Читать книгу: «Горячий декабрь»

Декабристы не были серьёзными

людьми. Это не были серьёзные

характеры. 14 декабря было

эпизодом их жизни, пожалуй, их

возраста и настроения, а не плодом

какой-нибудь страшной решимости,

какую принимает убеждённый человек

как вывод из всей жизни.

Лев Николаевич Толстой

Пролог

Коляска, запряжённая парой холёных высоких коней, миновала заставу. Караульный опустил полосатый шлагбаум. Всё! Петербург остался позади.

Предрассветное осеннее небо едва подёрнулось зарей, гася звёзды. Сумрачный лес обступил дорогу. Звонкий цокот копыт по брусчатке сменился глухим топотом по грунтовой дороге.

Широкоплечий кучер в высоком картузе, с густой окладистой бородой, правил уверенно, иногда лихо посвистывая. Фонарь, висевший рядом с ним на облучке, едва освещал дорогу, но кучер был умелым: рука твёрдая, глаз острый. Коляска катила ровно по колее, слегка покачиваясь на ухабах. Рессоры жалобно поскрипывали. Бубенчик звякал уныло, потерянно.

В коляске с откинутым верхом сидел человек, кутаясь в дорожный плащ, и, казалось, дремал. За экипажем следовали двое верховых казаков в голубых лейб‑мундирах. На боку — сабли, за спиной — пики.

Вдруг пассажир встрепенулся и попросил кучера остановиться. Тот натянул вожжи. Лошади недовольно захрапели. Коляска встала. Казаки попридержали коней.

Пассажир медленно поднялся и сошёл на землю. Устремил взгляд к тёмному небу, где белёсым штришком обозначилась комета.

Он был высок и статен. Осанка благородная. Движения плавные. Что‑то шептал: то ли размышлял вслух, то ли молился. Стоял долго, не отрывая взора от кометы.

— Ваше величество, Александр Павлович, — несмело пробасил кучер. — Лошадки остынут.

— Погоди, Илья, — попросил человек. Голос его прозвучал с нотками грусти. — Разве не понимаешь? Возможно, я больше не вернусь сюда. Дай насладиться последними минутами.

— Господь с вами! — недовольно пробурчал кучер, снял картуз и перекрестился. — Что вы такое говорите?

— Видишь, как комета хвост распушила?

— Знатно. Словно жар‑птица, — согласился кучер.

— Знаешь, к чему сие знамение небесное? — Он вздохнул. — Бедствия она несёт и горести. Если так угодно Богу, значит, тому и быть!

Он решительно повернулся и взошёл в коляску.

— Трогай!

Беседа за чашечкой кофе

В кондитерскую «Вольфа и Беранже» вошёл статный господин лет тридцати. Одет он был на английский манер: дорогой длинный плащ‑каррик горохового цвета; на голове — новый атласный чёрный боливар; ноги в мягких остроносых ботиночках с маленькими медными пряжками. Впрочем, вид его был обыкновенен для Петербурга. Многие молодые щёголи нынче носили английские плащи и атласные боливары. Стрижка короткая, по последней моде, тоже английской. Небольшие аккуратные чёрные усики; круглое, тщательно выбритое лицо с полными губами, прямой нос. Взгляд, казалось, безразличный, отвлечённый, но глаза внимательные. В руках, затянутых в коричневые кожаные перчатки, он держал трость с медным круглым набалдашником.

Господин с благоговением втянул носом аромат крепчайшего кофе и свежих, только что выпеченных булок. Швейцар в зелёном фраке подскочил к нему и услужливо принял шляпу, перчатки и плащ, пригласил пройти в чайный зал. Оправив песочного цвета сюртук из хорошего английского сукна с двумя рядами блестящих пуговиц, господин прошествовал в просторное помещение с небольшими столиками на четыре персоны, устланными бархатными скатертями болотного, спокойного оттенка. Прилавок у дальней стены был заставлен коробочками с чаем, кофе и конфетами. На отдельном столике лежали свежие журналы и газеты.

В столь ранний час в зале сидел лишь один посетитель, уткнувшись в газету, — молодой, элегантный, хорошо одетый. Иногда его рука нащупывала чашечку с чаем и подносила её ко рту.

Любезный официант предложил место за столиком у широкого окна, открывавшего вид на Невский проспект. Господин сел и попросил крепкий кофе и сливок.

— Не желаете к кофе сладости? — поинтересовался официант. — Пирожные, булки с повидлом, пирожки с начинками?

— О нет! — отказался посетитель. — Я утром не ем.

— Нынче получили крымские груши, — не отставал официант. — Варенье из Киева. Есть крупные пупырчатые финики, виноград и свежий кишмиш, швейцарская сухая дуля…

— А из сыров что у вас есть? — поинтересовался господин.

— У нас самый лучший «пармезан» по семи рублей за фунт. Швейцарские сыры — девяти сортов, английские — пяти. Что предпочитаете?

— Пожалуй, «пармезан», только нарежьте очень тонко.

— Сию минуту, — с готовностью ответил официант, изобразив лучезарную улыбку, но не спешил отходить. — Могу ещё предложить коломенскую медовую пастилу, кольскую мочёную морошку. Блины есть с астраханской икрой.

— Нет, спасибо, только кофе и сыр. Ах, вот ещё что, — вспомнил посетитель. — Какие у вас свежие газеты?

— Только что «Петербургские ведомости» занесли. «Северная почта» есть.

— А из литературных журналов новых?

— «Невский альманах» не желаете? Есть «Невский зритель». Многие берут: очень прелюбопытнейший журнал.

Молодой человек, что сидел за соседним столиком, положив ногу на ногу и уткнувшись в газету, оторвался от чтения и сказал тоном знатока:

— Прошу прощения, что вмешиваюсь. Хочу вам порекомендовать «Полярную звезду». Журнал самых прогрессивных взглядов. Интересные авторы: Баратынский, Крылов, Вяземский, Пушкин…

У него было спокойное, приятное лицо — смуглое и благородное. Губы тонкие, брезгливо поджаты. Глаза большие, тёмные, внимательные. Он производил впечатление воспитанного, образованного человека. Острижен коротко, по английской моде. На вид ему едва исполнилось тридцать. Он выглядел опрятно. Шёлковый белый галстук на шее скрепляла серебряная брошь в виде рыцарского щита с крупным изумрудом в середине. В кармашек сюртука от средней пуговицы провисала крупная золотая цепочка. Из самого кармашка выглядывал краешек золотых часов.

— Спасибо за совет, — искренне поблагодарил господин.

Официант удалился. Вновь прибывший обратился к молодому человеку, читавшему газету:

— Простите, что вас отвлекаю… Дело в том, что я только что приехал с Британских островов и ещё не ориентируюсь в событиях.

Молодой человек отложил газету и с интересом взглянул на гостя.

— Вы интересуетесь литературой, искусством или театром?

— Всего лишь как обыватель. Коммерция — мой конёк.

— Присаживайтесь за мой столик. С удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Кондратий Рылеев, — представился он. — Управляющий канцелярией Российско‑Американской компании.

— Ах, как удачно я вас встретил! — радостно воскликнул гость. — Граф Денгоф, — представился путешественник.

— Известная фамилия. Вы из Курляндии?

— Именно так. Но, честно признаюсь, давненько не был на родине. Я занимаюсь торговлей. Всё больше живу в Англии.

— Вот как! — заинтересовался Рылеев. — Мы с вами в чём‑то коллеги. И каков род вашей деятельности?

— У меня пай в одной британской компании, которая закупает хлопок в Америке для мануфактур.

— Хорошее дело! Что же вы хотите от России? В наших северных широтах хлопок не растёт.

— Хочу разузнать, как наладить поставку на одну лондонскую мануфактуру канатной пеньки и льна для парусины. Но вы же понимаете: прежде чем основательно заняться делами, нужно разобраться в политической обстановке — таможенные пошлины, всевозможные разрешения, нужные люди…

— Понимаю вас, — снисходительно кивнул Рылеев. — Постоянно с этим сталкиваюсь. Готов помочь советом, что в моих силах.

В это время официант поставил перед путешественником чашечку кофе, миниатюрный молочник со сливками и тарелочку с тонко нарезанными ломтиками сыра.

— А в Великобритании, я так понимаю, промышленный рост? — поинтересовался Рылеев и попросил официанта ещё чаю.

— Старушка‑Англия богатеет, — согласился граф Денгоф. — Наступает век паровых машин. Кругом возникают мануфактуры. Города растут как на дрожжах. На верфях работа кипит. Со стапелей один за другим сходят корабли. Так, в двух словах не описать…

— Завидую, — грустно кивнул Рылеев. — А в России — тишь да гладь. Пашем землю сохой. Дорог почти не имеем. Баржи по рекам бурлаки таскают. Домны на Урале разваливаются. Но зато парады чуть ли не каждый день: эскадроны, строевые коробки, бой барабанов, знамёна, пушечные салюты… Сами скоро всё увидите. Кстати, а вот и Трубецкой, — лёгким кивком указал он на вход. — Сергей Петрович, мы вас ждём!

Высокий статный офицер в красногрудом мундире с золотыми эполетами вошёл в кондитерскую. У него было слегка вытянутое строгое лицо с прямым носом. Бакенбарды спускались чуть ли не до подбородка. Он слегка прихрамывал, но шёл твёрдо, уверенно.

Рылеев представил графу Денгофу полковника гвардии, дежурного штаб‑офицера четвёртого пехотного полка, князя Сергея Петровича Трубецкого.

Тот не спеша занял место за столиком и попросил принести кофе и свежие газеты. Граф Денгоф заметил на груди у полковника странный орден — чёрный железный крест, без надписей или узоров.

— Позвольте спросить, за что вы получили эту награду и что она символизирует? По форме креста — награда прусская. Знаю большинство прусских орденов, но такой вижу впервые.

