Читать книгу: «Сигнал»

Глава 1. Прибор

В Звездном-9 зима наступала раньше, чем где-либо еще. Не потому, что он был севернее других мест — нет, он был вполне обычный по широте, — а потому, что здесь всегда дул ветер с поля, и поле это было совершенно пустым, и ветру на нем нечего было делать, кроме как разгоняться и бить в первые же стены, которые попадутся. Стены эти — пятиэтажки вдоль главной улицы, серые, как небо в ноябре, построенные еще тогда, когда никто не спрашивал, красиво ли это, а спрашивали только — быстро ли и достаточно ли.

Артем знал этот ветер наизусть. Знал, как он выл в щели оконной рамы в третьей комнате — именно в третьей, не во второй и не на кухне, — и как надо было подложить сложенную газету в нижний угол, чтобы стало тише. Знал, как скрипел по утрам тополь у подъезда, когда мороз крепче обычного. Знал, что фонарь во дворе качался всегда, зимой и летом, и его желтый свет на снегу был единственным живым, дышащим.

В тот декабрьский вечер было около одиннадцати. Артем сидел на подоконнике — ноги поджаты, спина к стеклу, от стекла тянуло холодом сквозь свитер, — и смотрел на комнату.

Комната была небольшой. Стол, на котором лежали учебники за пятый класс, и тетрадь в клетку, наполовину исписанная. Полка с книгами — снизу отцовские, сверху его, хотя граница давно размылась, и Артем иногда брал что-то отцовское просто потому, что оно пахло иначе, чем-то еще, чему у Артема не было названия, но что он безошибочно узнавал. Лампа на столе горела. Тени от нее были короткими и теплыми.

На подоконнике рядом с Артемом лежал прибор.

Он был похож на то, что получится, если долго смотреть на старый радиоприемник и пытаться его улучшить, но потом пойти совсем другим путем. Корпус деревянный — отец выбирал орех, говорил, что орех не рассыхается и держит форму. Три линзы разного диаметра были вставлены в латунные оправы и расположены под углами, которые казались случайными, но на самом деле были вычислены — Артем видел чертеж, он лежал до сих пор в верхнем ящике отцовского стола, плотный лист миллиметровки, весь в карандашных линиях и аккуратных цифрах с подписями. Внутри прибора — медь, тонкая проволока, несколько деталей, которые Артем не умел называть, но умел держать пинцетом, пока отец их паял.

Они работали по вечерам. Отец выставлял на стол свою коробку с инструментами и раскладывал детали на газете. Детали были разными: часть — купленная, часть — выточенная на заводском станке, Артем видел их еще до сборки, завернутыми в ветошь. Некоторые блестели — латунь, некоторые были матовыми, темными — медь. Каждая пахла по-своему: масло, металл, что-то горьковатое от паяльника.

— Зачем столько всего? — спросил Артем.

— Каждая деталь делает свое. Убери одну — и прибор станет другим. — Отец покрутил в пальцах латунную оправу. — Или перестанет работать вовсе.

— Что он будет делать, когда соберем?

— Слушать.

— Что слушать?

Отец положил оправу на стол. Посмотрел на Артема долго, как смотрят, когда ищут, с чего начать.

— Ты знаешь, что такое радиоволны?

— Немного.

— Все вокруг нас излучает волны. Земля, атмосфера, Солнце. Космос тоже. Все, что существует — говорит. По-своему, на своем языке, который мы еще плохо понимаем. Этот прибор умеет ловить некоторые частоты, которые обычные приемники не ловят. — Он взял следующую деталь. — Может быть, ты услышишь что-нибудь интересное.

— А может быть — нет?

— Может быть — нет. — Отец не улыбнулся, но что-то около глаз смягчилось. — Но это не значит, что не стоит слушать.

Они работали молча. Это была особая тишина — рабочая, теплая, в которой не нужно было ничего говорить, потому что говорили руки. Один раз отец сделал что-то не так — какая-то деталь встала неправильно, он разобрал ее и начал заново. Артем видел, что он сердится — не на деталь, на себя, но отец не сказал ни слова — аккуратно исправил и продолжил. Артем запомнил это: что правильно — это не обязательно с первого раза, и что переделать — это не поражение.

Когда прибор был собран, они оба смотрели на него. Он стоял в свете лампы, и линзы в латунных оправах блестели, и деревянный корпус казался живым от этого блеска.

— Он правда красивый, — выдохнул Артем.

Отец кивнул.

— Если настроить правильно, можно услышать космос.

— А что там слышно? — спросил Артем.

