Читать книгу: «Процветший крест»

© Сергей Меховщиков, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

Русские

Волхв

 
Дым рассеялся,
Остался
Только запах
На губах.
В очарованном
Пространстве
Спрячу мысли в облаках.
Отуманенные нивы
Ароматной желтизной
Сохнущей травы на солнце
Обещают мне покой.
Мчится комонем Дажьбога
Вновь светило на заход,
Утомлённое немного,
В черноту подземных вод.
Отражением в колодце
Под осколками луны
Я смотрю и вижу солнце
С обретеньем седины.
 

Крепостные

 
Хожу по музею – помещичьи лица:
Жестоки, надменны, с кнутами в зрачках.
Напудрены букли со вшами столицы,
С крестами за турок и души в зубах.
 
 
Нам кнут – вам театр,
И мы в нём актёры,
Оброком играть
Для бар-мародёров.
 
 
Невольничьи рынки
И книги Вольтера.
Избушки курные,
Дворцы кавалеров.
 
 
Мы пороты дурью,
Мы водкой убиты.
И дно Петербурга
Костями забито.
 
 
Пали, Пугачёв,
Правитель небритый.
Мы биты за веру,
И нас не молите.
 
 
Весёлые искры замёрзших росинок,
Прогнулися ветки в зелёных иголках.
Луна заплясала, и реки под льдиной
Серебряно-струнно играют по сёлам.
 
 
Красиво по полю с борзыми, вдогонку:
– За зайцем иль девкой? Да кто подвернётся.
Charmant¹, побежала! «Ату!» на девчонку!
Ах, весело, братцы! И ветер смеётся!
 
 
Блуждала по лесу, всё дальше от дома.
Растрёпаны косы, шушýн весь истерзан.
Склонилась к берёзе в последней истоме.
«Нет мóчи», – рука на кресте, и надёжа исчезла.
 
 
Она замерзает, не чувствует тело,
Смыкаются веки в предвечный покой.
Ресницы седеют, лицо заблестело
В прекрасных снежинках зимы костромской.
 
 
Она беспечальна, последнее в жизни
Желанье – приникнуть на мужнину грудь.
Всплывают картинки, они живописны,
Но он не согреет, ей время заснуть.
 
 
Безветренно, треск по деревьям морозным,
Далёкие звёзды во тьме небосвода…
 

Песня

 
Мне бы встретилась она да пораньше —
Был бы счастлив навсегда и без фальши:
Запорхала бы тогда жизнь снежинкой.
Воплотилась бы мечта, как картинка.
 
 
Не случилось, не сбылось. Наблюдаю,
Из оконца моего жизнь по краю.
Там, в закраине небес тёмно-синей,
Уплываю в никуда, в мёрзлый иней.
 
 
Заморозилась душа, не согреюсь,
Не придёт ко мне весна, не надеюсь.
Написать тебе письмо да красиво,
Немудрёные слова, но правдиво.
 
 
Прочитала б ты его – улыбнулась
Да по краешку небес упорхнула.
Белой горлицей кружишь и безгрешна
В подвенечных облаках белоснежных.
 
 
И в кокошнике своём златоглавом
Разукрасила б весну разнотравьем.
Расплескалось бы молвой наше счастье,
Возвратились бы домой, жить в согласье.
 
 
Одиночество сбылось, как хотелось.
Только осенью тоска – не успелось.
Тонко кружево сплести в грустной песне.
Вылить горькую судьбу бессловесно.
 
 
Полюбить бы мне её да пораньше.
 

Её дневник

 
Лёгким пёрышком порхает, грациозна и стройна,
Бархатистые ресницы раскрываются от сна.
В тех глазах глубокий омут, сталь холодного клинка.
Просыпается с луною продолженье дневника.
Там в словах заветных знанья о потерянных веках,
Поученья вещих предков, откровенья при свечах.
Там кудель у старой пряхи превращается в судьбу,
И девица синеока затевает ворожбу.
Буквы весело струятся сказкой лунного луча.
Потаённы заклинанья потихонечку шепча,
Дева с тенью расстаётся, запрягая рысака,
Чтобы с милым обручиться у порога ветряка.
Сочиняет ворожея, ночь туманом расплела.
Миги молнии, удары, закрывает зеркала.
И саму простоволосу клонит в сон, ушла гроза.
В светлом сне она с любимым, покатилася слеза.
 

Навьи

 
Уходит за чащу соловый Купало,
Прощальные блики сигнальной ракеты
И предков забытых к скитанью позвали —
Дневное забвенье в ночные приметы.
 
 
Прозрачные навьи, гонимые ветром, без тризны доселе —
Извечные стражи, безвременья жертвы. Край Дикого поля.
Песнь шёлковых трав в седовласых соцветьях под крестным знаменьем.
Склонились колосья в истлевшие кости. Взирают с укором.
 
