Читать книгу: «Икона для президента»

Сергей Прокопьев
ИКОНА ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА
Рассказы матушки Анастасии

Монахиня в миру

Моя героиня, матушка Анастасия, из монахинь, которые несут послушание в миру. Легче это или сложнее, чем в стенах обители, не мне судить, однако есть мнение, монах, живя в миру, должен обладать особой силой духа.

Я как человек с техническим образованием – приверженец цифр. Они убеждают конкретностью, наглядностью, их достоверность физически ощутима. Матушка за свою жизнь построила шесть церквей. Сейчас строит седьмую. Пусть это не величественные храмы, внутреннее пространство которых поражает объемами, вмещающими в себя сотни и сотни прихожан, матушка создавала домовые церкви. Да только дом Божий, даже будь он хоть совсем крохотным, остается таковым. Здесь служится литургия, здесь совершаются церковные таинства… Прихожане всех ее церквей – дети, большинство – детдомовцы. Матушка учила их складывать пальцы для крестного знамения, готовила к первой исповеди, первому причастию, была тем человеком, который заронил в души семена православия. Они могут прорасти сразу или через много-много лет. Сколько моих знакомых вспоминают своих бабушек, которые в дошкольном детстве рассказали им о Боге. Долгие атеистические годы эти слова лежали под спудом, да не забылись, в один момент стали живой связывающей, путеводной нитью.

Нижеследующее повествование – не история строительства матушкой церквей. Нет. Это рассказ о человеке, с непростым путем к Православию, о его жизни (со многими скорбями и взлетами) после принятия сердцем Благой Вести.

Сегодня матушкина келья находится в таежном селе, далеком от суеты губернского города. Стена векового соснового бора закрывает село с одной стороны, параллельно ей течет речушка. Два года назад наметил владыка устроить на этом чудном месте женскую обитель и благословил матушку Анастасию на переезд. Создание общины – дело не быстрое, могут уйти годы. Владыка решил положить начало обители укоренением в селе матушки. Говоря мирскими понятиями – разведка действием. Матушка своим присутствием, своей энергией будет закладывать основы отношений сельчан к будущему монастырю. Владыка знает: сложа руки она сидеть не будет, в селе детский дом, значит, есть, куда приложить силы и душу.

Матушкина келья – веселенький снаружи, светлый внутри домик. Приехав к ней в гости, понял, что живу сельскими категориями шестидесятых-семидесятых годов прошлого века. Переступив порог сеней, сразу окунулся в деревенские запахи детства, так вкусно пахнет в прогретых солнцем сенях рубленого дома, но сразу бросилось в глаза – традиционной бочки с водой в сенцах (или фляги) у матушки нет. Объяснение простое – водопровод. Как хорошо! Более того – есть горячая вода, матушка поставила электрический бойлер. Для меня это и вовсе поразительно – горячая вода в таком вот деревенском доме.

– Жить можно, – улыбается матушка на мои восклицания. – Излишества ни к чему, но люблю уют.

Спрашиваю про печку, судя по ее виду – недавно переложена.

– От прежних хозяев неудачная досталась, – объясняет матушка, – первую зиму промучилась и решила: нет. Нашла печника…

Во дворе построила гостевой домик. Небольшой, но капитальный, не летний вариант, с печью, можно принимать гостей в любые морозы. В дальнем углу двора красуется новенькая баня.

– Предлагаю владыке купить соседний дом, тогда можно строить скит обители.

Последняя матушкина стройка тоже была за чертой города, в южном районе. Там матушка организовала детский православный центр. Дети одного из городских детдомов ездили туда на каникулы, на выходные. Воспитатели рассказывали, как приезжала группа детей, человек двадцать, матушка обязательно выходила к автобусу… Стоит она – женщина крупная, высокая, – а из автобуса с криками: «Матушка! Матушка!», – высыпает ватага мальчишек и девчонок… Кажется, не устоять матушке – снесут волной радости, счастья! Собьют с ног… Обступят, облепят, каждый норовит поскорее коснуться матушки. Обнимают, целуют…

Матушка грустит по тем временам.

– В детдоме они могли почувствовать православную атмосферу урывками: на занятиях воскресной школы, на службе в церкви, в кружках, что мы вели… В сумме не так уж много…Ко мне летом приезжали на три-четыре недели… Молились, работали на огороде, пели – церковные и русские песни, – купались, ходили крестным ходом…Получалось деревенское каникулярно-веселое лето православной семьи…

Надо признаться, затянул автор с вступлением – получилось оно чересчур длинным, пора переходить к повествованию. Построил его на рассказах от первого лица. Так что передаю слово героине – матушке Анастасии.

Затаившийся грех

Родила я второго ребенка, и обозначились вены на ногах, после третьего – варикоз проявился по-настоящему. В детстве-юности была в семье и за девку, и за парня: по воду с ведрами на колодец бегала, мешки с картошкой в подпол с огорода таскала… С годами это вылезло наружу. Одно время ноги совсем разболелись, пожаловалась в разговоре соседке Галине. Та обрадовано вскинулась:

– Буквально вчера услышала про дедушку-лекаря по таким болезням.

Принесла листок с телефоном. Дедушка, звали его Михаил Евгеньевич, с готовностью вызвался:

– Не беспокойтесь, я сам приеду.

Метод у лекаря-целителя эксклюзивный. Осмотрел мои многострадальные ноги, похмыкал себе под нос, открыл портфельчик с мединструментами и начал лечение с использованием огня. Приспособлением, похожим на печать, надавил на вену, где узел образовался, кожу прорезал, затем положил на это место кусочек бумажки и поджег. Баночкой накрыл, и густая кровь начала на бумажку вытягиваться… Прямо скажем – пламенная процедура…

Как лекарь дедушка ничего не помог, все равно операцию пришлось делать, зато миссионером оказался успешным. С первого визита заговорил об Иисусе Христе. Слушала его, не мигая. К тому времени прошла оккультистов, экстрасенсов, к рериховцам заглядывала – ух, какая гордыня у них … На своей шкуре поняла: не мое… Михаил Евгеньевич, завершив первый сеанс лечения, пригласил на собрание. Был он баптистом. Для меня, в христианстве в ту пору совсем тёмной, понятие «баптист» звучало не просто нарицательно – ругательно. Михаил Евгеньевич, как чувствовал, баптистом себя не назвал. Пошли мы с соседкой на их собрание. Потом пресвитер признается: с первого взгляда определил: я останусь, а Галина – нет.

Это сейчас они построили отличный особняк, а тогда под молитвенный дом был переделан частный: большая комната, деревенские скамьи. Вышел пресвитер, начал говорить, а у меня из глаз слезы как хлынут. У баптистов проповеди зачастую на эмоциях, с чувством, со слезой… Меня сразу прошибло.

Плачу и плачу, остановиться не могу. Так и проплакала первый раз. Бросилась в баптизм со всей своей горячностью. Человек я обучаемый, видимо, в голове кое-что есть, вскоре поручили вести воскресную школу. И всё же, и всё же… Крестик не топтала, иконы на пол не сбрасывала, топором не рубила, но иду мимо православной церкви, кольнет обязательно – предала ведь…

Что меня задевало у баптистов, так это трепетное отношение к деньгам. Из Ветхого Завета символом веры вынесли догмат десятины. Пресвитер постоянно повторял с кафедры: «Не вносящий десятину обкрадывает Бога». Только что карикатуры не было, как залезает нерадивый апологет баптизма в небесный карман и тащит оттуда копейку.

Ещё одна формула: «Десятину вноси обязательно, и сверх того старайся, тогда Бог отметит дополнительной благодатью».

Часто приезжали проповедники-немцы, учили веровать, жить. Я такой человек, что какое-то время с открытым ртом новому внимаю, каждой буковке верю, потом начинаю сопоставлять, анализировать. Не так-то просто из меня магнитофон, играющий по кругу одно и то же, сделать. Слушала-слушала немецких проповедников и про себя решила: вот вы приезжаете нас учить, а мы вас в войну в пух и прах разделали. У ваших солдат на пряжках было выбито «С нами Бог», а как ни крути, Он был не с вами, а с нами. Помогал не вам, а нам.

Два раза приводила мужа на собрания.

– Ты уж извини, – сказал в итоге, – больше не пойду. Что-то не то.

Я и сама стала ощущать – хожу по кругу. Так было, когда разуверилась в экстрасенсорике, астрологии, оккультизме. Резко все книги по этим «наукам» в мешок собрала (покупала ведь пачками, глотала жадно) и в костёр. Мы домик в Чернолучье купили. Привезла туда. Знакомая потом укоряла, дескать, зачем так-то в пепел, взять бы да людям интересующимся отдать. Ну, уж нет. Как эта чертовщина не хотела гореть! Стою у костра и физически ощущаю сопротивление книг огню. Будто бы не книга Блаватской, а сама эта дама рвалась из костра учить бесовщине дальше…

Меня как туда подпутало? К нам на работу пришел с лекцией экстрасенс. Секретарем парторганизации была Нина Павловна – термоядерный реактор в юбке. Когда вожжи партия ослабила, Нина Павловна горячо заинтересовалась экстрасенсорными возможностями человеческого организма и свою партийную энергию переключила на неведомую тогда для нас тему. Потом и вовсе, как партия бросила поводья, сделалась экстрасенсом. На ту самую первую лекцию я не пошла, сотрудницы приходят и говорят:

– Лектор сказал, очень способными могут быть люди, у которых на левом предплечье три родинки в виде треугольника.

Вспомнила, у меня какие-то имеются. Дома посмотрела в зеркало: точно, как тушью нарисованные, именно в виде треугольника. Обрадовалась, во мне, оказывается, потаенные силы… Давай искать литературу, читать запоем. Записалась на курсы бесконтактного массажа, окончила их… Да что-то родинки мои ложными оказались – способности сверхчеловеческие не проявились ни на занятиях, ни с получением диплома. Я не отчаялась, не расстроилась, не, нет особых способностей и ладно…

Но уже завелась не на шутку – ведь столько вокруг интересного… Наткнулась на курсы астрологии. С увлечением давай составлять гороскопы на всех подряд: на себя, мужа, детей, знакомых… По телефону звоню, расспрашиваю… Астролог на общественных началах… Книги покупаю, читаю… Попалась монография одного известного американского астролога, запада одна мысль его: на любого человека можно составить гороскоп до дня смерти, а на верующего в Бога невозможно, гороскоп не работает. Американец не заострял внимание на своём наблюдении, однако меня оно заинтересовало… Это что получается – верующий человек живет по другим законам? Его судьба в обычную схему не укладывается?..

Куда только не ходила. Пламенная Нина Павловна затащила на лекцию в концертный зал. Психоаналитик из Москвы, раскрученный светило. Вещал со сцены, вещал, потом говорит:

– Посмотрите сначала на цвет ваших чакр, а потом на желудок соседа.

Ничего не узрела ни у себя, ни у соседа. Но резануло-передёрнуло: получается, они запросто могут, как какие-нибудь диггеры, бродить по моим внутренностям. Рассматривать, что я ела на обед, во что превратился ужин. Желудочное ясновидение мне не понравилось.

Нину Павловну ничем не смутишь. На учебу в Питер, в Москву ездила, сертификатов получила полную папку, после чего взялась учить и лечить. Раскрутилась за год-два. Поначалу на простенькой машинешке гоняла, потом в шикарную пересела. Были у неё какие-то способности. Встречала ее пациентов, кто-то восторженно отзывался – помогла, кто-то ругался… Меня она ещё до всех своих машин в сомнение ввела. Я беременная третьим ребёнком ходила, Нина Павловна уверенно просканировала живот проницательным взглядом и сделала категоричный вывод:

– Дочь будет!

Вопреки предсказанию родился Павлик.

Каша долго в моей голове из всего этого варилась-переваривалась, прежде чем опять костёр из книг разожгла. Сотрудница в день серебряной свадьбы обвенчалась. Фотографии показывает, восторженно рассказывает, смотрю, и так захотелось под венец – фата, красивое платье, церковная торжественность. Тем более двадцатипятилетние нашей с мужем свадьбы было на подходе. Тогда ничегошеньки про Иисуса Христа не знала, ещё до баптистов было. Взяла у сотрудницы фотографии, Гене своему показываю.

– Смотри, – говорю, – как красиво! Давай и мы обвенчаемся?

Посмотрел на меня, как на ненормальную:

– Ага, а потом и налево не сходишь.

Про его «лево» доподлинно ничего не скажу, замечен не был, однако идею не поддержал.

Проходит несколько лет, за которые успела с баптизмом нагрешить, едет Гена в командировку в Казань, встречается с институтский другом, тот ему говорит: «Ты знаешь, обвенчался, и чувства обновились. Казалось, все прошло, быльем поросло – ан нет, жизнь обрела новые яркие краски!»

Гена вернулся домой и с порога:

– Давай обвенчаемся!

Боже, радости у меня не было предела. Буквально на следующее утро побежала в церковь, половины не поняла, что требуется на венчание, докупала в последнюю минуту. За неделю сшила платье. Не всякая девчонка так свадьбы ждёт, как я венчания. Кто-то сказал: надо квартиру освятить. Пригласила дня за два до венчания священника. Провожая его, у машины, призналась: ходила к баптистам, что теперь будет? Он по-доброму, мол, главное, что вы осознали этот грех, раскаиваетесь в нём, возвращайтесь в церковь и всё будет хорошо.

Платье, туфли – всё новое приготовила. Гену, как ни сопротивлялся, заставила купить костюм. Завтра венчание, у Гены вечером подскочило давление. Сама сбить не могу, вызвали «скорую». Врач говорит: «Надо в стационар». И увез моего жениха. За него беспокоюсь, и обидно – венчание сорвалось. Утром смотрю в окно, идёт.

– Мать, – говорит. – Я не мог не прийти. Удрал!

Венчались в церкви на Тарской. Две пары сразу. Колокола, хор, я на седьмом небе. Не девочка – тётка, трое детей, но душа вознеслась выше облаков. Друзья на венчание пришли, сотрудники мужа. Я Нину Павловну пригласила. Она за столом (после церкви я шикарный накрыла!) рассказала, что во время венчания, видела, как две серебряные нити опустились к нашим головам, свились в одну нить и поднялись под купол. Над второй парой ничего подобного не опускалось. Радостно было такое слышать. Это, пожалуй, один из самых счастливых дней моего супружества. Праздник в каждое мгновение. Счастливей не было ни до, ни после этого.

Вскоре пришла в Православие и начала ездить в паломничества. Хотела везде побывать, всем святыням поклониться. Гена не препятствовал, зато наш владыка Феодосий ворчал: не обязательно туда-сюда мотаться, молиться нужно в родном Омске… Кивать ему кивала и продолжала «мотаться»…

Наконец-то, подошла к главной теме рассказа. Долго запрягала, так у меня бывает. В тот раз отправилась в паломничество на Украину – Киев, Почаев. В нашем аэропорту стою на регистрацию, смотрю: ба, знакомые всё лица – передо мной группа христиан-баптистов… Всех не всех, но многих знаю… Года четыре миновало, как разошлись наши пути-дорожки. Пресвитер подошел, поздоровались, поговорили, посетовал, что не осталась у них. Что ж ему не сетовать, я горячо взялась за дело, вкладывала всю душу… Деньги тоже несла, десятину обязательно и сверх того…

Поговорили перед регистрацией, в самолете сидели в разных концах салона…

Эта случайная встреча получилась вовсе даже неслучайной…

Прилетели в Домодедово, я сразу к остановке автобуса. Но меня, оказывается, опытный глаз сразу вычленил из толпы, в секунду определил, глядя на мою персону: тетка не московского пошиба, бери её голыми руками. Тётка, конечно, вся из себя озабоченная, проблем полная голова: на Киевский вокзал меня ни разу не заносило, билет на поезд не куплен, а время самое горячее – отпускное, летнее. Краешком уха отмечаю, за спиной что-то стукнуло. Короткий звук, будто маленькая книжка упала. Не придала значения, не обернулась, как шла, так и иду, мало ли что там. Вдруг кто-то за локоть берет, оборачиваюсь – молодой парень, лет, может, двадцати, короткая стрижка, располагающая внешность. Одет в светлый пиджак… С первого взгляда сказала бы – студент… В руках пачка долларовых купюр. Толстая пачка, резинкой перетянута. В то время деньги у нас, рубли наши, были совсем дешевые, их пачками считали, резинками фиксировали. Где взять столько резинок? Кто-то додумался нарезать из старых велосипедных камер. Точно такой резинкой толстенная пачка не рублей, а долларов перетянута. Парень с вежливой улыбкой спрашивает:

– Это вы уронили?

– Вы что, – говорю, – я таких денег сроду в руках не держала.

Он предлагает:

– А давайте разделим пополам? Никого нет…

Я сначала отказалась, а потом говорю:

– Нет, всё же дайте мне одну бумажку, я в паломничество еду, на нужды храма положу.

Молодой человек с готовностью, голос приветливый, хорошо играл роль:

– Конечно, конечно! Зачем одну, возьмите несколько!

Как вслух я произнесла про «бумажку», меня будто током ударило: вдруг на этих деньгах кровь, человека убили, а я на храм… Испугалась… Парень начал доставать американские денежки из-под резинки, я твердо ему:

– Молодой человек, я пошутила.

Тут как раз автобус к остановке подкатывает, заторопилась к нему. Села, и такая радость на душе. Не поняла – отчего? Только что мысли суетные терзали, вдруг легко, хорошо на сердце! Много позже поняла: Ангел Хранитель радовался за меня, грешную. Устояла, не клюнула на эти доллары

В чем суть фокуса? Об этом мошенничестве даже в газете потом читала. На вокзалах, аэропортах, у гостиниц, в крупных магазинах ловили простофиль… Он видит, провинциалка с самолёта, значит, деньги должны быть у неё на жизнь в столице и обратно домой не на трамвае за три копейки поедет… Согласись я взять пачку или разделить её с великодушным незнакомцем, тут же появляется на сцене «хозяин» денег (один из вариантов – вдвоем с липовым милиционером) и потребует вернуть находку. При пересчете денег «обнаруживается» серьезная недостача. Это что значит? А то, что я прикарманила его кровные доллары и уже успела их припрятать подальше. Далее следует справедливое требование: покажите-ка ваши деньги! При появлении моих денег включилась бы ловкость рук, в результате я осталась без копейки. Слава Богу, вовремя становилась. А то бы съездила одна паломница к святыням.

Денег и своих везла много, как-никак на три недели отправилась. Это, во-первых. Во-вторых, всегда столько набирала на требы… Перед поездкой составляла длинные «портянки» с таблицами – кому, что и где заказать. Молебны, сорокоусты, Неусыпная псалтирь… Так как я всех люблю, всем хочу помочь, перед поездкой друзей и знакомых обзванивала… Надают-надают. Зато как хорошо на душе, когда поставишь последнюю галочку в списке – все наказы по требам выполнила. Та поездка не была исключением, более того – в Почаевскую лавру редко кто у нас ездил, далеко, поэтому всем хотелось Иову Почаевскому хотя бы заочно поклониться, попросить у него молитв к Господу Богу.

В тот раз впервые столкнулась с бесноватыми. Сначала в Москве. Быть в столице и не приложиться к мощам матушки Матроны, тем более полдня в моем распоряжении до поезда в Киев… Приехала в Покровский монастырь, на удивление народу немного, стоит группка у мощей. Рядом со мной женщина средних лет. Ничем не приметная, тихонько стоит. Вдруг из нее голос, от которого мороз по коже: «Молись, молись, а я смеюсь над тобой и над Матроной твоей, пока Иисус Христос не прикажет, не выйду!» Мне жутко стало. Отошла от неё. Начался молебен, как только батюшка начал кропить святой водой, женщина упала без чувств, её подхватили, вынесли на улицу. Через какое-то время вернулась. На лице скорбь. Бес не успокоился, снова закричал… Корёжило его от близости святыни…

Трудно с чем-то сравнить Почаевскую лавру. Возведёт православный человек ещё что-то подобное до Второго Пришествия Христа? Навряд ли… Белокаменная, золотоглавая, чудным облаком опустилась на гору. Столько любви, столько благодати… И бесноватых… Такого количества нигде больше не встречала. Разговорилась с местной, она прояснила: на Украине колдунов, приговорщиков полным-полно, отсюда и бесноватые. Посоветовала быть осторожной:

– В лавре и колдуны ходят, делают на приезжих.

Оказывается, даже в таком святом месте нечисть имеется… Говорят, бесы боятся колокольного звона, поэтому бесноватые, кроме всего прочего, стремятся на колокольню попасть, прикоснуться спиной к большому колоколу.

