзный, лапищи пятьдесят последнего размера. И не потому, что у страха глаза велики, к тому времени медвежий след много раз встречал, есть с чем сравнивать. И волк у речки прошёлся, тоже испить водицы наведывался. Перед моим броском в тайгу дождик прошёл, после него волчий след чётко отпечатался. Думаю, дай-ка замерю. Кулак в ямку сунул, весь уместился, а ещё когти. Волк до восьмидесяти килограммов доходит. Похоже, в окрестностях избушки на Яглах бройлерный экземпляр живёт.

– Да кому мы нужны, – сказал бодрым голосом, успокаивая монахиню и себя. – Звери сейчас запитаные.

– Это хорошо, что не голодные! – согласилась монахиня. – Очень хорошо!

Кстати мужчина на «Волге», которого я зимой сопровождал на Кулай, рассказывал: бабушка, дед и отец жили в Яглах, потом перебрались в Нижний Кулай. Проронил мечтательно: «Эх, в Яглах бы поохотится». Ему отец рассказывал: так, как в Яглах, он нигде больше не охотился. А всю жизнь с ружьём не расставался. Бил в районе Яглов лосей, на медведя ходил, соболя брал, про зайцев и говорить нечего, волков стрелял.

Еле-еле ту ночь высидели мы в палатке. Намучались, утром солнышко выглянуло, теплом повеяло, ночные страхи улетучились – жить можно. Монахиня завернулась в спальник, на солнышке пригрелась. У меня под ложечкой засосало, желудок зазвонил: пора завтраком повеселить его. Вечером мы консервами поужинали, банку «сайры» без хлеба умяли, один «Ролтон» остался. Неподалёку от Креста лесок, пошёл туда, сучьев насобирал, воду на костерке вскипятил, заварил лапшу, подхожу к монахине, а она рыбину из ведёрка достала, накануне посоленную, и с аппетитом наворачивает.

– Ты что, – говорю, – просолиться не успела!

– Отличная, лучше не надо с голодухи!

И довольная. Отогрелась после жуткой ночи, подкормилась. А тут ещё я с лапшой веселья добавил.

Лапшу вертолёт не дал употребить, только прицелились в «ролтон» вилками, винт загремел над головой. Оказывается, в Васиссе бучу подняли – священник с монахиней пропали на Кулае. ЧП местного масштаба. Начальник вертолётчиков извинялся потом передо мной, а летунам дал взбучку: десяти минут не подождали – не покричали, не поискали, круг не сделали над Яглами…

Приехали мы домой, смотрю на часы – ровно минута в минуту на час отстают. Сразу вспомнился Нижний Кулай.

Там впервые столкнулся с подобным. Тогда электронные носил. Ровно на час отстали. Преспокойненько собираемся с монахиней, куда торопиться – времени вагон. Слышим вертолёт. В Нижнем Кулае проще, не надо совершать марш-бросок, избушка недалеко от посадочной площадки.

– Что так рано? – спрашиваю вертолётчиков.

– Как рано? Может на пять минут всего!

И называет время. Мои часы, а носил электронные, ровно на час другое время показывают. Я их тут же на берёзу повесил, взамен купил механические. Считал, шестерёнки, колёсики не подведут, заводи вовремя и милое дело. С ними случилась кулайская аномалия на Яглах, на тот же час отстали от вертолёта. Пришлись и с ними расстаться – в детский дом отдал, детям на Кулай не летать.

***

Читая газеты, документы

Группу беглых, среди которых была и семья Кучер, проводник через болота провёл удачно. А потом их перехватила охрана. На обратной дороге некоторых беглецов пришлось нести на носилках – конвойные прикладов не пожалели. «Комендантом Шевченко было. Ох, и добрая сатана. Мог конём стоптать, мог нагайкой полоснуть. А уж беглого мог до смерти забить. Что ему? Кулака, как собаку, убьёшь – ничего не будет» (из воспоминаний Н.П. Неупокоевой). Рассказывает А.О. Обухова: «Одного парня к кобыле привязали и галопом её гоняли. Видать, из беглых он был».

«Там, за болотом…» «Молодой сибиряк», 22 октября 1990 года, № 44

Подранок

Монахиня Евдокия отправилась на пару недель из Васисса в родную обитель, Ачаирский монастырь. В Омск заехала, маму проведала, лекарством запаслась. В монастыре на трапезе смотрит, все лица те же, кроме одного, с краю сидит наголо постриженная девчонка. Никакого ёршика, абсолютно наголо. Кто? Откуда? История невесёлая. Мать привезла к воротам монастыря с полупустой сумкой и оставила. В прежние времена младенцев женским монастырям подкидывали, здесь семнадцатилетнюю девчонку. Высокая, худенькая, прозрачная, в чём только душа держится. В сказке «Морозко» родной отец отвёз дочь в лесную глушь на радость мачехе, Любу-Любашу мать родная подальше от отчима увезла. Другие времена, другие сказки.