— Ах, эта… — Трубецкой пригладил указательным пальцем крест. Ответил, казалось, безразлично, но в словах его скользила еле скрываемая гордость: — Получен за сражение под Кульмом. Бился в рядах старого, прославленного Семёновского полка. Кровавое было дело. Наполеон напирал сзади, а путь нам пытался перерезать генерал Вандам. Окружение грозило полным разгромом. Но мы выстояли, а храбрый Вандам оказался в нашем плену.

— Так вы служили в Семёновском полку! — с уважением произнёс граф Денгоф.

— Прошёл всю кампанию под знаменем петровским — от Бородино до Лейпцига. Вот под Лейпцигом не повезло: был ранен в ногу.

Официант принёс полковнику кофе и газеты, графу Денгофу подал толстый журнал.

— Ага, Кондратий Фёдорович, — заметил Трубецкой, — смотрю, гостю журнал свой предлагаешь. Вы же знаете, граф, «Северную звезду» Рылеев издаёт. Он известный поэт в Петербурге.

— Ну, полно тебе, Сергей Петрович. Поэт я так себе. Уж до Баратынского или до Жуковского мне как до Сибири. А тут ещё молодой Пушкин обскакал. Вот это — талантище, вот это — поэт. Я же так… слегка мысли свои рифмую. Объясни лучше гостю о политическом положении в России: что на нашей кухне повара стряпают и под каким соусом подают. Граф желает в России дело открыть.

— Что ж, вопрос не сложный, — Трубецкой попробовал кофе и довольно причмокнул губами. — Если кратко: армия огромная, народ нищий, дворянство бедное, а страна богатая. Да, вот такие дела: страна великая — самого Наполеона разгромили. Знамя Российское водрузили над Парижем. Куда в Европе ни поедешь, всюду русские могилы. Но крестьянин в лаптях, в дерюге, на худой кобылке пашет да пустые щи хлебает.

— А чья вина в бедности народа? — удивился граф Денгоф.

— Понимаете, какое дело, — попробовал объяснить Рылеев. — Россия участвовала в континентальной блокаде, потом вела долгую войну с Наполеоном, заграничный поход. За всё это время внешней торговли практически не было. Зерно не продавали, держали в амбарах. А как настал мир, этим зерном все рынки завалили. Хлеб нынче сильно удешевел. На Берлинской бирже цены упали в три раза за несколько лет. Тут же все государства стали защищать свои экономики, воздвигая таможенные барьеры. Континентальная блокада Наполеона теперь кажется ерундой по сравнению с современными сборами и акцизами. А в России основной продукт для торговли — это хлеб. Вот и получается: сидим на мешке с добром, голодные и ободранные. Да что там… — он указал на статью в газете. — Здесь всё изложено. В семнадцатом году экспорт зерна из России составил сто сорок три миллиона пудов, в двадцатом — тридцать восемь миллионов, а в двадцать четвёртом — двенадцать миллионов пудов! А здесь министр финансов Канкрин пишет: «Внутреннее положение промышленности от низости цен на хлеб постепенно делается хуже. Дефицит бюджета вырос в два раза, доходы сократились». Но есть ещё одна беда: армию набрали огромную. Понятно — война шла жестокая. Но армию надо кормить, одевать, снабжать. Распустить нельзя. Куда солдатам податься? За двадцать с лишним лет службы солдат пахать разучился, ремёслам не обучен… Наш царь поручил графу Аракчееву организовать военные поселения. Думал этим шагом хоть как-то исправить положение.

— А что это за поселения? — попросил разъяснить граф Денгоф.

— Если кратко: крестьянская община, но с военными порядками. Жизнь казарменная: подъём, отбой под барабан, перекличка, разводы… ну и сельскохозяйственные работы. Эдакие солдаты‑пахари. Бред полный. Возможно, если бы подойти с умом к данному вопросу, можно было бы создать подобие казачьих станиц. Но царь доверил дело графу Аракчееву — твердолобому солдафону, который в экономике ничего не смыслит, умеет только во фрунте командовать да провинившихся сквозь строй прогонять. В общем, толку из этой затеи вышло немного. Не то нынче время — стрелецкие слободки обустраивать.

— А государь?

— Царя Александра слишком занимают вопросы международного характера, — объяснил полковник Трубецкой, потягивая кофе. — Он в России‑то бывает редко, всё больше на заграничных конгрессах, всё о чём‑то договаривается с царствующими особами Европы.

— О чём же?

— После французских событий европейские монархии боятся революций. Нынче в Европе неспокойно. В Испании недавно полыхнуло, потом в Бельгии. Италия вот‑вот вспыхнет. Свободу потушить нелегко после французского пожара, — сделал вывод Рылеев.

— Кондратий Фёдорович, вы аккуратнее выражайтесь, — пожурил его полковник Трубецкой. — Вы же не на «Русской встрече».

— Ах, простите, — виновато усмехнулся Рылеев. — Но посудите сами: чтобы встряхнуть Россию, чтобы дать ей экономический рост, нужны перемены, нужны реформы… И что же мы видим? Тургенев, Николай Иванович, — светлая голова, талантливейший человек. Представляете, он работал с самим Генрихом Штейнером в Пруссии над земельным вопросом. Так вот, Николай Иванович составил подробную записку императору о крепостном праве. Расписал, как можно освободить крестьян и поднять промышленность. Работу делал на основе последних экономических изысканий. И что ж? А ничего‑с. Император ответил, что у него есть несколько подобных планов. «Будет время…» — так он сказал. Понимаете, господа: «будет время»! Он выберет наиболее приемлемый. Но времени у нас нет. Мы отстаём от цивилизованного мира всё дальше и дальше… Где это видано: на дворе девятнадцатый век, а у нас до сих пор людьми торгуют, как скотом.

В кондитерскую вошли два шумных офицера в военных сюртуках и коротких кавалерийских сапогах. У одного на голове была чёрная повязка, скрывавшая лоб. Он носил форму Нижегородского драгунского полка; его товарищ — мундир егерского полка. Офицеры весело о чём‑то спорили.

— Смотрите‑ка, капитан Якубович, — кивнул в сторону офицеров Рылеев. — Сейчас мы узнаем последние армейские новости. А кто это с ним? — обрадовался он. — Неужели полковник Булатов? Александр Михайлович, вот так встреча!

Рылеев встал и крепко обнял полковника.

— Хочу представить вам моего товарища по кадетскому корпусу, полковника Булатова, — сказал он графу Денгофу. — А это — герой Кавказа, — он указал на капитана с чёрной повязкой. — Якубович, Александр Иванович. Каким ветром бравых гуляк потянуло в кондитерскую?

— Всю ночь провели в ресторации купца Егорова, — сказал Якубович, развалившись на низеньком диванчике и покручивая чёрные густые усы. — Кутили с офицерами. Надо чашечку кофе выпить, чтобы взбодриться.

— Да уж, эти «Русские вечера», — недовольно покачал головой полковник Булатов, осторожно присаживаясь на стул. — Водка с квашеной капусткой — хорошая закуска. Да под речи о свободе русского народа. И так — всю ночь.

— Но согласитесь, весело было! — подтрунивал над ним капитан Якубович. — Что за пламенные речи от вас слышали! Какой напор! Всё — долой! Да здравствует свобода!

— По мне, так эти «Русские вечера» — пустая болтовня. Уж извините, — мрачно парировал полковник Булатов.

— Что говорят ваши друзья из гвардии? У вас есть знакомые офицеры в Семёновском полку? — поинтересовался Рылеев.

— С семёновцами я не знаюсь, — брезгливо выпятил нижнюю губу Якубович. — Новый Семёновский полк — что кухарка, одетая фрейлиной. Я на Кавказе всякого народу повидал. В таких баталиях участвовал — вспоминать жутко. Кто самые бесстрашные? От кого черкесы бегут, как черти от ладана? От бывших семёновцев. А новый Семёновский полк — так, ряженые. Традиций, что с петровских времён идут, не придерживаются, да они их и не знают…

— Кто же у вас был на собрании? — удивился Рылеев.

— Из Измайловского полка, из Московского, из Финляндского — пара офицеров… Но из Семёновского — никого.

— Вы слышали, великий князь Николай Павлович готовит смотр гвардейской дивизии? — поведал полковник Трубецкой.

— Как вы тут живёте? — вспылил Якубович. — Вечные смотры, парады, марши… Нет, как только выпадет снег — я обратно на Кавказ. Там всё понятно: вот ты, а вот твой враг. Убей его, иначе он убьёт тебя. Глаза в глаза. Стиснув зубы. Чуть дрогнешь — и ты пропал…

— Вы против дисциплины? — вздёрнул удивлённо брови полковник Трубецкой.

— Кто, я? Конечно же, нет! — тут же сдал назад Якубович. — Но должны быть разумные пределы во всём. К чему эта строевая акробатика? Поверьте, черкесы не ходят строем и носок во фрунте не тянут, но воюют как звери.

— И всё же царских особ надо почитать, — назидательно заметил полковник Булатов. — А вы вчера ругали Николая Павловича на чём свет стоит.

— Я уважаю царскую семью, — стал оправдываться Якубович. — Александр Благословенный, покоритель Парижа, освободитель Германии, — поставлен над нами Богом… Согласен! Но, миль пардон, его младшие братья… Их мне тоже за офицеров считать? Особенно великого князя Николая… А почему его я должен уважать? — презрительно хмыкнул он. — Ему ещё тридцати нет. Он пороху не нюхал, а командует боевыми офицерами, которые крови пролили больше, чем он вина за свою жизнь выпил.

— Прошу заметить, что Николай Павлович вина вообще не пьёт. А любовь к немецкому порядку он унаследовал от деда, Петра Гольштейн‑Готторпского, и частично от отца, Павла Петровича. Уж те обожали прусскую шагистику, — заметил Рылеев.