Пошла первый раз к мощам преподобного Иова Почаевского. Небольшая очередь, передо мной хорошенькая девушка. И вдруг она грубым мужским басом начала кричать ругательства… Да такие грубые… Потом успокоилась, виновато посмотрела на меня.

За что дитё мучается – своих ли грехов успела нацеплять или за грехи родителей?

Иов Почаевский помог избавиться мне от затаившегося греха. Приложилась в Успенском храме к стопочке, что Матушка Пресвятая Богородица оставила на скале, явившись инокам в огненном столпе, и отправилась к мощам Иова Почаевского. Мощи находятся в пещере естественного происхождения. Мощные своды из серого необработанного камня, иконы и дивно украшенная рака с мощами преподобного. Тут же лаз в пещерку, в ней святой уединялся на долгие часы и дни в молитвенном бдении. Я очень хотела помолиться в этой пещерке. «Словно рядом с Господом Богом побываешь», – говорила женщина в гостинице.

Таких, как я, собралось человек двадцать. Один за другим пролезают паломники в небольшое отверстие в скале. Я, конечно, уже не перышко легкое, давно утратила сорок шестой девичий размер, да смотрю, люди моих габаритов, даже крупнее, запросто ныряют в пещерку. Поэтому не сомневалась – пройду. Полезла, ан, нет – не пускает сходу пещера. Все с интересом уставились на меня. Кто-то посоветовал снять кофту. На мне в восемь ниток вязаная, толстенная кофта, погода прохладная в тот день стояла. Снимаю, остаюсь в футболке с коротеньким рукавом и упрямо вонзаюсь в лаз. Меня как стиснуло, как сжало, еле выдернула себя наружу. Рванула со всей силы, руку до крови ободрала…

Монах, стоявший при входе, разволновался, пошёл к мощам молиться, но я больше не отважилась повторять попытку.

Пока стояла в очереди, монах рассказывал, что утром приходил батюшка необъятных размеров, так он птичкой туда и обратно проскочил. И поведал свежий случай, о котором даже газеты писали – в пещерку женщина пролезла, а на обратном пути застряла. И не могла выбраться, пока за неё не стали молиться монахи, а она не исповедалась в смертном грехе – мать отравила…

Понятно, в каком я настроении возвращалась в гостиницу. Как ни крути, а не пустил батюшка Иов к себе. Не заслужила, выходит. Сижу в унынии… Рука саднит, будто тёркой по ней прошлись… На улице пасмурно… На душе хмуро. Потом думаю, что это я бедненькой, несчастненькой прикинулась? Я куда приехала? На выставку? В музей? Я приехала к великому молитвеннику земли православной! Вместо того, чтобы вначале исповедаться, причастится, приготовиться, рванула, как на вернисаж…

Отчитала себя и стала рассуждать: ведь неспроста батюшка Иов не пустил. Что-то неугодное Богу содеяла, раз прихватила пещерка? И сам собой встал перед глазами омский аэропорт и группа баптистов. Вот тебе и затаившийся грех. Ни разу не каялась на исповеди, что два года ходила к ним, послушания несла, работала, десятину отдавала.

Вечером пошла на исповедь. Монах как услышал о моем баптистском прошлом, как напустился на меня, многогрешную… Каялась ему, что сама втянулась, других не без успеха агитировала, мужа, детей водила, воскресную школу вела… Рассердился монах не на шутку. Для почаевских ревнителей православия отход от родной церкви – тяжкий грех. Разошёлся во гневе, думала, по голове треснет… На возвышенности сидел. Ругал-ругал… Не надеялась, что отпустит грех… Чуть не запрыгала от счастья, когда прочитал разрешающую молитву.

Вот тебе и случайная встреча с баптистами в аэропорту. Заботясь обо мне, батюшка Иов прихватил пещеркой… Дескать, соображай, милая моя, что и почему – таблетки от похудения пить или в чем другом загвоздка…

Причастилась, подумала-подумала и больше не отважилась на попытку попасть в молитвенную пещерку преподобного Иова… Струсила… Потом жалела, в таком святом месте, в пещерке Иова Почаевского не помолилась, но…

Схимонахиня Феодора

Девяносто пятый год, я с младшим сыном полетела в паломническую поездку в Израиль. Через Москву.

Паша никогда в столице не был, сделали остановку. Быть в Москве и не посмотреть Красную площадь? Погуляли, перекрестились на храм Василия Блаженного. Как же в ГУМ не зайти, советскую молодость не вспомнить. На первом этаже стоят монахини, человек пять, на шее ящички для пожертвований. Одна явно пенсионного возраста, другие – моложе.

Монашеская одежда виделась тогда пропуском в Царствие Небесное. Перед монахами-мужчинами благоговела, вдвойне почитала монахинь. Мужчина есть мужчина, он по своей сути свободнее, а женщине оторвать себя от мира, уйти бесповоротно – это какой небывалый подвиг. Подошла к монахиням, положила пожертвование. Не поскупилась, весомую купюру опустила в прорезь ящичка. Пожилая монахиня поблагодарила, певучим голосом пожелала Божьей милости. Настолько искренне и сердечно… Не дежурно: ты снизошла до нас, мы в ответ головой кивнули, пару слов сказали. Так желают добра самым близким, кого любят, кто дорог… Я положила еще одну купюру, тоже не копеечную… Монахиня заговорила со мной. Я поделилась с ней планами: вот еду с младшим сынком в Израиль по святым местам, столько мечтала увидеть землю, по которой ходил Спаситель, наконец удалось… Она сняла с руки четки, благословила ими. И где-то в разговоре попросила телефон и адрес. Я продиктовала, стоящая рядом монахиня записала.

Прошло с год, вдруг звонок, трубка представляется:

– Схимонахиня Феодора, помните ГУМ?

Попросила помочь монастырю.

Через полмесяца матушка снова звонит, поблагодарила за перевод и выразила желание приехать в Омск. Не скажу, что сходу была готова к такому повороту событий, да раз у человека есть надобность совершить поездку по делам церкви, почему не помочь… Дело во славу Божию. Материально мы жили основательно, покупка билетов на поезд от Москвы и обратно семейному бюджету ощутимого урона не нанесёт. Предварительно попросила благословения у владыки Феодосия. Мало ли что, не подружка в гости собралась, а монахиня – обвинит в самочинности… В немилость к нему лучше было не попадать…

Возможно, благословение владыки спасло мне жизнь. Он еще сказал:

– Если что, познакомишь меня с ней.

Не категорично «познакомь». Как бы на мое усмотрение. Не стала знакомить. Вскоре снова звонок от матушки, на этот раз спросила, можно приехать вдвоем с еще одной монахиней и на самолете. Я отказала – это было для меня дорого. Кольнуло первое сомнение. По моему разумению, самолет – не совсем по-монашески аскетично.

Поделилась насторожившей информацией со знакомой. Та работала в милиции, мозги до последней клетки на криминал повернуты, как накинулась на меня:

Ну ты, подруга, простофиля! Головой своей думай, прежде чем незнакомым двери открывать – заходите, люди добрые, берите че хотите! Она прекрасно поняла: деньги у тебя водятся, значит, что? Есть чем поживиться… Знаешь, сколько «народных артистов» бродит по стране, в любого переоденутся, хоть в папу Римского и навешают такой густой лапши… Запустишь ее к себе, она ночью, пока вы будете дрыхнуть, откроет сообщникам дверь, обнесут квартиру, а вас придушат. Сама подумай, зачем свидетели им?

Это я понимала, что свидетели в такой ситуации ни к чему. Из квартиры было что нести. Вспомнила, как знакомого батюшку обворовали. Только-только церковь в селе построил, к нему зашел под вечер шагающий монах. Бедный, несчастный – переночевать негде. Разжалобил батюшку, тот пустил. «Шагающий» все утащил из алтаря. Вместе с ним под покровом ночи «ушагали» евхаристический набор, дарохранительница, напрестольный крест. Вещи дорогие, батюшка с трудом наскреб нужную сумму (какие там деньги в сельском приходе?), ухарь обчистил, только что свечи не взял… Это раньше церковные воры презирались даже в своей среде, обирать храмы было последним делом, нынешние нравы опустились ниже некуда…

Заметалась я: как быть с гостьей? Муж тоже не выразил никакого удовольствия от перспективы видеть в своей квартире какую-то монахиню.

Матушка снова позвонила, я сказала, что могу принять её одну с оплатой проезда в плацкартном вагоне.

Встретила матушку на вокзале и слукавила, мол, извините, такая ситуация возникла, муж ни с того ни с сего ремонт затеял, дома поселить не могу, в гостинице. Подруга-милиционер, спасибо ей, подсказала снять недорогую гостиницу. Так и сделала. Матушка не выразила никаких отрицательных эмоций – гостиница так гостиница.

В первый день поговорили, матушка вручила несколько книг по православию, и пачку листков: молитвы, песни (от руки переписанные), старинные канты, их пели в древности монахи в монастырях. Я прижала к груди эти драгоценные подарки:

– Спасибо, матушка, спасибо!

Только года через четыре-пять церковные лавки начнут наполняться книгами, а тогда мы испытывали страшный голод. Акафисты, молитвы переписывали друг у друга, по возможности копировали на ксероксах. Вернувшись домой, начала перебирать матушкины листки и наткнулась на Киприанову молитву. Что уж меня привлекло к ней? Не знаю. Дернуло тут же читать. Не остановило, что длинная. Перед этим взглянула на себя в зеркало – непорядок, бросила в кастрюльку пластмассовые термобигуди… Волосы у меня хорошие, носила шапку кудрей. Как такую красоту закрывать? Платочек если и повязывала, только в церковь. Матушка Феодора укорила:

– Ничего себе, как ты ходишь! Будешь в преисподней из кипящего котла волосы, что остригаешь, голыми руками доставать.

Тут она положительно на меня повлияла, заставила задуматься…

Духовная сила в ней, безусловно, была… К Богородице обращалась как к бесконечно родному человеку… Так говорят о горячо любимой маме, зная, она поймет, поможет, не оставит один на один с твоей скорбью. Матушка начинала говорить о Богородице, и в мое сердце входила уверенность – вот Она рядом, слышит каждое моё слово… В моей жизни матушка Феодора была первой женщиной с живой верой, с большим духовным опытом… Вокруг меня такие же новоначальные, как я, она с Богом всю жизнь… Двадцать лет странствовала…

Я долго не могла избавиться от душевной боли – столько абортов сделала. Осознала грех, покаялась на исповеди, все равно гнетет мысль – этого мало. Томила безысходность: не исправить совершенное, не облегчить участь зачатых и не рождённых младенцев. Матушка привезла молитвенное правило, о существовании которого я и не знала. Позже в книгах появилось, тогда только по рукам ходило. Начала читать, молиться с поклонами, просить Господа покрестить убиенных моих чад. Боль утихла, стало легче на душе.

В тот первый день пришла от матушки, кастрюльку с бигуди поставила на газ, сама пошла в дальнюю комнату, села на край кровати и принялась читать Киприанову молитву… И отключилась. Полностью. Очнулась, а у меня состояние смерти. Вокруг тяжелая темнота. Кромешная. Лежу навзничь (когда успела лечь?), бумажка с молитвой в руках. Такое ощущения – меня взяли и выключили, а потом включили… Не могла я уснуть сидя… И задыхаюсь. Нащупала в темноте дверь на балкон, рванула на себя ручку, выскочила, воздух ртом хватаю, сердце бешено колотится, вот-вот вырвется из груди…

Как от восьми бигуди может быть столько копоти? Четырехкомнатная квартира закоптилась до самого последнего угла. Стою на балконе, прихожу в себя, слышу – звонок, звук откуда-то издалека идёт… Муж вернулся. Его бурную реакцию от увиденного на печатный язык не переведёшь! В квартире будто жгли полдня не меньше пионерский костер. Пришлось обои везде сдирать… Ремонт, о котором нафантазировала матушке, получила в самом реальном виде…

Позже встретила в книге – Киприанова молитва не православная, читать её нельзя.

Рассказала матушке Феодоре о случившемся со мной, так, мол, и так… Она молча выслушала, никак не прокомментировала…

Конечно, интерес у матушки ко мне был не в последнюю очередь финансовый. Не один раз хорошие переводы ей на строительство монастыря отправляла. Да и в Омске она неплохо собрала. Может, надеялась на большее… У меня полгорода друзей и знакомых, ещё до приезда матушки сообщила всем: схимонахиня прибывает, редкая молитвенница. Кому-то очень понравилась встреча с ней, кто-то другого ожидал…

Несколько раз проскальзывала в её речах критика православия. Матушка будто проверяла меня, только я этой темы сторонилась, не поддерживала. Стала называть меня своим духовным чадом, себя – духовной матерью. Я не возражала, но через несколько дней стала я тяготиться её визитом. По телефону разговор был – приедет дней на пять-шесть, пробыла две недели. Под конец сказала, раз я её духовная дочь, то не следует исповедаться и причащаться у местных батюшек, надо приезжать к ней в Москву, есть старец, духовник их будущего монастыря. Меня неприятно удивило «не надо причащаться у местных батюшек», но промолчала, будто приняла приглашение, как информацию для размышления. Про старца матушка говорила, что он – провидец и целитель. В молодости, когда ещё был далек от церкви, его способностями заинтересовались органы и привлекли к работе. Создавалось впечатление, матушка, хотя и осторожно, старается меня себе подчинить.

Почувствовала огромное облегчение, посадив её в поезд.

После той встречи состоялся у нас с матушкой Феодорой всего один телефонный разговор, на этом связь прервалась. Проходит пятнадцать лет. Возвращаюсь вечером домой, сын сообщает, что звонила схимонахиня, оставила телефон. Я позвонила. Матушка заговорила всё тем же светлым, проникающим в сердце голосом, сказала, что страшно соскучилась… Конечно, опять собирала деньги… Нет, не осуждаю… Это вечная проблема церковных подвижников, занятых строительством, сама неоднократно собирала, как называю «небесную сберкассу», на строительство, ремонты… Собирают от сельских церквушек до афонских монастырей. Матушка сообщила, что она уже схиигуменья, обитель, о которой давно мечтала, основали в Подмосковье. Сейчас строят еще одну церковь. Пригласила к себе. Я искренне обрадовалась. Не обычной паломницей поехать, а посмотреть изнутри женскую монашескую обитель. Можно неделями жить (и жила) в монастыре и ровным счетом ничего не узнать, не увидеть, что скрыто от глаз постороннего, а в сердцевину никто не пустит. Я уже мечтала о монашестве, хотелось узнать как можно больше. Романтики розовой не было, где благодать, там и скорби, там бесы колотят со страшной силой. У матушки предоставлялась возможность войти и посмотреть не с парадного крыльца.

Привлекла подругу. Та загорелась: конечно-конечно…

По-хорошему, без благословения владыки ехать нельзя. Поразмыслили и пришли к выводу – нет, не благословит. Врать ему не будешь, однако стоит честно открыть цели поездки – едем изучать опыт – откажет, дескать, что у нас своих монастырей нет. Свои-то есть, да в том-то и дело, что внутренняя их жизнь сокрыта… Надумали мы по-партизански провернуть операцию. Никому ничего не говоря, на недельку сорваться…

На том и порешили. Матушка дала адрес монастыря, рассказала, как добраться. Подруга полезла в Интернет поинтересоваться, что пишут о новой обители… Нашла. После чего мы резко передумали ехать за опытом – монастырь оказался раскольничий…

И все же, считаю, не случайно в ГУМе шагнула к монахиням… Тоже было промыслительно…

Где розы, там и шипы

Случилось это перед праздником Введения во храм Пресвятой Богородицы. У меня осталась неделя от отпуска, я себе устроила паломническую поездку в Ярославль. Запланировала обязательно поклониться мощам святителя Игнатия Брянчанинова. Почему-то была уверена, обитель, где они покоятся, недалеко от Ярославля. Отправилась туда во второй половине дня с намерением отстоять вечернюю службу и вернуться в Ярославль. Смеркаться начало ещё когда ехала в автобусе, от остановки до монастыря два километра, пока шла совсем стемнело. Высоченные стены обители, кромешная тьма вокруг, я почувствовала себя настолько одинокой, заброшенной и беспомощной, что стала отчаянно стучаться в калитку ворот. А получилось истинно по пословице «Ломиться в открытую дверь». Было не заперто.

Вечерняя служба уже началась. Я первым делом отправилась к свечному ящику. С пустыми руками в паломничества не езжу, заказала на приличную сумму требы (от себя и многочисленных знакомых) и спросила у монахини на свечном ящике о свободных местах в гостинице для паломников. Думать не хотелось, что придётся идти на автобусную остановку в незнакомой местности по ночи. Монахиня обнадёжила возможностью ночлега в обители и посоветовала после службы обратиться к гостиничной матушке. Показала ее:

– Вон у киота стоит.

Душа моя успокоилась и вознеслась. Праздничная служба, храм богато убран, у монахинь голоса нежные, чистые, душа пела вместе с хором и таяла от любви и умиления. Райские минуты пережила в тот вечер. Ни я никого не знаю, ни меня… Ничто не отвлекает. Ангелами поют сестры-хористки…

В таком благостном состоянии подошла к гостиничной монахине. Хотя служба ещё не закончилась, но я побоялась, вдруг уйдет куда-нибудь… Высокая, молодая, с красивым лицом она на мою просьбу о ночлеге ответила с нескрываемой неприязнью:

– Зачем вам это нужно?

Я залепетала, что завтра служба начинается рано, не успею приехать из города, а сегодня боязно одной возвращаться по ночи. Она бросила, что ранняя служба только для монахинь, и отвернулась – разговор окончен.

Служба продолжалась, а я стояла и плакала. Ладно бы на мою просьбу прозвучало, что мест нет, всё занято, я бы отошла с молитвой и надеждой на Божию помощь. От резкого тона, граничащего с враждебностью, сердце заболело от обиды… Повернулась идти из храма и столкнулась с приветливой монахиней со свечного ящика, та спросила, нашла ли я гостиничную, а увидев мои слезы, все поняла и твердо сказала:

– Подождите-подождите.

Ушла, быстро вернулась и радостно сообщила, что настоятельница благословила меня ночевать в монастыре.

А я упрямо решила: выгнали, так выгнали. Как тот ребенок – пусть мне будет хуже. Развернулась и пошла из храма на остановку. Была почти у ворот обители, когда догнала всё та же монахиня, несущая послушание у свечного ящика. Она отчитала:

– Нехорошо уходить из монастыря, если есть благословение настоятельницы.

Я отправилась к гостинице. Минут через пять появилась гостиничная – стремительная, с по-балетному прямой спиной, за ней семенила старушка. В гостинице никого не было. Старушка, я да ещё одна женщина. Поселили нас в одной комнате. Женщина заявила, что в пять утра начнёт читать правило и включит свет. Так она и сделала, а могла бы спокойно читать в коридоре, где всю ночь горела лампочка. Что тут скажешь?

Старушка всю ночь бегала мимо моей кровати, почему-то топая валенками. Оказывается, тоже попросилась переночевать. Ей посоветовали сначала поужинать. Она отправилась в трапезную и только принялась за скромный ужин, как со словами:

– Вы что сюда есть приехали? – вошла гостиничная.

Старушка расстроилась до спазмов в желудке, всю ночь пробегала в туалет, и не смогла стоять на утренней службе. Приехала издалека причаститься, да так и уехала ни с чем.

Такой урок преподнес мне Игнатий Брянчанинов: где розы, там и шипы.

Шла после утренней службы на остановку, округа блистала тонким пушистым покровом снега, совсем недавно укрыл он землю, спрятал осеннюю черноту, шагала посреди белого поля и думала, если сподобит меня Господь Бог принять когда-нибудь монашеский постриг, то пусть в нашем монастыре гостиничная будет самая сердечная и доброжелательная монахиня.

Увидел кусок золота…

Сколько помню свое детство – жили в бедности. Моей первой кроваткой служило оцинкованное корыто. Это, само собой, не запечатлела моя память – знаю по рассказам. Настелют сена – вот и перина для дитяти, спи, вес набирай. Понадобится маме или бабушке постирать белье, достанут меня из корыта, сено вытряхнут. Росла я, вдыхая душистый аромат трав Башкирии, крепким и здоровым ребенком. А что бедность? Очень может быть, не познай в детстве-молодости нужду, была бы совсем другим человеком… Как тут Бога не благодарить!