Семнадцать лет, но дитё дитём. И фигурой – щупленькая, и глаза растерянные, подранок и подранок. Прислониться в монастыре не к кому, монахини все возрастные. Матушка поговорила с Любашей, поспрашивала о житье-бытье с родной мамой и чужим дядей. Личности, что один, что другая – мутные. В свою очередь монахиня рассказала про Васисс, Кулай, отца Андрея. Любаша запросилась:

– Матушка, возьмите с собой. Я всё умею, в тягость не буду! Готовить, печь топить…

Монахиня подумала: почему бы и нет, в монастыре некому с ней возиться, некому отогреть. Позвонила батюшке Андрею, тот разрешил.

Дело происходило морозной зимой, других в Васиссе при отце Андрее не наблюдалось. Монахиня с батюшкой несли в церкви послушание истопников. При передаче здания церкви имело оно центральное отопление. Время наше оптимизационное. Чаще почему-то прогресс боком выходит для оптимизируемых. Васисской церкви точно не повезло – отрезали от котельной. По лени или по деревенской расчётливости, предполагая возможность такого поворота событий, печь не развалили в своё время, стояла в углу. Дров матушка с батюшкой при помощи «броника-истребителя» наготовили достаточно и назначили себе послушание истопников. Наёмному работнику (и не один кочегар нужен) деньги платить надо, а где их взять?

В литейном цехе производство безостановочное, у церковной печки аналогичное расписание трудовой повинности. Морозы Васисс стороной не обходили, любили в гости заглянуть и не на пару деньков – гостить, так гостить! Случались дни – градусника не хватало для предоставления объективной информации о температурном режиме. Красный столбик съёживался до предела, его и дальше морозы заставляли ужиматься, да некуда – шкала с цифрами упиралась в донышко.

Батюшка печь модернизировал, поставил котёл, к чугунным радиаторам отопления подключил, давая возможность теплу равномерно распространяться по храму, создавать прихожанам комфортные условия для молитвы, дабы не жались к обогревателю. Зато истопнику в холод приходилось жить рядом с топкой. Батюшка методом проб установил оптимальный производственный график: в морозы каждые четыре часа печь надлежало чистить, загружать дровами и засыпать новой порцией угля. Ночные часы не исключение. Дай слабину – система отопления окажется под угрозой катастрофической разморозки. Зимой батюшка и монахиня жили по строгому распорядку. В узловые моменты верещал будильник. К примеру, в восемь вечера монахиня Евдокия раскочегарит отопительный агрегат до устойчивого пламени и ровного гула в топке, после чего со спокойной душой следует домой. В двенадцать ночи батюшка открывает церковь, шурует кочергой, выгребает золу, закладывает дрова… В четыре ночи будильник монахини играет подъём, в восемь утра – батюшкин. Так изо дня в день, из ночи в ночь. А куда из подводной лодки денешься.

Четвероногие друзья

В тёмное время суток кроме всего прочего имелось ещё одно неудобство, даже беда – собаки. Казалось бы, собака ночью должна сторожить дом, исполнять основную свою функцию, в нашем селе с точностью до наоборот – хозяева вечером выпроваживали четвероногих охранников за ворота. Сугубо из практических соображений: глядишь, пёс на стороне подкормится, да и нагадит под чужим забором, а не в своём дворе. Собаки, как известно, не лишены чувства коллективизма, ночь не мешала им удовлетворять потребность в собачьем социуме, сбивались в стаи. Безобидностью эти компании не страдали, не позволяя жителям Васисса беспечно шататься по ночным улицам.

Батюшка с монахиней жили в разных частях деревни, четвероногие друзья в батюшкином околотке отличались задиристостью. Симпатий к батюшке не испытывали, наблюдалась взаимная неприязнь. Псы никак не могли согласиться с фактом ночных батюшкиных бдений с проходами по их территории. Считали себя на ней полноправными хозяевами, батюшка, выходя за калитку, брал черенок от лопаты, не один сломал, защищаясь от псов. Пытался в светлое время суток взывать к совести хозяев: почему не на привязи подопечные? Ответ был убийственно логичным. С невинными глазами владельцы повторяли, как под копирку: шельмец с ошейника сорвался и через забор, а попробуй догони. Что, мол, тут поделаешь, свой ум не вставишь.

