Читать книгу: «Сквозь наваждение»

ЧАСТЬ I

1.

Безмятежность, пришедшая на смену дневным треволнениям, завладела всем его существом. Здесь – в конце сада, где через ветви яблонь даже в эту лунную ночь были видны звезды, появилось ощущение неразделенности со всем, что окружало: и с этими черными ветвями на темном в редких звездах небе, и с домом, выступавшим светлой оштукатуренной стеной второго этажа из садовых деревьев.

Максим оглянулся назад. На мгновение показалось – широкое течение реки в инертном лунном свете как-то неестественно застыло. Словно время дало сбой – остановилось. Разросшиеся за последние годы кусты ивняка на том берегу и блики света на воде выглядели неестественно красиво, как будто их выписал художник-фантаст, изображавший неземную природу. Легкая прохлада, пришедшая на смену дневному теплу, приятно окутала разгоряченное домашней баней тело. Было здорово после парилки ощутить каждой клеточкой обнаженной кожи легкое касание первой сентябрьской ночи, еще такой теплой, что напомнить сейчас об осени могла разве что бесчувственная логика.

Он прикатил домой, когда уже совсем стемнело. Выехал из города позже обычного – заговорился с Русланом. А тут еще по дороге спустило колесо. Пока ставил запаску, пока заезжал на шиномонтаж, где оказался не первым, банная эстафета уже закончилась, и потому мыться пришлось идти одному.

Родители с четой соседей и их дочерью Анютой, приглашенных на пар, ужинали. Со стороны дома – с террасы – доносились голоса. Иногда совсем тихие, они почти не были слышны. А иногда становились громче. Периодически перерастали в смех, словно пытаясь оспорить легкую грусть одного из последних теплых вечеров.

В принципе, он и не торопился сегодня домой – не любил одних и тех же разговоров ни о чем, когда приходили соседи. Вопросов старших, что больше раздражали, чем стимулировали к ответам, и от которых всегда хотелось отмахнуться односложными фразами. А потому был доволен, что после суеты бестолково сложившейся субботы, остался один на один с умиротворяющей картиной дня, уходившего на покой. Периодически пытались прорваться в эту безмятежную благодать воспоминания недавних часов. И особенно последнего, когда столкнулся в дверях, выходя из дома на террасу, с розоволицей после парилки Анютой. Чуть ли не нос к носу. Она всегда старалась при удобном случае, как будто случайно, прикоснуться к нему выдающейся нескромно частью тела. Вот и сегодня произошло то же самое. И от этого прикосновения, и от дурманящего запаха, исходившего от нее – от всего ее нескромного вида, которым баня наделяет женщину, в нем, чутко дремавший, проснулся полюс притяжения. Попытался затуманить сознание. Завладеть им.

– Привет, Ань, – Максим, как смог, постарался абстрагироваться от наваждения.

– Привет, – проговорила она тихо и опустила глаза, словно в чем-то была виновата. И это мгновение пробудило в Максиме ощущение вечности. Ее такой простой, и одновременно такой сложной игры, для которой не найдется ни одного подходящего слова, ни одной фразы в человеческом языке. Потому что это – чудо. А чудо невозможно описать словами.

– С легким паром! – продолжил он, осознав с легкой грустью, что Жар-Птица, только что осветившая истинную природу его психики, улетела, оставив в ней лишь сияющее перышко изначальной чувственности. Максим чуть отодвинулся. И чтобы дистанция оказалась некомфортной для его взбунтовавшихся эмоций. И чтобы тактично выглядеть в глазах посмотревшей на него с нежностью Анюты.

– Спасибо, Макс.

– Как день? – спросил первое, что пришло в голову.

– Нормально, – ответила она.

Обжигающее мгновение, только что владевшее чувствами, осталось в прошлом. И от пришедшего ему на смену оно отличалось, как солнце может отличаться от самой яркой на земле лампы, подчеркивая контраст между самой жизнью и тем, как ее пытаются представлять.

– Ну, ладно, – Максим забросил на плечо полотенце, – Пойду… А то камни остынут…

Воспоминания толкались у порога сознания, по очереди выпячивая себя. Он отгонял их. Говорил себе – «мысль!» Словно обрезал эту самую мысль, прерывая на полуслове, пока не разрослась, пока не поглотила все внимание. Уже больше полугода пользовался таким незамысловатым приемчиком. Где-то с середины февраля. Когда узнал о нем от Руслана – друга и по совместительству соседа по комнате в университетском общежитии.

– Да ну, Руслан? – недоверчиво улыбнулся тогда, – Неужели, работает?

– Работает, – улыбнулся тот в ответ.

– Разводишь?

– Даже и в мыслях не было. Просто потренироваться нужно. Не все сразу.

Вспомнилось, как это вызвало тогда в нем любопытство, и какое-то время почти непрерывно напоминало о себе, превратившись в идею фикс. Казалось, возникшее в душе противоречие есть результат борьбы желания стать духовно более сильным человеком и неверия в собственные силы. И это задевало самолюбие. Не сказать, чтобы классически – «здесь мент проходил – сказал, что с этого моста прыгать нельзя». Но приходилось признавать, что некая доля глупости все же здесь присутствовала. Сначала, когда стал осваивать прием практически, такое издевательство над собой особых результатов не приносило. Иногда спонтанное мышление разворачивало в сознании такие баталии, что сладить с ним, сколько ни талдычил «мысль», не удавалось. Но потом он неожиданно ощутил его влияние. Количество преобразовалось в качество. «Мысль!» – и мысли нет. Опять появляется – опять «мысль!», и опять она исчезает. Дает возможность войти в сознание другим, ждущим своего часа…

Потянул ветерок. Ночная нега сменилась бодрящей свежестью. Баня позвала предвкушением березового веника.

На полке по всему телу выступила гусиная кожа. Усевшись удобнее, Максим зачерпнул немного горячей воды из бочки и плеснул на камни. От макушки вниз стало обволакивать сухим обжигающим паром, усиливая температурный контраст. На голове и руках зашевелились, стремясь вытянуться вверх, волосы. Тусклый зеленовато-желтый свет запрятанной в толстое стекло лампы и жар, поднимавшийся шевелящимся маревом от камней, создавали ощущение видимости воздуха, вводили в транс полусна-полуяви: ранний подъем и напряженный день исподволь напомнили о себе. И сознание поплыло.

Когда между бочкой с холодной водой и окошком, задернутым выцветшей занавеской, на фоне потемневших от времени бревен показалась полупрозрачная фигура, он даже не удивился. Фигура была нереальной, и потому эмоций поначалу не вызвала. Она продолжала собой его неясную мысль, спонтанно оформленную желанием, спровоцированным телесной негой и расслабленными чувствами. Словно возникший из всего этого статический образ прелестного женского тела находился в поле его сознания, а не там, где он его видел. Немного выждав, шутки ради произнес привычное – «мысль!» Но образ никуда не делся. Наоборот – стал терять прозрачность, словно концентрируя в себе насыщенный влагой плотный горячий воздух, пронизанный тусклым светом. Реакция не заставила себя ждать. По всей длине позвоночника возникло покалывание, а в желудке образовался вакуум. Не то чтобы это был страх, но в тело закралась противная слабость.

Привидение зашевелилось. Приподняло опущенную до сих пор голову и беззвучно засмеялось, не скрывая осознания власти над ним. И это стало шоком. Время, остановившись на мгновение, замерло. Будто маятник, качнувшись в одну сторону, вдруг завис в воздухе, вопреки силе гравитации, вопреки всему, на что опиралось здравомыслие. И стронулся он лишь тогда, когда ночная гостья, словно бы удивившись, спросила:

– Разве ты не хотел меня видеть? – она слегка подалась вперед, отчего ее грудь, реагируя на движение, отвлекла на миг внимание Максима от глаз. Разведя руки, и, бегло взглянув на себя, она снова удивилась, – Разве не такой ты меня представлял? А-а, – догадалась, словно для ее нечеловеческого ума это могло быть тайной, – ты испугался…

Она не то подошла, не то подплыла к Максиму и провела рукой по его щеке. Появилось странное ощущение: прикосновение оказалось совершенно обычным – теплым и ласкающим. Подушечки пальцев, задев мочку уха, как гребень, прошли по волосам на затылке, и рука легла на шею. После такой процедуры, словно именно она явилась спусковым механизмом, в Максиме что-то переключилось. Пустота под ложечкой рассосалась, а в голове появилось и стало быстро разрастаться ощущение огня. Оно, заполняя все и вся, выжигало, остатки мыслей, которые все еще пытались увязать возникновение тела, пугавшее своей необъяснимостью, и само тело – чарующее и зовущее. Наконец, сделав свое дело, огонь стремительно ушел в низ живота, сконцентрировался там и превратился в силу. Перед Максимом уже стояла просто женщина, природа которой предлагала оживляющую влагу его горящей огнем плоти.

– Кто ты? – прошептал.

Вопрос, глухо прозвучавший в тишине, странным образом растворился в горячем и плотном от мельчайших капелек воды воздухе.

– Ты бесцеремонен… – усмехнулась она и, взяв его за подбородок и приподняв голову, заглянула в глаза.

Максим ощутил – почти на физическом уровне, как непреодолимой силой его стало втягивать в бездонную глубину ее зрачков. Словно там была зона пониженного давления. Как будто, трансформируясь в бесплотное текучее нечто, он должен проникнуть туда, просочиться через острые колючие точки. «Странно, – подумал, – такие зрачки при таком свете… Что она ими видит?» Ему до безумия захотелось оказаться на той стороне, раствориться там, стать частью чего-то непонятного, но такого влекущего. Было и стыдно, и приятно, и жутко, и восхитительно одновременно.

– Не бойся, милый. Я пришла не за тобой. Я пришла к тебе, – голос показался не то журчащим, не то мурлычущим. В нем слышалось понятное подсознанию желание. Но одновременно с пониманием этого на макушке возникло знакомое ощущение зашевелившихся волос. И теперь уже не от разницы температур.

– Кто ты? – теряя остатки разума, снова спросил Максим. Он разрывался между вожделением и нараставшим ужасом: от догадки – кто перед ним.

– Я – то, что ты сейчас неосознанно пожелал, – голос до неузнаваемости изменился. Он пронизывал собой тело, заставляя его вибрировать, – Ты разве не узнал меня? Я – Смерть и Возрождение. Я – Любовь, – почти пропела она последнюю фразу и усмехнулась. На ее прелестном лице промелькнуло и исчезло знакомое снисходительное выражение, – Сегодня ты познаешь меня. И отныне будешь искать в каждой красивой женщине. И в каждой ты найдешь частичку меня, но никогда не обретешь в полной мере, – она замолчала. А он инстинктивно, по-детски, совершенно бездумно захотел спросить – «почему?» Но не успел, – Время бесед закончилось, милый, – снова замурлыкала она, и нетерпеливо, даже грубовато стала ласкать его, растворяя в себе, но наполняя в то же время все его существо неисчерпаемой силы необъяснимой радостью.

2.

Просыпание в своей постели стало одновременно и удивлением, и шоком. Удивлением – потому что промежуток между тем, что было, и нынешним моментом отсутствовал напрочь. А шоком – потому что память восстановила картину вечера через чувства. Сказать, что это были воспоминания из сна – язык не поворачивался. Они вползли в еще не совсем адекватное поутру сознание горечью потери чего-то очень важного для жизни. И вся прелесть чудесного воскресного утра, на мгновение впорхнувшего в пространство комнаты через открытую балконную дверь, в один момент стушевалась. Не радовало ничто. Ни солнце. Ни щебетание птиц. Ни знакомые и милые сердцу звуки провинциального городка, изредка нарушавшие относительную тишину то перекличкой петухов или собак, то гудением лодочного мотора на реке, который сначала нарастал, а затем также постепенно удалялся. Не хотелось ни есть, ни чистить зубы, ни умываться. Только лежать и вспоминать. Каждой клеточкой кожи, каждым нервом, посылавшим воспаленному мозгу отпечатки вчерашней радости. Тело, пережившее такой шок, требовало рецидива. И только рецидива. Ему – плевать было, каким образом или способом можно вернуть вчерашнюю потерю разума. Главное – вернуть. Чтобы снова соединиться с той запредельной силой, ввергавшей все существо в эйфорию и освобождавшей от косности земного бытия. Он готов был, как Фауст, остановить мгновение. Продать душу. Расстаться со всем, чем обладал в этой жизни. Даже с самой жизнью. Лишь бы еще раз пережить подобное безумие. Внутренне осознавал, что все это неспроста, что за все это придется заплатить. Смутное чувство всеведения уже крепко сжало его в своих объятиях. Оно пульсировало, закачивая и закачивая в сознание тоску понимания того, о чем вчера услышал: такого ослепительного восторга ему не пережить ни с одной из земных женщин.

Через силу он поднялся. На цыпочках спустился по узкой лестнице вниз – на первый этаж, и хотел было тихо прошмыгнуть мимо проема в кухню, чтобы не разговаривать с родителями. Мать что-то шинковала на рабочем столе. Она оглянулась, уловив появление сына.

– Доброе утро, Максим… Выспался? – она почему-то никогда не сюсюкала с ним. Не называла уменьшительно-ласкательными именами.

– Доброе, – ответил, – Я на речку. Освежиться хочу.

– Может, не надо, сын? Вода-то уже совсем не теплая.

– Нормальная еще. Мам, дай мне что-нибудь – ноги потом вытереть.

Захватив полотенце и шлепанцы, он вышел на крыльцо и сразу прищурился от яркого солнца. На мгновение даже забылся. Появилось желание потянуться. Ощутил приятную негу в мышцах. Но только на мгновение. Пока не увидел среди ветвей угол и часть бревенчатой стены бани, маленьким темным окошечком смотревшей в сад.

Дверь оказалась приотворенной. И он наклонился, и вошел. Пахнуло духом холодного сырого помещения. Остывшей топкой с не вычищенной еще золой. Мокрым, с легким запахом гниения, деревом. Едва уловимым, еще не выветрившимся ароматом березовых веников. И ночные чувства, всколыхнувшись бестолково, напрасно попытались реанимировать себя. «Диалектика» – подумал машинально Максим и быстро вышел на солнце.

Тропинка, почти ровной линией полого прочерчивая территорию сада и уходя влево, спускалась к реке не то чтобы круто, но с заметным уклоном. Он побежал по ней. Преодолел мостки, метров на пятнадцать уходившие ногами столбов в величественное тело реки, и отчаянно прыгнул вниз головой в сверкающую бликами зеленоватую воду.

Река обожгла прохладой. Вырвала из груди крик восторга, мгновенно освободив от пленившего душу ночного кошмара. Заставила тело почувствовать настоящую жизнь. Шевелиться, что было сил. И Максим сначала широким брасом, а затем кролем проплыл почти до середины – до самой быстрины, стараясь грести под углом против течения. Почувствовал, как его сильнее стало сносить. И повернул к берегу.

Его отнесло достаточно далеко. К самой песчаной отмели, которая летом становилась стихийным пляжем. Он вышел из воды, с силой растирая покрасневшую, покрывшуюся пупырышками кожу, и побежал сначала в сторону мостков, а затем по тропинке к дому. Обмыв из шланга, вытер ноги, сунул в шлепанцы и поднялся на террасу. Заглянул в кухню, пообещав матери тут же спуститься завтракать, и проследовал в свою комнату.

Как только открыл дверь и увидел у окна мольберт, тревога, сопровождавшая почти все утро, просочилась в сознание мыслью набросать портрет ночной гостьи. Он даже воспрянул духом. Обозначилась цель, предполагавшая действие. И это стало лекарством для мятущейся души. В мышцах появился зуд, реализовавшийся в суетливость движений. Руки стали опережать мысли. Максим схватил фанерный прямоугольник, служивший ему основой для бумаги. Прикрепил к нему лист белого, с молочным оттенком картона. Сел на кровать и стал быстрыми движениями наносить линии.

Около часа провозился с рисунком – то так, то эдак перекладывая на коленях свою «фанерку». Что-то неуловимое ускользало от внимания. Что-то очень важное. Вроде бы и нюансы все учтены. Но жизни в наброске не было. Казалось, каким-то холодом от него веяло. Красота – та же. Но тепло – отсутствовало. Оно будто ушло вместе с жаром вчерашней бани, заместилось тем, что увидел и почувствовал сегодня, заглянув туда. Снял лист и бросил на кровать. Прилепил еще один…

В дверь постучали.

– Можно к тебе? – мама, не дожидаясь ответа, вошла в комнату, – Ты что – бастуешь? Жду тебя, жду…

– Я сейчас, мам. Уже иду.

– Красивая девочка, – мама понимающе улыбнулась, взглянув на рисунок, лежавший на кровати, – Не видела ее ни разу. Кого это ты нарисовал, Максим?

«И, слава богу, что не видела!» – вспыхнуло в сознании.

– Это из головы, – отмахнулся, – Пошли лучше завтракать.

– Ты знаешь, все хотела спросить у тебя… – мама замолчала.

– Что? – Максим посмотрел на нее с интересом, потому что интонация показалась незнакомой.

– Хотела спросить – как тебе Анюта? Мне показалось…

– Мама! – возмутился Максим, будто отражал нападение, – При чем здесь Анька?

– Что значит – при чем? – сменила тон и мать, – Мне показалось… Да я просто спросила – как она тебе: нравится, не нравится?

– Анька? – Максим успокоился, – Анька – друг. Друг детства. Мам, и давай больше об этом не будем. Я тебя услышал. Если мне кто понравится… в этом смысле… – он изобразил улыбку, – ты узнаешь первой. Обещаю.

– Ну, смотри мне! – шутя погрозив пальцем, заключила мама, – Пойдем. Кормить тебя буду.

Спустившись почти сразу за матерью вниз, Максим сел за стол.

– А где отец?

– Не знаю, – отозвалась мать от плиты, и чуть помедлив, добавила, – Не сказал, когда уходил, – она принесла и поставила перед ним тарелку, – Так спросил? Или хотел чего?

– Да так, мам. Просто.

– М-м, – почему-то произнесла она.

Максим посмотрел на нее и улыбнулся. Даже на мгновение забыл о своих переживаниях – сцена показалась смешной.

После обеда объявилась Анюта. Она постучала. Приоткрыла чуть дверь, спросив для проформы разрешения войти. И почти сразу же впорхнула в комнату, как всегда это делала на протяжении многих лет.

– Привет, Максик. Как дела?

– Привет, – пробурчал он недовольно.

– Хм, и кто это чудище? – она взяла рисунок и стала разглядывать, не скрывая своего отношения к изображенному лицу, – Твоя? Дохлая она у тебя какая-то. Такое ощущение, как будто ее вампир поцеловал, – ее улыбка говорила сама за себя, сообщая, что сказанным Анька весьма довольна.

– Положи на место, – начал злиться Максим, – Тебе-то какое дело до этого?

Анюта бросила лист на кровать и по-свойски забралась с ногами в кресло, совершенно по-домашнему, не задумываясь, как это может выглядеть со стороны.

– Да ладно, забей, – словно бы извинилась она, – Это я так. От зависти. Что тебе дано такое от Бога, а мне нет… а, может, и ей завидую? – с вызовом улыбнулась она.

Максим посмотрел на нее – хотел прокомментировать скрытый комплимент. Но не получилось. Анька, конечно, друг, но то, как она уселась, выходило за рамки элементарного приличия. «Что это? – подумал, – Как в детстве? Без задней мысли? Словно дома? Или… Нет, на Аньку это не похоже. Чтобы она так вульгарно подкатывала?»

– Ань, – он улыбнулся и кивнул взглядом на ее ноги, – Ты что – кадришь меня?

Ее лицо вспыхнуло, и она быстро обтянула коротенькое платьице.

– Извини.

– Да ничего, – усмехнулся, – Мне было приятно.

– Слушай, – перевела Анюта тему разговора, – Я чего пришла: ты завтра во сколько едешь? На первую?

– А что?

– Да в моей чек загорелся. Колодки тормозные. Надо уже менять. Отец завтра отгонит ее в мастерскую.

– Хочешь со мной?

– Ну… Возьмешь?

– Ты даешь, Ань. После того, как спросила… ни за что.

Мгновенное недоумение на ее лице и последовавшая затем улыбка вызвали у Максима смех. Засмеялась и Анюта, заразившись.

Вошла мама с подносом. На нем – две чашки, сахарница и соломенная вазочка с льняной салфеткой внутри, из которой выглядывали края хвороста.

– Вот, – сообщила, – Анечка напекла. Хозяюшка.

– Да ты что? – Максим сделал нарочито удивленное выражение лица, – Анечка?

– А ты бы не выкаблучивался. Лучше спасибо скажи Анечке, – мама отложила в сторону книгу на журнальном столике и поставила туда поднос.

– Спасибо, – продолжил он в том же духе, уже подхватив хворостину и откусив. Но одумался, – Нет, Ань, на самом деле спасибо… От души. Очень вкусно.

– Может, вам еще варенья? Яблочного? Свеженькое – вчера только сварила, – поинтересовалась мама.

Максим посмотрел на Анюту.

– Нет, спасибо, тетя Наташа, – поняла она, что вопрос адресован ей, – Я и чай-то без сахара пью последнее время.

– Ну, как знаете, – сказала мама и вышла.

Анюта встала, взяла чашку и снова уселась в кресло, осмотрительно натянув при этом на коленки платье.

Они общались еще с полчаса. Она что-то щебетала, заставляя Максима периодически выбираться из водоворота воспоминаний, в который сознание постоянно пыталось нырнуть. И тогда душу его начинало щемить понимание простоты жизненных притязаний. Он нежно поглядывал на Анюту, понимая по-человечески, что ей от него нужно. Потому что эта вчера еще худенькая девочка, став женщиной, вызывающе округлившимися формами рождала в его душе лишь простое без сердечной подоплеки желание. И именно оно взывало почему-то к совести и провоцировало сожаление, что он не может ответить на ее чувства. Именно оно – сожаление – трансформировалось в нежность к этому близкому, чуть ли не родному человечку.

– Я, наверное, мешаю тебе, – вдруг спохватилась Анюта, и встала, – Пойду уже… – ее выражение лица и вся поза говорили о нежелании уходить. Она словно ждала, что Максим скажет ей, чтобы она оставалась, – Не забудешь? – спросила.

– Что? – не понял он, – А-а? Да, конечно. За сколько тебя набрать.

– Минут за сорок.

– Хорошо.

– До завтра? – спросила Анюта, словно на что-то еще надеясь.

– Да, Ань. До завтра.

И она ушла. А он весь оставшийся день воскресенья просидел в своей комнате, меняя и меняя листы бумаги на своем импровизированном эскизнике, пытаясь придать жизненность обворожительному лицу ночного существа. К сумеркам вся кровать была устлана набросками, не получавшихся на его взгляд портретов. Иногда он поднимался, подходил ближе и разглядывал их, наклоняясь почти вплотную. А то отходил на расстояние. Глазами перебегал от эскиза к эскизу, тщетно пытаясь обнаружить неуловимый огонек жизни в красивых с паволокой глазах. Но все оказывалось безрезультатным. Наконец, Максим собрал все свои творения в папку и спустился вниз – его позвали ужинать.

После еды пришлось немного задержаться – отец затронул свою любимую футбольную тему, и Максим, желая сделать ему приятно, остался ненадолго. Но затем, сославшись на ранний подъем и поездку в университет и пожелав родителям спокойной ночи, поднялся к себе. Долго лежал, не в силах заснуть. Только закрывал глаза, как казалось, что вчерашняя незнакомка здесь. Рядом. Будто видел все ее прелестные формы через веки. И тогда мужская природа в нем начинала бунтовать. Он открывал глаза – и образ исчезал. Лишь размытое пятно, когда начинал всматриваться в темноту, появлялось там, где, казалось, только что видел ее.

Так продолжалось, пока в очередной раз ни открылась картина уже по ту сторону от физической реальности. Но еще не во сне. В промежуточной зоне. Максим снова увидел ее. Обнаженную и такую реальную. Но вслед за этим пришло поразительное понимание иллюзорности увиденного – понимание того, что он спит и видит сон. Вожделенная фигура стала таять – вместе с сознанием, погружаясь в кромешную темноту небытия.

Несколько раз за ночь он просыпался. От страха, что все происходит наяву. Первый раз приснилась розоволицая, как тогда, когда увидел ее после бани, Анюта. В фате. В длинном белом платье, с выпирающим недвусмысленно животом… Ощущение краха надежды на счастливое будущее ввергло все его существо в ступор. «Это же чистой воды подстава, – заблажил, оправдываясь, – Я же не был с Анькой ни разу…» И проснулся. Промелькнувшая было мысль, что жизнь бесславно закончилась, разбилась о вернувшееся ощущение свободы. Второй раз ему снова приснилась она. Раскорячившись в кресле, но уже совсем вульгарно, Анька призывно выпячивала свои ослепительно белые трусы. Манила руками… Он перевел взгляд выше. И снова увидел фату. Но из-под ее вуали на него смотрели уже не глаза Анюты. Его сверлили острые зрачки той, от которой он едва не свихнулся вчерашней ночью. Ему – только что готовому вожделенно, словно кролику на призыв удава, следовать в объятия – захотелось исчезнуть, стать невидимкой. Он опустил глаза, и опять почувствовал в себе раздвоение – борьбу вожделения и страха. С нечеловеческой силой его тянуло к этому белому, ослепительному треугольнику. И с такой же силой отталкивало – он боялся его, как черт боится ладана. Душу разрывало на части. И обезумевшее сознание, не сумев найти решения во сне, вернулось в реальный мир.