— Вы слышали про историю с капитаном Норовым? — вспомнил Якубович и повеселел. — Как‑то на смотре Николай Павлович был весьма недоволен частью, которой командовал Норов. Нагрубил ему и, говорят, специально проехал мимо на коне, забрызгав грязью. Капитан тут же подал в отставку. А за ним ещё пять офицеров принесли рапорты о переводе в армию. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы сия история не дошла до сведения императора. Александр велел Николаю попросить извинения.

— И что? Великий князь извинился? — удивился полковник Булатов.

— А куда ему было деться, коль сам царь требует. Но извинился он в своей грубой манере: мол, он действовал в интересах укрепления дисциплины. Дескать, сам Наполеон иногда ругал своих маршалов. На что капитан Норов дерзновенно ответил, что он понимает его, но самому ему до маршалов Франции так же далеко, как Николаю до Наполеона.

— А что можете сказать о Константине Павловиче, цесаревиче? — поинтересовался Рылеев. — Он старше Николая и войну прошёл.

— Положа руку на сердце, если бы не царское происхождение, был бы он захудалым помещиком, — жёстко ответил полковник Трубецкой. — По службе ни черта бы он не добился. Слишком глупый, слишком тщеславный и слишком трусливый. Константин командовал гвардией в начале войны, но сильно повздорил с главнокомандующим Барклаем‑де‑Толли. Стал плести интриги, вечно вмешивался в манёвры, не выполнял распоряжения штаба… Александр снял его с должности от греха подальше. Ничем он себя в боях не проявил. Ему эскадрон страшно доверить, не то что гвардию. Склочный, несдержанный, своенравный.

— Но погодите, — не согласился Рылеев. — Он же с Суворовым прошёл всю Итальянскую кампанию. Штурмовал Сен‑Готард, переходил через Росшток…

— Нянчился с ним Суворов, как с дитятей малым, — усмехнулся Якубович. — Мне о том генерал Милорадович рассказывал. Александр Васильевич, царство ему небесное, всё боялся, что великого князя ранят или, не дай бог, в плен возьмут. Представляете конфуз? Тогда в обмен на пленного Константина французы могли у России требовать всё что угодно. Вот его через Альпы чуть ли не на руках солдаты и перенесли.

— А сейчас где Константин? — поинтересовался граф Денгоф.

— В Варшаве, поставлен командующим Польской армией, — сообщил Трубецкой. — Нелегко ему приходится. Поляки ненавидят Россию и всё русское. Наполеон обещал шляхте возродить Речь Посполитую. Как вспомнишь двенадцатый год — поляки вечно в бой рвались, вечно в первых рядах. Уж сколько их порубили под Вязьмой, уж сколько на переправе через Березину картечью посшибали, им всё одно — в бой! Поляки верили Наполеону и сражались с каким‑то звериным остервенением. Но всё — напрасно. Варшава вновь русская, униженная, спущенная до герцогства. А тут ещё великий князь чёрт знает что устраивает. Недавно, говорят, Константин приказал разгромить редакцию газеты, которая нелестно отозвалась о какой‑то певичке. Беда в том, что цесаревич обожает эту певичку.

— Самый младший, Михаил, нынче командует первой гвардейской бригадой, — далее рассказал полковник Трубецкой. — Но как командует? Нянька у него хорошая — генерал Паскевич. Человек волевой. Все Паскевича знают как отважного офицера. Солдаты его любят, да и старшие чины уважают. Вот Иван Фёдорович как может сглаживает конфликты между неопытными великими князьями и бывалыми офицерами. Но, несмотря на это, что Николая, что Михаила в офицерских кругах за своих не считают. Незавидное у них положение, я вам скажу: происхождение царское, а уважения — никакого.

— Представляете, — усмехнулся Рылеев, — Константин станет царём после Александра.

— Упаси нас Боже от этой напасти! — в ужасе воскликнул полковник Якубович и перекрестился трижды.

— Да уж! Надеюсь, что этого не произойдёт в ближайшие годы, — мрачно высказался Трубецкой. — Не хватало нам ещё сумасброда на троне. Уж Константин похлеще папаши будет.

Таинственный визитёр

Граф Денгоф достал из кармашка золотой «брегет» на цепочке, откинул крышечку и взглянул на циферблат.

— О-о! — протянул он. — Прошу прощения, господа. Дела не ждут.

Первым протянул ему руку Рылеев.

— Приятно было познакомиться. Заходите как-нибудь вечером. Побеседуем о коммерции. После восьми я принимаю друзей. Моя квартира на набережной Мойки.

— Буду весьма рад, — с готовностью ответил граф.

Оставив на столе пару английских монет, он вышел из зала. Швейцар помог ему надеть плащ, подал шляпу и перчатки.

— Элегантен, с хорошими манерами, но на лондонского денди не похож, — сделал вывод о графе Якубович. И тут же потребовал у официанта принести вина.

— Как? Опять вино? — застонал полковник Булатов.

— Друг мой, привыкайте к столичной жизни. Вот уедете вскоре опять в свой богом забытый Киренск — там будете скучать, есть кашу и пить кисель.

— Вы давно его знаете? — вполголоса спросил Трубецкой у Рылеева.

— Вы о ком? — не понял Рылеев. — О полковнике Булатове? Мы вместе воспитывались в Первом кадетском корпусе.

— Нет, я не о полковнике.

— О ком же?

— О графе Денгофе. Кто он?

— Впервые вижу, — пожал плечами Рылеев. — По виду — воспитанный, образованный, благородных кровей.

— Но мы так откровенно при нём говорили. Не опасаетесь?

— Пустое, — махнул рукой Рылеев и вновь открыл газету. — Разве граф похож на ищейку? — беззаботно усмехнулся он. — Негоциант. Я таких за версту чую. Вон хотя бы обратите внимание на его часы: с виду золотые, а на самом деле — позолота. Английские торговцы прижимистые.

— Но он же сказал, что из Курляндии.

— Из Курляндии. Ну так что? Да, происходит из Курляндии, а нынче в Англии живёт.

— Он рассказывал о себе?

— Да как-то всё больше молчал. Что-то про доставку хлопка из Америки… Поверьте, эти коммерсанты весьма неразговорчивы. Всё у них какие-то тайны. Наверное, боятся удачу спугнуть.

— А мне взгляд его показался странным. Он так внимательно смотрел и слушал, будто записывал, — насторожённо произнёс Трубецкой. — А потом очень странно: граф, а занимается торговлей.

— Всё вам ищейки мерещатся, — криво усмехнулся Рылеев. — Коммерсант он, хотя и граф. Наступают другие времена, друг мой. Я тоже занимаюсь торговлей. Лучше уж быть сытым негоциантом, чем голодным аристократом.

Рылеев принялся за чтение очередной статьи.

***

Граф Денгоф на несколько минут задержался у прилавка с засахаренными фруктами, но ничего не выбрал. У другого, бакалейного прилавка купил полфунта чаю, фунт колотого сахара, пару шоколадных фигурок и попросил вечером доставить покупки к себе в номер. Расплатившись, он вышел на Невский. Взглянул в утреннее осеннее небо. Облака рваными кусками ваты проносились по бледной синеве. Солнце виновато проглядывало сквозь неровную дымку. Крупные редкие снежинки медленно кружились, словно высматривая, куда лучше упасть. Граф поёжился.

Следом из кондитерской вышли капитан Якубович и полковник Булатов. Шли они неуверенно, пошатываясь.

— Рады были с вами познакомиться, — сказал Якубович, протягивая длинную руку с широкой ладонью. — Вы изумительный собеседник.

— Спасибо за комплимент, — ответил граф Денгоф. — Всегда приятно поговорить с умными людьми.

— А приходите-ка вечерком к нам в собрание, — предложил Якубович, осторожно надевая треуголку на голову поверх чёрной повязки. — Приходите. Скажите, что пригласил вас я. Якубовича каждая собака знает.

— Буду весьма рад. Но что мне делать в офицерском клубе? Я штатский и никогда не служил в армии.

Офицеры переглянулись и засмеялись.

— Нет, не в офицерский клуб, — ответил капитан, лихо крутнув свой пышный чёрный ус. — В Российско-Американское общество.

— И что вы обычно делаете в этом Российско-Американском обществе?

— Что обычно делаем? — пожал плечами капитан. — В карты играем, пьём шампанское, ведём споры о спасении России. Иногда устраиваем «Русские вечера». Хотя Рылеев не любит слишком шумные застолья. Он человек семейный, обросший бытом, так сказать… Жена молодая, ребёнок, корова на заднем дворе…

— Я уже несколько раз слышал о «Русских вечерах», но не могу взять в толк: что это такое?

— Всё просто, — усмехнулся Якубович. — Пьём исключительно водку, закусываем квашеной капусткой и солёными огурчиками. Музыканты — только балалаечники. Говорим, соответственно, на русском языке. Кто замурлычет «parlez-français» — с того штраф. Но это всё не главное. Я вас познакомлю с удивительными людьми. Вы не пожалеете. Вы обязательно найдёте единомышленников. Вот полковник Булатов не даст соврать. — Он дружески хлопнул товарища по плечу.

— Конечно, приходите, — подтвердил полковник, но без всякого энтузиазма.

— Непременно буду, — заверил офицеров граф. — Правда, я только приехал и толком ничего не знаю. Постараюсь быстренько разобраться с делами и обязательно посещу ваш вечер.

— Договорились! — обрадовался капитан Якубович. Он кликнул извозчика, но вновь обернулся и предложил: — А не желаете с нами в ресторацию, прямо сейчас? Мы тут в «Медведь» собрались. Отменный ресторанчик! Утром подают чудесные кулебяки с рыбой. И водка весьма приличная: не смердит.