Ночное батюшкино противостояние происходило с переменным успехом, не только черенки ломались о хребты псов, батюшка тоже нёс потери. Однажды, заторопившись к остывающей печи, забыл вооружиться. Вспомнил о своей оплошности, завидев приближающуюся свору. Ни палки поблизости не обнаружил, ни кирпича. В стае, как водится, вожак-заводила. Сам ярится и других распаляет. Оскалившись, подскочит, зарычит, батюшка замахнётся: «Ну-ка, пошёл отсюда!» Тот отскочит и снова скалится, наступает. Остальные не менее воинственно настроены. Собаки не совсем дикие, а всё одно зверь есть зверь, только силу понимает, слабины давать нельзя. Без палки одну оружие – кулак. Отец Андрей улучшил момент, двинул кулаком в морду заводиле. Метко получилось – в нос угодил. Куда ярость девалась, пёс издал жалостный звук, заскулил, прижав хвост, компаньоны не бросились на защиту главаря. Лишь самая мелкая шавка пошла ва-банк, цапнула за ногу.

– И ведь не в сапог вцепилась! – рассказывал батюшка, – в мышцу. До мяса прокусила… Брюки ладно, понятно, не в новых к печке ходил, но кровь потекла. Пошёл к фельдшеру, укол от бешенства поставил. Монахине рассказываю наутро, ей весело, смеётся: батюшка, укол надо было псу ставить. Юмористка. А потом сама угодила в переплёт.

У монахини на её краю деревни собак вольного ночного выгула меньше водилось. Второй плюс – ладила с ними. Жила в соседях у немки Риты. Та раза два в месяц моталась на день-другой к дочери в Мартюши, всякий раз просила матушку за скотиной посмотреть, Рекса покормить. Рекс дворовой масти, и всё же кровь лайки в нём преобладала. Шерсть округлой пушистости, хвостик колечком. Рита кормёжкой собаку не баловала, кусок хлеба бросит, и будь доволен. Монахиня в детстве собачница была, эрдельтерьер жил у них. Рекса стала подкармливать, супчиком из своего рациона баловала, собачий корм покупала, чего он отродясь не знал. Как же не симпатизировать такой соседке. У Риты Рекс тоже по ночам «срывался с ошейника». На радость монахини – Рекс верным оруженосцем провожал её до церкви. Сядет у крыльца хибарки монахини и ждёт, когда на горячую смену идти. Монахиня за верность специально приготовленной косточкой одарит, собачьего корма вынесет. Рекс проводит до церкви и ждёт, не убегает, пока с печкой благодетельница воюет. С Рексом матушка Евдокия была спокойна – посторонние собаки не покушались на её жизнь.

В ту ночь Рита как назло забыла предоставить Рексу возможность «сорваться с ошейника», он остался дома на цепи.

Через дом от монахини жили Гришины, к ним кум из Петровки приехал и пса, на горе монахини, прихватил погостить в Васиссе. Само собой, на ночь на цепь садить не стал. Монахиня вышла за калитку, он тут как тут и отнюдь не с дружескими намерениями. Рекс загавкал со своего двора, а что толку, чужак не испугался лая. Монахине ничего не оставалось, как вернуться к себе и вооружиться лопатой для снегоочистительных работ. Была полна решимости проучить залётного, местных хоть отбавляй, ещё и пришлый пытается свои законы устанавливать. Чужак оказался не из робких, лопата его не испугала, первым бросился в атаку. Монахиня замахнуться не успела, как пёс повис на ней. Мама подарила монахине нутриевую шубу, дабы чадо не замёрзло на северах, шуба приняла на себя первый удар. Пёс не из мелких шавок, свалил монахиню в сугроб. Да так ловко провёл собачий приём, что монахиня придавила собой лопату. Нечем огреть агрессора, защищая себя и мамин подарок. Плюс к шубе пострадал сапог, монахиня попыталась ногой достать обидчика, на что он тут же замкнул капкан зубов на голяшке сапога…

В голове вспыхнуло красным сигналом тревоги: если также крепко в горло вцепиться, придётся батюшке отпевать монахиню Евдокию. Ни шуба, ни сапоги больше не понадобятся. Матушка вовремя вспомнила ещё об одном оружии – голосе. Поверженная в сугроб, закричала, что было мочи:

– Помогите!

Хозяин пса услышал душераздирающий вопль. Кромешная ночь, тишина, и крик на всю деревню. Он как почувствовал, его собака повинна в воззвании о помощи, выскочил на крыльцо, свистнул разбойничьим посвистом, пёс разжал зубы и поспешно удрал, делая вид, что он ни при чём.

Угар

Приехали монахиня Евдокия с Любой в Васисс, а через пару дней Никольские морозы грянули, мобилизовали истопников (батюшку с монахиней) на несение вахты у церковной печки. Монахине пришла идея: зачем туда-сюда бегать, с собаками воевать, недосыпать, когда в церкви можно расположиться. Батюшка с удовольствием благословил на этот вариант. Он топит печь днём, монахиня с Любой ночью. Всем хорошо, деревенским собакам тоже – никто не тревожит в тёмное время суток. В Омске минус сорок – это конец света, в Васиссе такая температура – оттепель в сравнении с пятьюдесятью градусами, обычными для Никольских морозов.