Отец помолчал несколько секунд.

— Разное, — наконец ответил он. — Звезды, например, Солнце, иногда — тишину. Хотя мне порой начинает казаться, что есть что-то или кто-то еще.

— Кто?

— Не знаю, кто, — отец усмехнулся, — но слушать важно. Может быть, именно ты однажды и поймешь.

Это было практически три года назад, на день рождения Артема. Ему исполнялось восемь. Подарки бывают двух видов: те, что покупали, и те, что делали. Те, что делали, всегда были угловатыми и тяжелыми, потому что в них вкладывали больше, чем одно лишь желание порадовать. Таким подарком был и этот прибор.

Сейчас же Артем взял прибор в руки, включать его не стал.

Из кухни слышался голос матери. Она говорила тихо, почти шепотом, но Артем научился слышать не слова, а то, что под ними. Сейчас — тревога. Значит, мать говорила по телефону с кем-то из части. В последнее время это случалось чаще.

— Хорошо, — сказала мать. — Я понимаю. Спасибо.

Хорошо — это было слово, которым закрывали то, что не хорошо. Артем знал это уже давно.

Он смотрел в окно. Снег сыпал в темноте густыми, синеватыми хлопьями. Где-то там, далеко, выше фонаря, и выше туч, и выше всего — был отец. Он летел по орбите со скоростью двадцать восемь тысяч километров в час. Артем подсчитал однажды: за то время, пока он спит, отец облетал Землю целиком больше пяти раз.

Прибор в руках молчал.

Артем положил его обратно на подоконник, осторожно, будто это было что-то живое, и пошел спать.

Глава 2. Урок

На следующее утро Артем шел в школу мимо казарм и плаца. Плац был пуст — учения начинались позже, — только ветер гонял по асфальту поземку, и редкие прохожие торопились, нагнув головы. Звездный-9 был военным городком, и это чувствовалось во всем: в прямой планировке улиц, в одинаковых подъездах, в тишине, которая наступала после девяти вечера и длилась до подъема.

Артем любил такое утро. Не за что-то особенное, скорее за то, что снег был свежий, небо высоченное и глубокое, темное, и можно было идти не спеша, потому что до звонка оставалось еще пятнадцать минут. Он смотрел на длинные тени от фонарных столбов и думал о том, что тени эти, наверное, видны из космоса, если очень прищуриться. Ерунда, конечно. Но приятная ерунда.

В школе Артем учился без троек и без отличия. Учителя говорили: «способный, но рассеянный». И это было правдой — он часто засматривался в окно на плац, на дальние ангары, на небо, в котором изредка можно было увидеть пролетающую военную ракету или спутник.

В тот вторник на астрономии (астрономия была раз в две недели, вместо дополнительной математики) Светлана Павловна, молодая учительница с длинной косой и очками в тонкой оправе, заговорила о поиске внеземного разума.

— Проект SETI. — Она вывела на экран старую фотографию радиотелескопа в Аресибо. — Ученые уже полвека слушают космос в надежде услышать сигнал. Пока — тишина.

— А если услышат? — спросил Колька Суворов с задней парты. Он всегда спрашивал с вызовом, даже когда ему было просто интересно.

— Тогда это изменит все, — ответила Светлана Павловна. — Представьте: мы не одни. Это страшно и прекрасно одновременно.

Класс зашумел. Кто-то закричал «звездные войны», кто-то «пришельцы нас съедят», кто-то засмеялся. Артем сидел и изучал фотографию телескопа.

— Артем, — сказала учительница. — Ты как думаешь?

Он поднял голову. Весь класс смотрел на него. Колька ухмылялся.

— Я думаю, — Артем помедлил, — что если они есть, то они не хотят, чтобы их нашли. Или ждут, пока мы будем готовы.

— Философ, — хмыкнул Колька.

Светлана Павловна посмотрела на Артема с интересом.

— Интересная мысль, — сказала она. — Но пока это только гипотеза.

Артем хотел сказать: это не гипотеза, я знаю. Он хотел вынуть тетрадь, показать записи, рассказать про прибор, про отцовские чертежи, про то, что космос можно слушать даже дома. Но он промолчал. Потому что знал — не поверят. Или поверят не так.

После урока Колька догнал его в коридоре.

— Сын космонавта! Твой там, наверное, инопланетян ищет?

— Не твое дело, — бросил Артем и пошел быстрее.

— А если найдет? — крикнул Колька вслед. — Расскажешь нам всем по секрету?

Артем не обернулся.

Дома он достал тетрадь и написал: «Сегодня в школе говорили про SETI. Я молчал. Потому что они не поймут. Пока».