— Нет, господа, спасибо… Дела.

— Жаль! Жаль! Но вот ещё что! — вспомнил неугомонный капитан. — Завтра великий вечер балета. Вам непременно нужно посетить Императорский театр. Танцует Истомина. Вы слышали о нашей русской Терпсихоре? Она воистину неземная! Божественная!

— Признаться, нет, не слышал, — смущённо улыбнулся граф.

— Ах, как так? — ужаснулся Якубович и воззвал к полковнику Булатову: — Представляете, наш друг не слышал об Истоминой!

— Ну полноте вам, — махнул рукой Булатов. — Истомина хороша, соглашусь, но там ещё будет танцевать Екатерина Телешева. Вот на кого я бы обратил внимание!

— Хорошо, не буду с вами спорить! — согласился Якубович. — Один раз я уже поспорил об Истоминой — пришлось стреляться. Прощайте! — кинул он напоследок графу.

Полковник Булатов, усевшись в коляску, попрощался с графом особым масонским знаком. Тот ответил. Коляска с весёлыми офицерами укатила.

Из кондитерской выбежал пожилой официант с седыми пышными баками и растерянно поглядел вслед коляске.

— Вот же-с! — всплеснул он руками. — Господа офицеры забыли за вино уплатить-с.

— Они не нарочно, — попытался успокоить его граф.

— Конечно-с, — плаксиво произнёс официант. — Только уже пятый раз забывают-с. Не нарочно-с.

— Не стоит переживать. Вот, возьмите, — граф откинул полу плаща и вынул из кармана сюртука кожаный кошель. — Прусские талеры берёте?

— Берём-с, — обрадовался официант. — Премного-с благодарен.

Старик долго кланялся, расплывшись в любезной улыбке, а граф не спеша зашагал по Невскому в направлении Фонтанки, уверенно цокая подбитыми каблуками по серой булыжной мостовой. Он перешёл через Екатерининский канал по каменному мосту с ажурной чугунной оградой, миновал Гостиный двор с его вечной сутолокой и остановился перед Садовой улицей, пропуская эскадрон красногрудых конногвардейцев. Несколько раз Ваньки, проезжая мимо, предлагали подвести «не задорого», но он отказывался.

Наконец граф подошёл к Аничкову дворцу. Великолепное трёхэтажное здание выходило на Невский боковым фасадом. Парадный фасад был повёрнут к Фонтанке. Придворный архитектор Старов придал дворцу строгий монотонный вид: высокие окна, ложные квадратные колонны с коринфскими ордерами. Никакой лепнины. Среди каминных труб возвышался небольшой купол дворцового храма.

У парадного въезда на часах стояли гвардейцы Измайловского полка. Граф обратился к дежурному офицеру, достал небольшой конверт и попросил передать адъютанту великого князя Николая Павловича.

Вскоре появился невысокий, плотно сбитый офицер в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами. На крутом лбу сияла залысина, обрамлённая чёрными вьющимися волосами, аккуратно подстриженными. Под мясистым носом — пышные усы. Такие же пышные баки спускались от висков до подбородка.

— Флигель-адъютант Его Высочества, граф Адлерберг, — представился он.

— Рад знакомству, — слегка приподнял боливар посетитель. — Граф Александр Денгоф.

Флигель-адъютант попросил гостя пройти за ним во дворец.

Полковник с графом попали через высокие стеклянные двери в просторный холл. Во дворце было натоплено и уютно. Интерьер скромный, но украшен с европейским строгим вкусом. В нишах, меж ложных колонн изумрудного цвета, застыли копии античных скульптур. Большие хрустальные люстры нависали с потолка сверкающими каскадами. По правую руку поднималась широкая парадная лестница, устланная красным ковром.

Полковник Адлерберг с гостем поднялись на второй этаж мимо большого настенного зеркала. Пройдя узким боковым коридором, они вошли в небольшой кабинет с простой мебелью и незатейливыми зелёными обоями.

В кабинете находились двое. За секретером у окна сидел высокий молодой человек с красивыми чертами лица, в простом военном мундире. Он читал письмо, поданное графом. В углу на диванчике расположился статный генерал средних лет. Генерал подозрительно и очень внимательно ощупал посетителя взглядом.

— Граф Александр Денгоф, господа, — объявил флигель-адъютант Адлерберг.

Молодой человек оставил письмо и встал из-за секретера. Генерал также поднялся с дивана и подошёл ближе к гостю. Полковник Адлерберг представил графу молодого человека:

— Великий князь Николай Павлович, — а затем генерала: — Генерал от кавалерии Александр Христофорович Бенкендорф.

— Добрый день, — приветствовал гостя великий князь. — Вас рекомендовал генерал Чернышёв. — Он показал письмо, которое только что прочёл. — С какой миссией вас прислали?

— Мне предписано быть возле вашей персоны и давать советы, — ответил гость.

— Советы? Какие советы? Зачем? — удивился генерал Бенкендорф. — И кто вы? Судя по фамилии, вы из Швеции?

— Из Курляндии, — поправил Александр Денгоф. — Ношу отцовский титул графа, но, уверяю вас, семья моя небогатая.

— Вы служили при генерале Чернышёве? — попросил уточнить Николай Павлович.

— Имею честь и сейчас служить.

— Но у вас не военная выправка, — заметил полковник Адлерберг.

— Ах, простите, я — лицо гражданское, — бросил он виноватую улыбку.

Возникла пауза.

— Прошу прощения, но вы нам толком ничего не объяснили, — пожал плечами Бенкендорф.

— Я вас вполне понимаю, — согласился гость. — У вас возникло много вопросов.

— Действительно, — кивнул Николай Павлович. — Посудите сами: внезапно приносят странное письмо от генерала Чернышёва, в котором он просит принять его протеже и почему-то следовать советам этого никому не знакомого человека. Причём советам следовать неукоснительно. Как я должен к вам относиться?

— Вы специалист в какой области? — задал вопрос Бенкендорф.

— Во многих: политика, коммерция, медицина, техника… — начал перечислять гость.

— Ну хорошо. Разберёмся по ходу беседы. Пройдёмте в малую столовую, — предложил великий князь. — Прикажу накрыть стол к чаю.

В небольшом светлом зале с высоким потолком стоял круглый стол. Вокруг теснились низкие мягкие стулья. Стены были затянуты малиновой обойной тканью. Пара напольных китайских ваз возле мраморного камина разбавляла строгий европейский интерьер экзотикой Востока. Тяжёлая хрустальная люстра свисала с потолка, украшенного лепниной. На окнах висели тяжёлые малиновые портьеры.

Все расселись за столом. Слуги внесли чайный фарфор и разлили чай по чашечкам. Из угощений подали сухое печенье из немецкой лавки, клюквенное варенье, колотый сахар и мармелад.

— Господа! — воскликнул Адлерберг и тут же вскочил.

Все последовали его примеру, увидев вошедшую молодую даму. Высокая, стройная, очень красивая, с бледной кожей и большими тёмными глазами. Зелёное закрытое платье строгого покроя, без всяких излишеств, сидело на ней безукоризненно. Синий шёлковый поясок перетягивал удивительно тонкую талию. Тёмные волосы были убраны под лёгкий кружевной чепец. Стройную шею обвивала скромная нить жемчуга.

— Простите, господа, кажется, я не вовремя, — извинилась она мягко, по-французски. Нетвёрдое произношение выдавало в ней немку. На бледных щеках от смущения появился едва заметный румянец.

— Ну что вы, Александрина, — с нежностью произнёс Николай. — У нас как раз гость. Граф Денгоф, — представил он. — Только что из Англии. А это — моя супруга, великая княгиня Александра Фёдоровна.

— Очень приятно! — Граф поцеловал тонкую руку княгини, затянутую в белую атласную перчатку.

— Из Англии? — оживилась она и оценивающим взглядом пробежалась по костюму гостя. — Как чудесно! Вы поведаете мне о последней моде Лондона? Париж нынче мало интересен.

— Александрина! — укоризненно покачал головой Николай Павлович.

— Мой друг, не забывайте, что я — женщина, — кокетливо улыбнулась она. — Мужчин интересуют лошади и пушки, а нам важны наряды.

— Так оставайтесь с нами. Мы как раз сели за чай, — предложил полковник Адлерберг.

— Нет-нет, — покачала Александра Фёдоровна изящной головкой. — У вас мужские разговоры. Продолжайте.

— Уверяю вас, — попытался удержать супругу Николай Павлович, — вы только украсите наше общество.

— Простите… Я бы с удовольствием, но к Сашеньке и Машеньке в гости приехали дети Голицыных. Мы пойдём гулять в сад, а потом у нас назначен обед. Я заказала музыкантов. Надеюсь, ваше высочество, вы присоединитесь к нам после обеда?

— Постараюсь, — пообещал великий князь, провожая Александрину.

Все вновь сели за стол. Под порывом ветра задребезжали окна, вот-вот готовые распахнуться. Слуги кинулись к рамам, чтобы крепче задвинуть затворы.

— Надо нанять столяров, — озабоченно покачал головой Адлерберг. — Уж сколько дворец не ремонтировали.

— Ничего. Перезимуем как-нибудь, а весной переедем в Павловское или в Гатчину, тогда и ремонтом займёмся, — успокоил его Николай. — Государь обещал нам с Александриной подарить к осени загородный дом… Видно, ничего не подобрал достойного. Да ещё детям пора подыскивать воспитателей. Старшему Сашеньке нынче шесть исполнилось. Император присоветовал в роли воспитателя взять полковника Мидлера.

— Достойнейший человек, — согласно кивнул Адлерберг. — Выдержанный, строгий, образованный. Лучшего воспитателя не найти.