В тот год они плавно перешли в Рождественские, на пару дней опустились до сорокоградусной «оттепели», и снова сжали в точку спиртовой столбик термометра. Перед Новым годом произошёл случай из разряда загадочных. Стоит заметить, монахине при первом знакомстве показалось, Люба при такой жизни отстала в развитии. Время показало – ничего подобно, смышлёная и не белоручка. Дров ли надо принести, воды натаскать – два раза просить не надо. В тот вечер, как обычно, раскочегарили они печь в храме, легли спать, в три часа монахиня проснулась от холода… Мороз давил за стенами церкви так, что даже постоянная работа печи плохо спасала. Как батюшка не затыкал дыры в здании, тепло быстро уходило. Бросила монахиня с пяток полешек в печь, угля подсыпала, часа через два снова пробудилась с намерением трубу закрыть. Посмотрела – рано, печь полна красных углей.

Залезла под одеяло, через какое-то время проснулась с тревожным чувством. Голова чумная и явно угаром пахнет. Печь всё также полна углей, покрытых зловещим свечением, и, Бог ты мой, труба закрыта. Ни Люба не помнит, чтобы закрывала, ни монахиня. А в храме душегубка.

Монахиня Любу спрашивает:

– Голова болит?

– Матушка, – ответила та упавшим голосом, – вдруг мы умершие!

И посмотрела на то место, где два дня назад гроб стоял. Батюшка отпевал мужчину.

Племянник зашёл к дяде, тот у порога лицом в пол лежит. Видимо, почувствовал угарный газ, сполз с кровати, да успел уже смертельно надышаться, сил не хватило за дверь выползти.

Матушка о той ночи рассказывает:

– На меня тоже помрачение нашло. Люба сказала «умерли», у меня в голове – где мы? Голова чумная, знаю, молиться надо, «Отче наш» начинаю и сбиваюсь, начинаю и сбиваюсь. С глазами непонятно что творится, будто не мои…

Люба на кровать показывает:

– Там никого.

Мол, если мы отлетевшие души, тела должны лежать.

– Да, – повторяю тупо, – никого.

Сейчас весело рассказывать, тогда не до смеха.

У Любы своя логика на происходящее:

– Матушка, давайте выйдем на улицу, если кто поздоровается, значит, мы живые.

Выходим из церкви.

Раннее утро, мужичок мимо летит в сторону магазина.

На наше «здравствуйте» даже не посмотрел.

– Не видит, – Люба прошептала с ужасом в голосе, – мёртвые мы.

Мужика свой угар накрыл – за самогонкой бежал. Продавщица Нюрка придумала нелегальный, зато доходный бизнес: самогонку варит, в магазине продаёт.

– Надо ещё людей подождать, – говорю Любе.

Судя по пролетевшему мимо нас мужику, мороз на улице, он шапку едва не на глаза натянул, а я мороза не чувствую. Говорю:

– Люба, я мороза не чувствую.

– Я тоже. Значит – умерли!

Стоим, а никого, кто бы помог провести эксперимент «живой – мёртвый». Люба предлагает:

– Матушка, идём к магазину.

У Любы явно голова лучше моей работала.

Идём к магазину, из переулка дядя Вася, сторож лесхоза, быстрым шагом выскакивает. Тоже в магазин. Противный, честно сказать. Едва не в первую неделю, как в Васисс приехала, зазвал, дескать, у него икона редкая. В Васисс я ехала полная миссионерских планов в отношении местного населения. С готовностью откликнулась. Думала, может, сибирского письма образ. У дяди Васи картина – Спаситель с рассечённой грудью, сердце пылает.

– Не, – говорю, – это не православная икона.

Дядя Вася сахарный, липучий, через каждое слово у него «доча». В дочки записал, и намёки при этом. Мол, стемнеет, я к тебе по-соседски загляну с бутылочкой:

– Ты одна и я один.

Дом у него в полном запустении, паласы в пол вросли, занавески на окнах век не стираны. Бабку схоронил, самому шестидесяти нет, опустился до старика.

– Дядя Вася, – говорю, – если хочешь с крыльца совершить кувырок через голову, заходи смело, не робей…

Он думал, я шучу… И совершил полёт с крыльца.

Встал, отряхнулся:

– Доча, зря ты так! Я ведь по-хорошему к тебе.

Он попался нам угоревшим.

– Здравствуйте, дядя Вася, – говорю громко.

– Здравствуй, доча, коль не шутишь!

Люба в ладошки захлопала:

– Живые, матушка, живые!

Дядя Вася зыркнул на неё из-под козырька шапки:

– Откуда контуженную взяла?

– Места, – говорю, – надо знать!