Третий раз Максим проснулся, когда еще не яркий утренний свет уже пробивался сквозь веки. Открыв глаза, он снова зажмурился. Но было поздно – сновидения оказались засвеченными. Лишь пульсирующие чувства – то расширяясь, то собираясь в точку – еще напоминали о них.

3.

Дорога до столицы, благодаря осмыслению двух предыдущих ночей, пролетела быстро, если не считать небольшой задержки: совсем уже перед въездом – за стелой – остановили гаишники. Когда ехали, он слышал, что говорила Анюта – включался в разговор. Но потом снова пропадал в себе, проводя аналогии и пытаясь понять – что же все, что с ним случилось, значит. Иногда реагировал на паузы в разговоре – возвращался в реальность, чтобы, задав попутчице какой-нибудь вопрос, уже не слышать на него ответа.

Когда увидел человека в форме, вышедшего на дорогу и показавшего жезлом на обочину, машинально взглянул на спидометр.

– Черт! Надо же – почти приехали уже… – сердце екнуло. Но оказалось – все в порядке. Туловище с помощью подсознания исправно выполняло свои обязанности – следило за дорогой и за приборами.

– Может, просто документы проверяют, как обычно, – решила успокоить Анюта.

– Может. А может… сегодня же понедельник, может, на допинг проверят?

– Ты же не пил вчера… – не то констатировала, не то поинтересовалась Анюта.

– Да нет… – Максим остановился, достал из внутреннего кармана документы и успел опустить стекло, пока гаишник подходил к машине.

– Лейтенант Дрязгин, – отрапортовал тот скороговоркой, проглотив последнюю букву, словно стеснялся своей фамилии и хотел поскорее покончить с формальностью. Получилось смешно. По крайней мере, так показалось Максиму, и он чуть сдержал себя, чтобы не усмехнуться, – Ваши документы, – добавил лейтенант, козырнув, словно в упор не видел перед собой протянутую из окна руку, – С какой целью следуете в город… Максим Николаевич? – поинтересовался он, просмотрев все, что ему полагалось проверить, и как-то изучающе посмотрел на Максима. На рябом от веснушек лице офицера даже появилось вопросительное, с каверзной ухмылкой выражение, какое бывает у людей не особо достойных, но обличенных властью. Показалось даже, что он сейчас обязательно будет примитивно хохмить.

– Я студент…

На плече стража порядка ожила рация: «восьмой» с шипением пролаял «десятому», что на каком-то километре – на каком, Максим не расслышал – проскочила черная «бэха» на большой скорости в их направлении.

– Десятый восьмому, – лейтенант Дрязгин изменился в лице. Он даже слегка поморщился: то ли от того, что разговаривал со старшим, то ли от того, что неизвестно с кем еще столкнет жизнь в связи с этой «бэхой», а долг исполнять все же придется, – Вас понял, – он вернул документы, автоматически козырнув и пожелав счастливого пути.

Город встретил заторами. Но сегодня повезло. Только дважды, минут по пятнадцать, пришлось простоять в пробках. Максим снова стал пропадать на своей волне. Ему все время сигналили сзади, когда он, казалось, на мгновение отключался от действительности. Постоянно кто-то подрезал, переезжая из других полос, воспользовавшись образовавшимися промежутками. Из-за этого приходилось резко тормозить, еще больше вызывая недовольство тех, кто ехал сзади.

– Макс!? – не выдержала, наконец, Аня, – Ау!? Что с тобой? Всю дорогу спишь. Может, я за руль сяду?

– Да нормально все. Просто понедельник – идиотов куча на дороге.

– Ну-ну, – Аня засмеялась, – Ты себя-то видел сегодня в зеркале. Если не видел, посмотри.

– Знаешь что, Анька… Ты что – жена мне? – Максим нервно рассмеялся, – Ишь ты ее – пилит… Набилась – терпи. А нет…

– Что высадишь?

– Ань, извини, – опомнился Максим.

– Ты знаешь, высади, пожалуй, меня здесь… Мне еще в магазин забежать надо.

– Ань, ну, кончай. Я же извинился…

– Мне серьезно надо. Останови.

– Ну, хорошо, хорошо, – он перестроился и припарковался у самого бордюра, включив предварительно «аварийку», чтобы задние не сигналили

– Пока, Макс. Спасибо, что подвез.

– Да ладно тебе, Ань, – смущенно отмахнулся он, – Ань!? – окликнул, опустив стекло. Она обернулась, – Без обид?

Анюта посмотрела на него и, победно улыбнувшись, зацокала каблучками по бетонной плитке тротуара.

Наконец, путешествие подошло к концу. Подъехав к корпусу и оценив ситуацию, Максим припарковался в единственном на площадке месте, оставшемся еще не занятым. Да так, что чуть выбрался из машины – боялся коснуться дверью красивого блестящего «Доджа», лишенного производителем молдингов. Взглянув в сторону центрального входа, за которым исчезали один за другим студенты и преподаватели, он вдруг с грустью осознал, что не совсем здоров, и что день обещает быть длинным и утомительным. Его слегка познабливало, и мышцы одолевала слабость. А в районе солнечного сплетения, ощущались раздражающий тремор и пустота, через которую тело, растворяясь внутри себя, вытекало наружу. И это было омерзительно. Появилась мысль, что он – как резиновый шарик, из которого со свистом выходит последний воздух и который вот-вот скукожится окончательно.

Два раза на лекциях засыпал, не в силах бороться с навалившейся на веки тяжестью. Его просто вырубало. В какой-то момент зрительные оси вдруг становились неуправляемыми, начинали цепляться друг за друга, пульсировать и теряться. И тогда пропадала точка опоры – Максим проваливался и падал. Слава богу, что это происходило в обычной аудитории, где можно было спрятаться за спинами сокурсников.

Первый раз он проснулся от своего собственного сдавленного звериного стона. Очнулся даже до него, но уже не успел подавить рефлексию.

– Ты силен, братишка, – прошептал улыбавшийся во всю физиономию Руслан, локтем ткнув его в бок.

«Вот это лоханулся!» – Максиму стало ужасно неудобно. Не столько от того, что уснул, сколько – что застонал во сне. Увидел, как оглянулись и стали улыбаться те, кто сидел ближе. Услышал тишину в аудитории.

– Громко заорал? – спросил он шепотом Руслана.

– Да уж не тихо. Видишь, даже препода заинтересовал.

– Стыдуха, блин… Он что – видел, кто это?

– Да ладно, расслабься. Шучу я. Думаю, что не слышал. Просто совпало, что замолчал.

– Фу-ух, – выдохнул Максим. Эта встряска на какое-то время взбодрила его. Но ненадолго. Второй раз он проснулся, когда профессор, нейтрализуя начинавшийся шум, повысил голос, говоря заключительную фразу и прощаясь.

Весь день до обеда чувствовалась опустошенность. Внутренности будто высосали. А в солнечном сплетении так, как и утром, пульсировала тяжесть. Там, казалось, кто-то ворочался. Наконец, последняя пара позади.

– Макс, ты сейчас куда? В общагу?

– Нет, Руслик, – остановил он друга, – Я сегодня… чувствую потребность в свежем воздухе. Ты…

– Значит, ты помнишь наш договор? – перебил Руслан, – Ну, и отлично. А то мне показалось, что ты забыл. Давай, тогда. До вечера.

«Странно… Что я должен был помнить?» – подумал Максим, но в голову ничего не пришло.

– Стой, Руслик. Мне, конечно, стыдно… но о чем мы там договаривались?

– Ну, ты сволочь, Гарецкий! – улыбнулся Руслан, – Так я и знал! Хорошо, что напомнил. А то бы ты нам с Ленкой весь кайф, чувствую, обломал бы.

– А-а-а! Все. Вспомнил. Давай. Пошел я.

– Давай, – Руслан как-то странно посмотрел на него.

«Что опять не так?» – подумал Максим, но на этот раз уточнять не стал. Хотелось поскорее уйти. Остаться одному.

4.

Он вышел из корпуса и отправился на центральный проспект – в сторону площади Победителей. Незаметно для себя миновал и ее, и здание политехнического института. И только здесь обратил внимание, где находится. Ноги привели к пиццерии. Здесь обедали студенты и учащиеся из близлежащих вузов и колледжей. И они с Русланом исключением не были – частенько наведывались сюда, когда позволяло время. Пиццерия при ограниченном выборе позиций в прейскуранте славилась относительной дешевизной и потому, наверное, в большей степени пользовалась успехом. К тому же в ней еще было хорошее разливное пиво. Правда, ко многим ее преимуществам от открытия до закрытия добавлялся скромный недостаток – неслабая очередь. Осознав, и где он, и что не настолько голоден, чтобы проторчать здесь неизвестно сколько, и что кроме пива в кафе – ничего покрепче нет, захотел уйти. В голову вдруг пришло не просто выпить – надраться. Ну, может, не совсем. Но все же, как следует. И притом чтобы никого знакомого рядом не оказалось. Совершенно одному. Просто чтобы ни с кем не нужно было говорить. «Алкаш, блин, конченный!» – вынырнул из бессознательной сути комментарий. Стало смешно от того, как отреагировала психика на спонтанное желание. «А что? – подумал, – Ну, на худой конец, с кем-нибудь незнакомым. Который не будет лезть в душу. Не будет ни о чем спрашивать. Кому до лампочки твои заботы. А потому – ни участия, ни интереса. Даже если сорвешься, он просто, может быть, выслушает твои стенания, как исповедник. А может, и наплюет на твою малю-юсенькую проблемку и начнет убаюкивать тебя своими проблемищами». Перед внутренним взором возникли стойка и бармен. «Нет, – решил, – Только не туда… Может, на природу?» И сразу же на глаза попался биллборд с рекламой гипермаркета. «А почему бы и нет? – он даже обрадовался, что все так хорошо складывается, – Возьму чего-нибудь и в парк – на травку». Он присмотрелся к рекламному щиту и в душе, почему-то шевельнулось недовольство «таким глупым и, пожалуй, даже пошловатым слоганом», сопровождавшим красочные картинки изобилия продуктов. Как будто стенд устанавливали лично для него, а ему вообще-то нужна была только водка. Ну, может, еще какая-нибудь нарезка. Сыра, например: сбивать вкус. Ну, в конце концов, маленькая бутылочка какой-нибудь сладкой отравы.

Войдя в зал, Максим под ритмичную, зомбирующую сознание музыку быстро нашел на полках необходимое и отправился искать свободную кассу. Повезло. К одной из резервных подошла девушка в форменной одежде и открыла проход. Максим оказался почти рядом. Но оказался вторым – за мальчишкой с мороженым, нагло перед ним прошмыгнувшим в портал кассы. «Ну, пацан, – возмутилось сознание, – шустрый, как веник. Не промах».

Рыженькая хохотушка в фирменном кокошнике успевала, и выполнять свои обязанности, и перебрасываться фразами с коллегой. Она быстренько провела через сканер мороженое, быстренько рассчитала мальчишку, также быстро провела то, что положил на транспортерную ленту Максим, и посмотрела на него.

– Пакет нужен? – спросила, улыбнувшись.

– Нет, спасибо. Не надо, – он хмуро взглянул на кассира. И улыбка в уголках ее красивых глаз на мгновение погасла. Показалось, что зрачки у нее при этом сузились, и лицо на какой-то миг привиделось лицом ночного существа. Максим даже отпрянул, окончательно смутив девушку. «Гарецкий, держи себя в руках, – мелькнула мысль, – Ведешь себя… как маньячила».

Сложив приобретенное в рюкзак, он вышел из наполненного гипнотизирующим ритмом магазина. На солнце. В свежесть – пусть и городскую – воздуха, с его легким теплым ветерком. И направился к остановке. Туда, куда собирался, было не близко.

Почти всю дорогу на автомате осмысливал, почему на его вопрос «кто ты?» она ответила «Я – Смерть и Возрождение». «Почему? – мучился, – Почему она назвала себя смертью и возрождением? Что хотела сказать этим? Или она и есть это? Почему тогда добавила, что она – любовь? Неужели любовь – это и есть смерть и возрождение?» Вопросы множились. А вместо ответов приходили смутные догадки. И такие же смутные чувственные привязки к ним. Словно вот-вот нахлынет озарение, заполнит собой душу и все станет ясным и понятным. Очнулся, когда оставалась одна остановка. Изнутри – оттуда, где только что пребывал, мир на мгновение показался серым и скучным, хотя вовсю светило солнце, а зелень еще и не помышляла о трансформации цвета.

Когда выходил из троллейбуса, заметил знакомую. Отвернулся, надеясь уйти не замеченным: не хотелось ни с кем разговаривать – переливать из пустого в порожнее. Но она его уже вычислила и улизнуть не дала.

– Макс? – голос выдал искренность радостной эмоции, – Гарецкий?

Он повернулся: делать вид, что не услышал, было бы уже слишком.

– Людочка! – воскликнул, словно искал ее, – Привет, дорогая! – окинул ее фигурку с ног до головы, – Выглядишь – супер.

– Привет, Максик, – она подошла вплотную, чуть ли не касаясь подбородком его груди, и заглянула в глаза – снизу вверх. Словно была в чем-то виновата. Словно ждала жеста – разрешения встать на цыпочки и поцеловать. Это продолжалось не больше секунды, после чего Людочка, не дождавшись, встрепенулась, – А что ты в нашем районе делаешь? – безапелляционно поинтересовалась она, хитренько с прищуром улыбаясь. Сказывались близкие, несколько раз случавшиеся отношения – без обязательств. Людочка – человек легкий. А потому – никаких обид и претензий. Теперь – «типа родственники» – можно сказать, брат и сестра. Все путем.

– Я? – Максим сделал попытку усмехнуться, – Да так. Надо кое-что.

– А, может… ко мне? – она наклонила головку и снова игриво прищурилась, – У меня – никого.

Мысль мгновенно заработала, всколыхнув знакомые чувства. Кровь, выталкиваемая сердцем с большей силой, побежала по артериям быстрее, и он уже готов был согласиться, мгновенно представив все Людочкины причуды. Но в последний момент в сознание вплыл образ таинственной незнакомки. И Людочка – нежнейшее создание – показалась в сравнении с ней каким-то крокодилом. А пикантные подробности, выпяченные сознанием и восторженно оцененные, вдруг приобрели оттенок пошлятины. И все.

– Извини, солнце… – он сожалел, что приходится лгать, но иначе сейчас не мог. Уловил мгновенное, но яркое сомнение на ее лице, – Извини – не сегодня. Мне надо…

– Да ладно, Гарецкий, – перебила она, – Проехали. Вижу…

– Нет, я вправду тороплюсь. Очень хочу, Людочка. Но не могу, пойми.

– Ну… – она посмотрела на него вопросительно, делая шаг назад, – я пошла? – паволока в ее глазах выдавала обиду. Людочка особо и не скрывала ее. Может, даже и не пыталась.

«Ну вот – обидел хорошую девчонку. Может, это ей надо сейчас, как глоток воздуха? А я… Когда уже научусь врать по-человечески?» – он почти разозлился на себя, почти готов был отмотать все назад, но понял, что уже бесполезно – поезд ушел.

– Пока, Людочка, – улыбнулся, как можно задорнее, и попытался свести все к шутке, – В следующий раз троекратно заглажу вину. Обещаю, – Максим приложил пальцы к губам, посылая ей воздушный поцелуй, – Пока, – повернулся и пошел. Не оглядываясь. Хотя чувствовал спиной, что она смотрит вслед.

Минут через пять он уже был на месте. Народу в парковой зоне – не особо. В такую погоду треть населения близлежащего микрорайона – точно за городом. Особенно пенсионеры. Используют остатки лимита завершающегося дачного сезона. Остальные, как положено, на работе или на службе. Поэтому местечко на берегу речушки, обсаженной кругло остриженными небольшими ивами и старыми раскидистыми ветлами, чуть ли не полоскавшими свои длинные косы в воде, отыскать не составило труда. И даже под сенью одной из них. Максим сел ближе к выступавшим из земли корням и сбросил лямки рюкзака. Достал и выложил сыр и воду прямо на траву. Подумал и переложил, расстелив, на пакет. Водку, оглянувшись – нет ли поблизости стражей порядка, пил прямо из горлышка. О стакане в магазине почему-то не вспомнил. Опыта не хватило. Сделал три крупных глотка. Будто это вода была, а он изнемогал от жажды.

Когда оторвался от бутылки, почувствовал, наконец, и запах, и вкус, спровоцировавший обильную слюну. Попытался нейтрализовать отвратительное состояние сладостью напитка. Стало еще противнее, чем было. Возникшее ощущение пустоты заполнила тошнота. Он ощущал ее и физически, и морально. До спазм, которые подкатывали от желудка к горлу. Отвратительным казалось даже то, что попадало на глаза. На противоположном берегу – буквально рукой подать – совсем недалеко от горбатого с перилами мостика, переброшенного через узкую полоску воды, полусидел-полулежал неприятный тип. Его неухоженный вид вызывал у Максима физическое отвращение. Человек, видимо, спал. Потому что лицо оказалось прикрытым клочком мятой газеты, а из-под головы, исполняя роль подголовника, торчал край темной, изрядно обшарпанной, клетчатой сумки. А еще потому, что его выпуклый живот равномерно поднимался и опускался при дыхании. Эта роскошная деталь туловища, как вызов обществу, выделялась из-под съехавшей к самой груди рубашки. То, что живот грязный, было видно даже отсюда. А на этой стороне, чуть вправо от него, под претенциозно остриженным декоративным кустом вальяжно пристроилась вульгарная парочка. Парень с девушкой, чуть преодолевшие подростковый возраст, напоказ тискались и противно целовались взасос, демонстрируя свою взрослость. Голос слева заставил повернуть туда голову. Молодящаяся бабушка выгуливала внука, периодически противным надтреснутым голосом подавая оградительные команды.

Уловив затылком чье-то присутствие, Максим оглянулся. Сзади за ним, шагах в десяти, сидело существо неопределенного пола и возраста с классической рыночной кошелкой. По-видимому, ждало пустую бутылку или остатки пиршества. «Что за денек?» – Максим встал, решив поискать другое место. Побрел вдоль берега в надежде, что там – дальше – публика будет посолидней.

И, правда – метров через двести вдоль береговой дорожки расположились скамейки. Сплошь и рядом стали попадаться молодые мамочки с колясками, уютно вязавшие, читавшие небольшого формата книжечки или агукавшие своим чадам. Здесь даже деревья и кусты были симпатичнее. И речка не такая грязная. Даже бесполое существо, неотступно сопровождавшее его, не казалось здесь таким назойливым и противным. Выбрав место невдалеке от выкрашенной под стать листве скамеечки, где двое подростков тыкали по очереди друг другу под нос свои телефоны, уселся на траву. Сделал еще три глотка. Но уже небольших. Стал есть сыр, вертя головой и тупо разглядывая все, что попадалось. Окружающая среда претерпевала трансформацию. Природа уже не была так предвзято настроена к нему. Он перестал замечать мусор вокруг и раздражаться от изобилия торчавших повсюду из воды пластиковых бутылок из-под пива. Ожидавшее его милости существо уже больше походило на женщину, хотя и с некоторыми оговорками. А тут и там валявшиеся окурки теперь, скорее, говорили о бренности существования, нежели о тех гадких людях, которые их бросили. Банальные фразы о том, что истина в вине, и что жизнь не такая уж и плохая штука, поочередно вплыли в сознание. Максим глуповато, как показалось себе самому, улыбнулся. Встал. Отряхнул штаны. Забросил за спину рюкзак и пошел назад. Оглянулся, чтобы увидеть обретаемое измученным человеком счастье – полбутылки водки, недоеденный сыр и почти не тронутый лимонад. Усмехнулся и направился к выгнувшемуся по-кошачьи мостику, чье кружевное ограждение сплошь и рядом обременили навесные замочки жаждавших любви и счастья. Оттуда, скорее всего, к осчастливленному им существу, уже бежал выспавшийся бомжеватый мужичек. «Счастье никогда не бывает безраздельным», – подумал Максим, и снова усмехнувшись, зашагал к троллейбусной остановке.

Эта фраза привела его почему-то к мысли о Людочке. К тому, что он уже готов и к встрече с ней, и к отношениям, которых она так хотела. И что она – такая бедненькая, а он чурбан и сволочь, и, вообще, обидел ее. И теперь просто обязан как-то реабилитироваться перед ней. Максим даже остановился: «Точно. Вперед, Гарецкий. Тебя ждут». Он повернул к двенадцатиэтажному недавно построенному дому, прошел под аркой и оказался в затененном от солнца дворе. Напротив – за детской площадкой – увидел знакомый, с крыльцом в несколько ступеней, подъезд. Поднялся пешком на третий этаж. Постоял несколько секунд, вдруг засомневавшись в правильности того, что делал, но мысли – отыгрывать назад – не возникло. Чувства настаивали. Он нажал на кнопку звонка, и стал ждать.

Ему долго не открывали. И Максим подумал, что Людочка, видать, ушла, и что, наверное, и слава богу. В нем даже успела появиться радость по поводу озарившего его сомнения. Но он все равно еще раз нажал на кнопку звонка, и с чувством исполненного долга уже собирался уходить, когда за дверью послышалась возня.

– Кто там? – в голосе чувствовалось явное недовольство.

«Наверное, спала? Разбудил, наверно?» – эмоции встрепенулись и нарисовали в сознании образ полусонной Людочки, ее голое тело, прикрытое простыней, которую она придерживала на груди, чтобы та не соскользнула. Тело, которое вожделело объятий и поцелуев.

– Это я – Макс, – его голос прозвучал так, словно в нем – в этом голосе и заключается само счастье. Что вот – только открой дверь – и оно войдет в тебя, заставит забыть все невзгоды, все заботы и боль одиночества.

– Что тебе надо? – в ее чуть охрипшем тембре прозвучала еще не вполне осознаваемая им, но заронившая неудовольствие странность. «Неужели, так сильно обиделась? Или я настолько пьян, что ничего не соображаю?» – отреагировало поглупевшее до неприличия сознание.

– Мне? – удивился он, еще не понимая того, что ситуация изменилась не в его пользу, – Это же ты хотела… Ты меня звала. Я и пришел.

– Макс! Уходи!

– И что – ты мне даже не откроешь? – чувства, настроившись на радость, не хотели верить в то, что происходит, а потому и не собирались сдаваться. Они воспринимали все как игру, как прелюдию к ожидавшему их восторгу.

– Макс… Я… – сомнение в Людочкиных паузах прозвучало подтверждением правильности мысли.

– Люд, ну хорош кокетничать. Прости уже меня – открывай.

– Макс, я не одна, – наконец, решившись, выдала она, – Иди домой.

Наверное, если бы сейчас он пропустил удар в голову, это было бы меньшим потрясением для него.

– Да? – спросил он, еще не успев до конца адаптироваться к новым условиям, – Быстро как-то ты… – первая мысль – «шандарахнуть кулаком в дверь» – показалась еще глупее, чем то положение, в которое сам себя загнал. И как результат – вслед за неосуществленной агрессией возник смех. «Ну, сучка!» – хмыкнул, завершая этой исполненной оптимизма мыслью свое глупое приключение. И быстро преодолев ступени подъезда, сбежал вниз. Свежий воздух после затхлости обремененного мусоропроводом подъезда окончательно развеял всякую иллюзорность – мгновенно перестроил психику на почти здоровую работу сознания. Максим еще постоял несколько секунд, вдыхая и выдыхая ароматы урбанизированной природы, и зашагал к остановке.

5.

Она проснулась так, как будто вынырнула из глубины. С последним усилием. Будто еще немного и не выдержала бы. Еще чуть-чуть – и все. Резко перевернулась на спину и машинально щелкнула выключателем бра, спасаясь от темноты, олицетворявшей собой нехватку воздуха. Лежала, быстро вдыхая и выдыхая. По мере того, как приходило насыщение крови кислородом, усиливалось неприятное ощущение. Простынь и пододеяльник противно липли к телу. Ужас, пронзивший все существо при просыпании, активизировал мысль. Пришло осознание, что лежала, уткнувшись в подушку лицом. Настя сбросила с себя одеяло и раскинула ноги. Постепенно чувства стали трансформироваться. Наплывавшие образы только что пережитого во сне поменяли отношение к действительности. Уже не так воспринималась липкость постельного белья, которая постепенно улетучивалась вместе с испарявшейся влагой. Дыхание восстановилось, давая возможность крови исполнять свои обязанности в соответствии с ее статусом. Опустив ноги на пол, она села, собираясь встать и отворить полностью половину окна. Но состояние расслабленности не позволило этого сделать. Настя качнулась чуть вперед и застыла.