 
Но кровь пробудилась в серебряных травах,
Начало осталось в потомках бездушных.
Мне сердце встревожит в Навь переправа.
Я с вами навечно, заблудшие души.
 

Двоеверие

 
В твоих молитвах обречён встать перед Богом на колени.
Под монастырскою стеной спасаюсь в тень своих сомнений.
Раскинулся над головой шатёр, слова из смальты пламенеют.
Я продираюсь сквозь кресты, сжимая сердце берендея.
 
 
Неправедную жизнь храни как оберег чужих обманов,
Надежду в Слово воплоти, на горизонт закрой все ставни.
В чащобы вятичей уйду, к волхвам на древние курганы.
С парáми стравы воспарю, родной земли вдохну туманы.
 
 
Мы встретимся ни в день, ни в ночь, на перекрестье, без причины,
Где крест прогнивший путевой сокрыт от неба домовиной.
Луна и солнце, крест-огонь – сольёмся в радостные гимны,
Почти святые облака
Забелят небо навсегда,
И станет сладкою рябина.
 

Приворот

 
Ах! Была бы весела, коль была б любимой,
И кружилась бы с весной птицей сизокрылой,
А сейчас в душе тоска, мысли скрылись моросью,
Увядает мой венок бело-красный, яблочный.
 
 
Мне увидеть бы тебя даже на мгновенье —
Расцвела бы на глазах и растаял иней.
Сердце рвётся из груди, краской заливаюся,
Но не видишь ты меня, деву полукровную.
 
 
Не подаришь мне кольцо, милое узорочье,
Не закружишь на руках ветром тёплым, ласковым.
Знать, когтями рвёт меня колдовство чухонское.
Убегаю от себя к омуту глубокому,
В отражение смотрюсь с утонувшим хохотом.
На Иванову зарю травы приворотные,
У русалок я возьму огоньки болотные.
И на праздник опою снадобьем любимого.
До заутрени смотрю в очи васильковые.
 
 
Ты лежишь уж неживой и никем не видимый,
Но зато теперь ты мой с заповедным именем.
 

Призрачный витязь, туманы багровы

 
Призрачный витязь, туманы багровы,
Комонь смиренный, нечёсана грива.
Битва прошла, безутешные вдовы
К небу взывают молитвой крикливой.
Пиршество вóронов, пáла дружина,
Месяц гуляет по шлемам злачёным,
Мёртвые ратники – клин журавлиный
В поле засеянном сталью точёной.
Калка и Пьяна несут свои воды,
Ласточки вьются, ржавеют кольчуги.
Кровью напоена память народа,
Месть на Непрядве, сподоба недуга.
Ветер. Ковыль.
Степь и леса.
Прошлого быль,
Снова гроза.
 

Петербург

Портрет

 
Лестница в город. Глаза закрывая,
С ангелом вместе, оставившим крест,
Ступеньки познанья переступая,
Выйдем на купол сусальных небес.
 
 
Крылато поднимет меня с неприязнью
В тщеславие бурга, имперских страстей.
Звуки парадов, дробь перед казнью,
Сырой штукатурки кровавый подтекст.
 
 
Свинцовая сетка венозных каналов,
Игра отражений, где всё смещено.
Безумие князя, шинель маргинала,
Мгновенье полёта – теперь решено.
 
 
Невидимой тенью летя в галереях
К таинственной даме в саксонский покой,
Танцующий демон в истёртой ливрее,
Порочный и мрачный, встаёт за спиной.
 
 
Слова-полустанки случайных романов,
Осколки сознанья потушенных свеч,
Обидой прогулки в очерченно-рваный
Круг подсознанья зачёркнутых встреч.
 
 
Незрячие смыслы стыдливого утра,
Глаголы-останки с искусанных губ,
Объедки улыбок с осыпанной пудрой,
Экспрессия дрожи заломленных рук.
 
 
Пожатья бутылок в померкнувшем небе,
Разбитое солнце внутри пустоты.
Желаю удачи служившим молебен,
Целую на память ушедших на Вы.
 
 
Случайно-намеренно тайные взгляды
Сойдутся в насмешливо-рыжем лице.
Раскосо-порочная, в странном наряде,
Ты зрелости счастье в Сатурна кольце.
 

Акварель

 
Губная помада, кусок шоколада, цветущие розы Эдемского сада,
Бездонная сумка привычно проглотит вещественный опыт
Под три килограмма. Зеркально-привычно, с надменным довольством,
Себе усмехаясь от счастья невольно.
Ещё полукружье…
Пожалуй, фривольно. Вот здесь незаметно.
Собою довольна.
Каблучные жала расколют брусчатку, железные когти таятся в перчатке.
Надушенный шарфик в объятиях ветра.
Глаза в зазеркалье сканируют жертву.
Удушливым взглядом споткнулся прохожий, сигналят машины с искусственной кожей.
В портал переходов, в запретные дали уходишь без крыльев, размазав помаду.
 