— Вот и я так думаю. И Машеньке надобно воспитательницу построже. Александрина вовсе её разбаловала.

— Не желаете завтра сводить Александру Фёдоровну в театр? — предложил Адлерберг. — Начинается сезон. Будет танцевать Телешева.

— Эта юная чудесница, новое увлечение генерала Милорадовича? — усмехнулся Николай Павлович. — Она мила. Но, боже! Ей всего двадцать исполнилось, а нашему уважаемому льву-генералу уже пятьдесят четыре. Как же так?

— Это же Милорадович — вечно молодой сердцеед, — возразил Адлерберг.

Николай и Адлерберг рассмеялись. Но генерал Бенкендорф не разделял их веселья и оставался серьёзен.

— Господа, прошу прощения, — обратился он. — Мы совсем забыли о нашем госте. — Он в упор взглянул на Денгофа. — Итак, мы слушаем: зачем вас прислал генерал Чернышёв?

Гость выдержал взгляд и спокойно ответил:

— Быть полезным великому князю.

— Но что у вас за… как сказать… функция?

— Предупреждать неприятности.

Бенкендорф начинал терять терпение. Он произнёс с нотками угрозы:

— Поймите нас правильно: если бы я не знал генерала Чернышёва как боевого товарища и весьма прозорливого человека, я бы вас тут же арестовал.

— Я вас понимаю, — невозмутимо согласился гость.

— Так, если понимаете, будьте добры выражаться яснее, — потребовал Бенкендорф.

— Прошу меня простить, но я сам ещё не знаю своей миссии, — извинился граф Денгоф.

— Ну, господа! — возмущённо воскликнул Бенкендорф, откинувшись на спинку стула.

— Вы всё же очень похожи на поляка, — решил перевести разговор Адлерберг, чтобы погасить напряжение.

— Да, — гость слегка пожал плечами. — В России меня принимают за поляка, в Германии — за эльзасца, во Франции — за нормандца, в Италии — за пьемонтца, в Англии — за шотландца.

— А в Англии что вы делали? — подметил Бенкендорф.

— Я там служил. Вернулся только вчера.

— Над чем вы работали? — попросил уточнить Бенкендорф. — По торговой части?

— Я собирал сведения, — неопределённо ответил гость. — Исследовал рынок. Занимался банковским делом, транспортом, издательством — всего понемногу.

— Но позвольте, вы так и не сказали, от каких неприятностей должны меня ограждать? — напомнил Николай Павлович. — У меня достаточно адъютантов. Времена нынче мирные. В стране всё спокойно. Я только недавно вернулся из инспекторской поездки: был в Бобруйске. Вскоре готовлюсь провести смотры инженерного училища и гвардейской дивизии. Что за неприятности могут меня подстерегать? Объясните!

Но вопрос повис в воздухе, потому что в это время вошёл дежурный офицер и доложил: прибыл генерал-губернатор Петербурга, граф Милорадович. Просит срочно аудиенции.

— Странно! — Николай Павлович взглянул на большие напольные часы. — Генерал-губернатор должен сейчас быть на заседании Сената. Пусть поднимается к нам.

— Он просил вас лично, — учтиво ответил дежурный офицер.

— Простите, господа. — Николай Павлович отставил чашку с недопитым чаем и пожал плечами. — Ничего не понимаю. Но коль генерал-губернатор Петербурга просит аудиенции тет-а-тет, не имею права отказать. — И он вышел вслед за офицером.

— Давно вы знаете генерала Чернышёва? — допытывался Бенкендорф у гостя.

— Давно. Ещё при императоре Павле Петровиче.

— Вы бывали при дворе? — поинтересовался полковник Адлерберг.

— Нет. Я редкий гость в России. Однако у меня есть несколько докладов к императору по поводу английских коммерческих компаний и организации банковского дела.

— К сожалению, царя сейчас нет в Петербурге, — сообщил Бенкендорф. — Государь нынче отъехал на юг, в Таганрог. У императрицы неладно со здоровьем. А вы где нынче остановились?

— В доме купца Котомина. Чудесные номера с видом на Невский. На первом этаже — кондитерская лавка.

— Говорят, у Котомина шумно, — заметил Адлерберг.

— Ничуть, — возразил гость. — Чисто и уютно.

Вскоре вернулся Николай Павлович. Все сразу заметили, как он переменился: вид его был какой-то странный, растерянный. Он оглядел всех непонимающим взглядом, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Генерал Бенкендорф тут же вскочил с места.

— Что случилось?

— Господа, весьма неприятное известие, — с трудом выдавил из себя Николай. Он откашлялся и более твёрдо произнёс: — Письмо от генерала Дибича из Таганрога. Император болен.

— Как, болен? Что за болезнь? Может, обыкновенная простуда? — забеспокоился Бенкендорф и быстро взял письмо из рук Николая. — На юге немудрено в такую пору простудиться.

— Я ничего не понимаю, — растерянно развёл руками Николай Павлович. — Дибич пишет, что болезнь серьёзная.

— Насколько серьёзная? — забеспокоился Адлерберг.

— Генерал Дибич пишет, — Николай Павлович сглотнул комок, — что надо готовиться к любому исходу… Какому исходу? На что он намекает? Мне непонятно. Всё так неожиданно… Нужно как-то осторожно сообщить матушке… Прошу прощения, господа, но мне надобно срочно ехать к императрице.

Он быстро вышел.

— Мы должны отправиться в Зимний дворец, — сказал Бенкендорф графу Денгофу. — Вы уж извините, что так получилось… Видите, какая неожиданная неприятность.

— Я навещу вас вечером. Надеюсь, с императором ничего серьёзного, — сказал граф.

— Мы тоже надеемся, — согласился Бенкендорф.

— Но прежде попросил бы вас… — понизив голос, произнёс Денгоф.

— О чём?

— Я видел: у входа дежурят гвардейцы Измайловского полка.

— Да, сегодня их смена, — подтвердил полковник Адлерберг, не понимая, в чём проблема.

— Не могли бы вы вызвать взвод надёжных солдат и поставить их охранять покои великой княжны и детей?

— Что? — только и смог произнести Бенкендорф.

— О чём вы? Надёжных? Чего? Кто может быть надёжнее гвардии? — с возмущением произнёс Адлерберг, невольно хватаясь за эфес шпаги.

— О господи! Если бы я не знал Чернышёва, я бы решил, что вы — сумасшедший, — чуть не вскипел Бенкендорф.

— И всё же прошу вас. Всё объясню вечером, — твёрдо настаивал граф Денгоф.

— Если вы серьёзно, я вызову лейб-казаков, — сверля гостя взглядом, пообещал Адлерберг. — Но, ради бога, объясните!

— Сейчас — не могу. Простите. Я сам толком не знаю. Но у меня инструкция от генерала Чернышёва: наследный князь Александр должен быть под надёжной защитой, — уверенно сказал граф.

Бенкендорф повернулся к полковнику Адлербергу:

— Коль генерал Чернышёв приказал, надо исполнять. Александр Иванович глупостями заниматься не будет.

Адлерберг кивнул:

— Надо.

— Чёрт знает что! — в конце концов не выдержал Бенкендорф и обратился к графу Денгофу: — Надеюсь, это простая предосторожность.

Граф Денгоф только пожал плечами.

Ожидание

Лампы горели тускло, едва освещая позолоченную лепнину на стенах камердинерской перед покоями императрицы. Николай Павлович приказал оставить только две лампы, остальные погасить, чтобы зря не жечь масло. Сам великий князь стоял у окна и тревожно взирал на ночной город. Шёл снег, ровным белым слоем укрывая пустую Дворцовую площадь. Напротив — Генеральный штаб. Светились несколько окон в караульных помещениях. Дальше величественное здание Адмиралтейства подпирало шпилем ночное небо. Рота гренадёров строевым шагом пересекла площадь, оставляя тёмную дорожку следов.

Генерал Бенкендорф сидел за секретером и писал. Он аккуратно макал перо в чернильницу и быстро выводил буквы мелким, убористым почерком на листе почтовой гербовой бумаги. Полковник Адлерберг стоял, опершись на каминную полку, и барабанил пальцами по мраморной плите. За стеной слышались приглушённые рыдания.

— Матушка-императрица весьма расстроена, — произнёс с сожалением Николай. — Никак не успокоится. Чем только её не отпаивали.

— Возможно, всё обойдётся, — несмело предположил Бенкендорф, не отрываясь от работы. — Император Александр всего лишь подхватил простуду. С кем не бывает? Поправится.

— Дай бог! Дай бог! — еле слышно ответил Николай.

— Но, господа, надо быть готовым к любому исходу дела, — осторожно возразил полковник Адлерберг. — Дибич так написал.

— Нам? — удивлённо пожал плечами Николай. — Мы — солдаты. Мы всегда готовы к любому исходу. Наше дело — выполнять приказы. Выше нас есть Сенат, Священный Синод, Государственный совет и целый генерал-губернатор. Нам, господа, только останется ждать приезда цесаревича Константина и молиться.

Напольные часы зашуршали, зашипели, затрещали и пробили семь вечера. Им гулко вторили часы в соседнем приёмном зале.

В дверях возник дежурный офицер.

— Фельдъегерь с донесением из Таганрога, — доложил он.

— Зовите! — встрепенулся Николай Павлович.

Бенкендорф отложил перо и быстро встал. Адлерберг перекрестился.

Тяжёлой поступью вошёл фельдъегерь в длинном дорожном плаще. От него пахнуло морозом и лошадиным потом. Бенкендорф принял из его рук конверт.

— Скорее, что там? — нетерпеливо попросил Николай Павлович. Он потянулся за конвертом, но тут же отдёрнул руку. Боялся узнать, что за весть в нём таится: чёрная, как горе, или белая, как надежда?

Генерал вскрыл письмо, начал читать, наклоняясь ближе к лампе.