Свет бра стер массу деталей в образах сновидения, оставив без изменения лишь эмоциональный фон, сопровождавший их – с легким налетом чего-то постыдного. Но, как ни странно, это не вызвало ни раскаяния, ни даже сожаления.  Может, только чуть-чуть. Образ человека из сна был размыт. Вместо лица светилось пятно. И сколько ни силилась она вспомнить его через чувства, так и не смогла. Вот от этого, как раз, по мере стараний, и росло ощущение сожаления. А еще – недовольства. Как когда-то в детстве, когда хотела очередную куклу, а ее не покупали, непонятно объясняя – почему. А она так этого желала. И потому злилась. Но не на родителей. На причины, о которых ей говорили, одушевляя их по простоте душевной.

Наконец, Настя все же встала и подошла к окну. Отодвинув горшочек с кактусом, чтобы не мешал, распахнула боковую фрамугу. Ночная прохлада, напоенная еще совсем не осенним ароматом, объяла разгоряченное сном тело. Заставила кожу отреагировать на себя. Луна уже ушла с горизонта. Темные, без желтых квадратиков света дома подчеркивали городскую яркость звезд. Они светились достаточно отчетливо в это время суток, почти незаметно пульсируя. Особенно Большая Медведица. Она – почти напротив, почти прямо на севере. Настя взглянула на часы на стене. Без пяти три. Подумала о завтрашнем дне – о том, что нужно выспаться. Постояла еще с минуту и вернулась в постель. Долго лежала, не догадываясь выключить лампу. Сознание, как заправский клипмейкер, стало варьировать мысли, свивая свою причинно-следственную цепочку только ему понятным манером, пытаясь снова и снова выявить размытый лик.

Что-то неявно стало пробиваться, пульсируя и облекаясь в форму. Мелькнула мысль, что засыпает. И рука машинально потянулась к выключателю. Сознание стало меркнуть, концентрируясь на светящемся пятне лица и вызывая все большее желание снова оказаться в том же самом сне – ощутить обжигающую близость, увидеть, наконец, поразившие воображение глаза. Вновь появилось чувство стыда, сопровождавшее желание наслаждения, став последним фактом, который запечатлела меркнущая реальность в точке перехода.

С этим же чувством наслаждения, граничившего со стыдом, Настя и начинала просыпаться. Глаза открывать не хотелось: во внутреннем взоре еще все оставалось по-прежнему. Сознание, возвращаясь на свое законное место, запечатлело в переходном состоянии того же самого человека, но уже не с пятном вместо головы, а с красивым мужественным лицом, на котором исполненные нежности светились любовью глаза. «Господи, на кого же он похож? – мелькнула мысль, – На кого-то из телеведущих… Как же…» В какое-то мгновение его лицо трансформировалось, и Настя увидела совершенно другого человека. Он так же был красив, и так же волновал сердце. Не так, правда, глубоко – зато чуточку острее. Это продолжилось несколько мгновений, после чего все вернулось. Насте снова улыбался парень, похожий на телеведущего, и она снова попыталась вспомнить его имя. «Андрей… Андрей… Андрей…» – стало пульсировать сознание. И она обрадовалась, что вспомнила, и уже собралась было заговорить с ним. Но он подошел к ней, подхватил на руки и уложил на кровать. Встал рядом на колени, протянул руку и просто погладил ладонью по плечу. Потом еще раз. И еще. Он лишь слегка прикасался к коже, ставшей настолько чувствительной, что казалось – она сама, словно намагниченная, тянется к его пальцам, чтобы ощутить эти ласкающие движения. «Интересно! – осенило Настю, – Мои глаза закрыты… а я все равно вижу. Снова уснула?» Она вдруг осознала, что одновременно находится и в теле, и вне его, наблюдая за тем, что происходит, посторонним взглядом. И это окончательно вернуло ее к реальности. Постепенно нарастающий свет, красноватой мглой пробиваясь сквозь веки и заполняя собой сознание, стал отнимать одну за другой детали ночных образов. Они таяли, теряя форму и стекая в тайники души. И лишь легкое сожаление – сожаление от исчезновения того, что только что казалось таким живым и ощутимым с его заботами и желаниями – напоминало о них.

Настя открыла глаза и потянулась, будто выдавливая из себя остатки ночи. Ощутила приятную истому в соскучившихся по движению мышцах. Поднялась и пошла в ванную. Прохладные упругие струи воды вызвали рефлексивный вдох и выдох, окончательно освободив ее от последних следов только что волновавшей жизни. Той. Чтобы окончательно вернуть в эту.

6.

Миновав пять или шесть остановок, Максим вышел. Перемкнуло – подумал, что до музыкального театра можно пройтись и пешком. А потом – либо подняться наверх, к площади Республики, либо продолжить путь к Городскому Валу. А уж там и до центрального проспекта рукой подать. Но преодолев пару пролетов общественного транспорта пешком, он передумал. Начинавшееся здесь строительство ветки метро удручающе портило внешний вид улицы. А дальше – вся она вообще представляла собой строительную площадку. Старые дома по обеим сторонам сносили, и на их месте рыли котлованы, устанавливали рядом с ними огромные краны, забивали сваи. Он видел все это как-то между прочим. И видел и не видел, потому что сознание через чувства к Людочкиному фортелю, снова оживило в себе образы ночи – с субботы на воскресенье. «Будет ли за этим какое-то продолжение? – периодически обращался к невидимому собеседнику Максим. Он перелопачивал и перелопачивал в памяти отдельные, казавшиеся значимыми, слова и фразы ночной незнакомки, впечатанные в подсознание так, словно высечены были на кусках темных гранитных плит. Вопрос не то чтобы не имел ответа. Просто ответ для интуиции – для ее высшей иррациональной чувствительности – был очевидным. А для низшей – для эмоций – неочевидным и бесформенным. Эмоциям, чтобы пришло понимание, все нужно было сначала пощупать. Руками ли, глазами – все равно. Лишь бы был контакт. А уж потом – после этого ощупывания – можно и рациональный ум подключать. «Одно только «я – Смерть и Возрождение» чего стоит, – подумал, – А эта фраза: «Я пришла не за тобой, я пришла к тебе»? Что она этим хотела сказать? – у Максима, как и тогда – ночью – екнуло сердце, – Не-ет. Не может быть».

Какое-то время он шел совсем потерявшись. Даже не думал ни о чем, так мысль его поразила. Но вдруг в глубинах его бессознательной сути из всего того, из чего он сознательно пытался слепить нечто, что смогло бы удовлетворить страждущий истины ум, возникло озарение. Даже Архимед вспомнился с его «эврикой». «Любовь!? – Максим даже остановился, – Точно! Вот это она и имела в виду, когда говорила, что она – смерть и возрождение. Любовь – это же слияние душ в одну. Это смерть – пусть на короткое время – эгоистической природы человека, обреченного на этот эгоизм через физическое тело… Вот же оно! – обрадовался, – Вот тебе и продолжение. Разве дошло бы до тебя то, что дошло, не будь этой ночи?» Ликование ума, пришедшее на смену угнетенному состоянию, правда, продержалось недолго. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы увидеть впереди – в сотне метров – остановку и оглянуться – «не идет ли рогатый». Потом пришлось бежать. Успел. Вошел в троллейбус даже не последним. От того, что спуртанул, и от того, что жарко было в салоне, на теле выступила испарина. И пока ехал, пришлось потерпеть.

Минут через пятнадцать Максим с удовольствием покинул транспорт, попав в объятия легкого, освежавшего тело ветерка, и по улице Городской Вал поднялся к центральному проспекту. А там уже повернул налево – в сторону универмага.

Очень хотелось пить. И от усилившегося тепла в мышцах – после того, как пришлось с полкилометра идти вверх по улице, и от допинга в парке: по закону равновесия он уже начинал беспокоить психику тревожными звоночками, требуя восстановления химической справедливости. «Перейти на другую сторону – что ли – в тень? – подумал Максим. Но тут же отказал себе в этом – понял бесполезность поступка, потому что открытого типа кафешка, в которой разливали пиво и которую он собирался осчастливить своим появлением, находилась сразу за универмагом, на пересекавшем проспект бульваре. И потому петлять уже не было смысла – оставалось совсем недалеко. Максим уже видел огромные желтые зонты с зеленоватыми логотипами. Видел под крайним из них – за столиком – стриженного наголо человека, сидевшего к нему спиной. И девушку напротив, которая, облокотившись, держала обеими руками стакан с чем-то ярко-желтым у лица и, скептически чему-то улыбалась. Он даже успел заразиться этой улыбкой – машинально воспроизвел ее. Но в какой-то момент, отреагировав, видимо, на движение, перевел взгляд влево…

То, что произошло дальше, в рамки обычного представления о реальности вряд ли могло уложиться. Он испытал настоящий шок, после чего все, чем только что жил, чем занят был его ум, вдруг приобрело совершенно иной смысл. В мгновение ока мир, будто сделав сальто-мортале, стал нереальным. Он превратился в общий едва различимый фон. Пропал проспект с истекавшим испарениями асфальтом и вымощенными искусственным камнем тротуарами. Дома. Деревья. Красивые – подраздетые солнцем – девушки. Исчезло желание выпить пива. Спрятаться в тень. Существование внутри прекратилось. Он весь находился там – в пяти шагах впереди себя. И только одно обстоятельство давало ощущение реальности жизни – возникшая в сознании фраза: «Не может быть». Она пульсировала в нем, болезненно отзываясь в каждой клеточке мозга, пораженного позавчерашним ночным неистовством. Это было настолько неправдоподобно, что вопрос – реально это или нет? – даже не возникал. Возник другой: «Может быть, я умер?» И появилось ощущение, что время стало странным образом замедляться, растягиваться, удлиняя происходившее событие.

За пару дней, которые прошли с того момента, Максим уже начал свыкаться с мыслью, что в бане, скорее всего, заснул от усталости и тепла, что воспоминание – результат очень яркого сновидения. Может быть, даже вещего. Но сегодня? Сейчас? Мысли – одна абсурднее другой вползали в сознание, пока, наконец, его не осенило: «Может быть, я еще и не просыпался? Может, до сих пор сплю?»

Как бы медленно ни пульсировали картинки в разгоряченной голове, перемежаясь с мыслями и оттягивая время, но его ритм все же неумолимо приближал Максима к развязке. А по мере приближения росло и росло удивление.

В какой-то момент он уже четко мог разглядеть детали лица. Видел след улыбки в глазах девушки от каких-то приятных размышлений. Те же, словно чуть припухшие, губы. Ту самую, едва заметную, родинку над верхней губой. Все – один в один – повторяло волновавший тело ночной образ. Только днем. При ярком солнечном свете.

«Галлюцинация? – мелькнуло в сознании, – Или все же сон? А может… – его даже внутренне передернуло от догадки, – Может, это проделки дьявола? Кто эта девушка? Настоящая ли она?» Вопросы следовали за вопросами, не дожидаясь ответов. Да и разве они могли быть – эти ответы? Разве можно было утвердительно что-то сказать? Вся внутренняя суть Максима, потеряв точку опоры в реальном мире, сама стала одним большим вопросом.

Пропустив прошедшую в шаге от него девушку, он развернулся и, как сомнамбула, пошел за ней, не соображая, что делает. Его увлекло, затянуло в омут не осознаваемых рассудком событий. Одно было ясно, как божий день – чувства к этому прекрасному существу были совсем не такие, какие испытывал к женщинам вообще.  Что-то было еще. Что-то, что не осознавалось, но имело непреодолимую власть. Это и пугало, и щемящим восторгом отзывалось в сердце. Сознание, пораженное увиденным чудом, ловило нюансы каждого движения. И изящных рук, с ладонями почти параллельно земле, которые балансировали в такт походке, забегая назад, будто девушка кого-то невидимого рядом поглаживала. И тонкой талии, раскачивавшейся – чуть вправо, чуть влево – в противовес бедрам, вытанцовывавшим свой дивный для глаз танец. И выточенных из самого совершенства ног в облегающих джинсах, плавно и в то же время пружинисто опережавших на невидимой линии одна другую. В его неосознаваемом понимании красоты женского тела – в эталоне, сформированном поколениями предков, передавших ему свою кровь, ее фигурка виделась шедевром. Он без задней мысли, эстетически наслаждался ею, разглядывая гармоничное сочетание упругих форм и подспудно чувствуя, что все это сотворено именно для него. Он улавливал какую-то связь, объединявшую эту юную женщину с его внутренним миром. Понимал ее всем своим существом. Словно что-то проснулось в нем. Что-то, соединившее прошлое, настоящее и будущее. Что-то доселе неведомое и в то же самое время такое знакомое. Понимал, что совершенно не знает ее. И одновременно видел в ней такое родное и близкое существо: такое свое – до ноющей боли в груди.

Захотелось догнать девушку – обнять эти хрупкие плечики, на которые ниспадали красивые русые волосы с благородным пепельным оттенком. Но он продолжал идти, словно завороженный, боясь даже дыханием потревожить идиллию соприкосновения противоположных чувств, возникшую в душе. Появилось ощущение, что, если вдруг каким-то образом эту идиллию нарушить, она растает и больше уже никогда не вернется.

Так и случилось. Девушка оглянулась. И, видимо, заметив или почувствовав его преследование, прибавила шагу.

На перекрестке – у светофора, Максим подошел к ней почти вплотную. Шлейф парфюма, подчеркнувшего запах ее тела, разгоряченного солнцем и ходьбой, вконец выбил из колеи. И возникшее только что желание подойти, мгновенно улетучилось. Он просто струсил. Вот так позорно отказался от принятого решения, заменив другим – просто идти за ней следом. Будь что будет. Он сделает это чуть позже. Подловит какое-нибудь мгновение, чтобы все произошло непосредственно – естественно. В голову полезли глупейшие мысли. Может быть, кто-то к ней станет приставать, и он ее защитит. А может, не даст опрометчиво перейти на красный свет. Он даже начал внимательно присматриваться к деталям ее одежды, чтобы обнаружить что-то не то в них, и таким образом начать разговор. Но все было тем, чем нужно. Светло-голубые джинсы безупречно обтягивали упругие бедра и стройные ножки – ни одной лишней складочки. Укороченная снизу блузка открывала полоску загоревшей спины. На блузке тоже ничего. Сумочка не расстегнута. Волосы в порядке. «Я схожу с ума» – подумал Максим, отводя взгляд. Для него никогда не представляло проблемы уличное знакомство с девушками. Это было проще пареной репы. Он даже не задумывался. Слова приходили сами по себе, опережая здравый смысл. В процессе. А тут – на тебе.

Так они прошли до самой площади. Повернули налево. Миновали подземный переход и, пройдя мимо здания администрации города, подошли к главному корпусу  университета. К этому времени дистанция между ними увеличилась, потому что Максим заметил – девушка нервничает. Впервые стало неудобно, что наблюдает за кем-то. Раньше он это делал бесцеремонно. Даже бравировал, когда его внимание замечали, давая понять, что в восторге. В основном, женщинам, когда те оборачивались, уловив его взгляд, видел, даже нравилась такая реакция. А сейчас он как будто наблюдал за собой со стороны, оценивая собственное поведение глазами постороннего человека. Ее глазами. И что-то в нем говорило, что это нехорошо. Некрасиво.

Огромная университетская дверь пропустила незнакомку и медленно вернулась на место, оставив Максима в раздумье – идти ли дальше.

Не пошел. Ругая себя за малодушие, а точнее за трусость, как речитатив повторял, что теперь знает где ее искать, несмотря на аргументы внутреннего оппонента, приводившего массу всяких разных «но». Наконец, напуганный инстинкт самосохранения нашел лазейку: «А, может, это и к лучшему после того, что было?» Малодушие победило. Его аргументы – пусть витиеватые и пораженческие – принесли облегчение. «Значит так надо! – подумал, – Судьба, значит. Может, это интуиция не позволила мне втянуть себя в какую-нибудь авантюру? Может, это перевернуло бы всю мою жизнь, вывернуло бы ее на изнанку? Кто знает – как и что могло случиться познакомься я с ней?» Он вдруг вспомнил чувства той ночи, и по спине пробежали мурашки от мысли о чертовщине. «Вот видишь! – констатировала осмотрительность, – Не зря все это».

Чувства, как и мысли, стала растаскивать по разным углам диалектика. Хотя чувство, скорее, было одно. Просто оно разделилось само в себе и  двойственностью начало вносить в сознание смуту. Сначала пришло облегчение, что, даже если и упустил что-то, то, скорей, не судьбоносное. Потом сердце наполнилось щемящей тоской утраты, перекликавшейся с той самой – возникшей злополучным воскресным утром следующего дня. Эти состояния, не способные властвовать друг над другом, нейтрализуя свои противоположности, еще пару минут настойчиво растаскивали душу в разные стороны. Потом, вдруг утратив силу в бесполезной борьбе, почти успокоились, превратившись в ощущение незавершенности. Максим обреченно вздохнул, повернулся на сто восемьдесят и пошел назад.

7.

Он долго слонялся по улицам, особо не задумываясь, где находится и, что делает. Мысль, что в его жизни что-то произошло серьезное в связи со случившимися событиями, отягощала сознание, не давая ни одного шанса освободиться от себя. Несовершенный мозг пытался сплести логическую цепочку этих и всех предыдущих значимых событий жизни. Каждый раз  возникали все новые и новые воспоминания, спонтанно выстраивая свои варианты причинно-следственных отношений прошлого и настоящего. И каждый раз, когда замечал эту спонтанность, будто выныривал из глубокого омута.  Возвращался к истокам, делая попытки что-то понять. Но через некоторое время его снова закручивало и затаскивало в плотное, наполовину осознаваемое пространство. И он снова и снова блуждал по лабиринтам непроизвольно ветвившейся мысли.

Запутавшись окончательно, и не сумев прийти к согласию в душе, Максим стал нервничать. Стал вдруг обвинять Руслана, задержавшего его в тот злополучный день своей философской беседой – дурацкими разговорами о потустороннем мире, из-за чего все и началось. Потом спустило колесо. Потом застрял на  шиномонтаже. В итоге – поздно приехал домой и один парился в бане. В сознание ни с того, ни с сего вплыло слово «суккуб». Он стал вспоминать – что же это. Но не смог. И от того еще больше стал нервничать.

Когда завибрировал в кармане телефон, Максим от неожиданности вздрогнул. Достал из кармана трубку. «Руслик… Будь он неладен. Стоило только подумать о нем». Он как будто проснулся. Узнал, что уже почти семь вечера. Что уходящее на покой солнце почти совсем остыло, и угол падения его лучей заметно заострился.

– Да, слушаю тебя… – проговорил, почувствовав остатки недовольства в своей интонации. И за это стало неудобство перед, конечно же, не виноватым ни в чем другом. Как будто тот узнал, о чем он сейчас думал.

– Ну что, Макс? Где тебя носит? Где ты там колесишь?

Максим выругался. Он, наконец, вспомнил о машине – о том, что оставил ее около учебного корпуса.

– Руслик, ты где сейчас?

На том конце после паузы, означавшей, видимо, удивление, послышался упрек:

– Ты же знаешь… Ты что – опять не помнишь? Я думал, раз тебя в общаге нет…

– Слушай, не обижайся. Я помню. Делай что хочешь, но мне нужна твоя помощь… хватит вам уже кувыркаться там. Надо тачку от универа к общаге перегнать.

– Да ты что? Мы же…

– Руслан, я датый. А кроме тебя некому, сам знаешь. Бери свою козу, и подъезжай.  Я через полчаса буду – привезу ключи и документы. Успеешь?

В трубке послышалось искаженное имя языческой богини Лады, затем невразумительное, но очень эмоциональное ворчание. И, наконец, короткие гудки, говорившие о том, что Руслан, можно сказать, уже в пути.

С Русланом Ремезовым они познакомились четыре года назад у деканата – по поводу жилья. Руслан тоже оказался не аборигеном. Но места в общежитии ему сразу не обломилось – сначала снимал комнату в частном секторе. А потом из блока, где жил Максим, буквально через месяц после начала занятий выселился Коля Красный – перевелся на заочное отделение по семейным обстоятельствам. Вот тогда-то и пришел к нему Ремезов, вовремя подсуетившийся в деканате по этому поводу.

С тех пор они – друзья. Единственное, что периодически разочаровывает его в Руслане, это слишком уж навязчивое увлечение всякой мистикой. И хоть поначалу подобные разговоры его почти всегда раздражали, в последнее время он стал относиться к ним как-то лояльнее. В беседах с другом вдруг обнаружилось, что и в мистике есть что-то стоящее – что-то, о чем все в сокровенных глубинах своего внутреннего мира всегда знают, но боятся поверить, что это на самом деле так.

Руслан с «козой» опоздали минут на двадцать. Наверно, долго одевались, отчаянно сопротивляясь соблазну остаться под одеялом. Отпустив шутку на этот счет, Максим отдал документы.

– Ты, Руслик, километражом не увлекайся, а то на себе повезешь нас завтра в школу.

– Ну! – усмехнулся тот, – На четвереньках тебя устроит?

– Дерзишь? – Максим хлопнул его по плечу, – Страх потерял?

– А то я первый начал? Спасибо бы сказал…

– Мальчики… – не то попросила, не то возмутилась «коза».

Мальчики разом посмотрели на нее и расхохотались.

– Так я не понял, – Руслан посмотрел на него вопросительно, – А ты? Ты – что – не едешь?

– Нет.

– В клуб намылился?

– Не знаю… Но домой что-то не тянет, – Максим улыбнулся, давая понять, что комната все еще в их распоряжении.

– Ну ладно, – улыбнулся в ответ и Руслан, – Давай тогда. На созвоне.

И они уехали. А у Максима в душе – почти сразу же – стали разгораться тлеющие до последнего момента угольки чувств. И с их подачи не замедлила активизироваться память. «Черт! – Максим вдруг вспомнил, что собирался спросить, что такое «суккуб». Хотел позвонить. Но передумал, – Потом».

8.

Настя почти проснулась. Но еще не совсем. Захотелось поваляться после того, как отключила звонок в телефоне. И она позволила себе минут пять. Потом тщательно стала делать «потягушечки», прислушиваясь к мышцам.

Все утро, пока приводила себя в порядок, пока завтракала и собиралась на занятия, и потом – по дороге – ее преследовало странное чувство. Сегодня – особенный день. Сегодня что-то должно произойти. Что-то знаменательное. И, судя по состоянию души, хорошее.

Две первые лекции ужасно долго тянулись. Слишком хотелось, чтобы они поскорее закончились. Настя хотела попасть в центральный универмаг – закончился «очень необходимый» бальзам для волос. А в ближайших магазинчиках, когда вчера заходила, его не оказалось.

И последней пары, как по заказу, не случилось.

Уже на обратном пути, буквально только она вышла из магазина, затылком вдруг уловила тревогу. Неприятное чувство стало расти, пока не трансформировалось в понимание, что за ней кто-то наблюдает. Она сразу же машинально оглянулась, но никого, кто бы явно на нее пялился, не увидела. Догадалась, что, скорее всего не успела перехватить взгляд. И в следующий раз не стала так оборачиваться. Медленно повернув голову, сделала вид, что смотрит на себя в стекло одной из витрин. Краем глаза уловила в нескольких шагах сзади парня. Он явно шел за ней: по крайней мере, так показалось. Видимо, когда Настя резко оглядывалась в первый раз, он успел опустить глаза. Поэтому и не удалось его вычислить. «Что ему надо»? – она повернулась и посмотрела на него. И он, видимо, чтобы показать отсутствие интереса, отвел глаза. И все же Насте удалось рассмотреть их. Они были красивыми, и несмотря на безумное выражение, кого-то ей напоминали. Кого-то знакомого. Что-то в них было такое, что эхом отразилось в памяти. А по коже плеча при этом словно бы пробежала волна тепла – сверху вниз. «Во сне?» – она засомневалась – его ли видела. Но это продолжалось недолго. Каких-нибудь несколько секунд – не более того. Потому что странное выражение затмило собой все остальное. В районе затылка словно бы холодком повеяло. «О, боже! – испугалась Настя, – Только этого мне не хватало…» – она стала успокаивать себя тем, что сейчас день и, что народу вокруг полно. Но все-таки было не по себе. «А что – в толпе не убивают?» – вошел в противоречие с разумом страх. Захотелось рвануть вперед, и бежать, не оглядываясь. Бежать и бежать. А когда пришлось ждать зеленого света на переходе, она впервые поняла, что именно затылок и спина – они органы шестого чувства. Спина словно онемела и беззвучно кричала о надвигавшейся сзади опасности. «А вдруг и вправду ненормальный?» – ей даже показалось, что слышит прерывистое дыхание.