 
Застывшие жесты в зелёных разводах, с укором к «Астории» бронзовый ангел.
С пропащим поэтом во тьме напоследок не выпьет архангел последние строки.
На площадь из окон растрескалось солнце, в застывшем мундире воспетая пошлость,
Двуглавая каска – промёрзшие тени накрытых мешками, висящих без тлена.
Шинели, погоны и крымская слякоть, прилипшая грязью к подошвам потомков.
Колонно-слоновость гранитной армады…
Декабрьская нежность холодного лета, усталые крылья в окошке без света.
 

Тоска

 
Беспричинно тоскливо, промозгло в жару,
Замыкаюсь в себе, воспевая хандру.
В конуре черепной хаотичная дурь,
Предстают впереди заглянувшие внутрь.
 
 
Многотысячный смех. Похотливая очередь
Полутворческих лиц прочитает мне проповедь,
Как прозрачная гладь беспокойного озера
Расплескалась в Неву предвесеннею осенью.
 
 
Невесомое «Я» растревожено штопором
Для мистических снов шпилевидного острова,
В фейерверки царей под чугунными масками,
В колоннаду личин увлечённое ласками.
 
 
Где палитра – ОНИ, где без будущих лет
Нарисует тоска обнажённый портрет.
Где на завтра вина, где в грядущем есть Я,
Где у чёрной реки Мы с тобой – якоря.
 

Балерина и кактус

 
Скудное солнце бликует на крейсере,
Липы чернеют подстриженным пуделем.
Помнит матросов старым бестселлером
Кайзер голштинский двуглаво-ликующий.
 
 
Окна на площадь, ливнем умытую.
В небо взирает колючая, битая.
Стýпни в мозолях, бутылка допитая,
Кичкой натянута кожа с прожилками.
 
 
Кактус похож на цветение Мексики,
Ты в пустоте амстердамно-болотного
Города скверны со сложными текстами,
В жертвах и бесах творца заключённого.
 
 
Сцена помыта, пуанты завязаны.
Воды свинцовые траурно-вялые.
Лица танцовщиц хищно замазаны.
Залпы. Трансляция. Далее…
 

Женщина с абсентом

 
Дистанция слова в прицелах уколов,
В болезненном взоре немного укора.
Холодные руки согреты слезами,
Горячие губы с насмешкой углами.
 
 
Задумчивый взгляд, хранимый в топазе,
Тебя сбережёт от любовного сглаза.
Невидимой нитью сшиваются судьбы,
Увядшие годы порвались в лоскутья.
 
 
Прикамская бронза блестит оберегом.
В легендах Урала, засыпанных снегом,
Славянские корни с кислинкой морошки,
Зырянские скулы в российской окрошке.
 
 
Направлена тень в коридор Эрмитажа
Зелёною кошкой сквозь спящего стража.
Меня облекаешь таинственным знаньем,
Касаясь мазков лишь лучами дыханья.
 
 
Пикáссо, абсент, удлинённые руки,
Глаза, устремлённые в прошлые муки.
Голгофа признаний, ушедшая в ревность,
Кубических мыслей закатная прелесть.
 

Осень

Двое

 
Холодные руки ласкают скитальца
Телесной текстурой, орнамент ненастья.
Дорóги сознанья уставшего старца
Притихнут в тумане призраком счастья.
 
 
Окрашены медно-печальным закатом
Унылые стены – бетонные кельи.
Расколото солнце в стекле циферблата
Пропавших часов повседневных ущелий.
 
 
Пульсация тока рефлексом желаний,
Багровым румянцем в такт грустного танго.
Цунами рисунков старинных преданий
Срывает завесу с души куртизанки.
 
 
Дождливая ночь без «обманных движений»,
«Объятия» капель, текущих по окнам,
Щемящие ноты рассветных «качелей»²,
Аккорды Пьяццоллы по нервным волокнам.
 

Дождь

 
Больные листья тополей, в моих движениях тревожность,
Кривые камни мостовой ломают ритм шагов в нервозность.
Считаю пасмурные дни, мне радостно в слезах природы,
Бреду по лужам без души, вниз головой в иные коды.
 
 
Чужие мысли встречных лиц уходят, словно эмигранты,
Пройдут безлико, навсегда. Мне интересны варианты
Несостоявшихся бесед, бессмыслица речей без пары.
В многообразии ролей примерю маску под фанфары.
 
 
Вдыхаю осень, выдох – пар, мгновение слияний, дождь.
От непрозрачности небес промок, меня кидает в дрожь.
Под чернотой открытого зонта – закрытый смысл моих стихов.
Из капелек дождя твой образ в дом. Сушу костюм. Я нездоров.