Бабушка учила: «Увидишь кусок золота на земле – не поднимай, не к добру оно». Была она коммунисткой, и не рядовой – сельсоветом командовала. Ни золота, ничего другого не поднимала на коммунистической дороге в светлое будущее, бывало, и валенок не на что купить, ходила зимой в калошах на толстые шерстяные носки надетых. Троих детей без мужа подняла, два сына на войне погибли. Жила с дочерью, моей мамой, и со мной, когда я появилась.

В Уфе квартирка у нас была мизерная. Я на раскладушке спала, кровать поставить некуда. Да кто бы только знал, как мы радовались, переселившись на эту жилплощадь! Не у родственников ютится, не в коммуналке – у себя!

Когда приехали в Уфу, жили в полуподвале у двоюродной маминой сестры. Их пятеро и нас трое. Кто бы сейчас кого вот так принял? Нынче мы стали эгоистами. А тогда полтора года всем скопом в полуподвале. И ничего. Мирно, сердечно. Мама устроилась на фабрику бухгалтером. От фабрики в брусчатом доме на четыре хозяина дали ей квартирку. Ещё и огород – одна соточка. Клочок этой земли кормил нас – на зиму бочку огурцов засолим, бочку помидоров, жить можно. В Башкирии летом суш постоит, потом дня на три дождь зарядит, а после него жаркое солнце – все прёт из земли.

Когда переезжали в новый дом, в грузовик покидали вещи, собрались отъезжать, смотрим, котенок мяукает, подобрали – надо в квартиру кошку первой запустить. Так у нас появилась Муся.

Приехали в дом, строители только-только перед нами ушли, ещё пакля торчала из стен. Бабушка с мамой не спали всю ночь: не могли поверить – наше собственное жилье. Дом на окраине Уфы, впритык деревня, я туда в школу ходила. Недалеко от нас в одну сторону был огромный общественный сад, в другую – конфетная фабрика, оттуда всегда шел карамельный запах. Вкусный! Ребята однажды полезли в сад яблоки воровать, меня поставили на вассаре – на стреме. Стояла и тряслась. Яблоко дали за работу – не смогла съесть. Не прижилось воровство ко мне. Больше в набегах не участвовала. Ни украсть, ни покараулить – это про меня.

Рядом с бабушкиной кроватью стоял сундучок. Как я любила школьницей, забравшись на него с ногами, слушать бабушку. На дне сундука лежал видавший виды ридикюль, предмет особого почитания в доме, случись пожар, его бы из вещей первым делом выносили. Он играл роль семейного банка, в котором хранились самые ценные вещи: документы, семейные деньги и фотографии. Что касается такой ценности как деньги, они в бабушкиных «закромах» никогда не задерживались, вечно не хватало. Тут гореть было нечему. У мамы и бабушки был жесткий жизненный принцип – никогда ни у кого не занимать. Его не восприняла от них. Если установку «кусок золота увидишь на земле – не поднимай…» впитала намертво, то одалживала всю жизнь легко и запросто. Вовремя отдать – это обязательно, только и попросить язык легко поворачивался. Это к слову. В ридикюле меня страшно интересовали фотографии. Снимки тридцатых, сороковых годов. Дядя Родимир (погиб под Смоленском) стоит в форме летчика на фоне какого-то дома, мама в девчонках, бабушка со вторым сыном, Михаилом – плечистый, красивый парень… Было много (для меня казавшихся страшно древними) дореволюционных фотографий. Давно умершие прабабушки, прадедушки… Я теребила бабушку: расскажи. Не всегда она сразу соглашалась:

– Я тебе тысячу раз рассказывала!

Да мне было снова и снова интересно. Она могла кого-то сходу не вспомнить или перепутать, я ей подсказывала. С фотографиями в руках бабушка пускалась в волнующие меня воспоминания о своей жизни.

Своему появлению на свет, как ни рассуждай, я обязана шутке помещиков. Не повеселись в девятнадцатом веке два представителя этого сословия, не было бы данного рассказа. Что уж им в голову взбрело пошутить таким образом – от скуки ли деревенской или по другой причине? Женщины нашего рода (в том числе и я) отличаются высоким ростом, статью, широкой костью. По словам моей любимой бабушки Лены, её бабушка, а моя прапрабабушка Елизавета была девушкой заметной: лицом хороша и габаритная – гренадер женского рода. Время подневольное, помещик, которому прапрабабушка принадлежала, сидел летним вечером на террасе со своим соседом. За чаем ли время коротали, а может, что покрепче подавали из погребов, никто доподлинно не скажет за давностью лет. В прохладе вечера помещики разговоры разговаривают, напитки для связки слов употребляют, а моя прапрабабушка Елизавета по двору идёт. Большая, сильная. Хозяин и говорит: «Видишь, какая могучая выросла, целая история мужа подобрать». Собеседник, секунды не раздумывая, предлагает вариант по разрешению затруднений с замужеством: «А есть у меня кандидатура под данный размер!» Никто, конечно, тот разговор в рукопись не стенографировал, за достоверность нельзя ручаться, но суть заключается в том, что «под данный размер» шутки ради был предложен парень ростом метр с кепкой в прыжке. Дело крепостное, не тот случай ерепениться «буду – не буду», на распоряжение барина не рубанешь сплеча: с таким под венец ни за что! Обвенчали.

Кровей во мне каких только не намешано. Прапрабабушка Елизавета – полька. Кто её муж, мой прапрадедушка – не знаю, семейное предание даже имя не сохранило. Единственная информация, которая задержалась в моей голове – от неравного (если брать в расчет рост супругов) брака родилась моя прабабушка Анна. Тоже, говорят, до последних своих дней высокая и большая. Прабабушка вышла замуж за украинца Петра Савейко, и родилась моя бабушка Лена. Душа прадедушки Петра не лежала к крестьянскому труду. Совсем не значит, что он отъявленным лодырем круглый год на печи возлежал. Любил лес, охоту, а ещё был озабочен просвещением односельчан – открыл школу в своем доме. Сам грамотный и о других думал. Я, когда занималась воскресными школами для детей и взрослых, получается, по его просветительским стопам шла. Прадед учил читать-писать, я основы духовного просвещения по мере сил закладывала.

Прадед Пётр первым из нашего рода в Сибирь попал. В отличие от меня – корни не пустил. Его отправили из Гомельской губернии на разведку. Односельчане хотели переселиться на вольные сибирские земли. Да разведчику Сибирь не понравилась, тогда как Башкирия приглянулась. Подозреваю, потому, что леса для охоты богатые. Ну и земля нетронутая, башкиры, как и прадед, земледелием не занимались. Другой плюс для переселения – дорога короче, чем в Сибирь из Белоруссии ехать. С подачи прадеда оказались переселенцы в деревне Белорус-Александровка.

Тут-то и подмешалась к польско-украинской крови белорусская – бабушка вышла замуж за белоруса Василия Мороза. Как она рассказывала, Василий был мужчина сильный, добродушный. Наверное, наивный. По его инициативе, стремясь к новой справедливой и радостной жизни, вместе с бабушкой они вступили в коммунистическую партию. В результате пламенного увлечения родителями интернациональными идеями марксизма-ленинизма моя мама получила по рождению германское имя – Гертруда. Не оттого, что дедушка раболепно преклонялся перед немцами, просто он расшифровал имя, как герой труда. Брата мамы, ставшего впоследствии летчиком, назвали Родимир. Значит – родина и мир. Время героическое, следовательно, имя должно соответствовать.

Так в деревне среди Марий, Надежд и Евдокий появилась Гертруда. Имя свое мама не любила всю жизнь. За год до семидесятилетия покрестилась и стала Галиной. Но быть героем труда пришлось, чтобы выжить. Правда, сокровищ не снискала. Только когда я окончила техникум и стала зарабатывать, им с бабушкой стало легче.

Дед тяготел не только к коммунизму, но и к лесу – работал лесником. Кстати, из партии в конце концов вышел. Совершил серьёзный по тем времена проступок – положил партбилет на стол: вычеркивайте! Умер тем не менее своей смертью и очень рано.

Так что дедушку я не знаю. Даже фото нет. Сама себе нарисовала его образ. Я уже достигла тех лет, когда бессонные ночи не удивляют, бывает, лежу, одно вспомнишь, другое, и вдруг увижу ту картину. Родилась она из рассказов бабушки. Дед с утра объезжал на лыжах свой участок. Ближе к вечеру вышел из лесу. Лес на горе, а деревня далеко внизу. Начало марта, снег настом затвердел, сверкающим полем до деревенских огородов сбегает. Деду всего-то тридцать семь лет. Бабушка рассказывала, жили они дружно, дед слова худого не скажет. «Жалел меня, – вздыхала. – Всегда старался помочь. Тяжелое не давал делать». Наверное, деда на горе переполняла радость от красоты дня – солнце скатывается к горизонту, горящий в его лучах снег. А внизу из трубы родного дома дымок поднимается – жена Елена у печки хлопочет, его ждёт… Распахнул полушубок крыльями и полетел, едва касаясь лыжами наста. Наверное, перед этим взмок, в лесу снег рыхлый, тяжело по такому идти. Сколько он спускался с горы, какие-то минуты, но хватило застудиться. Обдало холодным ветром. Сразу не придал значение и заболел скоротечной чахоткой, через год умер.

Осталась бабушка с тремя детьми. Мама – младшая. Дядья служили в авиации, ну а в войну самолет дяди Родимира сбили под Смоленском, а дядя Миша был авиатехником, погиб в Польше.

Отца своего не знаю, разошлись с мамой, мне и года не было. По его линии знакома только с дядей Сашей. Были они из сельской интеллигенции. Дедушка по отцу преподавал в мужской гимназии. Не хочу папу осуждать, да какой-то он не такой. Дядя Саша рассказывал, однажды приехал и просит мой адрес, дескать, съезжу к дочери. Мне в ту пору было уже двадцать пять. Двадцать четыре года, как покинул папа семью, ни одной копейкой не помог чаду, вдруг возжаждал прижать его к груди. Дядя Саша адрес мой не дал. Так и выросла, папы не зная. Замуж мама больше не вышла. Мужчин в нашем доме никогда не было. Мама, бабушка, я и кошка – тоже женского рода. Одна Муся жила гармоничной жизнью. У нее были кавалеры, регулярно приносила котят, славные всегда, пушистые…

Бабушка в Бога не верила, никогда ничего про веру не говорила, ни хорошего, ни плохого. Мама над верующими подсмеивалась. Покреститься я её уговорила, согласилась за год до смерти. Один раз исповедалась, причастилась. Один раз пособоровалась.

Когда батюшка старец Николай Гурьянов, напутствуя паломников (в том числе и меня), приехавших к нему на остров Залит, просил обязательно соблюдать заповедь: «Чти отца своего и матерь…», – мое сердце не обдало жаром, дескать, поздно, тут я чиста, этот долг перед мамой и бабушкой выполнила. Можно было, наверное, и лучше, да, слава Богу, хватило ума, не хуже…

Икона для президента

К воскресным школам в детских учебных заведениях в начале девяностых относились настороженно, официального запрета не было, но и не приветствовали. У баптистов я приобрела хороший опыт воскресной школы. Придя в православие, попросила благословение у владыки работать с детьми. Директор детдома, куда я обратилась, среднего роста женщина, крепко сбитая, лет сорока, послушала меня и сказала, как отрезала:

– Что ж давайте попробуем, глядишь, все меньше будут вату катать.

На тот момент я всех тонкостей лексикона воспитанников детдома ещё не знала, да по тону директора поняла: «вату катать» не относится к операциям технологии производства стеганых одеял.

Прошло время, воскресная школа прочно укоренилась в детдоме. Образовалась группа активистов-воспитанников… Похвастаюсь, среди них были такие – в тапочках зимой бежали на автобусную остановку встречать меня. Обнимут, сумку с гостинцами подхватят. В детдоме, мешая друг другу, помогут раздеться. Обязательно кто-то шарф мой повяжет, перчатки наденет – доставляло радость в моем походить.

Раз в месяц возила их в церковь. Закажу автобусы и человек девяносто на службу в церковь к батюшке Павлу. Вели себя на литургии не лучшим образом. Во-первых, дети, во-вторых, детдомовские. За каждым не уследишь. Возьмет огарок свечной из мисочки, зажжёт… Да ладно бы один. По церкви бродят с ними. Кого сразу приструню, да за всеми, как уже сказала, не уследишь. Старушки с претензиями ко мне: что это ваши дети балуются? Казалось бы, раз в месяц можно потерпеть ради ребенка. Сдерживалась, но так хотелось сказать: а где ваши внуки, где? Что-то не вижу, а я вот своих привезла. Пусть таких, но с крестами на шее, «Отче наш» знают, Иисуса Христа с Николой Чудотворцем не путают. И сироты при живых родителях, вы бы помогли им добрым словом лучше…

В ту пору в Омске ни в одном детдоме не было домашней церкви, я решила сделать. Обратилась к директору детдома, она не поддержала. Я человек посторонний, рычагов воздействия нет. Оставалось на Бога уповать. В 2001 году в Омск из Почаева доставили икону Божией Матери «Почаевская». Владыка Феодосий привез святыню и в наш детский дом.

Перед образом Почаевской Божией Матери я на коленях просила у Богородицы за своего старшего сына (сильно болел он тогда), и ещё просила помощи в устройстве церкви в детдоме. Услышала меня Пресвятая Богородица – директор отдала под церковь комнату, именно ту, где икона стояла, куда деток приводили прикладываться к чудотворному образу.

Площадь помещения двенадцать на шесть, для домовой церкви вполне. Пригласила владыку Феодосия благословить начало строительства, он приехал, посмотрел.

– Здесь, – показал, – кирпичную стеночку поставишь, алтарь гипсокартонном отгородишь, бумажные иконочки повесишь…

Так и собиралась поначалу сделать – простенько, чистенько, уютненько. Да вошла во вкус, планку задрала. Сейчас вспоминаю и удивляюсь, как все выдюжила? Нулевые годы, с деньгами у всех туго… В одной организации немного дадут, в другой… С Божьей помощью закончили. Пригласили владыку освящать. Он ходил-ходил, смотрел-смотрел. В алтарь зашел. Я волнуюсь, а он ни слова. Потом предлагает:

– Давайте-ка, Татьяна Михайловна, сядем, посидим.

Думаю, что же скажет? Вдруг что не так. Молча посидели, потом поднялся со стула:

– Ангельская, – говорит, – получилась у тебя церковь.

Действительно, как игрушечка. Вместо простенького иконостаса с печатными иконами, на ДВП наклеенными, резной сделала. Иконы все до одной эксклюзивные. Иконописец, женщина, написала по заказу одного батюшки, а тот не выкупил. Она мне по недорогой цене отдала. Иконостас её, на стенах все иконы её. Одна рука. Рамы я одинаковые заказала. Никакого разнобоя. Получилось всё на одном дыхании, всё гармонично. Что хорошо, никто не вмешивался, пока строила, не указывал. Владыка благословил, дальше как хотела, так и поступала.

С резчиком, что иконостасом занимался, повезло. Старался – не то слово – с утра до позднего вечера работал. После нашей церкви такая слава пошла о нём… Сама и разболтала раньше времени, нет бы язык за зубами держать. Слава пошла, а мне рассчитываться нечем. Часть работы сделал, материалы закупил, у меня денег нет. Тянуть дальше некуда и взять неоткуда. Человек хороший, да семья, дети, и усиленно переманивают в другую церковь. С моей рекламной подачи пришёл оттуда староста, посмотрел, что за мастера я себе раздобыла, ну и загорелись глаза… Благодетели у старосты хорошие. Посулил резчику за моей спиной серьезный аванс… А я за сделанное не могу заплатить…

Надо сказать, как начала воцерковляться, так с мужем договорились – десятину несу в храм. Ухитрялась больше, экономила «втихушку» на продуктах, где мясо достану подешевле, где ещё на чём-нибудь выкружу. Он подозревал:

– Что-то, мать, деньги быстро тают.

Слукавлю:

– Все дорожает, ты ведь по магазинам не ходишь, не знаешь.

Муж хорошо зарабатывал, но мы не одни – трое детей. На всякий непредвиденный случай имелась в дальнем углу шкафа, на антресоли, заветная коробочка, в которой хранились доллары. В сотенных купюрах. Неприкосновенный запас – семейная подушка безопасности.

Все сроки расчёта с резчиком сорвала. Возможных и невозможных потенциальных спонсоров обзвонила. Везде отказ. Молюсь, прошу помощи у Богородицы, у Господа нашего Иисуса Христа. Вопрос упирался в двенадцать тысяч рублей. Сумма по тем временам немаленькая. Цифра из головы не выходит, где взять? Где? И засвербело у меня: пересчитай заначку в заветной коробочке. А что её, спрашивается, считать? Через мои руки всё шло, деньгами в доме единолично заведовала. Но засела мысль: пересчитай. Взяла стул, приставила к шкафу, запустила руку под постельное бельё, достала коробочку. Раз пересчитала, два. Вот это да! На третий, контрольный, это я уже со стула с коробочкой спрыгнула, села за стол, медленно из одной кучки в другую переложила… Все правильно – четыре бумажки лишние. Как раз двенадцать тысяч в переводе на рубли по тогдашнему курсу. Схватила и в обменник.

Даже не подумала, а если муж положил? С первых дней семейной жизни заведено – аванс, получку, весь заработок мне отдавал, да на всякое правило случаются исключения. Вдруг получил какую шальную премию, ну и пополнил сбережения, меня не предупредив… Такая версия мне в голову не пришла, сразу решила: со мной произошло крайне редкое чудо – умножение денег.

Минуло месяца два, у меня возникает ситуация ещё более пиковая, чем с иконостасом. Нужно срочно девять тысяч. Спонсор-благодетель железно обещал, да на него наехала налоговая, не до благотворительности. Я заметалась – нечем прореху закрыть. И опять мысль возникла: посчитай доллары. Пошла – на три бумажки больше. На этот раз не стала нахально брать и бежать в обменник. Дождалась мужа, издалека к нему подъезжаю, дескать, что-то мы, отец, давно с тобой не пополняли семейную копилку. То, бывало, хоть раз в квартал отложим… Он соглашается, да, мать, давненько высокое начальство премией не баловало, нечего «заначить» на всякий пожарный случай. Поговорили, посетовали на судьбу: чем дальше, тем скупее начальство. Я мысленно зааплодировала – не его рук происхождение добавки в заветной коробочке… Со спокойной совестью взяла доллары…

Был ещё один момент, когда с надеждой достала коробочку… Но больше в ней умножение купюр не происходило. Как говорится, знай меру…

Детдомовские дети обожали исповедоваться. Записки пишут, друг у друга подсматривают. Очень любили. И маленькие, и старшие. Мы сами поражались. Не сравнить, как вели себя во время исповеди (она была в субботу после вечерней службы) и совсем по-другому на следующее утро перед причастием. Главное для них была исповедь. Друг за дружкой становились, не толкались, не баловались. Тогда как очередь к чаше была ещё та картина. На исповедь стояли смирно – без щипков, толканий. Душа хоть и детская, а грех её тоже ранит, тяготит. Нашкодит пацаненок, напакостит, герой перед дружками, а всё одно чувствует сердечком вину. Совесть не на месте… Батюшке Павлу доверяли безоговорочно – не выдаст. Любили его. Стоило после службы сесть в кресло, тут же налетят, облепят со всех сторон – на колени усядутся, кто пошустрее из маленьких – на плечи взгромоздится, кто-то бороду теребит. Батюшка только восклицает:

– Осторожно! Осторожно! Или перевернёмся, или кресло раздавим!

Сердечками тянулись к нему.

У меня внучка в шесть лет запросилась на исповедь. Стала объяснять ей, мол, ты еще маленькая, таким разрешается без исповеди причащаться. На своем стоит упрямая:

– Хочу!

– Хорошо, – говорю, – вот и расскажешь батюшке Павлу, как ты меня не слушаешься, вольничаешь.

– Зачем? – забеспокоилась.

– Затем, – объясняю, – что на исповеди ты должна в грехах покаяться.

– Тогда я, бабушка, лучше не буду исповедоваться, я ведь маленькая еще.

Детдомовцы удивительно насколько любили исповедь. До одного все писали «греховные» записочки. Может, батюшка что-то и спрашивал дополнительно, но обязательно каждый готовил записку.