Сама едва тоже не ударила в ладоши.

Голова два дня безостановочно трещала. Какие только таблетки не пила.

Батюшка в следующую ночь освободил нас от печки:

– Идите, отсыпайтесь, – отправил домой, – да трубу не вздумайте снова закрыть!

Отъезд Любы-Любаши

Монахиня Евдокия не могла смириться с фактом: Люба-Любаша растёт неучем, поговорила с директором школы, тот пообещал осенью взять Любашу в восьмой класс. Дома она как вздумается в школу ходила, матери было всё равно.

– Мать у неё вроде не дура, – рисовала монахиня психологический портрет родительницы, – только ещё хуже. Люба рассказывала, мать, было время, уверяла всех – она экстрасенс, курсы в Омске окончила. С месяц пудрила легковерной соседке мозги, будто излечит от почечной недостаточности, проводила не бесплатные сеансы, пока муж соседки не поколотил целителя, узнав размеры гонорара.

Монахиня взяла на себя послушание подготовить Любу к школе, начала заниматься русским языком, математикой. С русским у Любы из рук вон плохо обстояло, уровень начальной школы. По математике, физике соображала. Память отличная, понемногу начала грамоту выправлять.

– С Божьей помощью научишься, – говорила монахиня.

Люба хорошо рисовала, здесь они сошлись с монахиней, та тоже любила рисовать. Как, впрочем, и батюшка, у него накопилась целая пачка рисунков по Кулаю. С учащимися воскресной школы монахиня оформляла рукописный журнал, Любаша активно помогала.

Голосок у Любаши небольшой, но слух имелся, матушка поставила её на клирос. Научилась читать по-церковнославянски. Утренние и вечерние правила вместе с монахиней вычитывали. Постепенно-постепенно ожил подранок. Волосы отрасли, тёмные с каштановым отливом. Монахиня накупила заколок, расчешет волосы, заколет красиво. Любаша перед зеркалом крутится, глазёнки светятся. Всю жизнь без тепла, сердечности, рядом с монахиней отогрелась.

Батюшку побаивалась. Страшно волновалась перед каждой исповедью. Матушка ей рассказывалась о таинстве исповеди, причастия.

– Не достойна я! – утирала слёзы Любаша.

Не сразу открылась матушке. Та пыталась выяснить, почему наголо постриглась. С месяц прошло, прежде чем призналась. Уже после угара. Отец у Любы умер, мать, не откладывая на завтра то, что можно ухватить сегодня, второй раз выскочила замуж. Отчим, один к одному, как в случае с Олей, что повесилась в бане, стал приставать к падчерице. Изнасиловал её… В отместку Люба постриглась. Мать, как и Олина родительница, ей нет бы – выгнать насильника, увидела в Любе конкурента, решила избавиться от неё. Спихнуть с глаз своих и мужа. Увезла в монастырь.

– Не смогли мы помочь Любаше до конца, – сокрушается матушка. – Любаша была морально раздавлена. В Васиссе пришла в себя, расцвела. Но примчалась мамаша.

Мать приехала в Васисс не потому, что материнские чувства взыграли, экономическая подоплёка заставила. На Любу получала пенсию за отца. Ни мать, ни отчим нигде постоянно не работали. Пенсия была единственным постоянным доходом. Да органы заинтересовались, а где, собственно, сам пенсионер? Потребовали предоставить, иначе пенсии не видать. Тут-то мать и забила тревогу, полетела в монастырь забирать дочь обратно.

Люба страшно не хотела домой. В Васиссе с ребятишками из воскресной школы подружилась. Девчонки после занятий оставались в церкви журнал делать, заодно посиделки устраивали. Допоздна засиживались.

Как она мечтала на Кулай летом полететь. Расспрашивала монахиню:

– В вертолёте страшно!

– Спроси, – монахиня смеялась, – у батюшки, как я трусила в первый раз! Но видишь – жива!

По зимнику в марте до Поклонного креста втроём с батюшкой ездили, панихиду служили.

Однажды матушка пришла из магазина, Любаша сидит в слезах.

– Что случилось? – кинулась к Любаше.

Оказывается, читала воспоминания людей, прошедших Кулай. Отец Андрей собирал газетные вырезки.

– Матушка, – спрашивает, – как это ребёнка мать бросила в сугроб, когда везли на Кулай.

– От отчаянья, наверное. Молока в груди нет, кормить нечем, и невозможно вынести крик младенчика, душу переворачивает, а помочь нельзя! Своего молока нет, коровьего нет. А дитё в крике от голода заходится.

– А как после этого жить, матушка?

– В жизни, Люба, под одну гребёнку всех не подровняешь.

В другой раз Люба загрустила, думая о своём будущем:

– Матушка, я хотела, как вы, в монашки пойти!

– И что?