Потом подумал и дописал: «А может быть, я сам еще не понял».

Прибор на подоконнике молчал. Артем подошел, потрогал деревянный корпус. Теплый. Всегда теплый.

— Ничего, — прошептал он. — Мы еще успеем.

Глава 3. Сеанс

Сеансы связи были по средам и субботам, в семь вечера по московскому. Это расписание не обсуждалось и не нарушалось, и Артем жил теперь по двум временам: обычному, школьному, в котором бывали уроки, и обеды, и домашние задания — и другому, в котором были только среда и суббота в семь.

В ту среду мать накрыла на стол заранее, хотя ужин давно закончился — просто переставила на скатерть вазу с яблоками, поправила ее, переставила обратно. Артем наблюдал за этим и молчал. Потом мать включила ноутбук, проверила соединение, поправила волосы перед экраном — и это тоже было движение, которое она, наверное, сама не замечала. Руки женщин, которые ждут, всегда что-нибудь поправляют.

В шесть пятьдесят восемь экран ожил.

Отец появился не сразу — сначала был серый прямоугольник, потом помехи, потом лицо, немного размытое из-за сжатия сигнала. Он сидел в коммуникационном модуле, за его плечом Артем видел часть панели с тумблерами и кривую стойку с планшетом, прикрепленным карабином к поручню. Отец был в темно-синем комбинезоне, короткие волосы торчали чуть вбок — в невесомости волосы вели себя иначе, и это каждый раз напоминало Артему, что отец там, где законы другие.

— Привет, — сказал отец. Голос был с легкой хрипотцой, от усталости и того, что на станции воздух суше, чем на Земле.

— Привет, — сказала мать. Она улыбнулась — нижней частью лица, глаза улыбнулись чуть позже и немного по-другому.

— Привет, пап, — сказал Артем.

Была секунда задержки. Сигнал шел через спутник, и в этой секунде умещались восемьсот километров туда и обратно, и каждое слово тянулось чуть дольше, чем должно. Артем давно привык к этой задержке. Она стала частью разговора — как пауза между строчками в стихотворении, в которой тоже что-то есть.

— Как дела у тебя? — спросил отец, и голос у него был таким, каким бывает голос у человека, который очень хочет спросить о чем-то одном, но спрашивает о другом, потому что не знает, как начать.

— Нормально, — ответил Артем. Потом подумал и добавил: — Снег выпал. Много.

— Снег, — повторил отец. — Хороший снег?

— Тяжелый. Такой, который лепится.

— Значит, тепло еще. — Отец помолчал. — Я помню, как мы с тобой лепили из такого снеговика. У гаражей.

— Мне было семь лет, — сказал Артем.

— Да, — сказал отец. — Четыре года назад. — Он направил взгляд куда-то в сторону, потом обратно на экран. — У него все нос отваливался.

— Морковка была слишком тяжелая.

— Мы так и не нашли другой.

Лучший кусок разговора — эти несколько фраз про снеговика. Артем это почувствовал сразу, как чувствуют, когда огонь разгорается, а не только дымит. Но потом мать мягко взяла разговор в свои руки, потому что время шло, и надо было успеть рассказать про котел, который барахлил, и про соседку Валентину Михайловну, которая сломала руку, и про то, что яблоки в этом году особенно хорошие, кисло-сладкие, — и отец слушал, кивал, отвечал коротко и внимательно, как человек, который слушает не слова, а голос, и в голосе ищет главное.

— У вас как? — спросила мать под конец. Голос — ровный. Артем знал — в нем собрана в три коротких слова вся сила, на которую мать была способна.

Отец замялся — почти незаметно, но Артем уловил.

— Есть кое-что, — сказал он. — Пока не могу говорить подробно, но… есть кое-что. Сигнал. Необычный.

— Какой сигнал? — спросила мать.

— Мы сами не поняли пока. Может быть, помехи. Может быть… — он не договорил. Посмотрел куда-то в нижний правый угол экрана, как будто там было видно то, что он не мог назвать. — Ничего страшного. Но интересное.

— Интересное — это хорошо. — Голос матери стал чуть тише.

— Надеюсь, — сказал отец. И это «надеюсь» прозвучало не так, как обычно звучит это слово — скорее беспокойство, нечто такое, что носят в кармане и периодически проверяют, на месте ли.

Потом отец посмотрел прямо в камеру — значит, на Артема — и спросил:

— Прибор как? Работает?

Артем удивился. За семь месяцев отец ни разу не спрашивал про прибор.