После исповеди настрой менялся, дело сделано, почему бы не пошалить. Был у нас Игорь Ананьев. Худой и лопоухий, просто локаторы торчали. Возьми и придумай выдающимся ушам оригинальное применение. Дали ему послушание записки «греховные», батюшкой разорванные, в полиэтиленовый пакет собирать. Иначе клочки по всему детскому дому растащат. Мы их собирали и сжигали в углу двора. Игорь стоял-стоял с пакетом, заскучал от однообразного времяпровождения. Хоть и не так долго каждый грехи свои батюшке перечисляет, а все одно исповедующихся много, время тянется медленно. Игорь одну ручку пакета зацепил за правое ухо (благо, было за что), другую – за левое. Фигура несуразная – длинный, тощий, сутулый… Ярко-оранжевый пакет этакой бородой на груди, и счастливая улыбка во всю физиономию… У меня фотоаппарат был в сумочке. Не дал фотографировать, сорвал с ушей пакет. Дескать, что я клоун что ли?

Как-то с батюшкой ехали в район. Он за рулем. Не утерпела, спросила:

– Батюшка, никто не сознался в краже денег? Не говорите кто, важен сам факт.

Как я тогда переживала. Заказала стеклопакеты, оплатила изготовление, доставку, на установку денег не хватило. Привезли, в уголок поставили. Я стала собирать деньги на следующий этап, пять тысяч наскребла. Тогда большие деньги. Хранили в библиотеке. Мелюзга подсмотрела и старшим сказала. Сейфа не было, положили их, как говорится, «у шкапчик». На окнах в библиотеке решетки стояли, думали, надежно. Нет, залезли, украли все до копейки. Погоревали мы, погоревали и своими силами окна вставили.

Я не одна послушание в детдоме несла. Одно время параллельно вела воскресную православную школу для взрослых на своём предприятии, тех своих слушателей позвала в детдом помощниками. Несколько человек откликнулось. Из той нашей компании две женщины монахинями стали, а двое мужчин – Пётр и Алексей – священниками. Это было братство, сестринство. Дети чувствовали, мы приходили не отрабатывать и зарабатывать – по зову души. Вели кружки, воскресную школу. Воскресная школа затягивалась до позднего вечера. Детей отпускали, режим есть режим, а сами зачастую засиживались за чаем допоздна… И сейчас раз в год встречаемся той компанией, постарели уже, двоих похоронили… Светлое было время… С чьей-то легкой руки нас, женщин, детки стали звать любовно «бабыньки»… Откуда такое слово взяли, даже не знаю…

Батюшку Павла спросила о краже денег, нет, никто не покаялся в воровстве. Разные, конечно, были дети…

Исповедовались серьезно. Зато причастие… Сколько ни разъясняла: это великое таинство, мы соединяемся с Богом, Его энергия таинственным образом входит в нас, надо относиться к причастию благоговейно, со всей серьезностью. Все мои наставления, как пустой звук… Из воспитателей детдома никто воцерковлен не был, но службы они очень даже любили. Приведут детей, вытолкнут в церковь и рады-радешеньки – сбагрили воспитанников на пару-тройку часов, можно передохнуть. Дети в детдоме сидели по группам, никаких хождений из одной в другую, и вдруг в церкви оказывались все вместе. Человек сто двадцать на площади в шестьдесят квадратных метров. Как тут не ошалеть. Батюшка начинает литургию, в это время хулиганистые принимаются кругами ходить – того он пнул, этого ущипнул, эту толкнул, ту задел. Кому-то сделаешь замечание, да их столько, что глаз не хватит. Леша Маслобойников плечистый, круглолицый. Стоит, а на физиономии метровыми буквами написано: какую бы гадость сделать? И ведь придумал. Палец маслом с подсвечника намазал, на пламени свечки подкоптил, одному по шее провел, жирную черту прочертил, другому… Литургия идёт, он метки пальцем ставит… Не припомню, чтобы на литургии спокойно было. Броуновское движение.

Но самое интересное начиналось после «Херувимской». Батюшка выходил со Святой Чашей:

– Великого Господина и Отца нашего…

Сколько ни разъясняла им, сколько ни говорила, что мы еще не спели «Символ веры», не прозвучали «Милость мира…», «Свят, свят, свят Господь Саваоф», мы ещё должны все вместе спеть «Отче наш», поэтому рано вставать в очередь к причастию. После «Херувимской» мы только лишь подступаем к главной части литургии – евхаристическому канону, когда Святой Дух нисходит на Чашу, поэтому нам грешным следует сосредоточенно молиться, чтобы свершилось великое таинство. Или хотя бы стоять смирно. Это было выше их разумения. Раз батюшка вышел с Чашей, надо быть готовым к причастию. Пусть он уносит ее обратно в алтарь, пусть Царские врата закрываются… Мгновенно основная масса мальчишек образовывала очередь. Девчонки туда редко внедрялись, если только самые отчаянные. Ладно бы стояли чинно. Куда там.

Очередь заполняла добрую часть церкви и начинала ходить ходуном, двигаться каждым элементом, пребывать в непрестанном движении, словно резиновая. Кого-то вытолкнули, он обратно втискивается, кто-то хочет внедриться поближе к голове, его не пускают, кого-то наоборот силком втаскивают… Очередь сжимается, разжимается, извивается змеей… Так продолжалось до самого выноса Чаши к причастию. Батюшка возглашал, а голос у него низкий, зычный:

– Со страхом Божиим и верою приступите!

И только тогда очередь успокаивалась, замирала, прихожане-воспитанники складывали руки на груди крестом…

После литургии отец Павел, бывало, скажет:

– Как товарный поезд по мне пронесся всеми вагонами. Сначала в одну сторону, а потом без остановки – в обратную.

Директор детдома со вкусом одевалась, следила за собой, да и женщина симпатичная, но в чем-то мужчина в юбке. Подозреваю – и рука тяжелая. Никто не жаловался, но, думаю, воспитанники чувствовали даже на расстоянии силу. Иначе нельзя в таком заведении. Как-то в самом начале моей детдомовской истории разговорились с ней, она мне:

– Дети у нас разные, но все ищут шейку, куда можно сесть и ножки свесить. Все силы прикладывают, оближут вас с ног до головы, только бы заботились о них. Лаской прилепляют, а потом на шейку.

Так оно и есть, это не в обвинение. Подсознательно ищут ласку. Не может человек без неё. Поэтому стараются понравиться всеми силами. Детдомовские дети, которых забирают на выходные бабушки-дедушки, уже другие. Они знают, что нужны, их любят, у них имеется место, где их ждут. В душе есть ниточка, уходящая за стены детдома и соединяющая с близкими. У кого нет этого, интуитивно ищут, к кому прилепиться, чтобы их индивидуально полюбили, защитили.

У Романа Акатова было шесть братьев, все детдомовцы. Знала его с третьего класса, мы сблизились, когда он подрос. Хороший парень, высокий, красивый. Алтарником стал. Мне во всем помогал. Всякие мальчишки в детдоме попадались – разбитные, норовистые. Даже среди алтарников. Был такой Толя, фамилию не помню, глаза большие, выразительные, с год в алтаре прислуживал батюшке Павлу, вроде обычный парнишка, вдруг звонит воспитатель: «Толик изнасиловал девчонку». Из детдома загремел в детскую колонию. Роман послушный, исполнительный. Нарадоваться не могла на него. Говорил мне:

– Матушка, – это когда я уже постриг монашеский приняла. – Если мы расстанемся, это будет трагедией для меня. Мы и после детдома обязательно будем видеться. Вы для меня самый душевно близкий человек во всем мире!

Был случай, его перед телекамерой, областное телевидение снимало передачу о нас, спросили о трех заветных желаниях. Первым желанием Роман назвал: «По жизни никогда не разлучаться с матушкой…» Умненький, развитой мальчишка. Родную мать не осуждал никогда. Я ему:

– Ну как же – шестеро детей бросить.

– Она не могла нас поднять.

Получается – нарожать могла, дальше как хотите. Всех бросила. А детдом – это мясорубка. Там всем трудно. И воспитанникам, и воспитатели при жизни мученики…

Роман дружил с Пашей. Не разлей вода и звезды детдома – оба редкостные вышивальщики. Доводилось слышать: мужчины искуснее женщин с иглой и пяльцам орудуют. Не верилось. Не может, думала, быть такого, женские пальцы нежнее, чувствительнее, женщина по природе терпеливее, усидчивее… Ей сам Бог велел рукодельничать. На примере Паши и Романа убедилась – мужчины искуснее. Изумительно вышивали иконы. Ни за что не подумаешь – работа мальчишек. Мы участвовали в областных и региональных выставках, проводили выставки у себя. Кроме Романа и Паши были ещё мальчишки-вышивальщики, ну и девчонки, конечно…

Директор детдома не относилась к воцерковленным, но её голова, годами (заточенная) на выбивание, добывание, работала исключительно в верном направлении. В детдом на Рождество Христово надумали с визитом владыка и губернатор Леонид Полежаев прийти, директор мгновенно среагировала: надо подарить гостям вышитые иконы. Посоветовались с батюшкой Павлом, он благословил. Паша и Роман поднесли свои работы. Губернатор один не ходил. Рой журналистов: телевидение, фотокорреспонденты.

Схлынули все, мальчишки ко мне подходят:

– Матушка, а можно президенту Путину подарить икону?

Вошли во вкус. И что там мелочиться, планку задрали – выше не бывает. Что им скажешь?

– Президент, говорю, на Пасху на всенощной стоял, по телевизору показывали… Но лучше спросить у владыки, вопрос политический, тонкий.

Они нисколько не смутились, отпросились у директора и поехали к митрополиту в епархию. Тот благословил. Мальчишки вышили одну икону Божией Матери «Козельщанская» президенту, а образ Богородицы «Скоропослушница» – патриарху Алексию II.

Меня потом пытали не один раз, дескать, сознайся, ты надоумила. Зачем мне к чужой славе примазываться? Моя голова на столь дерзкую мысль не отважилась бы. Детский ум светлее и проще.

Хорошие ребята. На моих глазах росли. Роман часто повторял:

– Матушка, мы с вами неразлучники.

Паша невзрачненький, некрасивый, уши торчат… Но парнем стал хоть куда… Его в семью забрали в Новый Уренгой. Настоящий сирота, круглый – ни отца, ни матери. Бог устроил попасть в хорошие руки. Поначалу, говорил, непривычно было, даже, рассказывал, собирался убегать обратно в детдом. Но потом пошел-пошел, школу окончил, колледж. Удачно все сложилось.

У Романа мать не была лишена родительских прав, не отказалась от детей.

Роман и Паша года три вместе держались. Никогда не забуду. Класс седьмой. Самые последние дни августа, они вернулись из лагеря отдыха. Прихожу в детдом, мои мальчишки сидят в уголке и в четыре глаза горькими слезами плачут. Что случилось? Кто обидел? Оказывается – влюбились. Бог ты мой! Безутешное горе у пацанов. Девчонки даже не в Омске живут, из района, в воскресенье не сбегаешь в гости, лето провели с девчонками вместе, а теперь расстались навсегда. Начала успокаивать, отвлекать от угнетающих мыслей. Спрашиваю: девочки-то хорошие? Да-да-да, сквозь слезы говорят, очень хорошие – не пьют, не курят.

И смешно, и не очень. Не восхищались, что они красивые, симпатичные, умные, нет, главное достоинство – «не пьют, не курят».

Президент был растроган необычным подарком. Захотел отдариться. Вдруг звонок из обладминистрации директору детдома:

– Что вы там еще натворили? Сейчас вам будут звонить из администрации президента.

Директор перепугалась… Любой и каждый занервничает – президент на проводе. Всё из головы вылетело, в том числе история с иконой… Стала спешно перебирать в памяти последние происшествия с детьми… Вроде бы серьезных до сегодняшнего утра не было… Телефон грянул, взяла нетвердой рукой… Президент через своих помощников спрашивает: мастера, которые вышили икону, что хотели бы получить в ответ? Тут же предупредили, щенков собаки президента не просить. В остальном никаких ограничений не обозначили.

Директор срочно мне звонит:

– Приезжайте готовить ответ президенту.

Я сорвалась, приезжаю в детдом, директор при мне вызвала Романа с Пашей. Спрашиваем: что хотите? Последний, недолго думая, выпалил: портрет президента. Роман поддержал. По какому наитию, из каких логических построений такое придумали, не могу сказать. Спрашивала, пожимают плечами: а чё, нормально ведь. Нормально, может, и нормально. Но почему, к примеру, не компьютерный класс… Путин тоже удивился, но просьбу выполнил. Прислал теплый, без всяких галстуков и пиджаков портрет. Расписался на нем. Глава государства в легкой светлой куртке, воротник стоечкой, футболка под ней, похоже, пять минут назад принял душ после спортивного зала, состояние размягченное, настроение отличное, улыбка на лице…

Портретом дело не окончилось. Из Новосибирска приехал в детдом представитель президента по Сибирскому территориальному округу Анатолий Васильевич Квашнин. Он подарил два компьютера, сканер, принтер. И это не всё в череде подарков. Детей собрали в актовом зале, зазвучали красивые слова, и Квашнин торжественно объявляет, что весь детский дом, тогда было более ста человек, все до единого вместе с воспитателями едут летом отдыхать на море.

Целый месяц весь детдом отдыхал на Черноморском побережье.

С Романом мы дружили. Он всегда с удовольствием помогал мне в церкви. Чистил подсвечники, в Рождество наряжал ёлку, обязательный участник рождественских и пасхальных спектаклей, перед Вербным воскресеньем ходил за вербой. Ни одно мероприятие без него не обходилось, чтобы ни попросила – сделает. Много раз бывал у меня дома.

Окончил девять классов, сообразительный сам по себе, но учился средненько, а все одно в железнодорожный колледж – серьёзное учебное заведение – хватило знаний поступить. Детдомовским достаточно было на тройки сдать. Все хорошо, да не очень. Пришел ко мне домой растерянный, не знает, что делать. К маме родной идти бесполезно, он ко мне. Без копейки в кармане. Деньги, что положены выпускнику детского дома в качестве подъёмных, ещё не начислены. Только в октябре переведут, а ему надо форму в колледж купить к первому сентября.

Куда я его дену, он ведь родной мне. Накормила, и пошли в магазин, военторг. Форма в колледже – рубахи (с длинным и коротким рукавом), как у военных, брюки. Похолодало в тот год рано. Куртка нужна, что-то на ноги, на голову. Пошли в магазин, на шесть тысяч одежды купила. Роман стал заверять:

– Получу, обязательно отдам.

– Это подарок тебе, – говорю, – никаких денег не надо и не думай.

Купила ему как мать сыну.

– Нет-нет-нет, – говорит, – зачем, мне ведь подъемные дадут, а потом еще стипендия. У вас свои дети.

Подъемные давали хорошие. Если не ошибаюсь – тридцать шесть тысяч рублей. Я его стала наставлять по-матерински, что надо отнестись к ним рационально, иначе все прахом пойдёт. Что-то ещё купим тебе из них на зиму, остальное положим в банк. Есть услуга, можно получать ежедневно не более ста пятидесяти рублей. Вполне достаточно. Плюс стипендия.

Он согласился. Но получил деньги, и я для него исчезла. Навсегда. Вышло так, что деньги перечеркнули наши отношения. Может, сразу потратил, и стало неудобно передо мной. Не исключаю, братья родные налетели – «дай».

Столкнулись с Романом в начале декабря в подземном переходе у вокзала. Он сделал вид, так мне показалось, будто очень торопится, какую-то минутку поговорили, заизвинялся и побежал, пообещав обязательно позвонить. Сердце подсказывало – не позвонит. Всё равно надеялась, ждала звонка… Готова была помогать ему и дальше… Получилось – перестала для Романа существовать, надобность в шейке отпала.

Грех жаловаться, грех сетовать, грех осуждать, но было горько тогда… Да и сейчас, что уж там говорить, осадок в душе остался. При случае спросить бы Романа: «Почему матушку бросил?»

Камо грядеши

Спирт в девяностые годы погнали к нам из Европы эшелонами. В Германии, говорят, специально построили два завода. В семье муж пьяный – картина не из приятных, когда ребенок твой – хуже смерти. Старший сын начал прикладываться к бутылочке. Через день да каждый. Меня страх и ужас обуял. Это ведь страшный грех – форма самоубийства. Давай молиться. Один раз поехала в Серпухов, в Высоцкий мужской монастырь, затем – второй, третий… Монастырь знаменит чудотворным образом Божией Матери «Неупиваемая Чаша». Часами простаивала подле него в Покровском храме монастыря, просила Богородицу помочь моему горю, отвести беду, вразумить сына. Обязательно шла на совершаемый у этой иконы водосвятный молебен. Молилась в монастыре, дома читала акафист святому образу Богородицы «Неупиваемая Чаша»… Что вы думаете – сын взялся за ум. Он и в прежние года никогда проблемным не был, институт с красным дипломом окончил, жена, ребенок, работа, а понесло… Вымолила, услышал меня Господь, остановился сын…

На себе почувствовала помощь, полученную от молитв у чудотворного образа Богородицы, что в Высоцком монастыре, захотела до всех донести весть о святыне… Сделать миссионерский листок. Как уже говорила, наш владыка Феодосий не приветствовал паломничества за пределы епархии. Ворчал: зачем к другим святыням ездить, у нас свои имеются. С паломнической службой епархии мирился, но бесполезно было идти к нему за благословением, если самостоятельно куда-то собрался. Причина имела экономическую подоплеку – вместе с паломниками уезжали на сторону деньги прихожан.

Времена были страшно интересные. Сейчас это кажется неправдоподобным, а тогда сам владыка, сам митрополит вёл в Никольском храме воскресную школу для взрослых. Мог бы поручить кому-нибудь из преподавателей духовного училища, нет – сам. Никольский уже вернули церкви, концерты органной музыки не проводились, хотя орган ещё стоял. Службы шли в боковом приделе. Старалась я не пропускать ни одного занятия воскресной школы, владыка меня, активистку, заприметил. Я человек самостоятельный, не бегаю с вопросами по каждому пустяку, не в моей натуре. Ушла от баптистов и начала вести воскресную школу для взрослых на предприятии, где работала. С благословения владыки, само собой. С его благословения могла горы свернуть. Но деньги у него просить владыка отучил на заре моего подвижничества. Получилось таким образом. По собственной инициативе взялась выпускать миссионерские листки. Делала к празднику или дню памяти святого. Формат листка А4. На компьютере набирала и размножала на домашнем ксероксе. Специально приобрела. Сначала печатала порядка двадцати экземпляров.

Это был третий или четвертый выпуск, вручаю владыке миссионерский листок, он говорит:

– Почему ты у меня денег никогда не попросишь? Ты ведь тратишь! Проси денег.

Я воспряла духом – можно тираж увеличить, в другие церкви давать. Бумага не дешевая и картридж надо заправлять, менять время от времени. Раз владыка сам настаивает, почему не попросить. Проходит дней десять, сидим в трапезной в Никольском храме. Говорю:

– Владыка, благословите. Двести тысяч (тогда деньги исчислялись миллионами) нужно на картридж и на бумагу.

Он высоко поднял голову и грозно так всем говорит:

– Вы посмотрите, посмотрите на нее! Двести тысяч ей дайте! И не покраснеет!

Осрамил перед всеми. Готова была сквозь землю провалиться. Навсегда отбил желание обращаться за деньгами. Сама находила спонсоров, благодетелей, свои деньги вкладывала.

Развернулась с миссионерским листком. Дошло до пятисот экземпляров. Печатала уже в типографии. Потом стала выпускать форматом А3 четырех- и восьмиполосные.

После третьей поездки в Серпухов сделала листок о Высоцком монастыре, его главной святыни, с примерами исцелений от пьянства. Это у нас проблема из проблем. В девяностые годы хлынуло столько алкоголя в Россию. Круглые сутки торговали магазины, ларьки, ярмарки – водка, спирт, вино, пиво. Сколько людей спилось, сколько отравилось. Факт детского алкоголизма в семидесятые, восьмидесятые годы был вопиющим, редчайшим, в девяностые за какие-то несколько лет повсеместно этот народный бич приобрел жуткие масштабы… Про взрослых и говорить не приходится – мужчины, женщины пошли под откос… Я, на судьбе своей семьи испытавшая «водочный либерализм», старалась сделать листок максимально полезным. Написала про монастырь, какие ведутся службы, что из треб надо заказывать во исцеление болящих пьянством, как оформить и по почте послать заказ. Подробный маршрут до монастыря расписала. Получился хороший, душевный, человечный листок. Акафист Пресвятой Богородице Ее иконе «Неупиваемая Чаша» тогда днем с огнем ищи – бесполезно. Заверстала в миссионерский листок акафист.