– Тогда у меня деток не будет. А я хочу деток, мальчика и девочку.

Монахиня села с ней рядом, начала рисовать фломастерами:

– Это, Любаша, твой дом, твои дети, а это ты – курносая. Ты будешь хорошей мамой, тебя в воскресной школе все малыши любят.

Вспоминая Любашу, монахиня говорила:

– Такую мясорубку прошла, а душа чистая, не развращена. В воскресную школу ходила группа девочек-третьеклассниц, Любаша возилась с ними, как старшая сестрёнка. Они липли к ней.

Мать Любаши выведала в монастыре, где дочь находится, помчалась в Васисс…

Как Любаша не хотела уезжать.

– Матушка, – умоляла, – не отдавайте, не хочу туда! Не хочу!

А как не отдать, она несовершеннолетняя. Монахиня спросила у батюшки, что делать?

– По закону, – сказал батюшка, – должны отдать матери.

– По закону она не должна бросать её у монастыря без копейки денег, без одежды.

Люба обещала через год приехать в Васисс, как восемнадцать исполнится. Только ни разу Люба не позвонила монахине, как уехала… Монахиня просила у матери номер сотового, не дала. Дескать, ни к чему, вам попусту звонить, нервировать ребёнка.

– У Любаши, – вздыхает монахиня, – своего сотового, конечно, не было. Я не догадалась ей купить. Только после того как уехала, спохватилась…

Добро пожаловать на Кулай

Не доезжая до Петровки, мы свернули налево, на дорогу, идущую на Кулай. Остановились подле указателя, который сообщал, куда ведёт дорога и запрещал пользоваться ею без соответствующего разрешения. Мы сфотографировались на фоне указателя и поехали, несмотря на запрет и отсутствие пропуска. По ровному полотну дороги машина шла ходко.

– Не подумайте, что это зимний асфальт, – сказал батюшка, – здесь и летом сейчас дорога хорошая до Берёзки, нефтяники сделали. Они бы всю до самой Крапивы проложили, немного и осталось, кабы намерения не поменялись и не потеряли интерес к Кулаю.

Батюшка указал рукой в сторону широченной просеки, которая пошла параллельно дороге после того как проехали речку Берёзку:

– По прямой должна была дорога идти. На Кулае, как стрела, легла и здесь…

Картина впечатляла. Будто циклопическая машина прошла по тайге, ряму. Она в своём движении захватывала полосу метров сорок шириной, пилила деревья перед собой, тут же очищала от веток, срезала верхушки, ненужное отбрасывала в сторону, стволы укладывала в болото. Если деревьев впереди не было – голо – брала готовые брёвна, что везла горой в кузове, бросала себе под «ноги», гатила низкое место. Машина не заморачивалась на деталях, брёвна не ложились одно к одному, требовалось в дальнейшем чистовая доводка трассы. Возможно, циклопический агрегат, достигнув финиша, должен был вернуться и выровнять полотно лежнёвки, уложить брёвна по уровню. Или вдавить их в болотистый грунт, поверх уложить ещё один слой брёвен.

По почерку машины читалось, она и с тремя километрами болот, отрезающих Кулай от материка, справилась бы. Бросила понтонный мост или навела другую переправу, навсегда покончив с островной историей Кулая. Что-то не срослось у циклопического агрегата или у заказчиков трассы. Вышла машина к Поклонному кресту, вчерне бросила до него гать, после чего ей сказали «спасибо», дескать, более в ваших циклопических услугах не нуждаемся – на Кулай идти не надо.

Транспортировка нефти через Кулай нефтевозами престала быть актуальной, пустили чёрное золото по нефтепроводу, что шёл по Томской области. Решение изначально напрашивалось, не исключено: логический подход не всем приносил выгоду – доходнее перекопать Кулай, проложить трассу в тайге и болотах, бросить в её тело тысячи и тысячи кубометров супеси, тысячи и тысячи кубометров строевого леса, заодно и кости спецпоселенцев, и гнать по ней нефть автомобилями. Так утверждали некоторые злые языки. Другие шли ещё дальше: никто и не собирался дуротой заниматься – через Кулай на колёсах нефть возить. Умные люди деньги осваивали, это какие суммы в Кулай можно закопать, концы в болота спрятать! Так и сделали будто бы. Кто-то крестьян гноил в Васюганье, свои вопросы решал, кто-то миллиарды из Кулая добывал! Так ли на самом деле или вовсе не так – кто его знает? Да это, впрочем, не суть важно для нашего повествования, главное – сторонники идеи с трассой охладели к ней. Посему лежнёвка не легла стрелой от Берёзки к болоту. А старая дорога стала хуже, чем во времена спецпоселенцев, тогда кроме как на санях да телегах никто по ней не ездил, не было тяжёлой техники.