— Работает, — сказал он. — Я иногда включаю.

— И что?

Артем подумал. Хотел сказать: шум. Хотел сказать: ничего особенного. Но что-то его остановило — не ложь, а скорее нежелание говорить о чем-то, что еще не оформилось в слова.

— Слушаю, — ответил он наконец.

Отец смотрел на него дольше обычного.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжай слушать.

Потом сигнал стал хуже, изображение разбилось на квадраты, и они попрощались — быстро, немного скомкано, как всегда в конце сеансов, точно слова кончались именно в тот момент, когда их нужно было больше всего. Экран потух, и комната сразу стала меньше, словно погасили большой свет, и осталась только настольная лампа.

Мать посидела перед темным ноутбуком молча, не двигаясь. Потом закрыла крышку и пошла на кухню. Через минуту Артем услышал воду — она мыла посуду, которая была уже помыта.

Он взял прибор с подоконника и лег на кровать, держа его на груди. За окном ветер нашел свою щель и тихо выл в ней.

«Продолжай слушать», — сказал он про себя слова отца. Он щелкнул тумблером — просто чтобы убедиться, что прибор жив. Шум. Белый, ровный. Артем уже хотел выключить, но на секунду, на долю секунды, ему показалось, что в шуме что-то изменилось. Как будто кто-то прислушался. А потом шум вернулся к обычному.

«Опять показалось», — подумал Артем и выключил прибор. Он еще долго лежал и думал об этом, не закрывая глаз, пока комната окончательно не растворилась в темноте.

***

Ему снился случай, который произошел три года назад, ранней осенью, когда листья только начали желтеть по краям и еще не решили окончательно падать.

Отец приехал на выходные — тогда еще он бывал дома чаще, и Артем не успел привыкнуть считать его отсутствие нормой. Он привез из командировки старый кассетный магнитофон — тяжелый, в черном корпусе, с кнопками, которые нажимались с усилием и щелкали. Поставил на стол в комнате и сказал: «Не работает, починим».

Артем тогда не понимал, зачем чинить кассетный магнитофон, когда есть телефон, в котором музыка всех времен. Но отец смотрел на магнитофон так, как смотрят на что-то, имеющее значение само по себе, вне зависимости от пользы. И Артем промолчал.

Они сидели за столом вдвоем. Отец разобрал крышку — четыре винта, плоская отвертка — и внутри оказался целый мир: катушки, пружины, резиновый пассик, который истерся и потому проскальзывал, маленький моторчик с контактами. Отец объяснял каждую деталь не торопясь, без педагогической интонации.

— Вот это — ведущий вал, — говорил он, показывая. — Он вращает ленту. Если пассик слабый — скорость плавает, и запись звучит неправильно. Понимаешь?

Артем кивал. Он понимал не все, но понимал главное: что каждая деталь здесь для чего-то, и, если одна не работает, все остальное теряет смысл. Это казалось ему справедливым устройством вещей.

Новый пассик нашелся в коробке с запчастями — отец держал такую коробку в шкафу, плоскую, жестяную, с делениями для мелких деталей, и Артем любил ее открывать и изучать содержимое.

— Держи, — сказал отец и дал Артему пинцет. — Придержи вот здесь, пока я надеваю.

Артем держал. Пинцет был холодный и немного скользкий. Он боялся выронить деталь и старался не двигаться.

— Не так крепко, — сказал отец спокойно. — Детали не любят, когда их сжимают. Держи мягко, но уверенно.

Артем попробовал мягко и уверенно. Это оказалось труднее, чем крепко.

Потом они закрыли крышку, вставили кассету — старую, с наклейкой, написанной от руки синей пастой, — и нажали play. Магнитофон зашуршал, из динамика пошел звук: немного хриплый, но мягкий, с той неровностью, которая бывает только на кассетах. Какая-то песня, которую Артем не знал.

Отец слушал секунды три, потом сказал:

— Работает.

Он не улыбался. Просто произнес это слово — работает — и в нем было все: и удовлетворение, и что-то большее, что Артем тогда не мог назвать, а сейчас, три года спустя, сидя на подоконнике с прибором в руках, думал: наверное, это было счастье. Маленькое, точное, как деталь на нужном месте.

— Папа, — сказал он тогда. — А зачем ты его починил? Мы же все равно не слушаем кассеты.

Отец посмотрел на него. Подумал.

— Потому что он хотел работать, — сказал он. — Вещи, которые сделаны хорошо, хотят работать. Это несправедливо — мешать им.

Артем обдумывал это долго. Может быть, обдумывает это и до сих пор.