Прежде чем печатать, понесла владыке на благословение. Видимо, он куда-то задевал пробный экземпляр. Не признался, но думаю так. Один раз подошла:

– Владыка, что скажете про листок?

– «Ладно, печатай.

По тону ответа поняла – не читал. Думаю, лучше подождать, береженого Бог бережет. Как бы потом не возникли претензии. Второй раз подошла. Он тоном, дескать, что ты мне надоедаешь:

– Я тебе сказал – печатай.

Я и напечатала. Перед самым Успением Божией Матери получила тираж. В епархию часть привезла, по церквям раздала. Довольная – сделала нужное дело!

На всенощной в Успение стою в Никольском, так мне хорошо, так благостно, архиерейская служба, хор замечательный, вдруг владыка поворачивается ко мне и на весь храм, а он забит до отказа, как же – владыка служит, на весь храм говорит:

– Стоит молитвенница-паломница! Чужие монастыри прославляет!

Будто раскаленный штырь вонзил мне с размаху прямо в сердце. Услышать принародно такое от своего первого духовника. Глаза мигом намокли… Стою сама не своя. На помазание подошла и поняла по его виду, что он страшно доволен моим состоянием, добился желаемого, проняло критикуемую до слез.

Вышла из храма, глаза вытираю. На душе буря. Думаю, зачем ты мне сдался? Что я плохого сделала? Что? Написала о нашем православном монастыре, который такую помощь людям оказывает. Не католический ведь монастырь, а родной православный, всей страной почитаемый. Со всей страны едут туда люди за помощью, для кого-то последняя надежда… Нет у нас в Омске такой святыни, ни в одной церкви города не читается регулярно акафист «Неупиваемой Чаше». А сколько матерей, жен, детей страдает, готовы всё отдать, только бы вернуть в семью нормальную жизнь.

Иду раздерганная, слезы остановить не могу. Нет так нет, думаю, плохой мой листок, значит «до свидания». Буду себе ходить в церковь куда-нибудь подальше, к примеру, на Труда, владыка там почти не бывает… Получается – вашим салом да по вашим сусалам… Пусть ищет себе другую дурочку…

Через два дня мы с мужем отправились в Италию. В паломничество. С тяжелым сердцем собиралась в поездку, с тяжелым прилетела в Рим. Вечный город, впервые в нём… Радоваться надо, а у меня одно в голове. Пытаюсь заставить себя забыть случай с владыкой, отрешиться от него, твержу про себя: «Все, проехали, жизнь продолжается! Раз я владыке не соработница в делах во славу Божию, значит, так тому и быть». Команду себе «забыть!» даю, только куда бы ни ехали, что бы ни смотрели, возвращаюсь к теме принародного осуждения.

Одним из объектов паломнического маршрута стояла церковь «Камо грядеши, Господи?» По преданию был такой случай с апостолом Петром. Его, в период гонений христиан язычником Нероном, братья во Христе предупредили: срочно уходи из Рима, тебя обязательно схватят. Скрываясь от воинов беспощадного императора, апостол бежал из города. Благополучно миновал городские ворота и заспешил по Аппиевой дороге подальше от бешеного Нерона, его кровожадных палачей. И вдруг остановился, пораженный увиденным – навстречу шёл Учитель. По пустынной дороге быстро шагал в сторону Рима Иисус Христос. «Камо грядеши, Господи?» – удивился Петр. Наверное, он хотел предупредить: не ходи в Рим! Там христиан зверски мучают, сжигают заживо, колесуют, бросают на растерзание львам… «Куда ты идешь, Господи?» – испуганно крикнул апостол. «Второй раз распинаться», – ответил Иисус Христос.

И заплакал апостол. С ужасом понял – ещё раз предал Господа. Три раза отрёкся от Него в ночь, когда Учителя схватили в Гефсиманском саду и повели на допрос к первосвященнику, хотя всего за несколько часов до этого горячо клялся, что на смерть пойдет, но будет верен своему Господу. В день казни Иисуса Христа позорно бежал. В часы крестных страданий Господа не был рядом с Ним на Голгофе, не поддержал в горький час взглядом, молитвой, своим присутствием. Струсил. И снова предал, малодушно сбежал, испугавшись за свою жизнь. Петр вернулся в Рим, дабы смело предстать перед императором, принародно принять мученическую смерть за Христа. Потребовал распять себя вниз головой, посчитав недостойным быть распятым, как Иисус Христос.

На Аппиевой дороге (которая так и осталась вне Рима, не поглотил ее вечный город), на месте встречи Петра и Спасителя стоит церковь с названием «Камо грядеши, Господи?» Привезли нас туда. Древняя дорога, маленькая деревенская церковь. Икона с апостолом Петром, распятым вниз головой. Я зашла в церковь и заплакала. Муж:

– Что ты? Что ты?

Я слезы платочком промокаю… Там и решила для себя: раз Господь поставил около владыки, значит, здесь мое место, должна делать то, что он благословляет. Пусть хоть по голове бьют, никуда не уйду.

Вернулись домой, подруга звонит:

– Владыка тебя искал, спрашивал, куда ты пропала? Просил, чтобы зашла к нему в епархиальное управление.

Прихожу, он прощения попросил:

– Татьяна Михайловна, ты меня прости, так уж вышло.

– Да ладно, – говорю, сама сделала лицо лопатой, чтоб знал – я тоже не лыком шита…

Нельзя ведь так, при полном храме взял меня и проткнул. Ощущение было полным – раскаленный металлический штырь воткнулся в сердце. Вроде ничего такого не сказал, не оскорбил, но таким тоном было произнесено, что насквозь пронзил.

А вообще владыка Феодосий – эпоха для нашей епархии… Ни времени такого больше не будет – самое-самое возрождение епархии, ни владыки… Сколько церквей построено при нём, сколько духовных чад взрастил. Сказала ему однажды:

– Вы, владыка, ведь прозорливый, на себе не раз убеждалась в этом и другие говорят.

– Да-да-да! – засмеялся. – Очень прожорливый!

Когда строили Успенский храм, каждый день проводил службы на стройке, в любую погоду. Помню, стояла летняя благодать, июль, воскресенье, расчудесный ветер. Владыка помазывает. Женщины наши, наверное, долго еще ничего понимать не будут, пришли декольтированные, едва не с пляжа (а может, кто-то и с пляжа – Иртыш совсем рядом), накрашенные выстраиваются на помазание… Владыка молча всех помазывает. В мою бытность лишь одной сказал, это было в Никольском соборе. Разукрасилась дамочка в пух и прах…

– Ну, что ты так много-то на себя краски-то наложила, – отечески пожурил, – ладно бы чуть-чуть.

В тот день подошла на помазание бомжиха, встала в конец очереди… Молодая, потасканная, пивом точно в тот день взбадривалась, и с фингалом. Яркий синячище под глазом. Данное красочное свидетельство бурной жизни нисколько не смущало обладательницу гематомы. Терпеливо ждет своей очереди. Меня любопытство разобрало: интересно-интересно, как к этой прихожанке отнесется митрополит Омский и Тарский. Издалека наблюдаю. Бомжиха кротко склонила голову, владыка без эмоций помазал лоб, однако девица не отошла, а начала что-то говорить, владыка слушал-слушал, еще раз руку с кисточкой поднял и… помазал фингал…

Ещё раз о Высоцком монастыре

Не могу не рассказать ещё одну историю, связанную с Высоцким монастырем. Третья моя поездка. Уже чувствовались подвижки – сын остепенился, не было того пристрастия к вину. В монастыре усиленно молилась, требы заказывала. Перед отъездом помолилась на коленях перед чудотворным образом Пресвятой Богородицы «Неупиваемая Чаша», попросила молитв Царицы Небесной за моего сына и пошла в гостиницу.

Билет на электричку в Москву купила заранее, времени до отправления без малого час, места в вагонах по прошлому опыту знала, всегда в наличии, но вдруг (ох, уж это вдруг!) охватило беспокойство – не сидится на месте и все тут. Лучше, думаю, у вокзала на свежем воздухе подожду. Погода хорошая, подхожу к вокзалу, а диктор объявляет о прибытии электрички, что следует через Серпухов на Москву. Я планировала минут через сорок ехать, можно, оказывается, раньше. Меня как ветром подхватило, в вагон захожу, а он переполнен, одно единственное место свободное – рядом с худенькой, бедненько одетой с усталым лицом женщиной. Напротив сидели две монахини. Из разговоров соседки с монахинями, поняла, женщина пробирается из Украины в Ижевск к больной матери, без копейки. До Москвы ей помогли доехать монахини, а что дальше делать – не знает. Деньги у меня еще оставались, перед Москвой потихоньку сказала женщине, чтобы шла за мной. Звали ее Валентиной. Купила ей билет до Ижевска, покормила в буфете и дала немного денег на дорогу.

Валентина рассказала, что после развала Советского Союза уехала на Украину с мужем. Родственников там никого, но он считал, что Украина край богатый (служил там), проще продержаться в тяжелое время. Муж устроился на завод, поначалу все было хорошо, приличная зарплата, потом платить стали нерегулярно, с большими задержками, она постоянную работу найти не смогла. Дошло до того, что покупали дешевый говяжий жир, подогревали, мазали на хлеб и ели, пока не успевал застыть.

Недавно Валентина получила письмо от матери, та тяжело заболела. Муж не отпускал, денег не было. Подожди, мол. А что ждать, сердце ныло, как там больная мама, одна ведь… Отправилась в церковь и стала молиться Пресвятой Богородице, просить у нее помощи. Помолилась и на вокзал, с пустым кошельком…

Можно построить логическую цепочку. Начать с нетерпения, охватившего меня в гостинице, и продолжить до единственного свободного места в вагоне рядом с этой женщиной… А лучше поблагодарить Бога, что подтолкнул меня на это место, и я смогла с Его водительства поддержать человека, попросившего помощи у Неба.

Батюшка с острова

По жизни я книгочей. Читала всегда жадно. Начала воцерковляться, куда бы ни ездила, покупала в церковных лавках книги пачками. Особый интерес всегда был к старцам, достигших святости при жизни. До революции шли и шли к ним люди за советом: в поисках Бога, смысла жизни. Мой любимый Гоголь (в детстве зачитывалась им) писал, что к старцу Макарию вошёл одним человеком, а вышел другим. Гоголь, Достоевский, Толстой ездили в Оптину пустынь. До революции совершали паломничество к старцам крестьяне, помещики, писатели, философы, члены царской семьи.

Я-то думала, в наше время, если и есть они, только в книжках: уничтожила революция обители, вместе с ними и почву на которой старчество возрастало. Вдруг узнаю от знакомого о батюшке Николае Гурьянове с острова Залит. И прозорливый, и целитель, и волю Божию может сказать о тебе. Знакомого мучили головные боли. Батюшка хлопнул по лбу ладошкой, и полегчало. При этом добавил:

– С женой тебе обвенчаться надо.

Хотя знакомый никаких автобиографических сведений батюшке не сообщал. Старец, как рассказывал знакомый, для начала назидательно пошутил с паломниками. Вышел из домика, они стоят, ждут с нетерпением, а он вдруг как припустит в сторону церкви. Да быстро ногами перебирает, не угнаться. Все за ним сорвались, приехали издалека, как же оказаться без батюшкиного благословения. Батюшка Николай остановится у своего храма, да и говорит своим запыхавшимся от пробежки гостям:

– Вы бы так в храм каждый день бегали, как за мной летели!

Ещё и добавил:

– Кому церковь – не мать, тому Бог – не отец!

Преподал наглядный урок.

К батюшке Николаю Гурьянову на остров я собралась за советом. Оказалась на перепутье. Человек без мечты – покойник в отпуске, я чувствовала, что топчусь на месте. Миссионерский листок, который издавала в ту пору, свою роль выполнил, надо двигаться дальше в этом направлении. На личном примере испытала, как нужна правильная информация. Валом на нас валит разная непотребность, кроме экстрасенсов, рериховцев, кришнаитов, появилась масса так называемых православных сект. Та же моя Нина Павловна, бывший парторг, с которой когда-то вместе работали, организовала курсы, в храм своих слушателей водит, в монастыри возит, дескать, свечки ставьте, исповедуйтесь, причащайтесь, при этом упор делает на астралы, чакры, экстрасенсорное лечение. Люди воспринимают, как продвинутое учение, а потом попадают в психушки с астралами вместе. Я сама вдоволь походила по этим граблям, набила шишек, поэтому прекрасно понимала, как нужна просветительская работа.

Сказала владыке Феодосию, что хочу издавать православную газету, он отправил к редактору епархиального ежемесячника, мол, соработничай с профессионалом. Редактор увидела во мне соперницу. Отчеканила на мои соображения, что газете нужны оперативные живые материалы. Это не толстый долгоиграющий журнал. Я пыталась возражать, говорила, что у нас газета не какая-то городска сплетница с жареными фактами, у нас издание на особый лад, информация о жизни епархии – само собой, да ведь необходимо усиленно просвещать мало что понимающий в православии народ. Все мы со страшной силой тёмные, потому и заносит во всякие секты, уродуемся мозгами на радость врага рода человеческого. Душа просится к Богу, а непутёвой голове надо обязательно в трясину свернуть. Это при том, что мы такое богатство имеем, ничего выдумывать не надо, черпай из святоотеческой литературы… Редактор меня не услышала.

В паломнических поездках собрала я хорошую библиотечку. Это сейчас в магазинах православной литературы глаза разбегаются – каких только авторов нет… Плюс православные сайты. Феофан Затворник, Игнатий Брянчанинов, Иоанн Крестьянкин, Исаак Сирин, толкование псалмов, фильмы по православию, аудиолекции… – все можно найти. Тогда – ничего подобного. Молитвослов не всегда купишь.

Дедушка Ленин знал, куда гнул, определяя газете первостепенную роль в революционном движении. Из «Искры» раздул на полмира пламя. Разбирался в тактике и стратегии информационной войны. Мы в епархии, имея такой действенный орган просветительской работы как газета, стремимся к «живинке», которая устаревает через два дня. Редактор на все мои доводы в свою дуду дует: мол, у вас хороший слог, литературный стиль, написали бы о строящемся храме, зарисовку о каком-нибудь батюшке. Будто я ради гонорара к ней обратилась.

Как поступить? Владыке жаловаться не будешь. Раз его такой редактор удовлетворяет – не поспоришь. Обидно, знаю, что могу много сделать. Миссионерский листок оказался отличной школой, научилась подбирать материалы, верстать, освоила редакторскую программу. Хотелось заняться газетой, но как переубедить владыку? Или уже отказаться от этой затеи? Не биться головой об стену.

Тогда-то и поехала к старцу Николаю Гурьянову узнать волю Божью. Была в Москве, на обратной дороге решила… Ночь на поезде – не крюк по сибирским меркам.

Озеро встретило непогодой… Кроме меня желающих на остров не оказалось. Перевозчик подождал-подождал и повез одну. Натерпелась страху. Озеро, как море. Во все стороны огромное. Я такой пловец, что держусь на воде, если точно знаю – в любой момент встану, и под ногами будет дно, чуть глубже, паника атрофирует все плавательные навыки – сразу топориком вниз. В детстве однажды нахлебалась в реке, на всю жизнь на клеточном уровне ужас к воде отпечатался. А тут такая жуть: встречный ветер порывами бьет, волной окатывает, усиленно молю Николу Чудотворца помочь путешественнице. Наконец долгожданный берег.

Сумку бросила в доме у перевозчика, сама быстрее к батюшке. Небольшой зелёный домик, народ у калитки толпится, ждет батюшку. Небо пасмурное, дождь утром прошёл, и на день обещали… Минут двадцать миновало, вышел отец Николай. Маленький, беленький, улыбающийся. Родной-родной. В руках баночка со святым маслом из Иерусалима (ему постоянно привозили и передавали духовные чада) и большая наполовину разогнутая канцелярская скрепка. Обмакнет скрепку в масло, помажет.

Было светло рядом с ним, и тревожно. Помазал всех и спрашивает:

– Что скажете?

Я (да и все, наверное) думала, сяду с батюшкой в домике с глазу на глаз и буду рассказывать о своих неурядицах, спрашивать совета. Получается, надо при посторонних говорить. Стоим плотно. Значит, все будут слушать твои проблемы. Мне и по газете надо, о сыне (тогда ещё пил) поговорить… После некоторого замешательства нашлись смельчаки, начали поочередно подходить к батюшке. Кто-то отходил от него, потом снова возвращался. Я тоже – задавала вопрос, получила ответ, ступила шаг в сторону, начала обдумывала услышанное, всё ли правильно поняла? И так несколько раз. На вопрос о газете, ответил, улыбаясь, что по приезду домой все образуется.

Кому-то отвечал сердечным тоном, другим – строго. Дважды услышала хлопки. Сухонькой ручкой ударил одного мужчину по лбу, а другого – по щеке.

Девушка в голубом берете раза три или четыре подходила с одной и той же просьбой. На что пыталась получить благословение – я не расслышала, да и не прислушивалась, была погружена в себя, однако батюшка твердо отказывал ей всякий раз.

Передо мной стояла беременная с мужем и ребенком, девочке года четыре. Женщина спросила, делать ли кесарево сечение, врачи настаивают. Батюшка категорично сказал:

– Родишь сама. Все будет хорошо!

Женщина просветлела лицом. Наверное, долго мучилась: соглашаться или нет? Страшно не хотела идти на операцию и боялась ослушаться докторов, потерять ребенка. Батюшка развеял сомнения. Муж тоже расцвел, заулыбался…

Я задала все вопросы, в запасе оставался завтрашний день, можно посвятить его храмам Пскова. Но уезжать от батюшки не хотелось. Будет ли возможность увидеть еще раз? Псков никуда не денется. Хорошо, когда старец рядом. Подхожу к батюшке:

– Как благословите – ехать или остаться?

– А как хочешь? – весело сказал он.

Я осталась.

На следующий день пришла рано утром. На острове как в раю. Крохотный, по берегу за час обойти можно, деревенька совсем маленькая. Зеленый батюшкин домик, сад и голуби. Добрая сотня голубей жила и кормилась во дворе… Сейчас они слетаются на могилку к батюшке, любят его… Народу было мало, батюшка постоял с нами подольше, чем накануне. Больше не спрашивала его ни о чём, только смотрела, смотрела… И такое это было счастье находиться рядом…

Батюшка несколько раз повторил:

– Помните заповедь: чти отца твоего и мать твою и благо тебе будет на земле.

Кто-то спросил о венчании.

– Венчайтесь, чтобы на семье было благословение Божие. Вон сколько вас приходит ежедневно со слезами о чадах. А разве будет в семье хорошо без церковного брака?

Батюшка оказался прав, с газетой все наладилось. Были, конечно, скорби, а как без них. Владыка Феодосий газету благословил, правда, тут же связал мне руки – запретил продавать в церквях. Ему первым делом надо, чтобы реализовывалась епархиальная газета. Это внесло свои трудности, ну да справилась. Владыка разрешил распространять только в часовне в честь Серафима Саровского. Батюшка Серафим нам очень хорошо помогал. Три-четыре, ну, пять дней – и разлетались все наши девятьсот девяносто девять экземпляров.

Молилась о газете Иоанну Тобольскому у его мощей в Тобольске, молилась у мощей Филарета Московского в Храме Христа Спасителя… Батюшка Николай Гурьянов тоже поддержал. И пошло дело. Выпускала газету дешевую, без прибыли, по круговой схеме: напечатала тираж, реализовала, вырученную тысячу рублей вкладывала в новый выпуск. Выбирала из святоотеческой литературы в основном доступное и сердечное, учитывая, что среди читателей есть как уже пришедшие к Богу, так и сомневающиеся. Опыт православных газетчиков обобщала. Куда бы ни ездила в паломничества, отовсюду привозила православную прессу – из Москвы, Питера, Ярославля, Пскова…

Тогда как раз миллионы отменили, снова рубль весомым стал. Затевая газету, мечтала: вот бы сделать, чтобы экземпляр стоил один рубль. Такой цены на газету нет в городе. У меня – пожалуйста. Причем, не миссионерский листок А4 формата. Полноценная, полноцветная на офсетной бумаге газета в восемь полос. И один рубль. В издательстве рассчитали себестоимость, получилось два рубля сорок копеек. Я поплакала, дескать, просветительская, так нужна людям, это ведь не коммерческий проект. Директор сговорчивым оказался. Пошел навстречу: раз для нужд церкви, пусть будет рубль. Дескать, помолитесь за нас лишний раз. Для них это малый убыток, а мне какое подспорье.