В высоких кабинетах менялись планы по Кулаю, и, само собой, отца Андрея никто не собирался оповещать о новых веяниях в нефтеполитике. Он продолжал гореть темой скита. Подобралось несколько человек, готовых стать насельниками. Не сказать, много таких, да лиха беда начало. Много, если подумать, и не к чему. Батюшка понимал, не все выдержат, не для всех затвор подойдёт, но пусть попробуют. К нему обращались те, кто искал уединённой молитвы, просили взять с собой за болото, ждали решения по строительству скита. Отец Андрей не сомневался – люди будут. Во все века в пустынях, пещерах, лесах жили христиане-отшельники – в Сирии, Египте, Палестине, Сибири… Даже в советское время монахи-пустынники подвизались в горах Абхазии. Их гнали самым жестоким образом, проводили милицейские операции с привлечением военных вертолётов, но они держались. Монахи-анахореты и в шестидесятые годы прошлого века, об этом рассказывали батюшке охотники, встречались в глухой сибирской тайге. Отец Андрей был уверен, найдутся те, кто пойдёт за ним на Кулай. А нет, один с Божьей помощью будет подвизаться в скиту. Служить литургию, молиться о мучениках Кулая… Был уверен в себе – сможет…

И многоопытный владыка Феодосий не сомневался в нём, да только почувствовал перемены ветров в нефтебизнесе. Если Крапива разворачивает вектор развития задним местом к Кулаю, о каком ските можно вести речь. Вертолётчики перестанут летать на Крапиву. Это значит – Кулай со средины марта по ноябрь окажется отрезанным от материка. И что тогда с отцом Андреем, головой горячей, будет. Спешит он, торопится – подавай ему скит… А ведь может получиться, рассуждал владыка, патриарх отправит его самого на покой, как-никак восемьдесят исполнилось, и неизвестно, будет ли новому архиерею дело до скита на Кулае… Тем более если власти потеряют к нему интерес…

Батюшка всё приготовил к строительству. Осталось забросить материалы на Кулай, освятить закладку скита. Считал: нельзя тянуть, надо ставить, пока до Яглов не добрались добытчики супеси. Глядишь, рассуждал он, скит поубавит аппетиты нефтяников-дорожников, не срежут Яглы на свою трассу.

Отец Андрей был вхож в кабинет руководителя администрации Тары, тот говорил напрямую: прилетит митрополит освятить закладку скита – будет зелёная улица. Авторитет архиерея решал всё. Владыка Феодосий приехал в Тару, и вдруг в последний момент отказался лететь на Кулай. Вертолёт стоял под парами, архиерей сослался на запрет врачей на воздушные перелёты. Интуиция подсказала батюшке: ничего не будет.

– Батюшка вернулся после этого в Васисс на психе, – рассказывала монахиня Евдокия, – злой, папку с рисунками, эскизами скита бросил в печку. Осталось всего несколько рисунков, что хранилась у меня. Стихи писал о Кулае, записи вёл о поездках, наблюдениях – всё сгорело!

– Много позже понял, – признался батюшка, – скит ставить надо было не на самом Кулае, а между Васиссом и Петровкой. Я это место приметил, когда мы дрова с монахиней заготавливали. Приметил, а на большее не хватило ума… Отличная поляна в тайге, недалеко от дороги. В то же время густым лесом отгорожена, укромная. Владыка, мудрый человек, предугадал развитие событий. Если планы у нефтяников поменяются, а его самого уйдут на покой, Кулай окажется в забвении. Так и получилось. Губернатор, который готов был «расцеловать» меня, охладел к Кулаю. Владыка обо мне думал, но сказать об этом не мог, политика дело тонкое. А здесь, на большой земле, рядом с Кулаем, скит я точно бы поставил. Причём – быстро. Дорога рядом. Место само по себе укромное. Бобровка, где сруб обещали собрать, под боком. Васисс рядом, продолжал бы в церкви служить.

– Ага, укромное, – с иронией сказала монахиня, – зеки бы пришли как-нибудь…

– С этим народцем было дело, – заулыбался батюшка, – расскажи-ка.

– А что рассказывать, – начала монахиня. – Иду ночью в церковь печку топить, гляжу – дымок из трубы. Откуда ему идти как не из трубы, спросите. Правильно. Только в доме никто не жил давно. Ставни закрыты, а дымок струится. Особо не придала с первого раза значения. Мало ли, сдали кому-то или продали. В следующую ночь снова дымок. Ночи ясные стояли, небо звёздное. И дымок. Риту соседку днём спрашиваю, кто-то поселился в доме, где тополь в палисаднике растёт? Рита удивилась, с чего я взяла, никто там поселиться не может. Хозяева померли, дочь в Новосибирске. Рита предупредила: «Матушка, не суйся туда, я пойду к участковому». Восемь зеков сбежали из колонии, отсиживались в Васиссе. Целый ОМОН брал сидельцев. Так что не только медвежий угол Васисс, но и зековский.