— Письмо от Елизаветы Алексеевны, — сообщил он бодро. Лицо его разгладилось, просветлело. — Слава богу! Императору лучше!

— Лучше? — громко переспросил Николай.

— Она так и пишет: «Ему заметно лучше, но он очень слаб».

— Дайте-ка мне, — попросил Николай. Прочитал и с облегчением выдохнул: — Вот и хорошо! Пойду обрадую матушку.

Великий князь проследовал в покои императрицы. Генерал Бенкендорф снова сел за стол. Убавил на лампе фитилёк, отчего в помещении стало ещё сумрачнее. Вновь принялся писать.

— Думаете, обойдётся? — спросил у него Адлерберг. В тоне сквозило мрачное сомнение.

Генерал Бенкендорф пожал плечами.

— Будем надеяться…, — неопределённо пробурчал он.

Вернулся Николай Павлович.

— Матушка уснула, — почти шёпотом произнёс он. — Молимся, господа, молимся за здоровье императора.

— К вам граф Александр Денгоф, — доложил дежурный офицер.

— Пригласите! — разрешил Николай.

Вошёл утренний посетитель всё в том же плаще горохового цвета. Снял свой модный боливар и положил его на столик.

— Ваш приезд очень странно совпал с болезнью императора, — встретил его Николай.

Денгоф прислушался к завыванию ветра за окном.

— Всего лишь совпадение? — то ли ответил, то ли спросил он.

— У меня такое чувство, что я вас раньше видел, — попытался вспомнить Николай Павлович, внимательно вглядываясь в лицо гостя.

— Возможно, — уклончиво ответил тот.

— Но где? Не томите. Что вы, в самом деле, такой скрытный?

— В Або, — ответил гость. — Вы тогда приезжали, чтобы принять должность канцлера университета Великого княжества Финляндского.

— Вы учились в университете? — удивился Николай Павлович.

— Нет.

— Так что же вы там делали? По службе?

— По службе.

Опять повисла неловкая пауза. Бенкендорф зло усмехнулся.

— Ну хорошо, — сдался незнакомец. — Вы помните, во время вашего пребывания в Або вам несколько раз делали предложения вступить в разные тайные сообщества?

— Да, предлагали, — согласился Николай Павлович. — Масоны. Но дальше предложений дело не зашло. Но к чему вы об этом вспомнили?

— Я уберёг вас от неприятностей и всякого рода «ненужных» знакомств.

— Так вы — человек без лица, — сообразил генерал Бенкендорф.

— Вы совершенно правы, — нехотя ответил Денгоф.

— Вот в чём дело! И вас прислал генерал Чернышёв. — Бенкендорф внимательно, по-новому посмотрел на гостя. — Так это правда, что у него агенты во всех дворах Европы? Ох уж этот Чернышёв!

— Вы даже не представляете, насколько у него сильные связи, — согласился граф Денгоф. — Ваша сестра, кстати…

— Доротея! — встрепенулся Бенкендорф. — Вы с ней встречались в Лондоне?

— Я с ней работал. Ваша сестра — поистине гений разведки. Ей под силу раздобыть любые секреты.

— Коль так, то поручение у вас серьёзное, — решил Николай. — И сейчас вы пришли с какой-то вестью? Я это чувствую.

Денгоф достал из кармана лист почтовой бумаги, сложенный вчетверо.

— Я только что получил письмо от генерала Чернышёва, — сказал он и выразительно взглянул на собеседников. — Сведения чрезвычайно секретные.

— Здесь нет лишних ушей, — уверенно ответил Николай Павлович.

Полковник Адлерберг поплотнее прикрыл входную дверь.

— Возможно, императора отравили, — выдал Денгоф, и в комнате повисла звенящая тишина. Все замерли, не в силах вымолвить ни слова.

Николай, Бенкендорф, Адлерберг переглянулись.

— Повторите, — попросил Адлерберг.

— Позвольте, вы сказали: «Отравили»? — не понял Николай.

— Что это значит? — вскочил с места Бенкендорф.

Николай невольно сделал шаг вперёд.

— Вы не ослышались, господа, — твёрдо сказал Денгоф. — Граф Чернышёв ведёт расследование.

— Но кто высказал подобную мысль? — допытывался Бенкендорф.

— Лейб-медик Его Императорского Величества Виллие.

— Как он это объясняет? — попросил уточнить Николай.

— Болезнь определили как лихорадку. Но симптомы больше напоминают тиф, хотя по внешним признакам на тиф вовсе не походят.

— Нет, лихорадки не может быть, — отрицательно покачал головой Николай Павлович. — Брат три раза переболел лихорадкой и перенёс её преспокойно, на ногах. У него было отменное здоровье. Он зимой редко шубу носил. Вы же помните, господа, он только один раз серьёзно болел, когда на смотре повредил ногу. А сейчас ему всего сорок восемь. Он может провести целый день в седле и ничуть не утомиться.

— Из этого следует, что имеет место покушение? — глухим голосом произнёс Бенкендорф. — Этого ещё не хватало.

— Нет, господа, это бред какой-то, — возмутился Николай. — Кому понадобилось… Кто посмел…?

— Возможно, Виллие ошибается. Я ничего не утверждаю, — ответил Денгоф.

— Но, позвольте, — возмущённо произнёс Бенкендорф. — У меня даже в голове не укладывается: кому вдруг понадобилось совершать покушение на царя? Если действительно такой факт имел место, то замешаны должны быть люди из его ближнего окружения. Да к тому же в одиночку столь дерзкое злодейство совершить невозможно. Но среди адъютантов государя и поверенных — все надёжные, уважаемые персоны.

— А вы не предполагаете возможности влияния из-за границы? — спросил граф Денгоф.

— Вы что-то знаете? Говорите! — потребовал Николай.

— В Англии я занимался одним расследованием. Буквально недавно из Лондона в Петербург прибыла большая сумма в золотых монетах. Назначение платежа неизвестно.

— Деньги из Англии? — удивился Николай Павлович. — А Англия здесь при каких делах?

— Английский кабинет весьма расчётлив. Казначейство считает каждый пенс. Они не будут просто так посылать золото без назначения платежа и подробного отчёта.

— Что затевает английский кабинет на этот раз? — Бенкендорф подошёл ещё ближе. — Что вам удалось разузнать?

— Этого я выяснить не успел. Меня раскрыли и арестовали.

— Почему отпустили? — с подозрением спросил Николай. — Могли ведь просто убить.

— Нет. Людей без лица не принято убивать, — Александр Денгоф грустно улыбнулся одними губами. — В это же самое время в Петербурге были арестованы двое негоциантов, торговавших колониальными товарами. Они шпионили на английское правительство. Помните?

— Действительно, было недавно такое происшествие, — подтвердил Бенкендорф. — Пытались получить из Морского ведомства планы Кронштадтских укреплений. Но их отпустили и даже извинились. Вина не была доказана.

— Их обменяли на меня, — объяснил Денгоф.

— Что же хочет затеять Англия, по-вашему? — требовал ответа Николай. — И как это связано с болезнью императора?

— Мне предстоит это выяснить. Пока ответа нет.

— Хотите сказать, что всё же имеет место покушение на императора и помогает в этом английский кабинет? — с глубоким сомнением спросил Адлерберг.

— Действительно, это бредовое утверждение, — высказался Николай. — Александр в прекрасных отношениях с Лондоном. В войне Англия щедро помогала деньгами и оружием. А после погасила часть российских долгов перед кредиторами.

— Вы же помните внезапную кончину вашего отца, императора Павла Петровича, — произнёс глухо Денгоф. — Англия тогда, бесспорно, приложила к этому своё золото.

У Николая Павловича напряглись скулы. Глаза потемнели от гнева.

— Ничего не доказано, — твёрдо возразил Бенкендорф. — Врачи констатировали апоплексический удар.

— Да бросьте! — зло махнул рукой Николай. — Давно всем известна истинная причина. Отца убили. — Он отвернулся к окну. — Англия? Вот с Англией действительно ничего не доказано. Англия подобна скользкой гадюке: не поймать, не удержать, а жало — смертельное. И кусает всегда подло.

— Возможно, в этот раз Лондон просто прислал деньги для торговли. Мало ли что понадобилось: лес, пенька, хлеб… ещё какой-нибудь товар, — несмело предположил Бенкендорф.

— Оставим на время всякие домыслы, господа, — решительно сказал Николай. — Что толку в наших догадках, когда нет никаких доказательств. Будем молиться за здоровье императора. Молитва сейчас важнее всего.

— Надо известить цесаревича Константина Павловича и попросить его немедленно приехать из Варшавы, — предложил Бенкендорф. — В случае сильной болезни императора или, не дай бог, кончины, он должен быть здесь. Он наследует корону.

— Согласен с вами, — Николай уверенно кивнул. — Константин нужен в Петербурге. Вы сможете ему написать?

— Конечно! — Бенкендорф решительно подошёл обратно к бюро.

— Простите меня, господа. Мне надо увидеть жену и детей, — великий князь стремительно вышел.

— Ваше известие ввергло нас в смятение, — с неудовольствием признался Бенкендорф Денгофу. — Даже не представляю, где искать концы, на кого подумать… Окружение царя? Не может быть. Англия? Зачем? Что-то не сходится.

— Много ли в Петербурге тайных обществ? — вдруг спросил граф Денгоф.

Бенкендорф даже не сразу понял его вопроса. К чему он? Но, подумав, ответил:

— Как у собаки блох. В какой кабак ни загляни — везде тайные общества заседают. Что ни офицерская квартира — так или артель, или тайное собрание. Всякий нынче мнит из себя спасителя и благодетеля России. Наполеонов — как грибов после дождя.

— Что же они предпринимают?