Первый год выходила восьмиполосная с цветными фотографиями, потом цены подросли, газета стала, как те туфли: черный верх – белый низ. Половина цветная, половина черно-белая. Что-то раздавали бесплатно, поэтому приходилась вкладывать свои деньги. Мне активно помогали две подруги. Те, что и в детдоме были со мной. Разлеталась газета быстро, ни разу не было, чтобы часть осталась до следующего выпуска. Появился свой читатель. Владыка ворчал: твоя газета расходится, а епархиальная лежит…

За два года выпустила тридцать номеров. Любила эту работу. Готовишь номер, сначала сидишь над святоотеческой литературой, потом работа в издательстве, подготовка к печати, получение тиража. Разложу его с Иисусовой молитвой по пачкам (кроме Серафимовской часовни было у нас еще несколько точек), развезу. Денег всегда набиралось вовремя на следующий номер. На третий год повысились цены на печать, бумагу, краски, себестоимость возросла до четырех рублей за экземпляр, скидки мне уже не делали: газета стала неподъемной.

Несколько раз выпускала после газеты миссионерский листок. С ним было проще. Газету надо регистрировать, если выпускать более девятисот девяноста девяти экземпляров. Миссионерский листок газетой не считали, выпускай, насколько денег хватит. Позже, правда, и здесь свободы кончились.

Про секты вела в газете рубрику из номера в номер. И все мечтала насесть на иеговистов. Не один раз приходилось с ними сталкиваться. Если начинала спорить, то сугубо из спортивного интереса, исключительно себя проверяла – насколько в тонусе. До них бесполезно достучаться, талдычат одно и то же – магнитофонная запись по кругу!

Есть, конечно, с вывертом мыслящие, он тебе и Священное Писание процитирует и спросит с подковыркой: а может ли Иисус Христос баллотироваться в президенты? Ну да меня трудно ущучить. У баптистов многому научилась. Те Евангелие наизусть знают. Ты ему слово, а он как начнет стихами шпарить. Готовятся серьезно. Да за этим штудированием живой вере места мало остается.

Закруглившись с газетой, подготовила четырехполосный миссионерский листок, полностью посвященный иеговистам. Прошлась по ним хорошо. Писала, чтобы комар носа не подточил, ни к чему не прицепились. Они не зря западных корней – сразу в суд тащат. Строила материалы сугубо на цитатах из их журналов, использовала выдержки из высказываний их апологетов. Концы спрятала так, что как ни старайся, ухватиться не за что. Денег подсобрала на тираж в пятнадцать тысяч. Уж врезать, так врезать. Настроилась мощную акцию провести. Они тебе и на улице сунут брошюрку, и в почтовый ящик опустят, а мы благодушничаем: да ладно, дескать, чем бы дитё не тешилось, лишь бы не вешалось – народ в конце концов сам разберется что к чему… Они тем временем уже дома в деревнях скупают, целые поселения устраивают… Агрессивно ведут борьбу за наши души, а мы в церковь сходим и, лежа на диване, смотрим православный канал…

Думаю, протекло в издательстве, пока готовила выпуск. До распространения дело еще не дошло – они, получается, уже знали про мой миссионерский листок. Привезла в епархиальное управление все пятнадцать тысяч, может штук двадцать прихватила, уходя. Ночью кто-то через окно забрался и поджог. Весь тираж до единого экземпляра пропал. До пожара дело не дошло, но закоптило все помещения, как мою квартиру от сварившихся бигуди. Владыка долго ворчал, – в такие расходы на ремонт ввела епархию. Не благословил дальше издательской деятельностью заниматься:

– Хвати-хватит! – категорично сказал. – У тебя уже криминал пошёл!

Проиграла в тот раз евангелистам.

Обидно, досадно да ладно. Печально другое, больше не сподобилась у батюшки Николая Гурьянова на острове побывать. Он приглашал нас:

– Умру, вы на могилку мою приезжайте…

Я и на могилку никак не соберусь… Подруга подарила фото батюшки в рамочке, стоит у меня над рабочим столом на полке… Сижу за компьютером, нет-нет и взгляну на батюшку… И услышу его голос: «Все образуется…»

По Серафиму Саровскому

Старшего сына Игоря прихватило на работе. Перитонит. Аппендицит лопнул. Семейное это. Обычно говорят: мальчики несут материнские грехи, а девочки – отцовские.

Вышла замуж за Гену восемнадцатилетней девчонкой. Быстро поняла: с тобой, хороший мой, надо стоять на одной доске – иначе не будет удачи. Жена, в рот заглядывающая, быстро надоест. Техникум у меня был, как специалист на предприятии не на последнем счету, всё равно решила учиться дальше. Уже Игоря родила. Это не остановило – пошла в институт на вечернее отделение. Я из той породы – легко ничего не даётся. Ещё не родилась, начались препятствия. Трое суток мама не могла мною разрешиться. Село, сорок седьмой год, какая там медицина? Ох, намучалась мама…

После трехдневных родов явилась я на свет с головой, как огурец. Бабушка головенку мылила, руками выправляла. Сделала из огурца помидорчик. Был у нас преподаватель в институте. Ох, греховодник. Нагло мог девчонку осмотреть на экзамене с ног до головы: «Ну, очень даже ничего. Твердая четвёрка». И ставил в зачетку. Меня на «пять» оценил.

Училась в филиале московского института, два последних курса в Москве экзамены сдавали. В тот раз на летнюю сессию приехала в столицу. Дома полно семейных забот-хлопот, некогда готовиться, рассчитывала на месте подналечь. Да на второй день живот как заболит. Девчонки в общежитии такие же специалисты в медицине, как я, бросились прогреванием лечить – грелку у кого-то на этаже нашли – держу её на животе, грею-грею, а мне хуже и хуже. Температура высоченная. Ночью «скорую» вызвали, меня сразу на операционный стол. Перитонит. Общий наркоз почему-то не сделали, на местном терзали меня многогрешную два с половиной часа. Копались во мне, копались, аппендицит оказался глубокого залегания. Хирурги – два молодых парня. Под утро слышу, говорят между собой: если еще кого-то привезут с аппендицитом – выкинем в окно.

Перитонит – это не элементарный аппендицит, который вырезали, зашили, дней пять подержали в больнице и – свободен. У меня и после операции гноится внутри. Шов мне вскрыли, полоски клеенки для дренажа напихали. Да лежать-то мне в больнице совершенно некогда – экзамены идут, они ждать не будут моего полного исцеления. Страх завалить сессию пересилил страх смерти. Был у меня костюмчик немнущийся, из трикотина, надену втихаря, сверху халат и, будто погулять, подышать свежим воздухом во двор выхожу, в укромном уголке халат снимаю, в сумочку его, и в институт. Молодая была, всё успевала.

Москва уже в те времена отличалась от Сибири-матушки – в больнице ни одна нянечка тебе за просто так ничего не сделает, что-то дай. Я-то, дура сердечная, начала за всеми ухаживать, помогать тяжелым – что-то принести, подать, постель поправить… Потом замечаю: нянечки на меня дуются. Не сразу сообразила: откуда ноги недовольства растут – хлеб у них отбираю! Ничего, думаю, переживете… В больнице первый раз «Боржоми» попробовала. Девчонки из группы принесли. Как мне эта минералка понравилась! Соседка по палате в благодарность за мои старания угостила бутербродом с черной икрой. Тоже никогда не ела… Кормили плохо в больнице. Пирожков с ливером куплю в городе, только ими и наедалась…

Родным никому не стала сообщать. Муж с сыном в Пицунде отдыхали. Мама в Уфе жила, чем могла помочь? Молодость всё перемолола. Перитонит лёгким не бывает, я еще и затянула, но выжила и экзамены вовремя сдала. Всю сессию, все четыре недели в больнице пролежала. Три из них ходила в институт с клеенкой в животе. Последний экзамен с тьмой формул, сходу не запомнить. Что делать? Рано утром села в больнице в уголке и ноги исписала формулами. Не худышка была, площади хватило. Преподаватель не в аудиторию посадил, повел на кафедру, оставил готовиться в комнатенке столов на шесть. Условия нормальные для списывания, кабы через проход дядька не сидел. Кто он и что – не знаю. Вроде, не студент. Я минутки на две заробела, а потом, думаю, где наша не пропадала, задрала юбку и давай списывать. Заголила перед мужиком ноги… Он ничего не сказал. Вроде, как и не видел.

У сына такая же история с аппендицитом – перитонит. Жена его звонит:

– Игорь в больнице.

Мне дурно стало от такого известия. Понятно, ребенок (сколько бы ему ни было) заболел – душа матери заноет и не успокоится, пока лучше не станет. Сколько они у меня трое болели. На этот раз совершенно другое, будто черную шаль на меня накинули. Панический страх напал – теряю сына. Как узнала, увезли на «скорой» – запаниковала. На уровне интуиции что-то подсказывало: будет плохо. Волна как накатит – не знаю, куда идти, что делать? Молюсь и плачу, плачу и молюсь. Дома молюсь – легче не становится. Пойду в церковь – все равно тревожно. Беспрерывная тяжесть в душе.

У Игоря трое детей – все малюсенькие, Гена мой уже не помощник, из генеральных директоров ушел по болезни – получал копейки. Игорь весь в него, сумасшедший трудоголик, на фирме, где отец был в свое время генеральным директором, поднялся до начальника отдела. Кроме работы ничего. Сколько внушала:

– Сыночек, ходи в церковь. Надо быть ближе к Богу!

– Когда, мама, когда? Столько дел!

Казалось бы, что такое аппендицит? Людям сложнейшие операции делают. С такими травмами попадают. Выписали Игоря через неделю. А у него шов не зарастает, кровит и кровит. Нитки отторгаются, сукровица идет. На работе сидит допоздна. Прошу:

– Сынок, сходи в больницу?

– Некогда, мама.

В церковь некогда, в больницу некогда. А я места себе не нахожу, чувствую – добром не кончится. На мужа нецензурно наехала:

– Ты отец или кто? У него заражение начнётся. Месяц шов не зарастает! Месяц!! Что он над собой делает?! Я уже не могу ни спать, ни есть, а тебе хоть кол на голове теши!

Проняло! Отвез Игоря в больницу. В брюшной полости гнойник образовался. Сделали ещё операцию. Но мне всё равно нет покоя. Даю Господу обеты: это не буду, то не буду – только сохрани сына. Обещаю Господу Богу: капли вина больше не выпью. Грешна была, любила при случае бокальчика два пропустить. И вправду, с того времени подержу глоток во рту и все. Обещаю одно, другое. Не получаю ответа. Боль остается. Душа ноет и ноет. Что ни предлагаю, легче не становится. Значит, Богу недостаточно моих обетов, не берет их.

Игорь рассказывал, как после второй операции очнулся:

– Лежу, – говорит, – и такое состояние, будто уже умер.

И еще сказал:

– Мама, третьей операции не выдержу.

Если уж он так разоткровенничался, значит, дело худо. Вернулся из больницы, сколько-то прошло – шов посинел, температура поднялась… Я как увидела шов, испугалась, что делать?

Вспомнила служку Серафима Саровского, его любимого ученика Михаила Мантурова. Мишенькой звал его великий старец. Мантуров по его совету взял на себя подвиг самопроизвольной нищеты. Распродал имение, отпустил на свободу крепостных, купил в Дивеево землю для будущей обители и всю жизнь посвятил делу благоустроения Дивеевского женского монастыря… Случилось так, что Мантуров смертельно заболел. Серафим Саровский призвал единственную сестру Мантурова, Елену, монахиню Дивеевской общины, и говорит: «Умереть надо ему, матушка, а он мне ещё нужен для обители-то нашей». После чего дал ей послушание: «Умри ты за Михаила-то Васильевича!» – «Благословите, батюшка», – смиренно прозвучало в ответ. Пришла матушка Елена в келью, легла в постель со словами: «Теперь уже более не встану!» А вскоре и отошла ко Господу. Почитает её теперь церковь как святую Елену Дивеевскую.

Вспомнила эту историю и взмолилась к Господу Богу: «Господи, если я умру, они переживут, ну поплачут, ну лишатся какой-то моей помощи, но это не трагедия, а если Игорь умрет – катастрофа для семьи. Трое деток, младшей полтора годика. Пусть лучше я, Господи». Попросила так и почувствовала: Господь принял мое предложение. Оказывается, этого обета ждал, а не обещания, что вина в рот никогда не возьму. На этот раз поняла я, что услышана, душа обрела покой.

Сложилось так, что в августе к нам прибыла икона Почаевской Божьей Матери. Я помолилась у иконы, святого маслица от неё взяла, купила маленькую иконочку, приложила к чудотворному образу. Пришла к Игорю:\

– Сынок, последняя наша надежа – прикладывай иконку, мажь маслицем шов и дай Богу обет посильный.

Все у Бога промыслительно. В очередной раз в этом убедилась. Сын уже знал, что такое обет. Его любимица, младшая доченька Наташа, родилась благодаря обещанию, данного Богородице.

Игорь очень хотел третьего ребенка. Жена Лена считала: дочь и сын есть – достаточно. Уже и возраст, тридцать ей было, здоровьем не блещет и учится – заканчивала институт по специальности «психолог». Обучение почти по той же схеме, по какой я получала высшее образование, Московский филиал: в Омске учиться, а госэкзамены и диплом в столице. На последнем этапе Лена расслабилась, нет бы мобилизоваться, она к учебе с прохладцей. Осенью ехать на госэкзамены и диплом, она в июне в Турцию с детьми слетала, потом в Чернолучье завеялась… Вижу – нет рвения к учебе. Внутри себя ворчала, ругалась, как можно вот так легкомысленно. Да свой ум не вставишь. Невестка не сын, давать наставления не в моих правилах.

Все это было не случайно.

Лишь на пути в Москву, в поезде, до сознания Лены дошло: ведь запросто можно всё завалить. К экзаменам через пень колоду готова, диплом не закончен. Остаться на второй год, значит, опять деньги платить, время тратить. Перед первым экзаменом началась паника – половины вопросов не знает вообще, остальное – чуть лучше. Бесполезно на что-то надеяться. Ходила невестка по длинному институтскому коридору, плакала и молила Пресвятую Богородицу помочь. Тогда-то и пообещала Ей: «Если хорошо сдам экзамены, диплом защищу – рожу ребенка». Такой обет дала Царице Небесной.

Все экзамены сдала, всякий раз попадалось, что знала, диплом доделала, пришлось пару ночей не поспать, защитила на «четвёрку». Вернулась и на радостях поделилась со мной сокровенным:

– Буду рожать третьего, Богородице пообещала!

Здоровьишко у Лены неважное, надо было удалить камень из желчного пузыря. Решила сделать это после родов. Дескать, рожу, а потом за себя возьмусь. Мне пришла в голову мысль свозить невестку в Чимеево, в монастырь к иконе Чимеевской Казанской Божией Матери, помолиться у чудотворного образа.

В Чимеево исповедались, причастились, Лена взяла благословение на зачатие. Сходили на святой источник, окунулись. Настолько было светло и хорошо обоим. По сосновому лесу гуляли вблизи источника, Лена говорит:

– Мама, знаете, хочу девочку. Мальчику тоже буду рада без ума, но лучше – девочку.

На обратной дороге из Чимеево Лене в поезде стало плохо, через три дня сделали срочную операцию. Желчный пузырь был в таком состоянии, что мог в любой момент лопнуть, и случилось бы самое непоправимое. Вовремя удалили.

Господь все устроил.

У моего на то время маловерующего сына в голове отложилось – жена дала обещание Пресвятой Богородице, выполнила его, и у нас появилась малышка Наташенька. К моим словам о необходимости дать обет Господу Богу Игорь отнесся серьезно. Мазал маслицем шов, прикладывал к нему ликом иконочку Почаевской Божией Матери и пообещал Богу, исцелившись, десятину отдавать на церковь. Владыка Феодосий как раз благословил меня домашнюю церковь строить в детском доме, я крутилась… Деньги Игоря хорошо помогли. По сей день он десятину на церковь отдает.

Дело пошло на поправку – температура спала, шов начал заживать. Я счастлива – сын исцелился, а сама жду, когда Господь заберёт меня. Мою просьбу Он выполнил, пора реализовать и данный мною обет. Собрала смертное. Первым делом рубашку положила, в ней в Иордани купалась. Это когда мы с Павликом ездили в Иерусалим. Подушечку для гроба оформила, содержимое которой много лет собирала: в Троицу – листочки, травку, веточки, цветочки из церкви, а также почки, кусочки веточек от верб (не сжигала прошлогодние, когда новые в Вербное воскресение приносила). Написала духовное завещание. Мужа призывала думать о живом, захочет жениться – разрешаю, главное, чтобы ему легче было. Запретила обо мне тосковать. Бог взял, значит, пора пришла. Детям дала материнский наказ – церковь никогда не забывать, молиться Богу. Жить в мире друг с другом.

Грехи перебрала, во всех ли покаялась? Напряженное ожидание продолжалось месяца три-четыре. Каждый день прислушивалась к себе. Давно-давно в детстве жила у нас по соседству старушка – Кирилловной звали. Лет девяносто. Сухонькая, маленькая, шустрая. В огороде копалась, в магазин ходила не угонишься за ней. Потом слышу, бабушка маме говорит:

– Кирилловна легла, есть перестала, водичку святую пьет, сказала, что через три дня отойдет ко Господу.

Так и получилось. Помню, к бабушке приставала:

– Откуда Кирилловна узнала, что умрет?

– Знак какой-то ей был.

Прислушивалась к себе: не будет ли мне знака, что все – пора ложиться, как Елена Мантурова или Кирилловна. Ждала-ждала, а потом прошло. Господу, наверное, хватило моего намерения. Нужна была на земле.

Но толчок хороший получила. Сколько передумала за это время. Вдруг завтра уйду. Сейчас редко задумываюсь, когда может случится… Монахиням благословляется по часу в день думать о смерти. Недавно еду в маршрутке и пришла такая мысль: мне сейчас шестьдесят шесть лет, мама прожила семьдесят два года. Будем считать, мне осталось шесть лет. С первого взгляда кажется, ого-го! Если подумать, всего-то две тысячи двести дней. Совсем немного. Каждый день бесценен. Каждым днём надо дорожить, грех разбазаривать оставшееся время на пустяки…

Умом понимаю, а сердцем, как тогда, в ожидании смерти, нет. Уже сама монахиней стала, но все равно такой памяти смертной не испытываю. Смертное, что приготовила тогда, разошлось. Монахинь хоронят в их черном одеянии, не обмывают – лицо протрут. Единственно, что оставила – рубашку, в которой купалась в Иордани.

Ангельское место

В одном из своих первых паломничеств, ещё в начале девяностых сподобилось познакомиться с редкой бабушкой. Из тех верующих, которые с детства несут Бога в сердце. Родилась бабушка до революции, жизнь Господь дал долгую, полную скорбей. Каких только напастей не довелось пережить – раскулачивание, немецкая оккупация, послевоенная нужда. «На все воля Божья, все по грехам нашим», – повторяла. Она была первой, кто раскрыл мне глаза: клирос в церкви – место ангельское. А значит, дьявол там из кожи вон лезет. Рассказала пару историй ещё из советского времени, как клирошане выживали батюшку. Пусть он и главный в храме, а решили певчие: настоятель несправедливо им платит (себе-то вон сколько прикарманивает, им по остаточному принципу) – и добились замены. Со старостой и подавно могли расправиться, если вдруг неугодным становился.

Много-много лет прошло, прежде чем сама столкнулась с работой лукавого на клиросе…

Приняла монашеский постриг, и крылья за спиной выросли. Не ходила – летала. Подъём необыкновенный. Петровский пост. Монастырь. Все зеленым зелено. Трава изумрудная, березы шумят, а вверху синь с редкими облачками. Идёшь по монастырю (у него площадь не тесными сотками измеряется – степными гектарами), идёшь и такая красота: в небо собор устремлен, жаркий ветер с Иртыша, простор во все стороны, а сердце полнится радостью – Господь Бог сподобил стать монахиней, служить Ему в этой обители. Считала – после пострижения мир для меня умрёт, но настоятельница не захотела такую послушницу, владыка ей перечить не стал, отправил юную монахиню в Преображенку. С дальним прицелом – в первую очередь создавать детский православный центр, а кроме этого готовить почву для женской обители.