Но чувства, вдруг перегорев, вместо того, чтобы поднять планку страха, опустили ее. И как результат пришло понимание абсурдности того, что с ней происходит. «Да я сама… ненормальная. Надо же быть такой идиоткой…», – мысль как-то успокоила. Но, правда, не совсем.

Парень неотступно следовал за ней, и Настя ускорила шаги. «Если бы этот ненормальный приставал с какой-нибудь чепухой, типа «девушка, давайте познакомимся», или еще как-нибудь, можно было бы от него и отмахнуться. А этот… с безумными глазами… идет себе и идет… – она снова оглянулась, – И не отстает… – хотела добавить «гад», но не смогла почему-то. Снова оглянулась, – Все-таки немного отстал». Даже облегчение почувствовала. Словно свалилось что-то со спины. «А он даже ничего. Симпатичный. И глаза у него красивые… хоть и безумные, – не удержалась от прежнего комментария, – Может, мне показалось, что идет за мной? И глаза, может, безумными от идиотского страха привиделись? Вроде, нормальные, – она вдруг удивилась пришедшему неожиданно вопросу, – А ведь и правда – чего я испугалась? Откуда такой страх?»

На всякий случай все же решила забежать в университет: «Оттуда посмотрю, как будет проходить мимо… А может, сюда зайдет? Может, он здесь учится?» Настя вбежала в главный корпус и не стала далеко отходить. Знала – через стекло увидеть ее с освещенной солнцем улицы нереально. Она расстегнула сумочку и, запустив в нее руку, сделала вид, что ищет что-то. И вдруг ее осенило: она втянулась в какую-то игру – она уже играла. Страх прошел. Его сменило любопытство. Увидела, как парень подошел, постоял, поглядывая на двери, но войти – почему-то не решился. Повернулся и ушел обратной дорогой. «Значит, за мной, все-таки, шел» – подумала. И усмехнулась, почувствовав в себе что-то кроме любопытства и неудовлетворенности, которое с удивлением отметила. Что-то не вполне пристойное, взывавшее к совестливости. «Что это?» – спонтанно возник вопрос, и почти сразу же пришло понимание. Это было ощущение превосходства. В глазах парня, когда тот стоял у дверей, ее интуиция уловила робость? «Но даже если так – это было лишь мгновение, – стала оправдываться перед собой Настя, открещиваясь от случившегося, – И дело здесь не в его робости… и не в моем превосходстве…» Она задумалась. «В глазах… в самих глазах, – взяло инициативу на себя сердце, – В них… что-то близкое…»  Она снова подумала, что знает их – эти глаза. Откуда – непонятно. Потому что, кроме как во сне, точно никогда не видела раньше. Но и то, что знает, не вызывало никаких сомнений. Где-то в глубине души шевельнулось сожаление о несостоявшемся знакомстве.

– Ну… Вот и все, – заключила, вздохнув. И пошла к выходу.

9.

Дня через три мысли, связанные с последними событиями, заметно потускнели. Оставалось только тоскливое чувство, что все могло бы сложиться по-другому, подойди он к девушке. О самом факте несостоявшегося знакомства не жалел. Что-то подсказывало, что встреча обязательно состоится. Дело было в другом. Он жалел, что спасовал перед испытанием, посланным судьбой. А то, что это судьбоносное событие, теперь не сомневался нисколько. Поэтому и не переживал о результате. Знал – будет еще шанс. И от этих выводов, от этого жутковатого спокойствия становилось как-то не по себе. В канву размышлений вновь начинали вплетаться мистические чувства. «Если это роковое событие, – рассуждал, – если все предопределено, то, судя по тому, что говорила… та, – не нашел другого слова, – радости мне от такой встречи все равно не видеть, как собственных ушей». Связь ночной гостьи и живого человека, совершенно такого же, как в пророческом видении  банного полумрака, пестовала любопытство, замешанное на чем-то запретном, а, значит, опасном и увлекательном. Интуиция, услужливо подсунувшая странное слово, услышанное, скорее, от Руслана, добавила немало вопросов. И вчера, перед тем как собирались ложиться спать, он снова вспомнил его.

– Суккуб? – Руслан на секунду замолчал. Снял покрывало с кровати и стал его складывать, – Если коротко…

Не то, чтобы  ответ напугал, но от услышанного стало не по себе. Ответ не дал полной ясности. Скорее всего, наоборот, запутал, добавив еще большей таинственности. Суккубы, по заявлению Руслана, в демонологии Средних веков считались элементалами женского рода. И вызывались они из невидимых сфер человеческой страстью, похотью, вожделением. А проявлялись чаще всего ночью в виде ярких сексуальных переживаний. Но это еще было полбеды. Элементалы, оказались всего лишь духами стихий. Руслан, ссылаясь на какую-то Блаватскую, сказал, что они являются, скорее, силами природы, чем эфирными мужчинами и женщинами.

– Самое отвратительное, – добавил он, заговорив почему-то тише, – что они могут служить элементариям – развоплощенным душам развращенных людей. А эти твари еще при жизни, отделили от себя свой божественный дух. Представляешь – ты видишь человека и думаешь, что это человек, а это лишь его оболочка. Человеческой души там уже нет. Осталась только животная суть. Божественная – та, где пребывает совесть, и проявление которой мы знаем как эмпатию, или, другими словами, сопереживание, ушла… И вот эти… – Руслан не нашел подходящего слова, – развоплощаясь, то есть, умирая уже и телесно, остаются, в терминах западной оккультной мысли, в нижних слоях астрала.

– Получается, что все они из потустороннего мира? – опешил Максим, откинув край одеяла и приподнявшись на локтях.

– А ты что – сомневаешься? – Руслан усмехнулся.

– Да нет… не сомневаюсь. Хотя, по правде говоря, только в последний момент, как ты начал говорить, и перестал, – он замолчал. «Но девушка? – озадачился снова, – Она же из крови и плоти… Когда я стоял у светофора, прямо за ней, вдыхая запах, исходивший от ее кожи… А ладонь? – он почувствовал как мурашки пробежали по позвоночнику, – Теплая живая ладонь из ночного… – сознание услужливо подсунуло «кошмара», – Абсурд… Ведь и там все было правдой… Не-ет… это уже перебор». Максим повернулся набок, подтянув под себя ноги. «Как так могло случиться, что странное существо из ночи и прекрасное живое создание, которое растворилось… в дверях главного корпуса, были на одно лицо? – слово «растворилось» неприятно отозвалось в сердце, – Не может ночная гостья быть суккубом! – категорично заявил, словно отвечал кому-то в себе, – Не верю». Максим встал, пошел – выключил свет, и снова лег.

– Спокойной ночи, – услышал приглушенный голос повернувшегося к стене Руслана, – И меньше ты думай об этом – наша психика не готова еще к постижению таких вещей.

– И тебе, – ответил Максим, – А я и не думаю, – солгал он машинально. Так получилось. В словах Руслана, пожелавшего спокойной ночи, исподволь услышал издевку. «Да уж, – проговорил про себя, – Меньше думай… А больше – не хочешь? Заварил в моей душе кашу, а теперь – не думай?» Но, поразмыслив, понял – показалось: не мог Руслан вот так – в наглую подшутить над ним. Не в его правилах.

Все события перемешались. Их осмысление, затянувшись, не давало ответа ни на один из возникавших при этом вопросов. Да и могли ли быть ответы на них? Разве только предположения? Только разрывавшие сердце предположения – примитивные и неправдоподобные, не дававшие ни душевного покоя, ни даже хоть какого-то расслабления. Острота чувств от самих событий постепенно уходила, но ей на смену формировалась навязчивая идея – во что бы то ни стало логически решить задачу, которая логике оказывалась неподвластной. Это даже была не идея, это выбралось из подсознания спрятанное там когда-то простое детское «хочу» любой ценой. В какой-то момент все в голове стало смешиваться, словно краски на палитре. Мысли, превращаясь в образы, стали сначала аморфными, а затем и вовсе расплылись и перетекли через невидимый край, унося с собой в небытие наполнявший их смысл.

Проснулся до будильника. Лежал, нежась в лучах еще совсем по-летнему светившего солнца.

На соседней кровати заворочался Руслан. И память вытащила вчерашнюю беседу. Мысли о суккубах снова завладели сознанием. Только что вызванное солнечным светом умиротворение превратилось во всеобъемлющий вопрос, ответа на который не предвиделось. А, может, его и не могло быть? Ответом, как вдруг показалось, должна стать вся его жизнь. Или, по крайней мере, большая ее часть. «Вот именно!» – в душе появилось и стало расти восторженное состояние. Утренние мысли стали наполняться мажорными аккордами. Они вибрировали в голове трансформированным в музыку солнечным светом, заставляя психику верить в жизнеутверждающие принципы существования. В них не было ночной беспросветности, с ее пессимизмом на фоне разыгравшихся до беспредела примитивных страхов умирающего в судорогах бесконечных фантазий вчерашнего дня. «Да! – подтвердил сам себе, – Ответ – это вся моя жизнь. Процесс – вот что в ней самое важное». Он уже нисколько в этом не сомневался. Оставалось только ждать, как будут разворачиваться события.

Пришло грустное ощущение иллюзорности всего, что с ним происходит. «Это игра, – подумал, – И, видимо, от меня тоже зависит – как она будет развиваться… Весело». На душе стало легко и спокойно. Сон, незаметно подкравшись, быстро, без задержки в промежуточной зоне, перенес его размышления в иной частотный диапазон существования. Растворяясь и беспрепятственно перетекая туда всем своим внутренним миром, Максим даже не понял, что с ним произошло.

Проснулся от того, что Руслан в лучах солнечного света мурлыкал знакомую мелодию. «Откуда она? – стал вспоминать. И вдруг дошло: когда подъезжал к дому – в тот вечер, эта мелодия звучала в радиоприемнике. И потом она не выходила из головы весь вечер, даже когда начинал париться, – Рок какой-то». В душу закралось новое ощущение. Еще непонятное, но вселявшее надежду на что-то хорошее, что должно вот-вот случиться. «Точно! Игра!» – вспомнил вдруг, и в душе снова появился восторг.

– Доброе утро, Руслан, – обычное «привет» показалось ему сегодня бестактным. Да и Руслана «Русликом» называть не захотелось. Как-то не в тему. Не в настроение. Жизнь прекрасна. Впереди – то, что назвал игрой: он обязательно встретится сегодня с незнакомкой, обязательно сделает так, что она станет его девушкой. «А там, – заключил, – посмотрим». Все стало казаться легкодостижимым. Все само шло в руки. Утро, которое вечера мудренее, подсказывало, что все возможно в этой жизни. Все будет так, как он захочет.

Занятия прошли, сумбурно переплетаясь с иллюзорностью размышлений.  Поздний обед или ранний ужин после прогулки по городу они с Русланом заполучили в пиццерии, отстояв очередь. Ничего из того, что ожидалось сегодня, не произошло. И Максим успокоился почти окончательно, осознав, что не все во власти его предположений, а тем более в его власти. Лишь маленький червячок продолжил шевелиться в душе: события не так скоро развивались, как хотелось. Но это уже не столь важно. Важно  то, что ничего, сбивавшего жизнь с обычного ритма, не происходило. А это уже успех. Пусть даже и небольшой.

Вечер наступил быстро. И когда за окном совсем стемнело, они с Русланом вышли в холл своего этажа – с гитарой.

Здесь была хорошая акустика. К тому же – полумрак: свет в этой части коридора выключили. Они сидели и напевали что-то из новых песен, подбирая на ходу аккорды.

Стали подходить девчонки и парни. Гитара кочевала из рук в руки, каждый раз внося новизну в общую картину, складывавшуюся в душе Максима. Но снова и снова он возвращался к ожиданию чего-то хорошего и удивительного, что вот-вот должно произойти.

Чуть позже все стали разбредаться по комнатам. Исчез как-то незаметно и Руслан. В конце концов, остался Максим и две серенькие мышки, на которых никто из парней не обратил внимания. На них, в принципе, никто и никогда не обращал внимания, и на таких посиделках они всегда оставались последними, словно ожидали чуда. Наверное, того самого – хорошего и удивительного, чего ждала сейчас и душа Максима.

Когда он закончил песню, девушки стали просить еще хотя бы одну, словно пытаясь продлить иллюзию, продлить чувства, наполнявшие их. Но Максим банально оправдался тем, что устал, и что завтра рано вставать. Он и вправду устал от ожидания чего-то неординарного. От ожидания игры, в которую поверил, и где, казалось, должен был исполнять роль первой скрипки.  Но судьба – то ли давала фору, то ли ждала, когда он расслабится, чтобы посмеяться над ним.

Вставив ключ в скважину замка, он попытался повернуть его. Дверь оказалась не запертой. «О! Руслик уже на месте, – Максим миновал темную прихожую блока и вошел, не включая свет, в свою комнату, – Неужели спит?» Уличные фонари и рекламный щит на соседнем магазине создавали в ней полумрак, вполне достаточный, чтобы после света коридора ориентироваться в пространстве. Он прокрался на цыпочках, чтобы не будить товарища, к своей кровати. Поставил, насколько можно аккуратно, гитару к спинке. Обернулся – посмотреть на Руслана: не разбудил ли. Глаза, уже привыкшие к относительной темноте, обнаружили нетронутую кровать. И Максим почти успел возмутиться по поводу незапертой двери, как вдруг по позвоночнику пробежало что-то вроде электрического тока. От темной шторы, уходившей от края окна в угол, беззвучно отделилось что-то темное, напоминавшее все же человека, и даже, скорее, женщину, чем мужчину. «Неужели, опять?» – пронеслось в голове, заставив сначала испугаться, а потом восхититься от мысли, что снова повторится то самое чудо, которого, пережив однажды, уже невозможно было не желать. Но опьянение иллюзорной надеждой оказалось кратким. За ним пришло мгновенное осознание, что это совсем не то, чего ожидал. А за ним – неприятное ощущение неудобства, которое принес с собой испуг.

– Кто здесь? – машинально вырвалось у Максима. После всего, что выпало за последние дни на его долю, он мог ожидать кого угодно.

Когда в просвете окна вырисовалась женская с узкой талией фигура, и послышалось дыхание, он уже был уверен – это человек, а не какая-то мифическая нежить.

– Кто здесь? – повторил спокойно.

– Это я… Юля… Макс, прости, если напугала. Я не хотела… Я думала – ты свет включишь… Не надо, Максим, – она остановила его, взяв за руку, – Не включай теперь… Не надо…

– Ну и что ты здесь делаешь? – его почему-то развеселило ее сбивчивое оправдание, словно организм отыгрывался за пережитое – сначала за страх, а потом и за стыд из-за него. Плюс к тому заявило о себе недвусмысленное присутствие женщины и просыпавшееся при этом осознание себя мужчиной, – Что ты вообще забыла в общаге, ты же у нас местная? А время-то уже позднее… где-то около двенадцати. Как выбираться– то будешь отсюда через пост?

– Потом, Макс. Все потом, – она цепко обхватила его за шею двумя руками, и впилась своим ртом в его губы, чуть втянула в себя и отпустила.

Все произошло так неожиданно, что ни ответить ей, ни отвергнуть ее Максим не успел.

– Макс, я полгода уже перед тобой выплясываю. Ты бы хоть раз обратил внимания на меня. Я что – уродина?

Вопрос застал Максима врасплох.

– Ну что ты, Юлечка? – он как будто оправдывался, – Ты очень красивая девочка, но…

Она снова попыталась обнять его.

– Макс? Один раз… И все. Не пойдет – больше приставать не буду.

«Полгода… – подумал он, – Полгода… Это уже идея фикс. Может, она девушка еще? Не мудрено и свихнуться. Этого мне только не хватало».

– Не понял… Ты что – вот так предлагаешь мне переспать с тобой?

Она ответила не сразу. Видимо, обнаженность вопроса оказалась для нее неожиданной.

– А что тебя не устраивает? – Юля, кажется, не понимала его, – Я взрослая девочка и сама за себя отвечаю.

– Нет, я совсем не это имел в виду…

– А что? – в ее вопросе почувствовалось, если не возмущение, то недовольство уж точно, – Может, ты хочешь сказать, что я – шлюха?

– Юль… не перегибай. Ты же видишь – я хорошо к тебе отношусь. И даже больше – ты мне нравишься, и ты меня заводишь. Но я хотел бы расставить все точки…

– Что? Что ты хочешь узнать? – у нее, казалось, начиналась истерика.

– Как бы это сказать… – Максим пощелкал пальцами, думая как сформулировать вопрос.

– Да говори, ты уже как есть, – в ее голосе сквозило нетерпение.

– Ну… Ну, у тебя раньше это было? – выпалил он наконец.

Услышав ее сдержанный смех, Максим понял, что лоханулся.

– А ты думал – на полоумную целку нарвался? Испугался, что женит на себе. Ну, Макс! Ну, поразил! Неужели еще есть порядочные мужики? Не дрейфь, у меня уже дочке три года…

– Ты что…

– Нет, – опередила она его, – Я не замужем. И не была. Так родила – от любимого человека… Слушай, Макс, мы еще долго разговаривать будем? По-моему, время бесед давно вышло, – Юля прижалась к нему, и стала налегать, толкая в сторону кровати, – Я чувствую… ты уже хочешь меня…

Предпоследняя фраза – «время бесед давно вышло» – всколыхнула память. И в какой-то момент Максиму даже показалось, что его охватывает мощный жар того самого вожделения. Но продлилось это лишь мгновение: вожделение было, но было обычным – не сверхъестественным.

– Подожди, я дверь закрою. Руслан может…

– Не придет Руслан… До самого утра… Я все устроила…

– Ну, сводник! – усмехнулся Максим, покачав головой, – Хоть бы намекнул.

Юля буквально уронила его на кровать, и стала целовать, но губы ее уже не были той жесткой присоской, они стали мягкими и податливыми, как и сама она.

10.

Уже не один день Настя пребывала под впечатлением произошедшего – нет-нет, да и вспомнятся вдруг эти красивые, и теперь уже, казалось, грустные глаза. Ее порой даже захлестывало чувство вины перед той робостью, которую, скорее всего, она и спровоцировала собой и которую увидела в них. Посмотри она на эту встречу непредвзято – ну шел, ну смотрел, мало ли ее раздевали глазами – назавтра  и воспоминаний бы не осталось. Но что-то складывалось не так. Чувство тревоги, возникшее, когда почувствовала взгляд со спины, потеряв прежнюю остроту, все же не покидало ее.  Оно стало другим. Преобразовалось. Тревога, как ощущение опасности, исчезла. В ней появились обертоны, привносившие какую-то непонятную со стыдливостью прелесть – тягучую и неотступную. Как тогда – во сне. «Не может быть… – в позвоночнике – внизу спины появилось и исчезло онемение. Настя вдруг отчетливо вспомнила удивившую ее тогда трансформацию лица, возникшую перед ней на несколько мгновений. Забытая почему-то, она отчетливо прорисовалась в памяти, окрасив тревогу новыми ощущениями.  И это, скорее, были ощущения неотвратимости чего-то такого, от чего ни убежать и ни спрятаться. И странно – казалось, они должны были вносить хаос, неразбериху в чувства. А этого не было. Мысль, что знала эти глаза всегда, всю свою жизнь, уже проросла в душе. «Что-то близкое, даже родное… – Настя удивилась спонтанно пришедшему откровению, – Мистика какая-то… попробуй не согласиться, что жизнь не одна…» И  не то чтобы она верила в подобное. Скорее всего, относилась к подобным утверждениям никак – никогда на подобную тему не задумывалась серьезно. «А ведь почему-то сейчас это вспомнилось…» В сознание стали вкручиваться противоречивые чувства и мысли. Они, словно основа и уток, соединяясь по заданному алгоритму в невидимое полотно, выплетали ткань истинного внутреннего знания. И это приносило уверенность, что тот, кого встретила, не просто знаком, что он близок ей, и что она уже встречалась с ним когда-то. Но в то же время четко осознавала, что в этой своей, еще такой короткой жизни – никогда.

Вдруг заметила, что прошла уже чуть ли не половину проспекта, оказавшись у главных ворот центрального городского парка. «Ну, раз уже здесь, – подумала, – пойду – пройдусь. Погуляю среди сосен».

Она прошла немного по центральной аллее, затем свернула – влево и двинулась дальше по одной из боковых дорожек. Теплый, почти неощутимый ветерок. Силуэты деревьев, заполнявшие прозрачную голубизну выси своими темно-зелеными кронами. Редкие прохожие, прогуливавшиеся в будний день. Все это ненадолго вырвало Настю из цепкого объятия последних размышлений. Она даже обрадовалась, что перестала, хоть на время, думать о встрече. И тут же поняла, что снова оказалась в ее власти. «Почему, – подумала, – мое сознание не воспринимает такое развитие событий однозначно? Может, потому что напугано слишком скорыми изменениями внутреннего состояния? Слишком много чувств появилось, до этого незнакомых? Или потому, что эти чувства не просто появились и ушли, а по-хозяйски заявили свои права на мою душу? – она усмехнулась, ощутив в себе иронию, – Но разве это не счастье?» Ирония привела внутренний мир в состояние мгновенного преображения. Словно яркий свет вспыхнул в нем.  И счастье проникло во все затемненные бессознательностью уголочки души. Осветило их солнечными лучами доселе неведомой радости близости – пусть даже виртуальной – с другим человеком, выдавливая страхи, связанные с неопределенностью…

– Насть! – кто-то смеясь окликнул ее, – Ты что, слепая?

«Знакомый голос», – Настя, еще не успев понять – чей, машинально обернулась в ту сторону.

– Ирка?

Чуть в стороне, откуда та шла, на скамейке и около, сидя и стоя, расположилась целая компания ребят и девчонок. В основном – не знакомых. Но две из них – Полина и она – из Настиной группы.

– Настюха, идем к нам, – предложила Ирка с какой-то неадекватной веселостью, – У нас недокомплект… А тут такие мальчики есть! Смотри! – Ирка повернулась полу боком к компании, чуть шатнувшись и переставив соответственно этому ногу.

Настя машинально подчинилась ее порыву – перевела взгляд. Несколько парней также отреагировали на Иркин возглас – посмотрели на них.

– Да ты, смотрю, совсем счастливая, – улыбнулась Настя скептически.

– А то? – ответила с вызовом Ирка. По ее глазам было видно – подвох, не смотря на состояние, она уловила, – Пойдем… и ты будешь, – попыталась взять Настю под руку. Но Настя чуть отодвинулась, и номер не прошел, отчего Ирке, снова пришлось слегка балансировать.

– Акела промахнулся, – заключила она, теряя улыбку, но все же не отстала, – Пошли. Познакомлю.

– Извини, подруга, но мне пора домой. Только что мать звонила, – соврала Настя, почувствовав подспудно неудобство.

Но «подруга» этого не заметила, потому что мысли ее уже уплыли в центр компании.

– А-а, понятно, – сказала она, махнув рукой, – Не хочешь, как хочешь. Давай, – и абсолютно потеряв к Насте интерес, пошла к скамейке. А Настя, довольная, что так быстро «отмазалась», заторопилась к центральному входу, будто все еще боясь, что ее снова окликнут. Вышла из парка, повернула направо и спустилась в подземный переход, чтобы вернуться домой на метро.

Прохлада метрополитена обдала сильным потоком воздуха во входных дверях. Понадобилось большое усилие – толкнуть дверь от себя. «На себя надо было…» Мысль, словно челнок, вытащила из бессознательной сути понятную ей аналогию. Настя вспомнила, как открывала университетскую дверь, спасаясь бегством. На себя. «И от кого спасалась? От того, о ком вот уже несколько дней, почти не переставая, думаю? Почему так? Почему я думаю о человеке, которого совершенно не знаю. Не знаю, кто он. Не знаю, зачем шел за мной. Каковы были его мотивы, когда дышал мне в спину? Может, бандит какой? А может, что еще хуже, маньяк? Но почему же тогда так неспокойно на сердце совершенно по другой причине?»

В последний вагон садиться не стала. Избегала после того, как однажды услышала от знакомой, что последний вагон может отцепиться от состава. Поверила? Скорее, нет. Но последние вагоны с тех пор по возможности игнорировала. Даже когда опаздывала, старалась войти в предпоследний. Однажды даже своей самой близкой подругой – Оксаной – оказалась уличенной в системном подходе. И та по простоте душевной не только окрестила Настю дурой, а ее фобию бредом сивой кобылы, но еще и поучила. Сказала, что в метрополитене «такая электроника, что враз все покажет на пульте управления». Однако Настя так и не смогла преодолеть порог суеверия – так и не переставала избегать последних вагонов.