— Предпринимают? — усмехнулся Адлерберг. — Что они могут предпринимать? Шепчутся, манифестики строчат, потом напьются — и орут всякие непристойности. Нередко дерутся на дуэлях по поводу расхождения во взглядах.

— Я не думаю, что тайные общества таят в себе большую угрозу, — высказал своё мнение Бенкендорф. — Кого ни возьми из офицеров или чиновников — обязательно масон. Вы же тоже, Владимир Фёдорович, состоите?

— Было дело, вступил, — нехотя согласился полковник. — Завлекли благостными разговорами о тайнах мироздания, о свободах, о человеколюбии… Сейчас всё это чушью кажется.

— Не могли бы вы мне рассказать вкратце о восстании в Семёновском полку? Я в то время был в Америке. Слышал скудные новости, да всё урывками, — попросил граф Денгоф.

— Семёновский полк? — удивился Бенкендорф. — Какая связь?

— Слышал, всё началось именно с запрета офицерской артели.

— Действительно, — согласился Бенкендорф. — Как-то я не задумывался о сём факте. Да, именно с запрета офицерской артели. Но восстали нижние чины. Паскудное дело, отвратительное, — недовольно покачал головой генерал. — Лучший лейб-гвардейский полк, созданный ещё Петром Великим, — и бунт… Вы присаживайтесь, — предложил он гостю кресло напротив. — Пять лет уж минуло, но, знаете, осадок до сих пор остался. Я помню семёновцев в Бородинском деле. Они незыблемой стеной стояли за батареей генерала Раевского — в самом горячем, самом опасном месте сражения. Побило многих тогда. Вы же не представляете, что это такое — стоять плечом к плечу и смотреть, как в тебя бьёт артиллерия, как жутко рокочут ядра, пролетая в вершке над тобой, как с треском лопаются гранаты, как сбивает с ног тех, кто стоит рядом с тобой. Головы отсекает, разрывает на части… Стоять и каждую секунду ждать смерти…

— Простите, действительно, не представляю и даже не очень понимаю, — признался Денгоф, поёжившись. — А разве нельзя прилечь или рассредоточиться?

— Нельзя. Надо стоять и не пригибаться. Впереди всё поле в пороховом дыму. В любой момент могут вынырнуть кирасиры или уланы. Если не держать строй — наскочат и перерубят всех, — объяснил Адлерберг.

— Видели бы вы атаку Семёновского при Кульме! Вандам захватил нашу артиллерию и перекрыл дорогу. Сзади по пятам русскую армию преследовали основные войска Наполеона. Мы окружены! Грозил полный разгром! Позорная капитуляция! И в этот самый страшный момент Семёновский полк кидается в штыковую и опрокидывает французов, при этом несёт огромные потери, но вырывает победу. Да не просто победу — они спасают всю армию, спасают честь России.

— Так вот, офицеров в Семёновский полк набирали не абы как, а по протекциям, — продолжил рассказ Бенкендорф. — Все из благородных фамилий. В Семёновском полку числился император. Он был шефом первой роты первого батальона. Эта рота всегда открывала парады. По возвращении из заграничного похода полком командовал Яков Алексеевич Потёмкин, генерал-адъютант. Храбрейший человек. С полком прошёл всю войну. С гордостью носил Кульмский крест. Солдаты его как отца родного почитали. Для них первое лицо в России — император, а второе — Потёмкин. С офицерами обращался, как с братьями. Возможно, из-за этого дисциплина в полку начала расшатываться. Да ещё Яков Алексеевич, по моему мнению, совершил большую глупость: разрешил торговать в полку вином.

— Вино недопустимо в армии? Простите, я не совсем понимаю службу, — извинился за вопрос Денгоф.

— Высочайший указ вышел в восемнадцатом году о том, дабы не допускать нижние армейские чины в питейные дома, — вновь пустился в объяснение Адлерберг. — Произошло множество мордобоев. Завалятся солдаты в кабак, всё сначала спокойно, чинно. Потом хватят изрядно, да давай мирных обывателей французскому учить, да по зубам им, коль кто урока не понимал. Городовые прибегут разнимать, так и городовым доставалось. Наказывать солдат строго нельзя — вся грудь в орденах. Пристыдить — попробуй, они такого тебе расскажут: мол, мы кровь за Россию проливали, всю Европу прошли с боями, товарищей тысячами хоронили, а вы тут жировали в это время.

— Всё так и было, — согласился Бенкендорф. — Потёмкин решил: уж пусть лучше в казармах пьют. Там хоть товарищи свои же на буянов управу найдут. А тут пришёл срок, и Потёмкин пошёл на повышение. Назначили его командовать первой пехотной дивизией. Каким бы ни был храбрым генерал, однако в мирное время делами надо заниматься сугубо хозяйскими. Потёмкин не мог командовать дивизией и ещё приглядывать за полком. Всеми делами ведал полковой казначей. Сами понимаете, из казначея какой командир? Ему за полковой кассой надо смотреть да жалование выдавать. Вот с этого всё и началось…

Как-то прибыл король Пруссии в гости к императору на новорождённого внука посмотреть. Вы же знаете, Александрина Фёдоровна приходится первой дочерью королю Вильгельму. По этому случаю устроили парад. А кто должен открывать парад? Да, конечно, гордость и краса русской армии — лейб-гвардия. Произошёл казус. Прямо перед царственными особами один из батальонов сбился с шага. Представляете? Скандал!

— Простите, не очень представляю, — пожал плечами Денгоф.

— Как вам объяснить? Строй — это главный показатель части. Как часть ходит строем, так она и воюет. Железная дисциплина делает солдат непобедимыми. А тут — на тебе. Ладно бы какой-нибудь армейский полк… Но лейб-гвардия! В общем, позор! — рубанул ладонью воздух Бенкендорф.

— Но позвольте, я не совсем понимаю: солдаты сбились с ноги. Но они же могут вновь восстановить шаг.

— Могут. Могут, — задумчиво произнёс Бенкендорф. — Не в том дело. Солдаты не должны сбиваться с шага ни при каких обстоятельствах. Ладно, на параде, но когда в строю, плечом к плечу идут в штыковую атаку и вдруг собьются с ноги — всё, строй развалился. А если надо срочно совершить манёвр или перестроиться, предположим, из колонны в каре, а у вас рота шагает кое-как — получится толпа баранов. Наскок кавалерии — и вы остались без роты.

— Ага, — неуверенно кивнул Денгоф.

— После того инцидента Потёмкин попросил отставить его от командования полком. Дивизионный генерал должен заниматься делами дивизии. По убедительной просьбе военного министра Аракчеева на его место был назначен полковник Фёдор Ефимович Шварц. Ничего плохого про него сказать не могу. Боевой офицер. Проявил героизм на Бородинском поле, за что получил Владимира. Но у полковника этого был один, как сказать, недостаток или… — Бенкендорф задумался, как лучше объяснить. В конце концов рубанул ладонью воздух. — В общем, он был из захудалого рода. А как я вам раньше говорил, в Семёновский полк набирали офицеров из знатных фамилий или тех, кто кровью заслужил гвардейские эполеты. Шварц при всех его заслугах не подпадал под эти категории.

Ну и сам Семёновский полк — особое братство, я бы даже сказал, рыцарский орден. Законы чести соблюдались неукоснительно. Табак не курили. Пили только изысканные вина — никакой водки! Сквернословить запрещалось вообще! Упаси боже, офицера заметят где-нибудь в Шустер-клубе, — сразу вон из полка. А тут какой-то Шварц. Армеут тупоголовый. Злые языки судачили, будто Шварц быстро взлетел по карьерной лестнице, когда попал служить в гренадерский полк графа Аракчеева. Приглянулся он министру. Но это всё сплетни. Всё же, повторяю, по моему личному мнению, Шварц — блестящий офицер. Правда, надо отдать должное, они характерами схожи: что Аракчеев, что Шварц — цепные псы: грубые, неподкупные, требовательные, жестокие. Оба из нищих дворян, по-моему, даже оба из Новгородской губернии.

— И вот, представьте, в лейб-гвардии Семёновском полку батальонами командовали полковники и подполковники, все из знатных, родовитых семейств, а над ними ставят армейского полковника, какого-то там Шварца. Потёмкин на квартире командующего полка по традиции собирает офицеров, произносит прощальную речь, обещая навеки сохранить в сердце боевое семёновское братство. Офицеры плачут, сердечно с ним прощаются… Но никто, заметьте, никто из них даже не подошёл и не поздоровался со Шварцем… Его не замечают. Его презирают. Потёмкин тоже, молодец, — попрощался с офицерами, развернулся и ушёл, так и не представив нового командира.

А вы знаете, в среде офицеров большинство проблем или каких-либо недоразумений решается не перед фрунтом, а в простом общении, за бокалом шампанского, в тесном кругу или просто тет-а-тет. Но Шварца не приглашали в офицерский клуб. С ним никто не общался вне служебных реляций. Тогда он и проявил весь свой бешеный норов.

Я, кстати, также виноват в малой степени. Служил тогда начальником штаба гвардейского корпуса. Мне стали приходить жалобы о том, что Шварц несносен, постоянно истерит, хамит старшим чинам, срывается на младших чинах.

— У него никто не потребовал сатисфакции? — спросил Денгоф.

— Нет. Это же гвардейская часть, — удивлённо вздёрнул брови Адлерберг. — Начальников нельзя вызывать на дуэль. Эдак вообще никакой дисциплины не будет. Нет, ну есть, конечно, способ. Надо выйти в отставку, при этом потеряв все чины и звания, а после вызвать. Но и то — не по чести. Не принято так. Уж очень серьёзное должно быть оскорбление.