В Преображенке под храм в своё время отдали бывший клуб. Батюшка поступил рационально – всю площадь учреждения культуры занимать не стал, в одной части оборудовал церковь, остальные помещения от отопления отрезал. В результате я получила под детский центр мерзость и запустение. Призвала на помощь подружек, с которыми несла послушание в детском доме. Они стали наезжать раз за разом. Сколько мы мусора выгребли. Штукатурка, побелка, покраска, ремонт полов… Владыка дал мне все полномочия. При настоятеле местной церкви, отце Андрее, сказал:

– Матушке Анастасии даю полные полномочия!

Полномочий выделил сколько хочешь, денег по своему обыкновению – ни копейки. Другого и не ждала. Село есть село, на его финансовую поддержку особо не рассчитывала…

Чуть отвлекусь. Не могу не рассказать один случай. Он произошёл за четыре года до моего монашества. Привезла сюда же в Преображенку в храм Покрова Пресвятой Богородицы на исповедь и причастие группу детей из детского дома. Вербное Воскресение, через неделю Пасха. В детском доме на Рождество Христово и Пасху мы всегда устраивали веселые праздники. Готовили концерт с нашими активистами, обязательно дарили деткам подарки. Они, кстати, нам тоже… В тот год подошли к Пасхе с пустой казной. Постоянных благодетелей до этого хорошо напрягли, по опыту знала – злоупотреблять их добротой нельзя, надо давать передышку… Личные запасы иссякли… Финансовый кризис… Наметила, что и где покупать, а денег нет. Тогда тысяча рублей была приличными деньгами, мне как раз этой суммы не хватало. Где взять – ума не приложу. Привезла на автобусе деток (человек двадцать) в Преображенку. Завела их в храм. Подходит ко мне мужчина и спрашивает:

– Вы из детского дома?

На мой утвердительный ответ, достает бумажник, вынимает купюру в тысячу рублей – новенькую, гладенькую – и подает. Как я радовалась этим деньгам! Святые деньги. Всем демонстрировала купюру:

– Вот, Матерь Божья услышала мои молитвы! Не где-нибудь деньги получила, а в храме в честь Покрова Пресвятой Богородицы.

Никогда не забуду эту тысячу. Была бы возможность, оставила купюру на вечное хранение, как знак Божией милости. Мне дали ни больше, ни меньше, ровно столько, сколько требовалось.

Преображенка заложена воронежскими переселенцами в начале двадцатого века. Сельчане отнюдь не кинулись помогать мне. Долго никак не реагировали на детский центр, раза два после службы в церкви обращалась к приходу: есть работа во славу Божью, помогите. Двое всего и откликнулись. Деньгами стабильно сын Игорь помогал, церковную десятину мне давал, подружка Галина свою десятину отдавала – тоже святые денежки. В моей кассе они не залеживались, пыль не успевала осесть – тут же шли в дело. Наработки по благодетелям имелись, искала в Преображенке новых. Деньги старалась не брать у благодетелей, просила что-нибудь приобрести, чтобы знали – вот икона ими купленная, рамы на окнах или двери входные ими поставленные…

Счастливая была – каждый день какое-то продвижение. Похудела на двенадцать килограммов. Готовить некогда, помидорчик с луком съем, супчик на скорую руку минут за десять легонький сварю. Владыка через пару месяцев приехал, окинул взглядом:

– Какая ты субтильная стала!

С районным начальством пожаловал.

– Видите, – говорит, – какая у нас монахиня стройная. Как это ты ухитрилась?

– Радикальное, – объясняю – средство похудения нашла в Преображенке.

– Какое еще радикальное?

– Топор и лопата! – говорю.

– И ты владыке своему подобное советуешь?

– Вам-то зачем? – спрашиваю.

– Тоже, – улыбается, – надо бы постройнеть.

За пять лет всё засверкало в детском центре. Церковь домовую сделали во имя Иоанна Кронштадтского. Центр стал центром и села тоже. Из детского дома регулярно приезжали ребятишки. На субботу-воскресенье, в каникулы. Для них это было счастьем. Как к бабушке в деревню. У кого-то ни родителей, ни братьев, ни сестёр – никакого, а тут вырваться из стен детдома.

Сказать, что в жизни не была так счастлива, как встречая их, может и преувеличение, а все же неповторимые минуты, когда летели ко мне, выпрыгивая из автобуса. В день приезда радостное нетерпение охватывало с самого утра, а как они мечтали об этих поездках. Надо было видеть эти мордашки, эти глазёнки, полные любви, восторга…

С детским центром жизнь сельского прихода оживилась. Я стала вести сначала детскую воскресную школу для сельских деток, потом и взрослую. В центре кроме домашней церкви была трапезная, спальня, комнаты для занятий. Сын мой Игорь в алтаре начал прислуживать священнику. С семьей каждую субботу-воскресенье приезжал. Невестка помогала по кухне. Смеется, вспоминая:

– В детском центре такую школу прошла, могу на любую свадьбу приготовить.

Я себе дом в Преображенке построила. Капитальный. Старший сын в Красноярке дом продал, мне деньги отдал:

– Мама, покупай в Преображенке. Будем к тебе приезжать…

Зачем, думаю, старый, если можно с нуля, как захочу… Купила отличный сруб, три нижних венца лиственничных…

Когда пришла в православие и начинала работать с детьми в детском доме, смеялась над собой: странно – день прошел ни один кирпич на голову не упал. Первую воскресную школу для взрослых вела по четвергам. Обязательно что-то выбивающее выплывало накануне, то по работе, то дома что-то случалось. Враг работал. Нервничала, на всякие ухищрения шла, только бы не сорвалось занятие. В конце концов придумала, как оставаться спокойной. Сказала себе: что я привязалась к четвергу? Не получится в этот день, проведу в пятницу. Что интересно, стало легче. В Преображенке интенсивное падение кирпичей началось на третий год. Есть формула: вам тяжело – закапывайтесь по грудь и стойте, стало ещё тяжелее – закапывайтесь по плечи. Уйти – значит, сдаться. Когда ходила к баптистам купила у них книгу «Все мое предельное Господу». О чем она не запомнилось, зато название врезалось в память. Именно «предельное Господу». Не может быть половинчатости. Но в Преображенке была на грани ухода.

Вот когда узнала, как диавол на клиросе шурует! В церкви, по большому счету, не главное, если пол не вымыт, подсвечники не почищены, но когда нет клироса, то и службы нет. Клирос в Преображенке был отличный. Регент, Зинаида Васильевна, профессиональный хоровик. С большим опытом. Работала в клубе, школе. Как храм в селе освятили, батюшка подтянул её на клирос, она знала, кого из села привлечь. Быстро освоила церковное пение. Я сама люблю петь, как приехала в Преображенку, напросилась на клирос, Зинаида Васильевна взяла.

С батюшками Преображенке долго не везло. Поначалу был отец Андрей. В селе появлялся наездами, дня на два приедет, отслужит, и нет его. В церкви надо жить, а наша пустует. В дела церкви я старалась не лезть, но хочешь, не хочешь, если ты помещение за стенкой капитально ремонтируешь… Надо крышу перекрывать. Нехорошо, свою часть сделать, а над церковью непонятно что. Батюшке сказала, он отреагировал: как хотите. Поняла – деньгами не поможет. Я нашла благодетеля и всю кровлю поменяла. Начала красить снаружи здание, тоже не делю – это мое, а это пусть как стояло серым, так и стоит. Все стены обновила. Из развалюхи сделала красоту. Благоустроили церковный двор, поставили забор, клумбы разбили, саженцы посадили. Всё покрашено, побелено, сияет. По отцу Андрею увидела, не нравится ему моя самостоятельность. Он в приходе главный, а получается – церковь без его участия преображается. Его нет, а жизнь кипит.

Отца Андрея перевели на другой приход, владыка дал нового батюшку, отца Георгия. Тоже не привез семью, не переселился в Преображенку. На службу в субботу-воскресенье приедет, а так, если только праздник посреди недели или позвонят усопшего отпевать. Деньги, которые получала от благодетелей ни отцу Андрею, ни отцу Георгию не давала. Кассу держала в своих руках. Особенно это отцу Георгию моя финансовая позиция не нравилась. Он имел поддержку у владыки, чувствовал себя уверенно. Точно не скажу, он ли надумал меня выжить или Зинаида Васильевна. Верховодила в операции она. Настропалила главу сельской администрации, мол, монастырь Преображенке не нужен. Собрали что-то наподобие схода. Но не в воскресенье после службы, а надергали старушонок по селу в будний день. Деньги приплели, мол, себе дом отгрохала непонятно на какие средства. Спонсоры дают на церковь, она их на свой дом тратит. Загребает церковные деньги. Для меня это обвинение вообще было высшим оскорблением. Свою пенсию вкладывала, а она у меня хорошая, десятину сына, десятину подруги, а также в бывшей моей организации работу вела, хорошо помогали. Получается – я это всё загребала себе. Их коробило, женщина командует церковью. Церковью я не командовала, а раз батюшка так поставил. Он хотел жить в городе, при этом, чтобы никто пылинку с храма не сдувал без его ведома. Народу на сходе было немного, но налили на меня грязи… Зачем нам монастырь с такой монахиней? Протокол составили: не нужна селу обитель.

После схода всю ночь ревела, утром звоню к владыке Феодосию, объясняю ситуацию и прошу:

– Благословите уехать из села, не могу больше.

Владыка пообещал через пару дней быть в Преображенке. Обещание выполнил, с благочинным приехал, встретился с главной сельской администрации. Что говорил отцу Георгию, не знаю, в итоге постановил:

– Регента работать с клиросом мы не благословляем.

Дал Зинаиде Васильевне от ворот поворот.

В воскресенье прихожу на литургию. Не успела к иконе на аналое приложиться, Зинаида Васильевна передо мной встала. Оказывается, батюшка Георгий и здесь меня подставил, сказал Зинаиде Васильевне: «Идите к матушке и разбирайтесь с ней». Сам ни слова ей, что к чему, не озвучил решение владыки.

Она спрашивает меня:

– Матушка Анастасия, в чем дело?

Я пересказала решение владыки. Зинаида Васильевна тут же перешепталась с певчими. Начинается служба, клирошане, восемь человек, встали в ряд по стеночке, а на клиросе никого, пусто, только я да ещё один мужчина, Василий Иванович. Торчим, как два тополя на Плющихе. Василий Иванович – местный житель, на пенсии уже, часто помогал в детском центре. Мужчина мастеровой, что ни попросишь, сделает: плотничал, штукатурил, кирпич клал. Платила ему, а как же. Когда и так сделает:

– Да что вы, матушка, тут делов-то на один перекур.

У меня сердце оборвалось от демарша певчих. Получается, я во всем виновата. Что делать? Какая служба без клироса? Затрясло меня. Вдруг чувствую, Василий Иванович взял за руку. Наклонился ко мне и говорит тихонько:

– Матушка, только не переживай. Споем.

Мы всю литургию вдвоем спели. Клирошане рядком стояли и смотрели. А мы пели.

После этого у меня на ноге осела рожа. Надо в больницу, а какая больница – через неделю Троица, к празднику надо готовиться, церковь детского центра украшать? К вечеру температура подскочила, кое-как сбила… Зинаида Васильевна ушла с клироса… Я перед следующей службой пришла на клирос, всех клирошан по очереди обняла, поцеловала: простите меня, сестры… Простили друг друга. Снова вместе запели…

От стресса ли рожа на ноге села или, как в народе говорят, кто-то «навел», не знаю. Полтора месяца мучилась, нога как в огне была, но я продолжала ходить… Хорошо, не стала себя жалеть – сидеть да лежать в ожидании выздоровления, – без движения нога бы начала гноиться… А так перемогла болезнь…

А потом владыка Феодосий ушел на покой, было решено обитель в Преображенке не создавать, лучше в урмане, на севере области.

Из тайных монахинь в явные

Задумаешься иной раз: столько бед принесла перестройка. Сколько людей не выдержало испытаний деньгами, властью, водкой… Какое кладбище ни возьми – заселялось оно в те годы, как никогда. С другой стороны: не будь перестройки – возродилась бы Церковь? Неужели нужна была и эта плата за наше богоотступничество?

Если судить по мне – навряд ли пришла к Богу, не случись эпоха перемен. Тогда как мужа доконали бурные годы. Гена был человеком сильным, умным. В тридцать лет стал начальником отдела. В советское время – скачок серьёзный. Все начальники – сложные люди. Бывало, не выдержу, скажу: был бы ты шеф-поваром, носил домой продукты, а так приносишь раздражение. И разряжаешься на мне. Постоянно в работе. Даже ночью проснётся и думает, думает… В те времена начальник – это не значит, жили на голову лучше других. Ничем особым не отличались. Машины не было. Квартира – да, по советским меркам большая, четырехкомнатная. Но у нас трое детей. Игоря с Верой родила с интервалом в два года, а Павлика – совсем поздно. Тогда впервые столкнулась с необъяснимым, нелогичным.

В тридцать семь я забеременела. Игорь в институт пошёл, Вера – школу заканчивает, а у меня, великовозрастной тёти, назревает перспектива ходить с животом. В Бога не верила, даже некрещёная была, без колебаний решила – аборт. Опыт, неоднократно повторенный, имелся. Сдала анализы, с вечера вещи собрала, в наволочку сложила, анализы туда же – утром в больницу. Легла спать, а сна нет. В голове начались сомнения: да или нет? Оставлять – не оставлять? Словно две чаши весов качаются. Я участвую в диалоге, но будто бы и наблюдаю – какая сторона перевесит? Оптимистичная «за» голос подает: подумаешь – тридцать семь лет, женщины в пятьдесят рожают. Тут же ядовитое: будешь посмешищем, в пятьдесят рожали, когда женщины были, как кошки, и никакой медицины. В пику этому доводу думаю: у бабушки было трое детей, да еще в какие трудные годы, неужели мы не вырастим, старшие дети помогут… И тут же клякса пессимизма: чуть подрастет и окружающие станут считать, что я бабушка ребёнку, он начнёт стыдится возрастных родителей…

Спать нисколько не хотелось, шёл спор дьявольских и божественных сил. Ничего этого не знала – тёмные, светлые… Под утро вызрело – ребенку быть! Поднялась с кровати совершенно счастливая, порвала анализы, выбросила клочки в унитаз, чтобы и следов не осталось. Утром разбираю вещи из наволочки, муж спрашивает:

– Что?

– Готовься, – говорю, – в многодетные папаши.

Он заулыбался и полез в шкаф, смотрю, достает бутылку коньяка и в портфель его.

– Девчонкам на работе, – подмигнул, – обмыть надо. С тобой-то нельзя теперь.

– Не трезвонил бы раньше времени!

– Да брось ты!

Беременность переносила легко, ходила счастливая, будто с первым ребенком. Муж насколько на комплименты скупой и то, бывало, скажет:

– Ты у меня просто красавицей стала.

На самом деле расцвела. Но за две недели до родов давление подскочило на уровень зашкаливания, утром поднялась в отличном состоянии, вдруг скачок давления, я загремела в центр матери и дитя. Не успела полежать в палате – ещё хуже стало. Меня в реанимацию. Везут на каталке, слышу, кто-то подгоняет:

– Быстрее-быстрее.

Круглосуточно хлопотали вокруг меня медсестры, что-то постоянно вливалось в вену. Вдруг чувствую – умираю… Дышать не могу, сопротивляться не могу, край. В Бога не верила, молитв не знала. Пришло чёткое понимание: не выживу. Не жалела, не корила себя, что отказалась от аборта, значит, такая моя участь. Не было сожаления: оставляю детей, мужа. Безропотно согласилась. Вдруг в полуяви, в полусне вижу – в у меня в ногах старушка, как монахиня, в чёрном. Небольшая, сухонькая прошла и села. У меня мысль: смерть за мной пришла? Но лицо у старушки доброе. Четко различаю его черты. Ничего не говорю, и она ни слова не проронила. Потом я забылась.

На другой день стало лучше. Перевели из реанимации в палату, мамашу спасли, начали стимулировать роды. Будто монахиня была послана посмотреть: оставлять меня или уже пора роженице в мир иной… Когда через много-много лет впервые поехала в Татьяновку в обитель к матушке Варваре, увидела её, и закрутилось в голове: она страшно кого-то напоминает, но кого? Потом вспомнила старушку из видения. У той тоже нос картошечкой был…

Рожала сложно, под наркозом. Схваток не чувствовала. Часа два лежала, врачи стояли вокруг меня и ждали. Очнулась, когда доктор нажал на живот, Павлик выскочил, а у меня отнялись ноги.

Все перемогла. Павлик родился как раз, когда в стране закрутилась перестройка. Свобода слова, экстрасенсам и сектантам – зеленый свет… Стала пробуксовывать экономика, падать промышленность, началась инфляция, мы наоборот полезли материально вверх. Причем, оставаясь с мужем оба в той же организации. Работали в нефтянке. Был короткий период – могли за две зарплаты купить любую квартиру. Люди тогда машины меняли на квартиры. Советские «жигули» на полноценные квартиры. Потом жилье резко возросло в цене. Ушлый народ сообразил: не в деньгах счастье, а в недвижимости.

В это время муж получил должность генерального директора, сидел на нефтепродуктах – перекачка бензина, дизтоплива. Мог разбогатеть очень быстро. Считаю, Господь по моим молитвам ситуацию удержал. Семья затрещала, как только пошли большие сделки. Просила его, умоляла, никуда не лезть. Сколько нам надо? Мы не хотим понять простую истину, как мало нам требуется. Но человек меры не знает. Бабушкино: «Увидишь кусок золота на земле – не поднимай. Не к добру оно», – запомнила на всю жизнь.

Подарки начали к нему прилепляться, женщины закрутились, стал часто приходить домой с алкогольным душком. Поначалу говорил:

– Не ругайся, мать, сделку, хочешь ты или нет, надо обязательно вспрыснуть.

Потом даже не считал нужным что-то объяснять. Кому какое дело? Он хозяин, он генерал, он ворочает такими делами. Напряжение в семье росло день ото дня. Я уже не девчонка, за сорок, стала думать о разводе. Как бы ни было тяжело – времена сложнейшие, все вокруг валится, дети ещё не определены, – но так жить больше нельзя. Гену я стала раздражать одним своим видом…

Тогда только начинала идти к православию, порвала со всем остальным, стала ходить регулярно в церковь. И вдруг охватила тоска, страшная тоска – живу не так. Живу мимо чего-то главного. А как жить правильно, что делать – не ведаю. Случилось это на работе. Сижу за столом. Какие-то бумаги передо мной, а мысли далеко… Повернула голову к окну и… увидела образ Спаса Нерукотворного. Под ним два креста… Сам образ размытый, не как на иконе, а кресты – четкие, в круге… Долго думала, размышляла, к чему это показано? Потом решила: Господь таким образом хотел укрепить мою веру, поддержать. А кресты? Один – деятельно быть в церкви, второй – семья. Да, непросто, да очень тяжело, но должна нести и первый, и второй. Не поддаваться гордыни, не рвать с мужем, набраться терпения, просить милости Божией, чтобы всё образумилось.

В девяносто третьем мы с мужем и Павликом, поехали в Крым. Сыну врачи рекомендовали море, я попросила Гену достать путёвки в хороший пансионат. Ему это было раз плюнуть. Как бы делая одолжение, согласился ехать с нами. Предлагала ему: езжай один с Павликом. Нет, только втроём, но требовал на самолете. Я настаивала на поезде. Панически боялась лететь. За год до этого поехала в Павлодар в командировку, самолет Як-40, через полчаса после взлёта попали в жуткую болтанку, в небе творилось что-то невообразимое, самолет мотало, как щепку. Мне показалось, мы чудом приземлились… Страху натерпелась. Дети останутся без матери, старшие – ладно, не маленькие, но Павлик…

Настояла, уломала мужа – отправились в Крым железной дорогой. Скорый поезд, фирменный, а вагоны с какого-то отстойника – ободранные, в туалетах жуть. Всю дорогу, трое суток, Гена нервничал, раздражался. Всё ему мешало. Возможно, давление скакало. Таблетки не пил.