Монахиня Евдокия рассказывала историю про зеков, батюшка внимательно смотрел на дорогу, зимник был основательно разбит лесовозами. Пару раз мы жались к обочине, пропуская «КаМАЗы», гружёные лесом.

– Это и есть та самая дорога, – спросил у батюшки, – по который вы совершали летние паломничества ко Кресту? Здесь что ли медведи с волками следы оставляют и «глухари-фугасы» взрываются?

– Пару минут назад проехали участок, где глухарь напугал. Представляете, иду спокойно, звенящая тишина, всё замерло, вдруг взрыв у ног. Инфарктное дело!

Нас обогнала «Тойота».

– Нам бы такой Ленд Крузер, – мечтательно сказал батюшка.

– Куда он? – спросил я.

– В Томскую область. Если по обычной трассе через Новосибирск и Томск ехать, надо здорового кругаля закладывать, а напрямую через Кулай милое дело. Дорогу до Крапивы чистят.

В сторону Петровки прошёл лесовоз с танкеткой на прицепе, она выглядела игрушечной в сравнении с мощным «КамАЗом».

– Выходят из тайги лесорубы, – сказал батюшка, – торопятся, пока зимник не развезло. Потеплеет и суши вёсла.

Неожиданно для меня выскочили к Поклонному кресту. Серый величественный с острыми углами и краями Крест сурово возвышался на искусственном холме. По большой перекладине, будто вырезали гигантским ножом, шла надпись – «КУЛАЙ». Крышу-голубец венчал терновый венец из проволоки, символизирующей колючую… На чахлый болотный лес, что был за Крестом, с высокого ярко-синего купола щедро лились потоки ультрафиолета. Нижняя перекладина Креста правым концом указывала путь на небо, в то же время была обращена в сторону Кулая. В каких-то сотнях метрах от нас зимник упирался в болото и бежал по нему. В этой точке подводы со спецпоселенцами покидали большую землю и внедрялись на территорию, многозначительно называемую местными «за болотом».

По деревянному трапу мы поднялись на холм. К основанию Креста был привязан небольшой венок, у подножия стояла бутылка водки, лежало несколько конфет в ярких обёртках.

– Водку-то зачем? – с осуждением отреагировала на неуместный у Креста продукт монахиня.

– Поминают, как могут, – примирительно сказал батюшка. – Это родственники спецпоселенцев приезжают. Мало кто остался в живых из прошедших Кулай. Молодые помнят – это хорошо. Значит, остаётся человеческое в людях. Сюда приехать – это целый поход, не на кладбище в городе завернуть.

Батюшка облачился в золотом отливающую епитрахиль, разжёг кадило.

Начал служить с монахиней заупокойную литию. Мои мысли на первых словах молитвы улетели далеко. На дороге показался обоз со спецпоселенцами. Он следовал в сторону Кулая. Усталые лошади с трудом тянули сани по снежному месиву. Охрана ехала верхами. За спиной винтовки, в руках плётки. Я не слышал голосов, окриков, плача, уши напрочь заложило. Обоз шёл и шёл, голова была далеко впереди, она миновало болото, скрылась на Кулае, а хвост всё ещё не показался из тайги.

Видение исчезло, когда батюшка с монахиней запели «Со святыми упокой».

Батюшка снял епитрахиль, положил в кофр, поставил его в багажник.

– А теперь на Кулай! – закрыл он дверцу багажника.

– Да, – сказал я, – обоз только что прошёл.

– Видел? – спросил батюшка.

– Видел! – кивнул я.

– Тогда поспешим за ними. Времени не так много, а ещё ехать сорок километров, отслужим панихиду на кладбище…

– Я так и не спросила у матушки Гликерии, – проронила монахиня, – как звали её сестрёнку-погодку, что осталась на Кулае. Возможно, говорила, да я забыла, а теперь не у кого спросить.

– Много здесь безымянных, – вздохнул батюшка.

Машина въехала на зимник, идущий по болоту, чахлые деревца уходили от края дроги влево и вправо. Они тоже мечтали упираться вершинами в небо, как их собратья на твёрдой земле, но болото не давало почвы, не давало надежды набраться сил, тянуло в гибельную трясину.

Наконец пейзаж сменился, мы въехали в лес, колёса «четвёрки» побежали по острову.

– Когда-то на Кулае стояли ворота с надписью «Добро пожаловать», – произнесла монахиня.

– Вот мы и пожаловали, – сказал батюшка.

– Кулай – остров без свободы! – вырвалось у меня.

– Упокой, Господи, души мучеников, – перекрестился батюшка.

– Упокой, Господи, – хором повторили мы с монахиней.