На Октябрьской она вышла. Прошла мимо Дома Профсоюзов к собору. Свернула налево. Спустилась по лестнице вниз – к мосту. Еще раз повернула налево – к переходу. Подождала вместе с собиравшейся толпой на светофоре. Миновала церковь. Остановку общественного транспорта. Ступеньки на второй этаж…

Ей вдруг стало казаться, что она – как Единая и Неслиянная Святая Троица, разделившись на ипостаси, все же остается, без сомнения, неким целым образованием. Ее тело, наделенное органами чувств, живет своей подсознательной жизнью, четко реагируя на внутреннее и внешнее пространство. Сознание, наблюдая за ним, меняет спонтанное мышление на медитативное – волевое, когда это необходимо, и снова возвращается к словомешалке, существуя как бы само в себе. Но главным в этом тройственном союзе под именем Настя Захарова, является все же тот, кто наблюдает за сознанием, когда то, в свою очередь, наблюдает за телом. «Наблюдающий за наблюдающим, – улыбнулась Настя, – это и есть мое истинное «я». Но «я» – она вдруг стала серьезной, – это всего лишь часть целого». Ей вдруг стало грустно от своего открытия. Грустно оттого, что теперь уже этого никогда не забыть, потому что в ней что-то вдруг включилось.

Около часа она бродила по торговому центру – от отдела к отделу, от витрины к витрине. Передвигала какие-то блузки на плечиках, кофточки и ветровки. Примеряла шляпки перед зеркалом. Просматривала ценники, отмечая соответствие или несоответствие стоимости и внешнего вида вещей. Потом забрела в обувной отдел, где также немного похозяйничала, продолжая все также думать о странной встрече, отдавшись  ностальгии и смакуя отдельные ее моменты. Раздвоение не прекращалось. Удивляло, что стала одновременно находиться и в себе, и во внешнем мире. Не так, как раньше: или – или. Сознание под четким руководством констатировало все. И это поначалу даже забавляло. Потом необычность психики стала восприниматься как должное. Появилась внутренняя уверенность, что просто вспомнила то, что умела раньше. Словно  эта возможность проникновения в действительность на какое-то время просто была забыта. А вот сейчас все восстановилось. Пришло откровение, что такому нельзя научиться  вдруг. Что-то в ней просыпалось – зарождался невероятный подъем в душе, от чего сердце начинало трепетать восторгом. И все – то новое, что происходило в ней, что приходило на смену первородному страху, одолевавшему от соприкосновения с другим человеком – все переворачивало прежнее представление о жизни. Фонтан чувств, вырвавшийся, наконец, на свободу, но еще не забивший в полную силу, тем не менее, до неузнаваемости изменил все вокруг.

Единственное, что омрачало существование – неопределенность будущей встречи. Сама же встреча казалась неизбежностью. Насте даже не приходило в голову, что ее может не быть.

11.

– Макс, ну… как все прошло? Как Юлька? – Руслан улыбался, довольный проделанной накануне работой – для друга же старался, – Уже, смотрю, слиняла с утра пораньше – подмываться домой полетела? – добавил.

Он был наполовину одет, и, судя по всему, только что умывался и чистил зубы – в руках держал полотенце.

– Руслик, отвали! – Максим сел, нащупав ногами сланцы, – Не хочу после этого даже разговаривать с тобой, – он посмотрел на улыбавшегося друга почти исподлобья, словно собирался, если тот скажет хотя бы слово, подняться и съездить ему по довольной физиономии.

– Да чего ты взъелся? – Руслан искренне удивился, – Спасибо бы сказал, – возмутился он, – Для тебя же, идиота, старался…

– Старался он… А ты меня спросил? – перебил Максим, – Мне это нужно?

– Ну… надо же было тебя как-то из твоих заморочек вытаскивать. Пока ты не свихнулся окончательно. Вот я и решил помочь…

– Помог уже, – опять не дал договорить Максим, – Спасибо… И отвали, я сказал. Не хочу с тобой больше разговаривать.

Руслан пробурчал что-то невразумительное и отвернулся. На этом разговор закончился. Максим взял полотенце, выдавил на щетку пасты и пошел в душевую. Минут десять стоял под теплыми струями, наслаждаясь их упругостью, будившей в нем утерянную от общения с товарищем радость. Ощущение недовольства начинало уходить. Но вот парадокс – оно частично стало трансформироваться в чувство вины: «Правда же, старался, – мелькнула мысль, – Сюрприз хотел сделать, а я не оценил… вернее, оценил, но совсем не так». Максим задумался. Стало жалко друга, решившего по своему разумению устроить его жизнь, порадовать, и попавшего под раздачу. «Вот она – разница интересов! – вспомнил одну из их недавних бесед, – Именно она делает из адекватных, казалось бы, людей совершенных придурков». Он закрыл кран и стал обтираться: «Надо извиниться. Нехорошо как-то». Но где-то в глубине сознания почувствовал несогласие с тем, о чем думал. Оказалось – умиротворения в душе, как не было, так и нет. Иллюзия покоя, возникшая под струями воды, ласкавшими кожу, исчезла почти сразу после поворота крана. «А за что извиняться? – словно бы сам по себе, возник вопрос.  Чувство собственного достоинства, дремавшее до сих пор, снова взбунтовалось, – Без тебя тебя женили, – обидно прозвучал в ушах чей-то с издевкой голос, – Да. Поимели тебя, Максик. А, впрочем, ты особо и не сопротивлялся». До него вдруг дошло, что Руслана-то он клеймит за свою собственную слабость. «Тебя что – насиловали? – разозлился он, осознав, наконец, истинную причину своего недовольства, – Сам обделался, а валишь на других?»

Странно, но такой ход мыслей принес облегчение. Из душевой он уже выходил с твердым намерением извиниться перед другом.

– Руслик? – Максим вошел в комнату, вытирая по дороге волосы, – Ты… – возникло ощущение, что говорит в пустоту. Поднял голову. Точно – в комнате никого не оказалось.

Он быстро оделся, схватил рюкзак, замкнул дверь и, сбежав по ступеням вниз, вышел во двор общежития. Огляделся вокруг: Руслана – след простыл. «Обиделся все же… – мелькнула мысль, но вместо угрызений совести, всколыхнулась злость, – Ну, и черт с тобой!»

К машине все же сразу не пошел: подождал – а вдруг объявится. Когда завернул за угол, чтобы выйти к парковке, увидел соседей по блоку: Рыжего – Сашу Деменьтьева и Колю Битова. Они стояли рядом с его машиной и курили: обычно все вчетвером и ездили на занятия. За редким исключением.

– Привет, – Максим подошел и обменялся с ними рукопожатиями, – Ремеза не видели?

– Видели, – Саша посмотрел на него так, словно бы собирался спросить о чем-то. Но промолчал. Открыл заднюю дверь и стал щемить свои метр девяносто в салон.

– Вы что – поцапались? – спросил Коля, – Руслик на автобусе укатил. Сказал, что ему куда-то заехать еще надо. И сказал, что на первой паре его не будет.

Руслана не было ни на первой паре, ни на остальных. «С козой своей, наверно, – подумал Максим, садясь в машину, – Хоть бы не в общаге были, – в груди шевельнулось, – Ну вот, – констатировал с неудовольствием по поводу проснувшейся совести, – Опять права качать будем? Ну, а что – не коза? Двух слов связать не может».

Совесть его аргументов не оценила. Наоборот – обострила показатель параметра несоответствия. «Ну, и черт с ним! – подумал, – Как есть, так и есть».

Чутье его не подвело. Дверь была заперта изнутри.

– Макс, это ты? – раздался из-за двери голос Руслана.

– А ты кого ждал? – съязвил Максим.

– Подожди секунду – сейчас открою.

– Ты не один? Может, мне уйти?

– С чего ты решил? – в проеме показался Руслан, – Я же тебя всегда предупреждаю, если что.

– Да… я подумал… мы сегодня утром с тобой как-то так расстались. Ты меня извини, Руслик. Переклинило. Еще вчера, когда узнал, что ты с Юлькой заодно… ну… сам понимаешь… Вроде, как бы сюрприз, но как-то – без меня меня женили. Как в поговорке. Вроде, ты меня, как букетик… раз – и подарил девочке. Вот от этого и переклинило.

– Макс, мне и в голову не могло прийти такое. Если бы во мне хоть на мгновение промелькнуло сомнение? Да я бы ни за что… прости, братан.

– Да ладно. Проехали. Мир?

– Мир.

– А на занятиях чего не был? С Ленкой…

– Ну. Позвонила с утра. А ты как догадался?

– Да у меня с обонянием все в порядке, – засмеялся Максим, – У твоей козы – с чем, с чем, а вот с парфюмом – вкус на уровне… без обид, – добавил на всякий случай.

12.

Прошла еще неделя. Все еще держалось тепло. Только по ночам становилось прохладнее, и это соответственно накладывало отпечаток на утренние часы. Приходилось что-то накидывать на себя, выходя в город.

Настя шла по парковой аллее среди старых, огромных лип, заслонявших собой верхнюю часть оперного театра. Она выбрала одну из тех оставшихся без внимания, забытых почему-то, уже до предела растрескавшихся от времени асфальтных дорожек, с проросшей в трещинах травой. В оперном, и около него – было слышно – кипела работа. Театр реставрировали. Слышался металлический стук, шум каких-то агрегатов, перебранка рабочих. И все это многообразие звуков, просачиваясь меж деревьев, вливалось в единую симфонию городской жизни. Старые липы, повидавшие на своем веку достаточно того, что связано с человеческой деятельностью, спокойно внимали происходившим вокруг них переменам. Их в грязных потеках листья как бы говорили об усталости, а еще о бренности существования. Так было из года в год. В первой половине лета – расцвет и благоухание. Во второй – после цветения – сладкая липкость, собиравшая на себя всю окрестную пыль и мух. Сердце Насти замирало, когда она смотрела на этих зеленых исполинов в таком, как ей казалось, удрученном состоянии. И старый асфальт, по которому шла, тоже напоминал о чем-то, что уже было и прошло. Смола, скреплявшая когда-то единую массу, за долгие годы выветрилась. И от этого и сама дорожка, и трава в трещинах, и липы, двумя стройными рядами уходившие к просвету в старинном чугунном ограждении парка, вызывали мистические чувства. Что-то необъяснимое росло в ней, расширяясь и переполняя душу. И вдруг в затылке еле ощутимо что-то как будто перещелкнуло. Чувства стали нырять в  неестественное состояние, трансформируясь во вселенских масштабов тоску по тем временам, о которых она знала только из фильмов и книг. Это напоминало ностальгию. Но ностальгию по не прожитому. По тому, чего никогда не было и не могло быть в ее таком коротеньком земном существовании. В сердце назревало несравнимое ни с чем переживание. Оно захватывало душу, отражаясь в груди и тоской, и радостью одновременно. Рисовало смутные картины давно прошедшей – такой незнакомой, но почему-то близкой по ощущениям жизни, выписывая, как акварелист, расплывчатые образы мужчин и женщин – невнятные и размытые. Настя шла и шла по этой, такой длинной – не в одно столетие – аллее, чувствуя благодарность за подаренное жизнью откровение. Осознавала ли она, что все это кристаллизуется вокруг недавней встречи? И причудливое раздвоение сознания. И то, что вдруг стала видеть, до этого не замечаемое. Догадываться – о чем еще недавно даже не мечтала помыслить. Скорее – нет. Пока это были только чувства. Просто снова охватил душу восторг. Пришла эйфория – до слез, до всхлипа, подступившего комом к горлу.

Настя остановилась, чтобы перевести дух, словно только что бежала.  «Что со мной?» – стала пульсировать мысль в такт учащенно бьющемуся сердцу. Она встряхнула головой, словно хотела избавиться от гнетущего состояния. И сразу даже не поверила тому, что увидела. Миновав ажурно смотревшуюся отсюда ограду парка, по аллее – ей навстречу – двигался тот, кем она последние дни жила. Но почти сразу сработала интуиция. «Нет… не он». Но тут же пришли сомнения. «А вдруг он?» Настя испугалась. Испугалась, что может не узнать его, что он уже может не соответствовать нарисованному в ее сознании образу.

Человек приближался и сомнения росли. Наконец, пришло облегчение, замешанное на разочаровании.

– Не он! – выдохнула шепотом, остановившись.  А когда прохожий почти поравнялся с ней, она даже удивилась – как могла прийти ей в голову такая нелепая мысль? Человек совершенно не походил на того, кого она только что со страхом и восторгом ожидала увидеть. Он был лет на десять старше. Черноволосый и с залысинами.  И напоминал, скорее,  грека или кавказца с неярко выраженными, характерными для них чертами лица. Только глаза оказались светлыми. «Все, – подумала, – Шизофрения».

Прохожий замедлил движение и остановился в двух шагах перед Настей. С удивлением и участием в глазах посмотрел на нее.

– Девушка, с вами все в порядке? – спросил, – Может, вам помощь нужна?

– Спасибо. Нет, – достаточно категорично, даже грубо, как показалось самой, ответила Настя, чтобы избежать дальнейшего разговора, – У меня все в порядке.

Она быстро, не оглядываясь, пошла дальше, несколько мгновений еще испытывая на себе его взгляд и сомневаясь в правильности выбранного чувствами тона. Выйдя из парка, перешла улицу и оказалась перед зданием, где по выходным проводили выставку книг. Сюда, как раз, она и направлялась.

13.

Сон приснился странный. На грани. Странность заключалась в том, что Максим осознавал, что спит. И в то же время не покидало сомнение: каждая деталь в этом состоянии была настоящей. Не так, как во сне, где виртуальность вяжет сказочные кружева. Все виделось реальным. Он даже нагнулся, сильнее натянув ремень висевшего на плече ружья, чтобы не соскользнуло, и провел ладонью по траве. Ощутил ее живую шелковистость. Движения заставили почувствовать неудобство. Оно, именно оно, сосредоточившись внутри – ближе к солнечному сплетению – и вызвав ощущение двойственности, добавило натуральности всему, что окружало. И это же неудобство неприятно напрягло. Максим почувствовал себя и собой, и, казалось, еще кем-то. Появилась мысль, что он – не совсем он: какие-то незнакомые мышечные ощущения сопровождали каждое движение. Словно в чужую одежду влез. Как однажды советовал Руслан, посмотрел внимательно на руки. Это должно было помочь сориентироваться. И снова странность: на них отсутствовали кое-какие детали. Не было на указательном пальце левой руки шрама, оставленного перочинным ножом – еще в детстве. А на правой – не оказалось родинки. Посмотрел налево. Увидел, что стоит вначале деревенской улицы. Довольно широкой. Улица, словно ухоженный газон, поросла короткой зеленой травой. Только середину ее прочертили желтые, с оттенком охры колеи. А метрах в пятидесяти, как раз на этой самой середине, стоит старая груша, раскорячившись ветвями, потрескавшимися от долгой жизни. Узкие колеи – явно не от автомобильных шин, огибая дерево с обеих сторон, снова встречаются за ней. И, убегая вдаль, соединяются  в перспективе в одну линию.

Когда стал оглядываться по сторонам, неудобство чужого тела усилилось. Снова напомнив о себе непривычными ощущениями, оно еще больше усилило любопытство, одолевавшее разум. Максим знал и не знал одновременно, куда направляется. Не знал местности, не узнавал изб, заборов и скамеек с навесами, ворот и небольших окон с резными ставнями, сменявших друг друга с обеих сторон непонятно куда ведущей улицы. Прилив нежности тянул его вперед: там – за той посеревшей от времени высокой, непроницаемой калиткой, его ждали. И он стремился туда, осознавая долгожданную встречу. Только никак не мог вспомнить лица той, с которой его что-то связывало. И что именно – тоже не помнил. Это казалось непонятным и пугающим, хотя и не вызывало сомнений в правильности того, что делал. Лицо постоянно ускользало от сознания. Лишь только появлялся намек, только-только интеллект делал попытку идентифицировать всплывавший образ, как он тут же мерк. Словно играл в догонялки. Подпускал, выворачивался, чтобы не схватили, и отскакивал в сторону, щекоча нервы близостью победы. От постоянного поражения зарождалась в душе горечь. Словно от расставания с близким человеком, когда уже понимаешь, что случилось, но еще не осознаешь – что тебя ждет впереди. И то, и другое, действуя каждое само по себе,  растаскивало Максима на две половины. И они – эти половины, взаимодействуя между собой, словно полюса магнитного поля, создавали в сознании и ощущение утраты, глубоко лежавшее в памяти, и ощущение встречи – с кем-то, навсегда, казалось, потерянным. Все это приводило к внутреннему конфликту, придавая происходившим событиям жизненности. Шестым чувством понимал – это возможность что-то изменить в реальном мире. Через изменение отношения к чему-то забытому. Он даже, вопреки попыткам интеллекта, через проснувшуюся интуицию начинал догадываться, кого встретит за незнакомой и такой знакомой калиткой.

По мере приближения к цели стала беспокоить растущая тяжесть во всем теле. И одновременно с этим пришло понимание, что все как-то не так происходит: не то чтобы не соответствует законам физики, а полностью им противоречит. Дорога, шла под уклон – вниз. И движение, казалось, должно становиться более легким. Но почему-то оказывалось наоборот: оно давалось все тяжелее и тяжелее. А еще, по мере продвижения, почти не замечаемый вначале страх, стал усиливаться, затмевая все остальные чувства, отчего Максим не сразу заметил идущую навстречу молодую женщину.

Ее льняная с обережной вышивкой одежда несколько прятала форму тела. Выбеленная солнцем свободно ниспадавшая ткань лишь отдельными штрихами давала пищу уму. И только тесемки фартука, перетягивавшие узкую талию, в какой-то степени подчеркивали фигуру.

Пришло внутреннее озарение. Страх отступил. И сердце, получившее новый импульс, забилось быстрее. От неожиданности Максим остановился: навстречу шла та самая девушка – с проспекта. Поравнявшись с ним, она поклонилась.

– Доброго здоровья, Иван Максимильяныч. Вы снова к нам пожаловать изволили?

Голос мелодичный, тембр красивый и нежный – у Максима даже дух перехватило. Туловище, независимо от разума, сотворило полупоклон. Сознание попыталось вытащить из памяти имя девушки. И голову пронзила короткая, но сильная боль. Словно противоборствующие полюса, соединившись на мгновение электрическим разрядом, покончили с двойственностью.

– Здравствуй, Пелагеюшка, – поздоровался и он, снова поразившись тому, что происходит, – Уж, коль дошел до вас, хочу выказать почтение вашей барыне, – сознание вновь разделилось, чтобы присутствовать везде. События стали путаться. Сладострастное существо из бани. Живое ее воплощение на центральном проспекте. И эта деревенская девка в льняных, вручную расшитых одеждах почти с тем же самым лицом. Лишь какие-то почти неуловимые детали отличали их друг от друга. Пришло понимание единой основы, единой сути того, что предстало в разных точках пространства, и, как теперь показывал опыт,  еще и в разное историческое время. Сознание, пульсируя, опять собралось воедино, и он почувствовал облегчение. Понял, что ошибался, что за  калиткой его ждал обман – что-то, что должно было запутать, увести от правды. Даже успел подумать, что это могла быть западня, а девушка, вдруг откуда-то появившаяся на пустынной улице, каким-то образом уберегла от беды. Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

– Какая ты… – мысль не реализовалась, язык не повернулся сказать «красивая». Снова спасовал, как тогда на проспекте.

– Какая такая? – улыбнулась в ответ Пелагея. Но ее улыбка оказалась грустной. И голос чуть задрожал, словно она собиралась заплакать.

Он стоял и смотрел на эту простую крестьянскую девку – умный, образованный – не в силах промолвить ни слова. Будто язык проглотил. Почему-то стало невероятно стыдно перед этим бесхитростным, милым сердцу человечком, запримеченным с месяц назад, когда впервые, приехав из Петербурга, охотился и забрел сюда… Максим вдруг опять остро почувствовал раздвоение, почувствовал себя чужим на чужом пиру. Но еще острее ощутил – что именно здесь кроется загадка и понимание того, что будет с ним потом. И чем длиннее становилась пауза, тем сильнее он ощущал неудобство, гнетущее Ивана Максимилиановича.

Полюса сознания, следуя циклу пульсаций, вновь соединились.

– Пелагеюшка, что случилось? Кто обидел тебя?

– Никто, – она опустила глаза, – Просто я с завтрашнего дня должна у барыни – Дарьи Николавны – в покоях работать. Убираться, – Пелагея подняла глаза полные слез и тихо добавила, словно надеясь на что-то, – Страшно мне.

Он слышал, что соседская помещица была крута со своими крепостными – особенно с девками, но большого внимания этому не придавал. А где с крепостными няньчились? Да и слухи слухами, а факты фактами: сам не видел, значит, и не было ничего. Сознание снова разорвало на две части, и прошлое в нем отступило, обнажив то, что Максим знал из учебника истории. Почувствовал собственное бессилие перед навалившейся безысходностью. Захотелось плюнуть на все – забрать девушку и уехать с ней на край света.

– Пелагеюшка, ты готова убежать со мной?

– Я? – она удивленно посмотрела на него и, видимо, не понимая, что говорит, добавила, – А куда?

– Далеко-далеко, Пелагеюшка… – «Батюшка проклянет. Наследства лишит», – зашептал внутри голосок.

Пелагея снова удивленно посмотрела на него, видимо, даже не поняв толком, о чем он говорит, или насколько это может быть правдой. Но машинально, не задумываясь, спросила:

– А как же тятенька, матушка, братья с сестрами? – в ее голосе прозвучало отчаяние, она шмыгнула носом, что больше походило на всхлип, –  Изведут же их.

Снова стала возвращаться безысходность, на короткое время спасовавшая перед наивным воодушевлением. И, видимо, благодаря концу очередной нейтрализации двойственности, на Максима вдруг снизошло озарение. Он осознал всей своей внутренней сутью, что совершенно беззащитен перед произволом величественной системы, чья власть простирается на каждый пространственно-временной континуум. На каждый без исключения – будь то атом или молекула, человек или планета, звезда или галактика. Какое-то неимоверное отчаяние, извергнувшись из него сгустком последних сил, будто по команде «замри», остановило движение в запредельной реальности. Свет стал меркнуть и, прежде чем он очнулся, погас окончательно.

Пробуждение оказалось мгновенным. Появилось неприятное ощущение – будто позорно сбежал. Оно в свою очередь вызвало сожаление, что он так и не узнает о судьбе Пелагеи – выжила ли она или стала очередной жертвой чьей-то фактически узаконенной бесчеловечности, произраставшей на почве отсутствия адекватного наказания. Странное и не понятное по своей сути сновидение вытягивало нить размышлений, пустых догадок и попыток осознать происходившее с ним. И хоть была уверенность, что все, что случилось, сон, все же не умолкало сомнение. Все предыдущие сны, за исключением последнего, и воспринимались как сны. Не было никаких заблуждений по этому поводу. А здесь? Все виделось настолько реальным. Во всех деталях запоминалось. И даже, выходя из, казалось бы, состояния сна, все помнилось четко – до мелочей, которых в жизни он не только не знал, но и представления о них не имел. Откуда попали в сон детали орнамента, увиденные на одежде? Или груша, раскорячившаяся посреди улицы? Максим был уверен – не мог его мозг создать такой рисунок. Не видел он его в своей жизни. А, может, в этой жизни? Неужели, и правда, они существуют – те, другие? Сейчас впору было поверить во что угодно, настолько реалистичным оказалось сновидение. Он задумался. Стал снова перебирать в памяти моменты встречи. Но, наконец, не выдержал. Все! Пора вставать. Откинул одеяло, встал, растолкал безмятежно спавшего на соседней кровати товарища, и пошел в душ, с удовольствием ощущая свои – собственные – мышцы.

– Макс, ты какой-то не такой сегодня, – Руслан посмотрел на него, как показалось, сочувственным взглядом, когда он вернулся из душевой.

– Отстань, Руслик, – Максим отмахнулся. «Что он там увидел на моей физиономии? Я только что смотрелся в зеркало, когда брился. Все же нормально». И тут понял – игра мимических мышц, когда переваривал в себе только что пережитое, выдала его душевные терзания.

– Не, ну ты чего, Макс? – возмутился Руслан, – В зеркало посмотри.

– Ты достал, Руслик, – отмахнулся он снова, – Ну что тебе неймется с утра пораньше? – но к зеркалу все же подошел – к тому, которое висело в комнате.

То, что оказалось незамеченным в душевой при приглушенном свете люминесцентной лампы, было мертвенной бледностью. Необычной. Максиму показалось, что он чуть-чуть даже похудел за ночь, и это отразилось в чертах лица. Они заметно заострились.

– Ну? И что тебя не устраивает? – не стал сдаваться. Но прозвучало это с заметной неуверенностью в голосе.

– Да все. У тебя только что было такое выражение…

– Да ну? – перебил он, почувствовав, что начинает злиться, – Я даже могу сказать какое: будто я обгадился? Смени уже пластинку.

– Да нет, Макс. Я другое хотел сказать, – Руслан как-то неестественно засмеялся, отреагировав на всплеск его чувств, – У тебя такая видуха… только сложенных на груди рук не хватает.