Пансионат в прошлом для шахтёров построен. В горах. Потрясающий вид из номера. Море до горизонта валами дыбится, на солнце сверкает… Сразу забылась дорога, зачуханный вагон. Мы в мире парусов, шума прибоя, криков чаек… Дышим ветром, который гоняет волны, качает кипарисы, срывает лепестки с роз…

Впереди виделся сказочный отпуск. Да всё сразу пошло не так. Началось с того, что подвела чистоплотность. Гена пусть и деревенский… В понимании многих – деревенский, это значит голова под горшок стрижена, рубаха грязного цвета, брюки корова жевала. Мне как-то попались цветные фотографии Прокудина-Горского, он до революции пол-России отснял. Что удивило, крестьяне на покосе, крестьяне на жатве одеты не в рвань ветошную, когда тут дыра, там заплата – вовсе нет, на них добротная даже красивая одежда. Гена мой, бывало, из дома не выйдет, не почистив туфли, а уж на брюках стрелочки – это обязательно. Как из журнала модного ходил. В молодости смеялась: жили рядом с его работой, я с Игорем сидела, Гена прибежит на обед, поест, ещё и подгладить брюки успеет. Утром, само-собой, стрелки наводил, ещё и днем добавлял. Аккуратист, чистюля до сумасшествия. На диване морщинка, мимо не пройдет – обязательно расправит. Нас приучал. Дети поиграли, чтобы полнейший порядок навели после себя.

Приехали в Крым, заселились. Он пошёл голову мыть. Воды горячей не было. Говорю – потерпи. В комнате сквозняки. Ну как же он послушается – с дороги надо обязательно вымыться. Его продуло. Вечером жаловался на головную боль, принял две или три таблетки. На второй день поехали в Ялту. По дороге чувствую – у него речь сбивается. Говорю: Гена, давай вернёмся, не микроинсульт ли у тебя? Всегда читала медицинскую энциклопедию. Дети были маленькие – приболевшему не дам лекарство, выписанное врачом, пока не прочитаю. В Ялте погуляли полтора часа, он выпил баночку пива. Если бы вернулись сразу, как просила, легче бы прошло. Поднялись в номер – у него полный инсульт. Не говорить, не двигаться. Медперсонал забегал, вызвали «скорую», отвезли в Ялту. Больница занюханная, ужас… С начала перестройки не ремонтировалась, в последние годы вообще мрак.

О чем будешь думать, если муж без движения, врачи ничего хорошего не обещают. Павлику говорю: давай за отца молиться. На колени вдвоём встанем… Гена по жизни не знал, что такое болезнь. Если только насморк когда или кашель. Мощный человек. Первый раз приехала к нему в больницу. Лежит в убогой, обшарпанной палате. Пошевелиться не в состоянии. Кыш мухе не может сказать. Села к нему на кровать:

– Здравствуй, Гена.

У него слеза по щеке покатилась-покатилась. Впервые за двадцать семь лет совместной жизни увидела его плачущим. Что тут скажешь? Господь взял и положил его. Я за него очень сильно молилась. Господь слышал мои молитвы. Но поскольку Гена страшно самоуверенный – Гордей Гордеевич, то Господь дал ему по голове. Другого пути не было.

Я ничего у Бога материального не просила. Сохранить семью, вразумить мужа, чтобы никуда не влез. Однажды, еще только-только пошел нефтяной бизнес, звонок в дверь, открываю, незнакомый мужчина стоит, в руках ковер, огромный ковер, в рулон свернут:

– Геннадию Павловичу.

Домой занесла, развернула – богатый ручной работы ковер. Думала, муж купил. Оказалось – подарок. Тогда ковры были делом престижным. Я испугалась, откровенно испугалась. Категорично потребовала вернуть. Боялась, чтобы меня это не сожрало. Видела опасность, инстинктивно чувствовала – нельзя…

Лежит Гена, вытерла ему слезу. Говорю:

– Все будет хорошо.

В пансионате готовила еду, возила в больницу. Был абсолютно парализован. Ничем не шевелил. По полной программе шарахнуло. Язык не ворочался. Лежал колодой. То он в кабинете, все к нему с поклоном, с подарками, всем надо бензин налить, он царь и бог. Его уважают, его боятся, у него везде связи. Вдруг раз – и туалет под себя… Как ему было тяжело… Игорь и Вера только начинают самостоятельную жизнь, Павлик – вообще дитё, а отец лежит и ничего не может. Хуже ребенка. Потом рассказывал, что в больнице поставил себе цель: должен во что бы то ни стало подняться и младшего выучить.

В Ялте пробыли вместо двадцати дней целый месяц. Потихонечку начал отходить. Лекарство, какие ни говорили врачи, покупала. Он за месяц поднялся. Поставил себе цель и к ней шёл. Я Бога просила. Павлику постоянно говорила: сынок, если двое молятся, то Господь среди нас. Встанем на колени с ним в номере, я молюсь вслух, Павлик со мной крестится.

Врачи говорили: не ждите, он не поднимется никогда. Гена встал и пошёл. В день отъезда в море полез:

– Хоть окунусь, хоть маленечко окунуться надо. Быть у моря и разу не искупаться…

Как ни отговаривала, зашел в воду. На обратной дороге попросила водителя к церкви Воскресения Христова подвезти, что у Фороса. Внизу бескрайнее море, вверху огромное небо, церковь всем ветрам открыта. Мы восхищаемся дворцом «Ласточкино гнездо», но его человек, ублажая себя, строил, здесь – славя Бога. Гена отказался зайти в церковь, мы с Павликом свечи поставили, я заказала сорокоусты всей семье, благодарственный молебен, записки подала.

Гена поднялся, а у меня тут же отдача – столько дней в напряжении… Возвращались через Севастополь. Мне в машине стало плохо. Один раз прошу остановиться – воздуху не хватает, сознание плывет, второй. Как тряпка выжатая. Но когда болеть – всё на мне. В поезде отлежалась, а дома опять впряглась. Гену отправила на реабилитацию. Крутых его знакомых подняла, они договорились с местными светилами, стали устраивать его везде, возить на консультации. Правая рука еле действует, надо разрабатывать и разрабатывать. Я ему:

– Вот тебе, мой дорогой, Псалтирь. Молиться ты не хочешь, в церковь идти не хочешь – переписывай псалмы. Двойная польза – руку разрабатывать, тренировать, заодно хоть немного да проникнешься.

Тетрадочку с его «тренировками» и сейчас храню. Сначала коряво писал, потом лучше и лучше. Дополнительно наказала 26-й псалом выучить. Мне однажды батюшка Павел сказал, что этот псалом мы должны обязательно ежедневно читать. Гена упрямый – выучил. Несколько раз его переписывал. Последний раз по памяти писал.

Восстановился, вернулся на работу и другая история – депрессия. Ещё страшнее. Возвращается домой вечером, а глаза отсутствующие. Робот. Врачи рекомендуют в неврологию положить на лечение. Я встала стеной: не пущу, напичкают транквилизаторами, уведут в параллельный мир, будет, как растение. Растением не захотел быть. А так безразличие полное, приходит с работы, ничего не надо, ничего не интересует – ни телевизор, ни газеты. Рядом сажусь и давай молитвочки вслух читать. Он послушает и заснет. Просил:

– Когда ты разговариваешь со мной, молитвы читаешь, мне становится легче и легче.

Самые разные читала. Молитвы, акафисты. На церковнославянском. Лучше воспринимал на церковнославянском.

Он уснет, я на пол падаю и плачу. Страшно было и тяжело… До сорока шести лет была парень, тут стала мужик. Вся семья на меня свалилась – были одни дети, а теперь и муж.

От владыки Феодосия узнала, что в Москву привезли с Афона, из Свято-Пантелеимонова монастыря главу святого великомученика целителя Пантелеимона. Надо ехать. Но как? Проще всего вечером улететь, а на следующий вечер обратно. За сутки обернуться. Да не могу я на самолете. А что делать? Это не в Крым на отдых… Пересилила себя. Весь полёт Иисусову молитву читала… В начале пятого утра была у Донского монастыря. Очередь всю стену обители опоясала. Палатки стоят, костры жгут. Тут же продаются иконки, ладан, святое маслице из Греции. Около главы великомученика находилась секунд пять-шесть, а стояла в очереди шесть часов, все шесть часов молилась.

После моей поездки к главе Пантелеимона целителя прошла депрессия у Гены. Опять погрузился в работу. Он, конечно, хорошие деньги приносил, но время мутное. Вокруг продажи нефтепродуктов всякая шваль крутилась. Создавались липовые фирмы – печать, бумажка и всё. Какая-то фирма купила у них бензин. И не забирает. Время идёт. Никто не приезжает. Это не канистра или бочка. Счёт идет на железнодорожные цистерны. Стали искать фирму-покупателя, а её нет. Телефоны, адрес – все подставное. Однодневка. Из серии: купить, продать, исчезнуть. Получилось – куплено, оплачено, а товар не забирают. Он ждал-ждал и скачал бензин обратно на нефтезавод. Так, во всяком случае, сказал мне. Покупатели вдруг объявились, а бензина нет. Почему-то взять с нефтезавода его уже было нельзя. Какие-то свои тонкости. За мутной фирмой стояли бандиты. Гена ничего не говорил, меня не посвящал, уверена – ему звонили, угрожали. Бандиты наняли киллеров-подрывников. Те в четыре утра подложили бомбу под дверь. Взрывчатку взяли качественную, да спасло нас русское авось – длины провода не хватило. Какой-то малости. Установи бомбу прямо под нашей дверью, не знаю, что бы от нас осталось. Павлик вообще спал в комнате, дверь которой напротив входа в квартиру, рядом комната дочери. Провод они до площадки дотянули, нарастили куском, но все равно недостаточно. Взрыв пошёл в стену и в соседскую дверь. Все стекла в подъезде вдребезги. Нашей двери хоть бы что, а соседскую вынесло. Поставили им новую. Пошёл бы взрыв к нам – всех снесло. Мужа дома, Слава Богу, не было, за два дня до этого поехал на пару дней в Новосибирск. Его бы взрыв доконал.

Нефтепродукты – товар стратегический. Под контролем ФСБ. Гена потом сказал, что органы исполнителей нашли, ими были афганцы из Екатеринбурга.

Вот вам, пожалуйста, и деньги. Зарабатывай их. Думаю, было много у него в работе такого опасного, что требовало нервного напряжения. Он восстановился после инсульта, потом смотрю – хуже и хуже. Стала настаивать: уходи из генералов. Столько лет шёл к должности генерального директора… При нем построили здание – башня в восемь этажей, сплошь стекло тонированное, первое подобное строение в городе. Он хозяин, все вокруг него крутится. Уважаемый человек. И вдруг уходить. Я настаиваю:

– Не были богатыми, нечего и начинать.

– Да что ты понимаешь? Сейчас мы можем так подняться!

Начались проблемы с сердцем. Билось оно с двойной паузой. Лёг в больницу. Там ему объяснили, чем грозят нагрузки на его сердце. Понял – пора искать тихое место. Стал генеральным директором небольшой фирмочки. Намного спокойнее, да и там нужно было здоровье.

Как-то бросил мне:

– Ну что ты такого для меня сделала?

Обидно, страшно обидно услышать такое. Пожала плечами. Заставила себя смириться. В конце концов ушёл и с этого поста, стал советником у генерального директора. Пенсионерская должность. На маленькие деньги. Здоровье полосами шло, вдруг начал заметно сдавать, ходить стал тяжело, от любого напряжения – устаёт. Я готовилась – в любой момент может умереть. Потом более-менее наладилось. Всего год не дожил до получения Павликом диплома. Павлик школу окончил с золотой медалью, отец настоял пойти в нефтяной институт. Причем, на платный факультет.

– На учебу ему заработаю, – говорил.

Параллельно Павлик три года плотно учил английский, два диплома получил. Плохо поздно рожать детей. Павлик сейчас один трепыхается…

А с Геной получилось так. Полгода оставалось до шестидесяти. Собрался в Тюмень, какие-то документы отвезти. Они вдвоем поехали. Я тормозок организовала в дорогу – бутерброды, помидоры, огурцы. Напарник заехал за ним, забрал, через полчаса звонит:

– Геннадий Павлович умер.

Я ему:

– Аркадий, брось плоско шутить.

Аркадий потом рассказывал:

– Ехали в машине, Геннадий Павлович веселый, жизнерадостный. На виадук поднялись, он впереди, ещё и ускорился, подгоняет меня, мол, что ты тянешься в хвосте, как старичок? К вагону подошли, упал и мгновенно умер…

Аркадий поставил сумку на землю, наклонился к ней, достать билет из бокового отделения, вдруг женский крик… Проводница заккричала. Аркадий голову поднял от сумки, а он лежит.

Кончился у организма завод. Часы встали.

Жизнь моя круто изменилась. Подумывала и раньше о монашестве. Рассуждала: если Гена, не дай Бог, умрет, надо принимать постриг. Похоронила его, открылся путь в монахини, но я долго не могла определиться. Владыка в шутку спросит:

– Что, когда в матушки?

Весы туда-сюда мотало очень сильно. Поворот такой: идешь и до конца не представляешь – куда. И я придумала… Шла к владыке, как на экзамен, волновалась страшно. Сижу у кабинета. К нему батюшки заходят – один, другой… Всех пропускаю. Наконец зашла. Говорю:

– Владыка, давайте пострижем меня в тайные монахини.

Он спрашивает:

– Это что – знать будем ты да я, да мы с тобой?

– Да, владыка.

– Хорошо, – весело говорит. – Пусть будет так.

Я будто пятерку на экзамене получила. Столько тряслась: согласится или нет? Вроде как – половинчатый вариант. Боялась, скажет: «Зачем нам катакомбность? Гонений нет, от кого прятаться? От себя?» Целый монолог ответный отрепетировала, объяснить, что да почему. Он без всяких легко согласился. Дескать, хочешь тайно, пусть будет, жалко что ли. Не стала расспрашивать: когда постриг? Он этого не любил. Когда посчитает нужным – сам скажет. Поговорили о том, о сём.

Ушла от него успокоенная. Так всё ладно вышло. Буду и монахиней, а для непосвященных – обычная тетка. Владыка прекрасно понимал мои терзания, знал – нужен толчок. С неделю прошло, пригласил поехать с ним в Ачаир, в женскую обитель. После литургии стоим возле церкви в честь Димитрия Салунского. Конец июня, запах разнотравья, березки шумят… Окружили мы владыку – монахини, батюшки, паломники… Владыка говорит, весело так:

– Татьяна Михайловна скоро примет ангельский чин.

Я чуть не села – наша с ним великая тайна стала явью. В тот Петровский пост меня постригли…

Спаси, Господи, люди Твоя

Весь день напролёт проговорили мы с матушкой. Больше слушал. Вечером решили разнообразить беседу прогулкой, попросил показать село. Оно отдаленно напоминало мой дорогой по солнечному детству Большой Улуй, что в Красноярском крае. Оба возведены при помощи топора и пилы, основной строительный материал того и другого поселения – дерево… Рубленые дома по-сибирски приземисты, многие поставлены лет пятьдесят-шестьдесят назад, потемневшие от времени, но крепкие. Главное сходство с Большим Улуем – сосновый бор, высокой стеной подступающий к краю села.

Быть у бора и не войти под его своды… Дорога забирает круто вверх, бор на возвышенности, у опушки асфальт заканчивается, дальше спрессованный колесами автомобилей песчаник… Сосна дерево как ни одно другое солнечное, впитывая зелёной кроной энергию небесного светила, превращает её в золотисто-коричневые стволы, внутри которых движется медово-прозрачная смола – живица. Ударь по стволу топором, рана тут же целебно заполнится живым янтарём. Земля в бору покрыта мягким ковром отслужившей свой век хвои. Недавно пронёсся по округе сильный ветер, сухие ветки, сброшенные с дерев, пламенеют игольчатым огнём. Под стволами россыпи серо-коричневых шишек. Воздух сухой, пахнет корой, перегретой хвоей. Но стоит прошуметь дождю, разольется между стволами густой аромат хвойного леса…

Сосны, уходящие в небо, можно сравнивать с мачтами, натянутыми струнами, ракетами на старте. Воздух не шелохнётся в тишине, но если приложить ухо к стволу, кажется, что слышен гул верхового ветра, потоки которого проходят высоко-высоко под облаками…

По лицу матушки вижу, не один я очарован вековым бором. Не спрашиваю, но уверен, мыслями она в лесу своего детства – в Башкирии…

– А вон мой детский дом, – показывает матушка на двухэтажный корпус, виднеющийся между стволов. – Тут у меня малыши, – рассказывает матушка, – восемь-двенадцать лет. Однажды пришла к ним с бородинским хлебом и солью. Даже не скажу, почему вдохновение нашло на такой гостинец. Сама любила в детстве с солью и чесноком. Как им понравилось! Налетели. С тех пор обязательно, собираясь к ним, покупаю. Однажды плюс к этому конфеты «подушечки» принесла. Напали: матушка, мы так это любим! Черный хлеб, соль, чеснок и «подушечки». Фильмы просят обязательно военные. Подобрала православные мультики – про битву на Куликовом поле, Ослаблю, Илью Муромца. Довольные! В самую точку попала. Смотреть чинно не умеют – кричат, шумят, диктора не слышно. «Князь Владимир» – мультик на ура восприняли. Хочу найти им голливудский «Александр Македонский», а еще фильм из моего детства – «Даки». Хлеб едим, фильмы смотрим… На исповедь вожу, причастие… Сложнее начинать работать со старшими, с малышами легче… Теплые детки. Их только обнимай… На земле живут. «Вату катать» некогда. Летом за ягодами ходят, варенье варят. Огород свой в детдоме. Сначала не могла поверить, когда директор сказал, что ни один воспитанник не курит. Пятьдесят человек, и ни один…

Мы возвращаемся из бора. Село внизу. Небольшая тихая речка, мост, за ним дома. Идем по спуску к реке, вдруг ловлю себя на ощущении – чего-то не хватает в этом летнем вечере. Чего? Стада. Не хватает стада. Мычащего, блеющего, усталого, сытого, оно втекает разноголосой широкой рекой в центральную улицу, заполняет её от забора до забора. Коровы идут лениво, им и хочется домой, получить корку хлеба от хозяйки, скорее опростать вымя, освободиться от тяжести молока, да ноги устали за день. Среди скотины можно увидеть женщин, ребятишек с хворостинами. Они ведут под индивидуальным надзором своенравных буренок. Если иную норовистую кормилицу вовремя на околице не перехватить, запросто пустится колобродить по селу, бегай потом, ищи по переулкам. Смирных коровок хозяйки ожидают у открытых калиток. А если какая хозяюшка зазевается дома или замешкается на дальнем конце огорода, корова с переполненным выменем встанет у ворот, замычит: открывайте, доить пора, а вы даже во двор не соизволите впустить.

Шумный проход стада венчает летний день. Вот скотина загнана, зазвенели струйки молока о дно подойников, начался деревенский вечер…

Но стада нет. Не держат коровок. Редко где по дворам мычат они, редко у какого дома виден стог сена.

– Мало у кого коровы, – говорит матушка, – не хочет народ возиться со скотиной.

Мы останавливаемся на середине спуска, я достаю фотоаппарат и делаю снимок села на память.

– Здесь мой нынешний редут, – улыбается матушка.

Говорит с иронией в голосе и печалью. Иеговисты пустили корни в селе, недавно появились неоязычники. Напористые, воинственные. Я считал, последние лишь в городах гнездятся, представленные интеллигенцией-образованщиной да задурманенными ею юнцами. Приходилось слышать на гневе замешанные монологи неоязычников, что христианство-де, вторгнувшись в пределы Руси, уничтожило древнейшую славянскую культуру. Что на это сказать? Испанские конкистадоры в Южной Америке мечом и огнем уничтожали язычников (кои, кстати, людей приносили в жертву своим богам), а не сумели сравнять с землёй цивилизации инков, майя, ацтеков, многое сохранилось… Куда, спрашивается, у нас все «великое» девалось?

– В магазине одна ко мне подступила: «Вы чем в церкви причащаете людей? Вином ведь! Вином! Спаиваете нацию!» – рассказывает о сельских неоязычниках матушка. – С виду неглупая женщина… Момент специально выбрала, чтобы аудитория была, очередь собралась, тогда и вылепила… Ей ничего не докажешь. Пыталась разговаривать, в ответ агрессия, неприязнь…

Недавно родственник написал мне: на Украине, в Николаеве, неоязычники пытались поджечь два православных храма. Цитаты из рун написали на заборах… Не униаты, которых никак не обвинишь в «дружелюбии» к Православию, не радикалы-националисты, а современные язычники…

Делаю еще несколько снимков панорамы села. Кое-где поднимаются из труб струйки дыма: топят бани – суббота. Лучи заходящего солнца нисходят на крест высокой колокольни, он горит золотом, и сами собой приходят слова молитвы:

Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое,

победы православным христианам на сопротивные даруя

и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство.

***

В оформлении обложки использован рисунок художника Владимира Чупилко