— Я вызвал к себе полковника Шварца и побеседовал с ним, — продолжал Бенкендорф. — Но он мне стал жаловаться, что его приказы игнорируют, требуют только письменных распоряжений, а иной раз даже и тех не выполняют: присылают отписки с просьбой разъяснить в подробностях, что от них хотят. В общем, пескарь попал в омут к щукам. Но его тоже можно понять. Аракчеев приказал ему навести порядок в полку, он и старался. Шварц тут же запретил торговлю вином. К тому же новый командир полка был сторонником марсомании и военной балетомании.

— Что, простите? — не понял Денгоф.

— Муштры, — пояснил Адлерберг. — Шагистики.

— В то время в полку солдаты сбивались в артели. В свободное от службы время нанимались на подённые работы. Деньги собирали в общую кассу артели. Тратили на обмундирование, на котёл. Помогали тем, у кого семьи с детишками. Офицеры, по примеру солдат, стали организовывать свои артели. Правда, помимо общего стола, использовали деньги на буйные застолья. Иногда такие застолья заканчивались безобразиями, порой — дуэлями. Шварц решил это дело прикрыть. Приказом запретил офицерскую артель. Офицеры возмущались, но приказ есть приказ.

Далее Шварц придумал десятичные смотры. Каждый день выбирал по десять человек из какой-нибудь роты и приказывал прибыть к нему на квартиру. Лично осматривал мундиры. Не дай бог пуговичка не так пришита или ремешок не того цвета — тут же следовало наказание. Да ещё маршировать заставлял по нескольку часов.

Мне вновь поступили жалобы, что солдаты вынуждены покупать за свои деньги обмундирование. Полк потратил около десяти тысяч на всякие снурки, пуговички, этишкеты… Солдаты, занятые муштрой и смотрами, не могли отлучаться на подёнщину.

Дошло до того, что однажды на полковом утреннем смотре, когда Шварц проезжал верхом мимо фузилёрской роты, кто-то из солдат обозвал его дураком. Шварц потребовал проказника выйти из строя, но солдаты остались безмолвны. Тогда он слез с коня, прошёлся по шеренге, пристально вглядываясь в лицо каждого. Выдернул из строя солдата, который, по его мнению, выкрикнул оскорбление, и нахлестал его по щекам.

В итоге ночью государева рота первого батальона проявила неповиновение. Они выстроились в коридоре и отказались отходить ко сну. Отправили посыльного за командиром роты. Кашкаров Михаил Алексеевич тогда командовал. Но вместо того чтобы жёстко подавить бунт, Кашкаров начал с ними вести дебаты. И его можно понять: он с этими солдатами все войны прошёл, из одного котла ел; вместе под картечью стоял, да в штыковую кидался. Но дисциплина в гвардии — прежде всего. Солдата надо уважать, но не брататься с ним. А Кашкаров, ненавидя Шварца, принял сторону подчинённых.

Так вот, Кашкаров пообещал доложить командиру батальона о жалобах солдат. Утихомирил их. Но утром командир батальона, решив, что в части была попытка поднять бунт, выстроил государеву роту и потребовал выдать заговорщиков. Рота не подчинилась приказу, да ещё самовольно вышла из квартиры на плац. Потребовала, чтобы их выслушало полковое начальство, иначе они подадут жалобу самому царю.

Солдат долго уговаривали. Правда, младшие офицеры не очень старались. Вызвали бывшего командира полка Потёмкина. И тот не смог на них повлиять. Тогда привели вооружённый Финляндский фельдъегерский полк, и первую роту сопроводили в Петропавловскую крепость.

После того как государеву роту бросили в казематы, на плац вышел первый батальон в полном составе. А за ними — второй и третий батальоны. А потом началось твориться чёрт знает что. До сих пор не выяснено, кто разгромил квартиру Шварца. Ходили слухи, что среди офицеров созрел план: ворваться к Шварцу и прикончить его. Я, конечно, в это не верю, но квартиру ему разнесли основательно: побили стёкла, мебель поломали, перепугали прислугу… Хорошо, полковника предупредил денщик. Шварц скрылся в расположении Измайловского полка. Тоже очень странное поведение боевого полковника. Он не из робкого десятка. К тому же Шварц хорошо владеет оружием. А в этот раз спрятался, словно заяц. Очень странно…

— А что требовали солдаты полка? — спросил Денгоф.

— Вернуть государеву роту. Хорошо, что у них хватило ума не вскрывать оружейные комнаты. Уж не знаю, что бы тогда было. Семёновский полк в боевом порядке стоит пяти армейских полков. Пришлось генерал-губернатору, графу Милорадовичу, прибыть на плац и вести переговоры. Позвали великого князя Михаила Павловича. Но и он не смог уговорить солдат. Генерал Потёмкин прибыл, генерал Васильчиков, я туда поспешил…

— А где в то время находился сам император? — спросил Денгоф.

— За границей, в Троппау, на очередном конгрессе «Священного союза». Со слов генерала Дибича, когда император получил доклад о неповиновении гвардейского полка, пришёл в панику. Вы же знаете, как не раз бывало в России: гвардия становилась во главе переворотов.

В итоге вызвали лейб-гвардии конный полк и конную артиллерию. Милорадович решил весь Семёновский отправить в Петропавловскую крепость, от греха подальше. Царь требовал жестоко наказать зачинщиков. Испугался он тогда не на шутку. Один из старейших гвардейских полков, созданный ещё Великим Петром, проявил неповиновение. Это дурной знак.

Расследование вели быстрое и жестокое. Офицеры все разом свалили вину на полковника Шварца. Мол, он виноват в бунте. Из-за его грубого поведения и издевательств над нижними чинами всё и произошло. Шварца, за то что допустил бунт, приговорили к смертной казни.

— И что с ним сделали? — ужаснулся граф Денгоф. — Расстреляли?

— Вот тут ещё одна интересная история, — усмехнулся Бенкендорф. — Его голову спас граф Аракчеев. Да так всё хитро организовал — диву даёшься. Полковника всего лишь выгнали из гвардии. Сейчас он служит на Кавказе в том же звании. Никто его не притесняет. А сам полк, как это ни прискорбно, расформировали.

— Позвольте задать вам ещё вопросы, — попросил Денгоф.

— Задавайте, — согласился Бенкендорф.

— Из происходящего сделали какие-нибудь выводы?

Бенкендорф недовольно хмыкнул.

— Нет. Увы. Начали искать заговорщиков. Доносы сыпались, как листья с дуба в октябре. Какие только дурацкие дела не рассматривали. Какой-то молодой прапорщик где-то на гулянке позволил себе крамольные стишки; кто-то анекдот про царя рассказал; у кого-то видели припрятанный томик Вольтера…

— А надо было как?

— Как надо было, я вам сказать не могу. Не знаю. Конечно, жестокость нужна, дабы не повторялось подобное.

— Кто вёл следствие?

— Генерал Милорадович. Кстати, — Бенкендорф задумался. — Он половину доносов отмёл. Когда царь спросил, почему наказания столь мягкие для младших офицеров, генерал-губернатор ответил, что заговорщики, мол, всего лишь мальчишки, которым прыть девать некуда. Не правда ли — странная формулировка для столь грандиозного бунта? Пошумели, побуянили, послужат армеутами — сразу поймут свою ошибку.

— Что было бы, если бы Семёновский полк вышел с оружием? — не отставал Денгоф.

— Что было бы? — Бенкендорф возмущённо всплеснул руками. — Катастрофа! Лучшая боевая часть. Да весь город оказался бы в их руках. Против них только артиллерией действовать можно. А как в городе артиллерию развернуть? Поэтому-то император и запаниковал. Ему померещился заговор.

— Что сейчас с Семёновским полком?

— Он укомплектован заново из разных частей.

— Значит, Семёновский полк нынче не опасен?

— В каком смысле: не опасен? — Бенкендорф сердито сдвинул брови.

— В случае заговора, чего так опасался император, — пояснил Денгоф.

Бенкендорфу не понравился такой оборот беседы.

— Выходит, так, — вынужден был согласиться он. — Но есть ещё Измайловский. И Московский. В Московском вольностей побольше можно услышать. Да кто угодно: Конногвардейский, хотя бы, Финляндский… Что у нас там ещё? Лейб-гвардии флотский экипаж. Император терпеть не может моряков.

— Господа, о каком заговоре вы толкуете? — усмехнулся Адлерберг. — У любого заговора должен быть предводитель, которому нужна власть. А кто нынче в России готов стать царём и открыть новую династию? Что за ерунду вы обсуждаете!

— Действительно, — согласился Бенкендорф. — Дело тут в другом. Россия в последние годы прошла тяжёлую войну. Армия огромная. В мирное время ей заняться нечем, а содержать её приходится. Казна не справляется. Да и интенданты, честно сказать, приворовывают. Куда деть стольких солдат? Попробовал граф Аракчеев военные поселения организовать, да что-то не совсем гладко дела пошли. И офицеров нынче много из бедных дворян. Кроме службы им и приткнуться некуда. Ждать повышения в звании — долго. А боевые действия сейчас не ведём. Вот молодые люди и сетуют: ни чинов, ни наград, ни денег…

— Меня сегодня как раз пригласили в круг офицеров, — вспомнил Денгоф.

— Кто же?

— Некий капитан Якубович.

— Известная личность, — мрачно усмехнулся Бенкендорф. — Поосторожнее с ним. Он недавно с Кавказа прибыл. Видели повязку на голове? Ему черкесская пуля в лоб попала. Рана не заживает уже долгие месяцы. Здесь, в госпитале, я слышал, ему осколок кости извлекли из головы. Другой бы скончался давно, а Якубовичу только мозги слегка сдвинуло. От него всякого можно ожидать. Я его частенько встречал у графа Милорадовича. Отчего они сошлись — не пойму. Милорадовичу уже за полтину перевалило, а Якубовичу едва за тридцать, если не ошибаюсь. А где состоится встреча?