– О-очень смешно, – Максим вдруг почувствовал, как в яремной впадине начинает сгущаться обида. Почувствовал его состояние и Руслан.

– Макс, – словно оправдываясь, начал он, – Я же шучу. Если тебе плохо, так ты скажи. Опять хренотень какая-то привиделась?

– Похоже на то… – Максима вдруг отпустило, он вдруг понял, откуда растут ноги его нынешней обиды. Вспомнил, насколько был бестактным – лез не в свое дело, критикуя девушку друга. И сейчас слова Руслана его подсознание интерпретировало как месть, – Ладно, Руслик… ты тоже хорош – лезешь в душу.

– Ну, извини, Макс. Захочешь поделиться, я…

14.

– Доченька, ты уже проснулась? – мама заглянула в комнату, видимо инстинктивно уловив какие-то изменения в состоянии Насти, почувствовав, что та уже не спит, – Что тебе сделать на завтрак? Кофе или какао? Или чай, может быть?

Настя машинально задумалась, хотя завтракать еще не собиралась, хотела сначала привести себя в порядок. И даже, наверно, принять ванну. Не душ, как в будние дни. Полежать, понежиться. Продлить пассивное удовольствие от воскресной утренней бездеятельности.

– Спасибо, мамочка, я пока ничего не хочу. Я потом, после ванны, – она отбросила край одеяла, и с наслаждением стала потягиваться, прислушиваясь к тому, чего хотели мышцы.

Подготовив ванну, открыла и отрегулировала воду. Пошла в свою комнату. Собрала постель. Сложила диван. Все это время она разговаривала с матерью. В основном отвечала на вопросы. Что-то спрашивала и сама. Так – ничего особенного: обычные разговоры матери с взрослым ребенком. Наконец, сбросив халатик, влезла в довольно горячую воду. Аж дух захватило. Тепло активно стало проникать в клетки кожи, и дальше, в мышцы, приятно расслабляя их, делая более эластичными. Настя чувствовала, как активизируются все силы организма. Как сильнее становится сердце, качающее кровь. Подумала, что сейчас каждая клеточка живет в ее теле своей неповторимой жизнью – берет то, что ей приносит кровь, и отдает ненужное. Она даже попыталась представить длинный и трудный путь, которым кровь, принимая и отдавая, умирая и возрождаясь, пульсирует по сосудам, циклически возвращаясь в исходную точку, чтобы вновь и вновь выполнять свою трудную и благородную работу.

– Настюша, ты сегодня ничего не планировала на вечер? – мама неожиданно появилась за распахнувшейся дверью.

– Мама! – Настя встрепенулась, – Ты же меня заикой сделаешь.

– Ой… прости, моя дорогая! – на лице матери проступила нежность, – Доченька, ты у меня такая красавица.

Настя хотела – первое, что пришло в голову – сделать матери замечание, за то, что та без стука врывается в ванную. Но, увидев умиленное лицо, посчитала грехом прерывать материнское счастье. Она тонко чувствовала окружающих, и старалась по возможности не делать им плохо, даже тогда, когда ее интересы при этом страдали.

– Мам, а ты что-то хотела?

– Я? А-а… – вспомнила та, зачем пришла, – Да у нас сегодня гости намечаются. Вот я и подумала: может, ты испекла бы чего?

Мама не любила заниматься, как она говорила, тортиками. Но ей очень нравилось, когда это делала Настя. Доставляло удовольствие похвалить ее при гостях – погордиться своим чадом. В противном случае, если Настя по каким-то причинам отказывалась творить свои кулинарные изыски, обед или ужин заканчивался затрапезными шедеврами хлебозаводов – тортами типа  «Киевского», «Ленинградского» или, на худой конец, «Птичьего молока».

– А кто к нам придет? – полюбопытствовала Настя, – Судя по тому, как преподносишь, кто-то незнакомый?

– Для тебя – да. Это моя сестра, если можно так сказать, в четвертом колене. Мы как-то в юности пытались выяснить свое родство. Но у нас не хватило информации о предках. Те, кто мог бы хоть что-то прояснить, поумирали. Да и раньше, когда живы были, туманно отвечали. Революция, две войны, детдома, эмиграции. Все настолько перепуталось, что диву даешься, неужели такое вообще могло быть?

– Так она, судя по всему, живет не здесь, раз я до сих пор ее не видела?

– Как сейчас говорят, в Украине. В Киеве. Позвонила, что будет проездом. Они семьей едут в Питер… Брата хоть увидишь своего… пятиюродного, – усмехнулась мать.

– Седьмая вода на киселе? – засмеялась Настя. Однако любопытство, связанное пусть даже и с дальними родственниками ею завладело. «Зов крови», – улыбнулась, – Мам, но это ж такие родственники… что и не родственники вовсе. А что связывает вас?

– Мы, доча, все детство вместе, – мама прислонила голову к наличнику, – Мы – больше подруги детства и юности, чем родственники, – в ее голосе появилась теплота.

– Так это, может, та Светка, о которой ты рассказывала?

– Ну да. А получается – она еще и твоя тетка.

– Мутная какая-то тетя получается, – с сарказмом заметила Настя, – Но почему ты раньше не говорила, что она тебе родственница?

– Да мне казалось – говорила. Папа знает. Я думала и ты знаешь. Может, ты слышала это в детстве,  и попросту забыла, – высказала она свою догадку.

– Может? – пожала плечами Настя. В ее сознании уже роились вопросы, связанные с приездом гостей. Но один интересовал больше остальных, – А сколько моему братцу лет?

– Ему? – мама сделала паузу, – По-моему, где-то – не то двадцать два, не то двадцать три. Он – то ли, в прошлом году, то ли в позапрошлом – окончил Киевский университет. Кстати, он, как и ты, психолог…

– Мам, я еще далеко не психолог, – перебила Настя, – мне еще три года учиться, – она всегда смущалась, когда мать в этом плане опережала события. Это, скорее всего, происходило от того, что ею были поставлены такие сверхзадачи в изучении психологии, что нынешние знания оказывались каплей в океане. Тем более, когда познания внутренних дисциплин увеличивались, увеличивалась и поставленная задача. Она разрасталась по мере того, как отодвигались горизонты непознанного. Настя уже постигла одну из прописных, но главных истин жизни: чем больше знаний, тем больше вокруг них неизвестного, и в этом – величайшее чудо для осознающего себя живого существа.

Приезд новых для нее родственников стал и рядовым событием, и чем-то взволновал. Волнение, как бы перекликаясь с тем – другим, напомнило о недавней встрече. Снова пришли воспоминания. Горячая вода помогла отрешиться от реальности, погрузиться в мечты.

Пауза, которая возникла после разговора с матерью, вряд ли была длительной. Вода еще оставалась горячей, когда Настю к действительности вернул телефон. Очнувшись от противного жужжания виброзвонка, усиленного пустотами раковины, чувства не то чтобы возмутились, но неудовольствие из неожиданного пассажа продемонстрировали. Так не хотелось шевелиться, но состояние транса улетучилось, а отвратительное жужжание не умолкало. Настя стянула полотенце, висевшее рядом, вытерла руку и взяла трубку. «Кулагина? Что ей надо?»

– Да, Тань. Слушаю тебя.

– Привет! – звонкий голос подруги, как всегда поначалу, оглушил неумеренной громкостью, – Ты где?

– Привет. В ванне лежу. Пока ты не заорала мне в ухо, наслаждалась выходным.

– Извини, ты же знаешь…

– Знаю, проехали.

– Так, может, сходим куда? – в голосе Татьяны прозвучала неуверенность. Будто она уже передумала, потому что ждать, пока подруга будет собираться, не входило в ее планы, а поинтересовалась машинально – по инерции.

– Нет, Танька, не сегодня. К нам родственники приезжают. Мама попросила помочь. Да и мне, честно говоря, любопытно самой. Представляешь, у меня братик объявился.

– Да ты что?! – в голосе подруги появился живой интерес, – Откуда? – и не дожидаясь ответа, она вкрадчиво добавила, – А сколько ему лет?

– Он из Киева. Мама сказала – то ли двадцать два, то ли двадцать три.

– А он кто? – продолжала сыпать вопросами Танька. Чувствовалось, что тема ее затронула крепко, и она не отстанет еще долго.

– Мой коллега, – улыбнулась такой ретивости Настя, – Только он уже закончил.

– Ой, Настен, а можно я к вам приду? – закапризничала Танька, – Я пораньше… – осенило ее, – чего-нибудь помочь по-хозяйству.

– Не знаю, Танюха, – в голосе Насти появились насмешливые нотки, – Может, не совсем удобно?

– Ну, Настюша, ну, Настюша… – Танька начинала уже причитать.

– Ладно, – засмеялась Настя, – вижу: не отстанешь. Поговорю с мамой. Я тебе перезвоню, – она положила телефон и задумалась: «А, может, и вправду… с Танькой легче будет общаться на первых порах. А то вдруг братишка букой окажется? А эта бестия любого разговорит». Она облокотилась о край ванны и толкнула дверь.

– Ма!?

– Что? – откликнулась та.

– Я Таньку Кулагину приглашу… ты не против?

Мать появилась в дверях.

– Танюшку? Ну, пригласи… конечно, – улыбнулась, – Она же – можно сказать, член семьи.

– Хорошо, – согласилась Настя, будто не она этого хотела, – Мам, прикрой мою дверь.

Последние слова матери всколыхнули память. У мамы с «Танюшкой» на протяжении многих лет сложились особые отношения. В детстве Таня днями пропадала в их квартире. Лет, наверное, с четырех-пяти. Семья Кулагиных считалась не совсем благополучной. Отец, хоть и вел тихий образ жизни, пил беспросветно, пока от этого и не загнулся. А потому в своем доме был человеком бесполезным, если не сказать – обузой, создавая собственным существованием невыносимые условия для домочадцев, провоцируя скандалы. Видимо, поэтому Танюшка и тянулась к семейному теплу Захаровых. Ну а Татьяна Васильевна жалела ее, благоволила девочке. Говорила в шутку, что она – член их семьи. Последнее время, повзрослев, «Танюшка» уже не позволяла себе прежних вольностей, как раньше. Но теплые отношения между ней и Татьяной Васильевной остались прежними. «Надо же, – подумала Настя, – Как будто вчера все было». Она освободила от пробки сливное отверстие. Встала. Обмоталась полотенцем, закрепив его над грудью. И, вытерев ступни, прошла в свою комнату.

Время до приезда гостей пролетело незаметно. Настя бегала в магазин – два раза, потому что первый раз не купила соду – просто не подумала. А вернее, надеялась, что она в доме есть, и матери не позвонила – не спросила. Прилетала Танька – предлагала помощь. И мама ее куда-то отправила. Настя сначала спросила – куда, но та не ответила – была, видимо, на балконе. А потом забыла переспросить – закрутилась. Звонил отец. И мама, глядя на Настюшу, говорила, что за ним – только спиртное. Под этим подразумевалось, что торт не нужен. Потом была частичная сервировка стола. И наконец – занятие собой. Подготовка волос много времени не заняла. Да и все остальное тоже. Настя решила выглядеть буднично: праздника ведь никакого нет.

Пришла Танька, расфуфыренная донельзя – с перекрашенными до вульгарности глазами. На гримасу Насти со смехом жеманно ответила:

– Для братика старалась.

«Ну и черт с тобой, – подумала Настя, – тебе же хуже». Татьяна же Васильевна, никогда к ней строго не относившаяся, произнесла свою дежурную фразу – «красавица моя». Тем и определила свое отношение к Танькиной внешности. Наконец, пришел отец. Принес, как он сказал, и для девочек и для мальчиков. И почти тут же подал голос мамин телефон.

– Минут через десять должны быть, – торжественно сообщила она, – Звонили из такси.

И вот над входной дверью раздался металлический голос соловья. Папа с мамой – оба пошли встречать гостей.

15.

Терпеть не мог девушку Руслана. И чем дальше, тем больше. Иначе, как козой, за глаза не называл. И при Руслане позволял себе такую вольность. А при встрече с ней самой не называл никак. И почти не разговаривал. Впрочем, Лена от него тоже не отставала. Язвительность ее междометий всегда достигала цели. Это было видно по дьявольским улыбкам, когда Максим не успевал сделать, как говорят, хорошую мину при плохой игре. И, естественно, долго оставаться в обществе друг друга оба не могли. А потому находили причины не видеться в зависимости от предлагаемых условиями жизни обстоятельств. «Удивительно – думал Максим – как при подобных между мной и ею взаимоотношениях мы с Русланом до сих пор еще умудряемся оставаться друзьями? При таком-то раскладе». А влияние Ленки на Руслана – это тема отдельная. Он, если говорить образно, около нее – кролик около удава. Максим первое время удивлялся: как могло случиться, что такой умный – из интеллигентной семьи – молодой, прекрасно ориентировавшийся в потоке жизни человек мог подпасть под влияние такой пустоголовой особы? Но со временем, наблюдая за другом, понял: у того слабый социальный иммунитет. По отношению к агрессии он оказывался сильным и стойким. А вот экспансии не чувствовал. В его душу только нахрапом не могло войти что-то без его ведома. Вползти же тихой сапой – запросто. А плюс ко всему – экспансия исходила со стороны довольно красивой женщины. «Вот уж поистине, как форма может не соответствовать содержанию, – мысль, словно челнок, нырнула в память и принесла оттуда аналогию, – Точно. Как цветы некоторых кактусов. Смотришь издали – душа в восторге. Но, не дай бог, приблизиться к ним и ощутить запах – то зловоние, которое они источают». Максим вспомнил, как одно время увлекся анализом такой диалектики. Стал наблюдать за Ленкой. Хотелось понять – чем же это она взяла Руслана. Может, есть нечто такое, на что он не обратил внимания? Может, что-то пропустил из-за своей неосознанной до конца антипатии? Правда, хватило его ненадолго. И единственным, что он вынес при более детальном рассмотрении, оказалось то, что Ленка вовсе даже не монстр, каким показалась изначально. Но все же, как говорится, чувствам не прикажешь. Участие ее в судьбе друга не то чтобы раздражало его, а все же слегка коробило. Эта девочка – он так видел – сидела у друга на плечах, погоняя невзначай. По отношению к окружавшему ее миру она была груба и казалась невоспитанной, инстинктивно, видимо, защищая себя, а, значит, и все то, что считала своим. С Русланом же вела себя, как самка, знавшая свое место и исподволь, всегда вовремя пользовавшаяся своим влиянием.

И, конечно же, Максим молчал не всегда. Как-то вечером, когда Руслан рассказывал ему анекдот, сознание вытащило из памяти загадку. И тут же пришло  осмысление ее сквозь призму волновавших отношений. А точнее, через призму мужской солидарности, когда друга надо спасать любой ценой.

– Руслик, а ты слышал, чем отличается мужик от мужчины?

– Не помню. Может, и слышал? – он выжидающе взглянул на Максима, – Давай, уже – не томи. Чем?

– От мужика воняет мужиком. А от мужчины пахнет…

– А-а, точно… – вспомнил Руслан, – женщинами. Слышал когда-то. Ну, и к чему все это? По глазам же твоим подлым вижу: без подвоха, ну, никак не обойдется.

– Конечно. А ты как думал? Не хочу, чтобы из моего друга сделали абы что. Я тебе так скажу, и это опыт поколений: если мужик возле дамы еще может, если постарается, стать мужчиной… под большим вопросом, конечно. То баба около мужчины… дамой – никогда. Она, скорее, его сделает мужиком. Жизнь – это тебе не интерпретации Бернарда Шоу на тему античных героев. Да и обстоятельства там были совсем иные.

– У тебя все, остряк-самоучка? – улыбнулся Руслан. Он уже не обижался. Привык к нестыковке друга и подруги. Да и разговаривали друзья между собой обычно грубовато. Конечно, все делалось нарочито, с улыбкой. Так легче было говорить правду в лицо – стиль шута при королевской особе. Общались, хоть грубовато, но по-доброму. Как-то, еще в начале их пикировок на эту тему, когда Руслан только начинал с Ленкой, был такой разговор. Они так же, как и сейчас – в такой же манере перемывали друг другу косточки.

– Руслик, ну о чем ты можешь с ней разговаривать? – спросил Максим, подловив удобный момент, – Ну о чем – скажи?

– А тебе дело? – отмахнулся тот, – Да обо всем, о чем хочешь. Это она при тебе такая… Ты же ее одним своим видом зашугал. Она без тебя – нормальная. Как все.

– Вот именно. Как все. А ты знаешь, что среднестатистический человек, еще и не человек вовсе. Это заготовка. Кандидат в человеки, с которым поговорить можно только о хлебе насущном. Все его потуги жизненные ограничиваются идеей выживания. И притом любой ценой.

– Макс! Остановись. Ты уже бредить начинаешь…

– А что – я не прав? – перебил Максим, – Что ты о ней знаешь? Кто она? Где живет? Кто ее родители? Сколько ты уже с ней? Два месяца?– задал он риторический вопрос, – А даже фамилии ее не знаешь…

– А мне это надо? – Руслан – было видно – начинал злиться, – Мне с ней что – детей крестить? Мне с ней хорошо. Захочет – сама расскажет о себе. И вообще – зачем мне это? – повторился он, – Я ведь жениться не собираюсь.

– На ней? – не смог скрыть удивления Максим.

– Да вообще не собираюсь! Отвали!

– Это ты сегодня так рассуждаешь. Я же вижу – как она приручает тебя.

– Макс, отвали, наконец. Я тебе что – собачонка, чтобы меня приручать. Я самостоятельный человек: все вижу и все понимаю. И разговариваем мы с Леной о вещах – далеких от того, о чем ты думаешь.

Максим, в истовом рвении  доказать собственную правоту, незаметно для себя повысил градус чувственности.

– Ну, и о чем, на самом деле? Ведь весь ее словарный запас, если исключить сленг и междометия, от силы двести слов… Она же – говорящее животное, – он не заметил, как заступил за опасную черту, – Полный отстой…

Он почти сразу все понял, но было уже поздно: слово не воробей, назад не воротишь. Конечно, если бы почувствовал раньше, что у друга с этой уличной девкой серьезно, от таких резких заявлений воздержался бы. Но, увы. Что произошло, то произошло. Руслана зацепило – разозлился он не на шутку.

– Да пошел ты, Макс! И вообще, мы с ней не разговариваем. Мы трахаемся! Так тебе легче будет понять? Да тебя это вообще трогать не должно, – и он оформил свое возмущение аргументом, – Если хочешь знать, наши университетские фифы со своими словарными запасами – вот где полный отстой, – Руслану можно было верить – девчонки его любили. До Ленки, фигурально выражаясь, он переспал с половиной факультета. А факультет – сугубо дамский. Впрочем, и, будучи с ней, он не терялся: не упускал случая, если такой имел место, – А еще это животное, как ты говоришь, не заморачивается всякой белибердой, типа любишь-не любишь или женишься-не женишься. Она, как гласит народная мудрость, не смешивает мух с котлетами. У нее, если секс, то секс – все остальное по боку.

– Так и я же об этом, – не унимался Максим, – У нее два направления мышления – секс и пожрать. Не скучно?

– Будет скучно, я скажу. И вообще, завязывай, Макс, не твое это дело. Мне с ней хорошо – она живая. А мой друг-ментор, – он вдруг сотворил улыбку, заглушая в себе раздражение, – должен радоваться за меня… Все! Алес! Конец прений.

Тот разговор всплыл неожиданно  сегодня, когда Руслан заговорил о его внешнем виде, о том, что он похож на покойника. Словно бы затронул его отношение к девушке, встреченной на проспекте, когда заставил посмотреться в зеркало. Словно, это была попытка перевести рельсы разговора. Типа, а у тебя что – лучше? Вроде бы, Руслан вторгался в его интимные отношения, как когда-то делал он. «На вору и шапка горит», – вспомнил поговорку. Сознание тогда попыталось зацепиться за соломинку, чтобы не обсуждать ночной страх, возникший там – за пределами привычного мира – и перешедший в него. В этот – теперь уже казалось – тоже не совсем реальный мир. Потому что та реальность теперь виделась не менее реальной. Даже, пожалуй, более. Все ощущения там были и ярче, и живее. Максим вдруг осознал, что его внутренняя жизнь стала более интенсивной и богатой на чувства на фоне внешней – инертной и иллюзорной. Все наоборот. И кроме принесенной из сна тревоги, засевшей в солнечном сплетении, ощущалась лишь с новой силой притягательность всех этих  женщин. А вернее, женщины – многоликой и одноликой в разных ипостасях одновременно.

Не хотелось делиться с Русланом. Да и как рассказать, как передать это? А еще боялся –  только начни, тут же забудешь детали. Неудобство, возникшее после извинений друга, заставило пожалеть о несдержанности.

– Руслан, – Максим как-то исподволь перешел на полуофициальный тон, – давай я вечером тебе все расскажу. Мне нужно сначала переварить то, что со мной происходит.

На Руслана такие нотки подействовали молниеносно. Он, видимо, что-то хотел сказать, но застыл на мгновение. И после паузы, приподняв плечи, с тенью удивления пробурчал:

– Ну ладно… вечером, так вечером.

Остаток времени до выхода на занятия они собирались молча. Каждый думал о своем.

16.

Проехав под виадуком, машина вырулила на кольцевую, и затем, немного прокатив по ней, повернула, и, съехав, направилась к центру города.

Руслан умудрился сесть в пол оборота – что-то рьяно выяснял в разговоре с соседями по блоку, иногда забываясь и мешая коленом переключать передачи. Максим слышал и не слышал, о чем они спорили. Машинально выполнял движения, погрузившись в раздумья. Два раза проскочил светофор – уже на «розовый», идя в фарватере предыдущей машины. Автоматом. Ночные образы чуть потускнели, но все еще оставались четкими и волнующими. Особенно девушка в живописном крестьянском убранстве, с обережным от нечистой силы орнаментом, вышитым красными нитями по серовато-белому фону домотканого льняного полотна. Такая нежная и замечательная своей наивной правдой. А еще раскидистая груша посреди зеленой улицы. И две узкие цвета золотистой охры колеи, рассекавшие пополам широкую полосу низкой травы между домами. Они огибали дерево с обеих сторон и снова возвращались к середине, чтобы, уходя вдаль, где-то там – впереди соединиться в одну линию и затем затеряться в деревенской перспективе.

Что-то, правда, уходило. Многократно прокрученное оно начинало забываться. Но вдруг вспоминалось другое – уже, казалось, навсегда потерянное. Появлялось, чтобы тоже исчезнуть из поля зрения, уступив место новым деталям. «Что я должен понять? Что? – пульсировало в сознании Макима, – Что-то же должен… но что?» Внутренний радар бесполезно выискивал в памяти хоть что-нибудь, что могло бы прояснить туман, который окутывал разгадку. Нет-нет, да и проскальзывало ощущение находки, ощущение озарения, как во сне. Вот! Вот оно! Ну?! Но туман, будто расступившись на мгновение, снова сгущался, и Максим, уже успевший поверить в чудесное откровение, оставался, как Иван-дурак, с ослепительным перышком надежды в руке. И пусть это перо сияло светом догадок, но оно отнюдь не было тем, что он искал в себе, что пытался извлечь, грубо работая скальпелем интеллекта там, где нужен был инструмент более тонкий и совершенно иного характера. Где-то в глубине души очень тихо и почти невнятно пробивался росток осознания того, что направление, путь размышления – правильны. Но дорога, выбранная им впопыхах – наугад – не та. Что нужно объединять события, а не расчленять их при помощи интеллекта, как он это делал. В сознание вплыл образ Брюса Ли. Его взгляд во время боя. Окоемный. Всеохватывающий. Расконцентрированный. В итоге позволявший видеть все, что возникало перед ним.  Но почти сразу, не дав насладиться победой, пришло сомнение. Максим с сожалением констатировал, что событий, произошедших с ним за последнее время, кот наплакал. И из этих разрозненных пазлов вряд ли удастся собрать достойную понимания картину. Простая, рожденная всем страждущим существом мысль – как-то вдруг – успокоила. Правда, она, как и все остальные догадки, не сулила ничего конкретного – ничего, что он тщетно искал. И даже наоборот – подразумевала лишь потенциал новых событий, а не сами события, необходимые, как оказалось, для полноты представления, чтобы можно было извлечь из него нечто истинное…

– Вот, козел! – Максим, не выжимая сразу сцепления, надавил на педаль тормоза, отчего чуть не заглушил двигатель. Красная «мазда», подрезав его почти впритык, стала довольно резко останавливаться у светофора. От столкновения их спасло только чудо.

– Сейчас я его, – Руслан стал отстегивать ремень.

– Да брось ты его, Руслик. Уже едем.

Как раз загорелся желтый, и «мазда», взвизгнув резиной и чуть дымнув ею, рванула вперед.

– Ну, придурок! – выругался Руслан, – Полуфабрикат для морга!

Не отстали от него со своими характеристиками и остальные. Но Максим почти сразу же выключился из обсуждения: то, о чем думал до этого, поглотило снова. «Надо, надо искать ее, – думал, – Это как раз и будут новые события – те, что приведут к полноте картины». На какое-то мгновение он даже воспрянул духом. Но лишь на мгновение, пока вновь не одолели сомнения, вылившиеся почему-то в сарказм по отношению к себе самому. «А что я скажу ей при встрече? Здравствуйте, вы мне снитесь? – он кисло улыбнулся, – Или – здравствуйте, зачем вы ко мне по ночам приходите? Или еще лучше – с какой целью вы меня в моей бане соблазнили?» В конце концов он рассмеялся.

Ощущение, что жизнь в салоне замерла, заставило взглянуть на Руслана. А, увидев его физиономию, не удержался – рассмеялся снова. Вспомнилась Юля. Скорее всего, через выражение лица Руслана. Он почти так же удивился, когда Максим – уже после примирения – назвал его в шутку предателем. С нарочито серьезным лицом, как будто пеняя другу за то, что тот вошел с ней в сговор. Тогда он тоже хохотал над его гримассой.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж учебного корпуса, Максим вдруг озадачился вопросом – закрыл ли машину. «Блин! Сомнамбула». Посмотрел на часы: времени до начала пары еще есть.

– Я сейчас, – бросил парням, повернув обратно. Сбегал вниз, чертыхаясь и ругая себя по дороге за автоматизм.

Машина оказалась закрытой. Поднимаясь вновь по лестнице, решил поисками заняться сегодня же – после второй пары. От принятого решения на душе стало легче. Действия обещали развязку, и он начал обдумывать план этих действий, хотя плана, как такового, быть не могло по определению. Что он знал о девушке? Абсолютно ничего, кроме того, что зашла в главный корпус университета…

– Гарецкий? А ты чего это не здороваешься? – раздался сзади голос. Максим не заметил, как обогнал на площадке между лестничными проемами Юлю. «Легка на помине», – подумал, представив, как только что смеялся в машине над Русланом. Вслед за этим ожили в ощущениях обрывки образов той неожиданной для него встречи с ней. Ее сначала неистовые, ненасытные движения. А позже – такая нежность во всем, что она делала, какой ему не доводилось чувствовать ни с одной до этого женщиной. На душе потеплело.

– Прости, Юль. Задумался. Как ты?

– Лучше всех! – засмеялась она и взяла его под руку, – Идем, а то опоздаем.

В этом смехе, в выражении лица, и даже в этом движении – во всем сквозила бравада. «Жаль, – подумал Максим, – Конечно же, она чувствует, что у нас не может быть будущего. Хорошая девочка. Но…»

Они вошли в аудиторию и, взглянув друг другу в глаза, разошлись. Максим пошел в одну сторону – к Руслану, а Юля – в другую.

Как только началась пара, рутина учебного процесса вернула его к мысли о поисках. И, конечно, тут же снова вступили в свои права сомнения. Они появлялись всегда, если идея не воплощалась сразу. А в данном случае сразу не получалось. Казалось, совершенно смешная преграда – каких-то две пары: но четыре часа придется отсидеть. Латынь и историческая грамматика – практические занятия. Пропускать их не то, что не хотелось – не возникало даже мысли. На них отмечали и затем спрашивали по полной. Иногда он интегрировался во внешний мир. Слышал и преподавателя, и сокурсников, отвечавших на вопросы, особенно когда ухо улавливало что-то, за что могло зацепиться любопытное сознание.

– Гарецкий, вы там что – заснули? – спросила «латиница», пристально посмотрев на него смеющимися глазами, – Переведите фразу, которую я только что произнесла…

Максим встал, хотя этого можно было и не делать.

– Принцессу видно по походке…

Что-что, а эту фразу он заучил сразу, как услышал. Первой из всех.

– Хорошо, Гарецкий. Оставайтесь, пожалуйста, с нами. Не пропадайте, – улыбнулась преподаватель.

«Добрая ты сегодня…» – съязвил Максим.

На втором часу «латиница» потеряла интерес к аудитории – дала задание готовиться самостоятельно к предстоящему зачету. И Максим снова с головой ушел в свои размышления. Временами уставал от этого прессинга, пытаясь призвать на помощь свой конек – «мысль». Но тут же забывал об этом, снова и снова впустую гоняя по кругу одни и те же сомнения. Иногда «мысль» помогала на время очистить поле сознания. Появлялось удовлетворение собой, и место нерешительности заполняла ненадолго уверенность. Уверенность расслабляла, и он снова пропускал момент, когда все начиналось сначала. Не узнавал себя – своего внутреннего состояния. Не понимал, что с ним твориться. Периодически спрашивал себя: «Что это?» И тут же понимал, что вопрос риторический и не нуждается в ответе, потому что он – Максим, пожалуй, уже догадывается – что. Просто  еще пугается чувства, которое настойчиво пробивается в сознание, пытаясь преобразоваться в мысль – стать своим вербальным эквивалентом.

И все же трансформация случилась. «Люблю?! – удивился он, – Но ведь я совсем не знаю ее», – последовал наивный бред. Именно бред. Словно незнание объекта обожания могло быть показателем невозможности того, что происходило. Появилось ощущение, что на него кто-то смотрит, что его застукали за чем-то, что хотел скрыть. Машинально посмотрел на Руслана. Понял, что показалось. Тот сосредоточенно что-то писал. Почувствовав взгляд, повернул голову в его сторону и улыбнулся. «То, что свершилось судьба? – вернулся Максим к своим размышлениям, – А то, что еще не произошло? Разве оно обязано произойти само по себе? Не-ет. Ждать и уповать на судьбу нельзя». Больше он не позволит себе спасовать в подобных обстоятельствах. Ни за что.

На перемене Коля – сосед по блоку в общежитии – подсунул ему листок с распечаткой застольных тостов. И Максим немного отвлекся. А последний тост, показалось, точно о нем. В самую десятку.

«У короля с королевой очень долго не было детей. Они отчаянно молились, и через несколько лет, откликнувшись на просьбы, Господь послал им сына. И когда тот родился, весь двор постигло удивление. У младенца, вместо пупка, оказалась замочная скважина. Шло время. Мальчик рос, мучимый вопросом – почему он не такой как все. И однажды, когда он уже стал прекрасным юношей, ему в голову пришла мысль – раз есть замочная скважина, значит, где-то должен быть и ключ к ней. Но никто в королевстве не смог ответить ему на этот вопрос. Тогда он обратился к отцу с просьбой, чтобы тот отпустил его на поиски. И король согласился, зная, как сына это мучает.

После многолетних поисков, объездив полмира, принц все-таки нашел то, что искал. И вот когда он вставил ключ в замочную скважину и повернул его, у него отвалилось то, на чем люди сидят».

Тост заканчивался до безобразия просто: «Так выпьем же за то, чтобы мы не искали на свою задницу приключений».

История показалась настолько созвучной его нынешнему состоянию, что просто смех. Максим и посмеялся. Но мысль, что смеется над собой, что он прекрасно вписывается в образ принца, развеселила его гораздо больше, чем сам тост. А не пожалеет ли он, когда найдет то, что ищет?

Наконец, звонок возвестил о конце второй пары. И Максим понял, что путь к победе открыт – дальше лекция, которую можно пропустить. Отдав Руслану ключи и документы на машину, как договаривались, он сбежал по лестнице и вышел из корпуса.

Погода конкретным образом менялась. Голубых просветов меж облаками становилось все больше. И временами  появлялось солнце. Облака, конечно, не сверкали белоснежностью, как летом. Но и таким, как утром – беспросветным – небо уже не казалось. Максим вышел на центральный проспект и, растворившись в его суете, почувствовал себя живым, как никогда. «Я обязательно ее сегодня встречу».

17.

– Ленуся?  Але? Ты меня слышишь?

– Да, Русланчик. А ты где?

– Я еще на занятиях. Освобожусь через пару часов. Давай встретимся. Я сегодня на колесах – Макс машину отдал. Могу тебя подхватить. Где скажешь.

– Прелесть! Давай на проспекте – там, где бульвар начинается. И тебе будет удобнее, и мне. Позвони, как закончишь – уточним тогда время.

– Хорошо, Ленусь. На созвоне…

– А Макс знает, что мы с тобой встречаемся? – неожиданно спросила она.

– А причем тут Макс?

– Да нет – это я так. Просто спросила. Все. Давай.

– Давай. Целую.

Последнее время Руслан уже настолько не мог себя представлять без своей Ленуси, что скажи ему кто-то, что он сам по себе, а она сама по себе, он бы, наверное, сразу даже и не понял бы, о чем речь. Только Макс нарушал эту идиллическую картину. Стоило только увидеть его или хотя бы вспомнить о нем, как сразу же вспоминалось и его отношение к ней. Последнее время это даже стало напрягать, потому что расходилось с пониманием того, как должно быть.

Все как-то само собой сложилось с Ленкой. Сначала ему просто хорошо было с ней. И потому что она почти ни о чем, чтобы ему не нравилось, не говорила. Разве что в шутку. И потому что никогда не перечила по пустякам. И еще потому, что, казалось, ее интересы на все сто совпадают с его интересами. А еще – и это, пожалуй, самое главное – она не была по его представлениям закомплексованной дурой, как пытался представить ее Макс. Везде и всегда прекрасно ориентировалась. И, пожалуй, во всем, с чем ей приходилось иметь дело. Единственное, с чем ей справиться не удавалось – и о чем они по возможности старались не говорить, были не сложившиеся отношения с его ревнивым другом. Словно черная кошка меж ними пробежала. Они, как только увиделись первый раз, так все и поехало. Так и пошло сикось-накось.  Уже и не вспомнишь, с чего началось. Да и важно ли это сейчас, когда уже ничего не вернешь, и ничего не исправишь.

Руслан, сбежав по лестнице вниз, снова набрал Лену.

– Слушаю, Русланчик. Закончил?

– Да, моя девочка. А ты освободилась?

– И уже жду тебя. Там, где договаривались. Покажу тебе одну вещицу.

– Что за вещица?

– Потом. Увидишь. Давай – выезжай. Только ж смотри, – словно бы вспомнила она, – Будь аккуратным – не гони.

– Хорошо, моя девочка. Целую тебя.

Минут через пятнадцать Руслан уже припарковался «в елочку» на бульваре – у самого центрального проспекта. А еще через пять уже держал в руках светившееся нежностью лицо Ленусика и смотрел в ее влюбленные глаза, растягивая мгновение счастья.

Она усмехнулась, прикоснувшись к его рукам своими.

– Ну… может, все-таки поцелуешь любимую?

Руслан послушно прикоснулся к ее губам. А она, засмеявшись, чмокнула его, освободилась от объятий и встала сбоку – обхватила обеими руками его левую руку, слегка повиснув на ней.

– Ну что? Пошли?

Руслан расплылся в улыбке, увидев ее нетерпеливый взгляд.

– И куда ты меня поведешь? – нарочито заинтригованным голосом спросил он.

– Русланчик, прекрати быть врединой. Не к лицу такому большому дяде ребячество.

– Поцелуешь – не буду.

– Ладно. Ну, пригнись, что ли. А то – как я до тебя дотянусь?

Они поцеловались, и Лена, снова ухватившись за его руку, потащила за собой.

– Я, – сказала, – поведу тебя на вернисаж. Хочу показать одну картину. Хочу, чтобы ты высказал свое мнение об авторе. Мне кажется – тебе должен понравиться его стиль. Именно стиль. Не то, что изображено конкретно.

– А зачем тебе мое мнение? Ведь если тебе что-то по душе, это не обязательно должно и меня тронуть. И наоборот.

– Нет! – Лена остановилась и посмотрела на него так, словно хотела передать через взгляд то, что не могла выразить словами, – Ты не понял меня. Мне важна не твоя эмоциональная оценка. Ее я почувствую и без слов. Мне важно философское обоснование – то, что ты увидишь не в сюжете, а в том, какими средствами автор отобразил задуманное. Понимаешь меня?

– Кажется, начинаю понимать, – Руслан хитровато улыбнулся, – Ты хочешь, чтобы я со своей колокольни… то есть, через свое восприятие реальности рассказал, что собой представляет автор? Его, так сказать, уровень духовности? – он засмеялся.

– Ну вот, – насупилась Лена, – Ты опять за свое. Циник ты, Ремезов. И притом махровый, – она встрепенулась, словно вспомнив о чем-то, – Точно! Я поняла тебя. Ты же просто боишься высказать свое мнение… Боишься, Ремезов. Смешным боишься показаться…

– Ну, Ленусик, – прервал он ее размышления о себе, – А это уже запрещенный прием. Придется тебе опять меня целовать. Ладно. Далеко еще?

– Уже пришли. Ты что – читать не умеешь? – она взяла его за воротник и притянула к себе. Чмокнула игриво и отпустила.

– Все? – прищурилась хитро, – Я тебе ничего больше не должна?

Руслан улыбнулся и обнял ее – и крепко, и осторожно. Нежность, сочившаяся из сердца, накапливаясь постоянно и переполняя все его существо, преобразовалась в эйфорию, и он с полминуты не отпускал объятия.

– Ну, хватит уже, Русланчик, – попыталась она освободиться, – Неудобно же… Стоим тут под окнами…

– Ну и что? Как-то раньше тебя это не волновало. Везде можно, а вот под окнами салона нельзя? – он отпустил ее, – Ладно, пошли смотреть твою картину.

– Мою? – удивилась почему-то Лена, и на ее лице проступил румянец.

Руслан увидел его, но не придал значения в связи с предыдущим разговором.

– Ну, не твою, – исправился, – Не так выразился. Извини.

– Пойдем, – вздохнула Лена. Взяла его за руку и потянула за собой.

У дверей он пропустил ее вперед, вошел следом и остановился, оглядываясь по сторонам – на висевшие повсюду красочные полотна. Лена снова взяла его за руку и повела через первый зал – в следующий. Они прошли через широкую арку и оказались перед стеной, где в основном висели картины без рам. Разные по размерам и соотношению сторон – они показались Руслану чужими здесь. Чего-то в их композиционном построении не хватало, или, может быть, было лишним. Чего – он сразу и не понял. И лишь через какую-то минуту до него дошло: «Ценники… они придают неестественность… хотя сами по себе картины…»

Он не додумал.

– Вот, – Лена подвела его к среднему по размерам полотну, по сравнению с другими – где-то, с метр в высоту и около полутора в ширину, – Это она…

18.

В здание главного корпуса Максим попал как раз в перерыве между часами, когда в коридорах сновала масса народу. И потому надежда – увидеть девушку сходу – отмела все сомнения. Надежда твердо заявляла, что это произойдет здесь и сейчас. «Да вот же она… Это же ее фигурка». Максим устремил взгляд на девушку, отчего та, видимо почувствовав, оглянулась. «Не она… А та – у дверей аудитории? Точно она». Энергия струилась в Максиме, парадоксально воздействуя на психику и тело. Он одновременно чувствовал в себе и силу, и слабость, словно волчок, который, чтобы не упасть, должен вертеться. В первые минуты поисков возможность увидеть объект своих притязаний изменила в нем химический состав крови. Он почувствовал это всем своим существом. Даже легкий мандраж появился – нетерпение охотника, который преследует свою жертву.

Перерыв между часами давал шанс. Максим торопился успеть пробежать по этажам, и заглянуть в большее количество аудиторий. Вел себя, как не вполне  адекватный человек, привлекая внимание окружающих. Но не замечал этого – зациклился на решении поставленной задачи.

Как ни торопился, но все же не успел. Перемена закончилась быстро. Прозвенел звонок, и студенты стали разбредаться по своим местам. Совсем потерявшись, Максим даже постоял около дамской комнаты, в надежде на то, что кто-то будет опаздывать, и этот кто-то может оказаться той самой, кого он с такой страстью ищет. Наконец, стала доходить нелепость ситуации, и он усмехнулся: «Глупее не придумать». Пустота коридора и затихающий шум аудиторий принесли какую-никакую ясность. На первом этапе поисков – один-ноль. И не в его пользу.

Около получаса Максим бродил по коридорам и лестницам учебного корпуса, заглядывал в двери, особо не задумываясь над тем, что все равно не успеет рассмотреть всех сидевших там студентов. Машинально извинялся, если преподаватели на него отвлекались.

Наконец, сумбур его психического состояния дошел до своего максимума – до точки кипения и начал испаряться, освобождая сознание от распиравших до этого чувств. Стало очевидным, что вся его сегодняшняя уверенность и все последующие за ней потуги оказались мыльным пузырем или пустышкой расплакавшемуся младенцу. Убедившись в недейственности такого метода, на сегодня он сдался.

Выйдя на воздух, двинулся в сторону горсовета. К подземному переходу. Перебрался по нему наискосок на другую сторону проспекта – туда, где после реконструкции гостиницы уже убрали ограждения. И  пошел медленным шагом, развлекая себя тем, что разглядывал встречных, выискивая несоответствия в их внешнем виде.

В какой-то момент боковое зрение зафиксировало парня и девушку на другой стороне. И хотя они еще были далеко, Максиму показалось, что это обязательно должны быть Руслан и Ленка. «Неужели показалось?» – он остановился, внимательно наблюдая за приближавшейся парой. Но через каких-то несколько секунд сомнений уже не было – они. Встречаться, а тем более общаться не хотелось, и он юркнул в дверь первого попавшегося магазина. Подошел к окну – туда, где стекло было свободно от рекламы, и стал выжидать.

Когда пара, поравнявшись с его «норкой», продефилировала мимо, он вышел. Но не отправился восвояси, а стал почему-то смотреть им вслед. Ему даже и в голову не приходило, что это не совсем тактично, что, наконец, они могут заметить, что он шпионит, а это совсем уже неудобно.

Максим видел, как Ленка, приподняв голову, посмотрела в сторону Руслана. Как она, притянув его к себе, поцеловала. И как они, прежде чем войти в художественный салон, стояли, обнявшись. И, что странно для него, почему-то никакой неприязни к девушке друга сегодня не было. Даже козой ее называть не возникало желания: какая-то искренность сквозила во всем ее облике, в поведении. Что-то не поддававшееся описанию, но увиденное и опознанное интуицией. И это задевало эмоции, пробуждая в душе чувство вины – запоздалое и потому, наверное, не такое острое, но зато отдававшееся в сердце. Максим почувствовал эту вину, но интерпретировал ее по-своему. Скорее, как понимание недосягаемости для него того же самого – того, что только что видел. И это переживание, растравив душу, убедило его  в том, что он на правильном пути, и что поиски надо продолжать.

На следующий день ноги снова привели его на прежнее место, и снова он метался по коридорам. В какой-то момент вспомнилась вдруг Юля. Теперь ее отчаянный поступок не удивлял и не поражал суетливой чувственностью: он стал понятным и оправданным – и Максим в глубине души не раз уже пожалел ее. Понимал, что, конечно же, легче ей после той ночи не стало. Скорее всего, как сейчас казалось, даже тяжелее. Но что он мог дать ей еще, кроме того, что дал? Ничего. «Да и дал ли? – пришла насмешившая мысль, – Сама взяла».

Следующий день он пропустил – на короткое время победил разум. Но затем чувства возобладали, и все повторилось. И чем больше он предпринимал усилий, чем настойчивей хотел встречи с этой девушкой, тем более отчаянные мысли посещали его. Взявшись один раз за поиски, он уже не хотел прекращать их. К желанию снова увидеть незнакомку, теперь добавился азарт игрока. Или охотника, обуреваемого первобытным инстинктом. И к тому же теперь стала складываться еще и привычка делать это – нарабатывался алгоритм поведения. Несколько дней подряд, бросив друзей добираться автобусом, он выезжал пораньше, и каждое утро стоял у входа в учебный корпус, тщетно пытаясь встретить свою виртуальную и в то же самое время такую живую и теплую любимую женщину. Ну и что такого, что он совершенно не знает ее. Хотя спроси кто-нибудь об этом, он бы с уверенностью сказал – знает. И, пожалуй, знает давно.

В ночь с субботы на воскресенье – снова она. Сцены любви перемежались с кошмарами. С просыпаниями. Полусознательным в состоянии дремы осмыслением событий. С новой любовью и новыми кошмарами. И это, казалось, тоже были не сны. Хотя и явью называть их не было причины. Особенно, если сравнивать с тем видением, когда его любимая встретилась ему на деревенской дороге в холщевых одеждах. Вот то была явь! То состояние точно не походило на сон. Сегодня все казалось более иллюзорным, сюрреалистичным, к тому же плохо запоминающимся. Так бывает, когда беспокойно спишь. Когда проградуированная частыми просыпаниями ночь, кажется, длится вечность, перемешивая событийность по понятному лишь ей одной сценарию. Но есть в таком явлении одна почти божественная прелесть, перевешивающая угнетенное состояние не отдохнувшего за ночь туловища. Это – управление сном. Чудесное. Сказочное. Где ты – соавтор и сценариста, и режиссера-постановщика, и художника-декоратора – всех их, вместе взятых.

Максим помнил это из детства. Раньше такое с ним бывало. Но то было раньше – в глубоком детстве, когда еще летал во сне, паря над землей на высоте птичьего полета. В одну из таких ночей он влез на табурет, задрал голову вверх, поднял руки, широко расставив над головой, и стал тянуться ими к небу. Вдруг почувствовал под ногами пустоту. Машинально посмотрел вниз. Земля плавно – совсем не быстро – удалялась, становясь все красивей и красивей. Все существо – от полета, от развернувшейся с высоты панорамы – охватил восторг. Позже, когда  прыгал с парашютом, испытал что-то похожее. Мозг – после того, как раскрылся купол – услужливо предоставил  в то раннее солнечное утро  возможность провести сравнение того и другого. А тогда – в детстве, почувствовав, что уже налетался и насмотрелся, Максим вдруг испугался, что упадет и разобьется. И действительно стал падать. Тогда-то и понял – все зависит от того, как он думает. И ему снова довелось испытать радость плавного парения при спуске вниз. Как и взлетал, точно так же  он опустился на табурет. Как захотел. Во дворе своего дома.

Сегодняшней ночью Максим не летал. Но все же чувствовал окрыленность. Потому что был не один. Он был с женщиной. С любимой женщиной. Поэтому его волновали наряду с прежними чувствами – новые, доселе не знакомые. Она любила его так, как он хотел. Она называла его так, как ему нравилось. Все – абсолютно все – оказывалось подвластным. Ему снова удавалось управлять сном и испытывать восторг от этого. Единственное, что смущало там – в запредельности, нараставшее по мере общения чувство стыда перед ней. Стыда за ее перед ним беспомощность. За то, что управляет ее желаниями и движениями. За свой эгоизм. Он осознавал, что все происходит в другой реальности, что у него нет здесь никаких обязательств. Но, несмотря на это, не мог по-другому. Ему хотелось уже не столько получить удовольствие от общения с любимой, сколько доставить удовольствие ей, сделать ее счастливой. Появилось желание отдавать. И что приятно удивило – испытал от этого огромное, ни с чем несравнимое наслаждение.

19.

Наутро в очередной раз Максим почувствовал себя разбитым, будто состоял из всех тех кусочков сна и промежутков между ними, сотворивших ночь такой длинной и выматывающей. Правда,  последняя часть, под впечатлением которой он сейчас находился, в какой-то мере скрасила все остальные. Но и она утомила не меньше. Мысли, сменяя друг друга, плели спонтанно цепочку, подготавливая приход озарения, которое прорывалось, но никак не могло прорваться в сознание. И, наконец, до него дошло. Бумага и карандаш оказались под рукой, и часа два он извлекал из вечности, поразившие чувства мгновения. «Глаза, глаза, глаза… – все твердил и твердил про себя, – Почему я не могу передать их жизненность? Я же видел их. Настоящие. Почему, возвращаясь, я теряю это ощущение?»

Через два часа он окончательно выдохся. Бросил на кровать очередной набросок, где изобразил девушку в полный рост. Посмотрел на него внимательно, выделив для себя четко почему-то выписанные обереги на одежде. И пошел в душ.

На каких-то полминуты, пока не влез под воду, им завладел вопрос – «к чему все это?» Но почти сразу, не найдя в себе ответа, потерял к нему интерес.

Сначала очень теплые – даже горячие, а затем почти ледяные струи воды окончательно восстановили рассудок. В комнату он вернулся уже совсем другим человеком – реальность вещественного мира брала свое: пришла ее очередь.

Утро – по осенним меркам – стало довольно приветливым. Не то, что в последние несколько дней. Солнце, казалось,  проникло чуть ли не в каждый закоулочек небольшой комнаты, отражаясь от поверхностей ярким, до одури приятным светом. Последние штрихи ночного бытия, не вымытые из сознания холодной водой, улетучились под его еще горячими – в пределах комнаты – лучами. Максим убрал в тумбочку наброски и плюхнулся на кровать. Захотелось полежать, раскинувшись. Облегчение, пришедшее после общения с водой, заставило расслабиться. Тело и душа томились ленивым ощущением, что никуда не надо спешить: можно просто лежать, наслаждаясь бездействием. Не надо ни с кем общаться, подстраиваясь. В комнате он – совершенно один, потому что Руслана понесло домой – к родителям: приедет только к вечеру. За стеной, в соседней комнате блока тишина. Где пацаны – кто его знает. Может, спят. А может, нет их.

Через несколько минут нить размышлений начала путаться, и он провалился в небытие. Но уже без снов – будто умер. И еще часа два проспал.

Проснувшись, решил, что сегодня прогуляется по центральному проспекту. Не спеша. Пройдется от главного корпуса университета в сторону площади Победителей. А, может, и дальше. Пока не надоест. Тянуло туда. Как преступника на место преступления. А вдруг повезет? Чем черт не шутит.

Центральный проспект города – бывший Ленинский – встретил его заметными переменами. Осень и здесь наводила свои порядки. Листва деревьев уже капитально начинала  менять цвет. А сами деревья как-то потускнели и обветшали. Стриженая трава под ними – там, где ей позволено было расти, кое-где, теряя свой сочный вид, приобретала буроватый оттенок. Повсюду разбирались летние павильоны, сиротливо торчавшие ребрами раздетых каркасов, и лишь изредка попадались одиноко стоявшие пластиковые столы с парой таких же стульев, обязательно кем-то занятые.

Мысль растворила сознание в себе. Максим наконец-то вчера рассказал Руслану все – во всех подробностях. И о встрече с женщиной-призраком, подавившей его волю и фактически совершившей насилие над ним. И о встрече с ее двойником на солнечном проспекте – без сомнения живым и весьма обворожительным. Рассказал и тот сон-не сон, заинтересовавший друга, когда тот обратил внимание на его изменившееся поутру бледное, с заострившимися чертами лицо. Соединив в относительно стройную и, тем не менее, сумбурно поведанную историю все, что с ним происходило последнее время, он даже вздохнул, наивно понадеявшись на облегчение. Но обещанного чувствами облегчения так и не последовало. Если не считать пары минут – самых первых после исповеди. Да и могло ли подобное случиться? Разве, рассказать первому встречному о том, что у тебя творится внутри, это значит освободиться от него? Можно подумать. Конечно, Руслан – не первый встречный. Но что это меняет? Осознание факта пришло только после самого факта – когда он свершился. Максим, только начинавший верить, что стало легче, почти сразу же почувствовал обман. А свою психику ощутил глубокими встречными воронками плотного вихря, в котором, болезненно пульсируя – трансформируясь то во всеобъемлющую полноту, то в ненасытную пустоту, происходило пространственно-временное взаимодействие. Словно в песочных часах, из которых ничего не могло исчезнуть. Будто все, что он только что пытался выплеснуть  из себя, всего лишь стекало вниз – в другую воронку, чтобы снова и снова повториться. Чтобы сейчас же – при развороте на сто восемьдесят градусов – вернуться, заполнив уходившую вниз вершину конуса. Замкнутый круг. Колесо, по которому придется бежать, словно белке, осваивая иллюзию жизни через сотворенные самим собой страдания.

Сначала Руслан, ошарашенный, привыкший верить другу, молчал. Видимо, пытался каким-то образом переварить услышанное. По глазам напрашивался вывод, что его мозг, скорее всего, протестует, а чувства отказываются верить, что такое вообще возможно. А ведь раньше именно он всегда озадачивал Максима всякими оккультными штучками – объяснял чудеса магии так, словно это было проще простого. Но тогда была теория, подкрепленная чьими-то безапелляционно авторитетными именами, высказывания которых Руслан мог цитировать, имея прекрасную память, бесконечно. И в то, о чем он говорил, иногда хотелось поверить, не задумываясь ни о чем, просто воспринимая как пищу для уставшего от обыденности сознания.

Сейчас же все изменилось. С точностью до наоборот. Теперь Руслан оказался слушателем. И ни о какой теории не шло и речи. Только практика, ставшая для его друга, как ни странно, удручающей обыденностью. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Вот и не верилось. С точки зрения сознания. Потому что его возможности представить услышанное из первых уст настолько ограничивались этой самой обыденностью, что дальше некуда. Что-то во всей рассказанной истории складывалось, по определению Руслана, нелогично. А вот что – никак не приходило ему в голову. Сначала, когда Максим только взялся рассказывать, он пытался еще иногда вставлять свои пять копеек – нарушать монолог краткими комментариями. Но потом у него случился период онемения, продлившийся некоторое время даже после того, как исповедь закончилась. А еще потом, увлеченный уже собственными размышлениями, он все цокал языком, перемещаясь, как сомнамбула, из угла в угол комнаты, и повторяя одно и то же – «что-то здесь не так, что-то здесь нелогично».

О какой логике вообще могла идти речь при всей нелогичности событий, Максим никак не мог понять. Но Руслану доверял. А потому эту самую логику пытался уловить, одолевая друга вопросами. Тем более что это отвлекало от собственных переживаний.

– Макс, подожди. Дай подумать. Чувствую, что-то здесь есть выпадающее из общей картины. Но что – пока не пойму. Чувствую только, что в этом – огромный подтекст. О чем-то тебя предупреждают, раскрывая карты.

– Какие карты? Кто предупреждает? – оторопел от неожиданного заявления Максим.

– А я откуда знаю? – Руслан остановился, недоумевая, – Может, высшие силы? А может, силы преисподней? У тебя все так просто, так конкретно, – он почему-то возмутился, – а это-то и нужно распознать в первую очередь. Пойми, пророчества очень сложно расшифровывать. Что толку, если мы подтянем за уши первое, попавшееся на ум, объяснение. Гадать можно сколько угодно. Толку-то от этого, – повторился, – Пророчества легко понять, когда события уже произошли. Тогда все просто. Именно тогда, как правило, и начинается процесс прореживания волос со словами «меня же предупреждали» или «я же чувствовал, что так будет».

– Руслик, ты кончай запугивать меня. У меня и так крыша едет. Ты лучше поднапрягись, если можешь. А если нет, то и не компостируй мне мозги.

– Макс, ты бы знал, как я хочу тебе помочь. Но вряд ли моих знаний по этой теме будет достаточно. Дай мне немного подумать. Обо что-то я в твоей истории спотыкаюсь мыслью. Но пока не возьму в толк – обо что…

– Руслик! – перебил категорично Максим, – Кончай уже мозги парить! Мне и без твоей философии тошно.

– Знаешь, Макс, что я тебе скажу… – начал Руслан после паузы, не отреагировав на выпад, – Если у меня тяма не хватит, мы с тобой сходим к очень интересному человеку. Я тебе о нем однажды говорил… о Николае Ивановиче… хотя, может быть, ты, вряд ли, и помнишь.

Максима это начинало злить, и, видимо, Руслан это уловил:

– Ну да ладно, – поторопился он закончить, – Все потом.

Вспомнив вчерашний разговор, Максим испытал внутренний дискомфорт – неудобство перед товарищем, который искренне желал помочь. Правда, это длилось недолго. Девушки, шедшие навстречу, и те, которых он обгонял, переключили его сознание на внешний мир. Окружавшая действительность, наполненная выпиравшей повсюду жизненностью, увлекла волновавшими чувства прелестными формами.

Движение на проспекте во второй половине воскресенья – что машин, что людей – конечно, намного слабее по сравнению с буднями. Особенно перед выходными. Сегодня – не исключение. Народ уже начинает готовиться к очередной трудовой неделе. Ему уже не до активного отдыха, как это случается каждую пятницу, когда душу переполняет ощущение свободы от того, что впереди два выходных дня, и когда предвкушение счастья, оказывается гораздо более весомым, чем само счастье. Воскресенье – это подведение промежуточных итогов. «Глажка шнурков» на понедельник – для встречи с любимым начальством. На улицах в основном те, кому выходные либо до фонаря, потому что жизнь – сплошные выходные, либо те, кому очень нужно по делу. Впрочем, в этом что-то даже есть приятное. Он – анахорет по жизни, и одиночество его никогда не тяготит. Поэтому так и легко ему в большом городе, где все сами по себе, где в плотной толпе можно оставаться, как в тайге или джунглях, один на один с собой.

Максим уже дошел до центрального парка, когда понял, что состоит не только из чувств, мыслей и создаваемых ими интуитивных посылов, но и из желудка и его настойчивых ощущений. Возврат на грешную землю пришел легкой усталостью ног и нарастающим голодом. На этом воскресный моцион решено было завершить, что он – так и не встретив ту, о которой мечтал – и сделал, повернув назад. Зашел в первую, попавшуюся на глаза кафешку, перекусил, и отправился домой – в надежде, что уже приехал Руслан, и что, может быть сегодня, он внесет в его сознание какую-никакую ясность.

20.

Родственники, которых Настя окрестила седьмой водой на киселе, оказались людьми симпатичными во всех отношениях. Светлана Николаевна, красивая и ухоженная дама, с хорошей фигурой, выглядела лет на тридцать пять, не более того. У Насти на мгновение даже появилось легкое чувство зависти пополам с ревностью. Мама говорила, что Света на год младше ее, а маме – сорок шесть, и она фактически на свои годы и выглядит.

Светлана Николаевна – крашеная блондинка с удлиненным каре. И ее это абсолютно не портит. Даже намека нет на гротеск. «А ведь для женщины такой пассаж был бы подобен смерти», – подумала почему-то Настя в первый же момент, как только ее увидела.

– Светочка!

– Танюша!

Мама и Светлана Николаевна порывисто обнялись, и на несколько мгновений в прихожей воцарилась тишина. Мужчины и Настя с ними – все прониклись пониманием момента.

«Может, потому, что кожа на ее щеках не опустилась и не собралась в характерные утолщения по бокам подбородка?» – продолжила свой анализ Настя, когда папа помогал новоиспеченной тетке снимать плащ.

Светлана Николаевна улыбнулась, словно услышала ее рассуждения о себе.

– А ты, как я понимаю, Настя? – она продолжала улыбаться. Протянула руку, – Ну, что? Будем дружить?

– Согласна, – улыбнулась в ответ Настя, охватив взглядом ее лицо вблизи. «А, может, она уже под ножом побывала? – возникла неожиданно мысль, – Многим в ее годы каре могло бы придать излишнюю претенциозность… на то чтобы выглядеть моложе. А этой – хоть бы что… – она отступила в сторону, потому что подошла мама, – тетка – что надо: с чувством вкуса».

Павел Николаевич – мужчина солидный. В костюме и при галстуке. «Можно даже мозги не включать, – отметила Настя, – сразу видно, что такая одежда для него повседневный атрибут жизни». Это сразу бросалось в глаза. Легкая полнота лица Павла Николаевича, туловище – размера пятьдесят шестого – с небольшим животом и очки придавали ему вид профессора, только что сошедшего с кафедры. Насте показалось, что разница между Светланой Николаевной и им никак не меньше лет десяти.

Ну а братишка – красавец-мужчина. Волосы почти черные, не длинные и не короткие. Стройная, спортивного сложения фигура. Это просматривалось даже сквозь одежду. Как и отец, он оказался в костюме, когда снял плащ. Однако, без галстука. Зато с расстегнутой не только верхней пуговичкой рубашки, но и следующей. «Стильный, – подумала Настя, втайне ощутив торжество, – Таньке не по зубам. Зря нафуфырилась: слишком уж лощеный, чтобы заинтересоваться ею». И хотя в ее спонтанном замечании абсолютно не чувствовалось неприязни, все же отметила, что к таким парням она относилась бы с осторожностью.

После представлений, объятий и целований все пошло по заданному жизнью сценарию. Гости мыли по очереди руки в ванной комнате. Светлана Николаевна отметилась перед зеркалом, совершив видимые только для нее усовершенствования в лице и прическе. При этом много говорили, хотя в основном это были мама и гостья. Язык не поворачивался называть ее тетей Светой, как предлагала мама. А Светой, как она сама пожелала – тоже. Новоиспеченная тетка сразу же попросила фартук, и пошла помогать на кухню маме, сказав, что так легче будет общаться. Папа, естественно, стал занимать Павла Николаевича, который оказался профессором на самом деле. У них сразу нашлось, о чем поговорить кроме погоды и политики – оба физики.  Ну а Настя с Танькой стали прощупывать братишку.

Андрей очень легко, без стеснения и рисовки, стал общаться с девушками. Оказалось, он руководил отделом психологической разгрузки на одном из киевских заводов. А еще – Настя каким-то образом догадалась спросить – учился в аспирантуре заочно.

– А что ты там делаешь, Андрюша… на заводе? – уточнила Танька, словно это «на заводе» могло в какой-то степени конкретизировать ее пространный вопрос несведущего в психологии человека.

– Что делаю? – переспросил он, улыбнувшись ее простоте, – Даю возможность людям избавиться от их иллюзий.

– А как это? – не унималась Танька.

– Ну… – развел он руками, усмехнувшись доброжелательно, – Есть разные способы. Это же конкретика, Танюша… – Андрей на секунду задумался, – Как в медицине… Для разных болезней – разные лекарства.

– А-а, вот оно что. Поняла.

«Что ты там себе поняла?» – Настя на несколько мгновений выпала из беседы: ее поразила неестественная маска на лице Андрея. Глаза лучились добротой. Но в улыбке, а точнее – в полуулыбке просматривалась серьезность, в которой сквозила глубина, говорившая о большой силы проницательности. Складывалось странное впечатление, что он знает не только, о чем она думает сейчас, но и обо всем, чем наполнена ее психика. Поначалу Настя даже смущалась – заставляла себя контролировать по возможности мысли, хотя такое напряжение давалось нелегко, да и мысли особо не хотели поддаваться контролю. Потом поняла, что затея эта глупа и бесполезна. Вспомнила – «не думай про белого бычка», и посмеялась над собой.

– О чем смешном подумала, если, конечно, не секрет? – спросил Андрей, пронзительно улыбнувшись, – Может, и мы посмеемся вместе с тобой?

– Да так, – отмахнулась Настя с усмешкой, – Это я о своем – о женском. Не обращай внимания.

Постепенно – по мере общения опасения улетучились, тем более что часто было не до них: приходилось постоянно сглаживать экстравагантные Танькины выходки. Андрей ей понравился очень. А скрывать чувства она не умела. Сразу стала называть  его Андрюшей. Заметила, что они с ним почти родственники.

– Я и Настя  – мы как сестры, – заявила она, – И я буду называть тебя так, как называет тебя мама… Настюша! – повернулась к ней, – Ты тоже должна… как и я.

Настя хотела возмутиться, но вдруг поняла, что и сама этого хотела, но не могла преодолеть барьер в себе. А тут – на тебе – само собой все разрешается.

– Ладно, – усмехнулась, – Будь по-твоему.

Кстати, Танька сразу приняла предложение Светланы Николаевны, и стала называть ее Светой, хотя, конечно же, на «вы». А Света ее – Танюшкой, переняв обращение от мамы. Андрей, прочувствовав общее настроение, так же называл девчонок уменьшительно ласкательными именами – Танюша, Настюша. Как и у родителей, в его голосе по отношению к ним чувствовались слабые нотки снисходительности – взрослого человека к ребенку. Танька этого не замечала или делала вид, что не замечает. Настя же, недовольная в глубине души таким  отношением, ощутив уязвленную женскую природу в себе, пыталась несколько раз перевести беседу на серьезную тему. Ей хотелось говорить с Андреем на равных. О его работе. О направлениях в психологии. О ее столпах и их учениях. Узнать его отношение к разным темам, волновавшим ее в данное время. Но братишка по-прежнему отшучивался. И это тоже задевало.

Когда их позвали к столу, он, пропуская Таньку вперед – только Насте – тихонечко, но с тем же шутливым налетом официальности шепнул:

– Анастасия?!  Все не так, как тебе кажется, – и загадочно улыбнулся, – Мы позже поговорим.

Насте это польстило. И она, наконец, успокоилась. Даже расслабилась.

За столом расселись «по интересам». Мама, конечно, пыталась порулить, но ее никто не услышал – отношения сложились до застолья и требовали продолжения.

Сначала, естественно, прозвучал тост за встречу. С удовольствием отдана дань еде. Потом снова тосты. Похвалы хозяйке и ответные славословия. Но, в конце концов, клановость интересов, как это обычно и бывает, стала все чаще прерывать общие тенденции застолья.

Наконец, молодежь ушла на кухню пить кофе с тортиками. А Татьяна Васильевна со Светланой Николаевной пересели на угловой диван полистать семейный альбом. Мужчины остались за столом, продолжая перемежать беседу тостами.  Говорили о работе, о науке, о чиновниках от нее. Короче, обо всем, за что могла зацепиться потерявшая сосредоточенность  мысль, существовавшая только что между незнакомыми людьми. Чиновники от науки – «эти горе-ученые» – вызвали к жизни чиновников от политики. И Сергей Станиславович с Павлом Николаевичем заговорили так, что их стало слышно даже на кухне.

– Может, пойдем туда? – спросила Настя, взглянув вопросительно на Андрея, – Все равно ведь не дадут поговорить…

– Я не против… – пожал тот плечами.

И даже Танька согласилась, хотя ее никто и не спрашивал. На самом деле Настя просто воспользовалась поводом, потому что устала нейтрализовать ее глупости. «Уж лучше поприсутствовать при беседе аксакалов», – подумала.

От российской политической элиты и беларусской, естественно, перешли к украинской. И здесь больше всего досталось депутатам. Особенно радикальной части Рады с ее провокациями и чуть ли не каждодневным мордобоем в зале заседаний.

– Ой, чую, домашутся эти народные избранники, – посетовал Павел Николаевич с нескрываемой горечью, иронично подчеркнув интонацией последние два слова, – Это ведь только вершина айсберга. Вот как бродил по Европе призрак коммунизма в конце девятнадцатого века, а потом фашизма – в начале двадцатого. И тот, и другой добродились. Вот так и сейчас что-то витает в воздухе Европы. Штаты взорвали Азию, и та потихонечку начинает мигрировать в Европу. Всякая агрессия со стороны активной силы всегда подразумевает экспансию со стороны пассивной. А что дальше? Это не активизирует местное население? Еще как активизирует. А кто возглавит это движение? Демократы? Коне-ечно, – усмехнулся с сарказмом, – Крайние правые. И Штатам это на руку. Им нужен хаос, чтобы увести мир от проблемы пустоты ставшей всемирной валюты. От своих реальных долгов…

– Да-а… – согласился папа, – Ты совершенно прав.

– Вот и у нас в Украине сейчас творится черти что. Европа с подачи Америки обещает Украине золотые горы. Но самое главное, что очень понятно западной части нашего населения… да, в принципе и восточной отчасти… ассоциация с Евросоюзом. Возможность безвизового въезда на территорию Европы, возможность там работать… а, может, и жить. Сначала сведут с ума, а потом поступят так же, как с Турцией: в НАТО – пожалуйста, а в Евросоюз – а вот вам фигушки. Помнишь, как Каштанка у Чехова мясо на ниточке глотала, а его назад вытаскивали? Так и Украина будет глотать: обяцанки-цацанки – дурню радость.  А эти подлецы в Раде…

– Паша! – послышался голос Светланы Николаевны. Она укоризненно посмотрела в сторону мужа, – Да кому интересно, кроме нас, что в нашей Раде твориться стыд и срам? – чувствовалось, что ей и вправду стыдно. То ли за них, то ли за себя: за то, что она – часть того, о чем говорится.

– Не скажи, Светик… хотя, впрочем… – в голосе Павла Николаевича прозвучало сомнение и одновременно понимание ее чувств, – Согласен с тобой. Говори не говори, а инерция того, что уже натворили, все равно приведет нас к тому, от чего мы вряд ли будем в восторге.

– Да, Павел. Я и сам анализировал последние события, – задумчиво глядя перед собой, произнес Сергей Станиславович, – Добром это, конечно же, не кончится. Только вот какова будет степень  этого недобра?  Одна только ассоциация с Евросоюзом, если подпишут, развалит вашу экономику напрочь. Все пойдет прахом.

За столом вдруг возникла тишина. Как будто только что говорили о близком неизлечимо больном человеке, и счет уже идет не на дни, а на часы, а потому вместе с пониманием в душах стала прорастать горечь неминуемой потери.

– А пойдемте гулять, – осторожно вставила свой пятачок в образовавшуюся паузу Танька, обращаясь больше к Андрею, чем к Насте. Ей уже порядком надоели умные разговоры, в которых она почти ничего не смыслила, – Пойдем в какой-нибудь клуб? Потанцуем….

Андрей посмотрел на Настю – что она скажет. По нему – по его взгляду – было видно, что предложение его не вдохновило. Но, если она согласна, то согласен и он.

– Светлана Николаевна, а вы билеты уже компостировали, или еще нет? – перевела Настя тему разговора.

Гости, как оказалось, билеты до Питера не компостировали. Светлана Николаевна вняла, когда еще разговаривали по телефону, просьбе Татьяны Васильевны, и вторая половина билета была с открытой датой.

Пятница располагала к отдыху. Никому еще не хотелось спать. Тем более что и время детское – начало одиннадцатого. Но призыв к Андрею и Насте – «поклубиться» – со стороны Таньки, которой не хватало раздолья, а непонятные беседы с «иностранными» словами уже утомили – был отвергнут. К тому же вмешались мамы. И оказалось, что ни Настя, ни Андрей клубную жизнь не жаловали.

Побыв еще какое-то время со старшими, молодежь перешла в Настину комнату.

Здесь – с настольной у компьютера лампой – без верхнего света было комфортно. Полумрак и уютный угловой диван располагали к беседе. Насте хотелось делиться сокровенными мыслями, связанными с психологией. Хотелось слышать отношение к ним Андрея, в котором подспудно видела чуть ли не гуру. Она даже несколько раз пыталась это сделать, но он почему-то не откликнулся. Может, из-за Таньки – ее комментарии, и ее же лирические отступления, на которые приходилось отвлекаться, докучали. Андрей, вроде, и гость. Но с другой стороны – интеллигентный человек. Мужчина, наконец. А Насте, видевшей интерес подруги к нему, сказать бесцеремонной Таньке «ориведерчи» не позволяла совесть.  Мед беседы оказался изрядно заправленным дегтем.

21.

Еще с вечера решено было завтра ехать на дачу – с шашлыками и ночевкой. А  вернуться в воскресенье, если получится, до обеда. А нет – так и после. Утром, когда Настя проснулась, в доме оставались только женщины. Мужчины уехали на вокзал – компостировать билеты. Либо на вечер воскресенья, либо на понедельник – как получится. Мама со Светланой Николаевной уже сходили в магазин и закупили для поездки все необходимое. «Долго же я спала – даже не отреагировала на возню в доме», – Настя собрала постельное белье, спрятала его в боковой отдел и сложила диван.

– Мам, а давно они уехали? Успею я в душ до их возвращения?

– Не знаю, доча… А какая разница тебе?

– Да ни какой, – солгала Настя, – Просто спросила, – ей почему-то не хотелось предстать перед Андреем в халате и тапочках. Одно дело – отец или Павел Николаевич. Другое – он. Спонтанно возникший вслед за чувствами вопрос – почему так? – тут же уравновесился простым, не требовавшим комментария ответом. «Потому что в Андрее я вижу того, кто мог бы стать отцом моих будущих детей. А в Павле Николаевиче – нет, – Настя почувствовала, как приливает к щекам кровь, словно ее застали за чем-то постыдным, – А ведь на самом деле все просто: я хочу ему нравиться».

Недолго постояв под струями воды и порассуждав про себя на тему «если бы Андрей был моим мужем…», Настя быстро привела себя в порядок. Скоро должны вернуться мужчины, и она хотела успеть до их прихода.

Часа через полтора вся компания, но уже без Таньки, летела по «олимпийке» в сторону Бреста. Шины минивэна весело шуршали по обновленному покрытию, быстро наматывая на себя километры дороги. Павел Николаевич сидел впереди – рядом с папой: немного полу боком, чтобы можно было общаться с женщинами. Насте с Андреем, «как самым молодым», места достались сзади.

– Сколько, ты говорила, до дачи? – спросила Светлана Николаевна, обращаясь к маме.

– Около часа где-то. Ну, минут сорок-сорок пять, может быть.

– Ну, так скоро уже будем? Совсем недалеко… – она повернулась назад, – Андрюша, а у нас до дачи сколько километров?

– Да, примерно, столько же. Только по нашим дорогам добираться в два раза дольше.

– Ну, да, – согласилась Светлана Николаевна, вернувшись в прежнее положение, – дорога у нас, как Паша говорит, заплатки некуда ставить.

– Это точно, – громко вздохнул Павел Николаевич.

Беседа старших закрутилась вокруг дач. Но Настя уже фактически ничего из их разговора не слышала. Лишь периодически ухо улавливало знакомое начало в разных предложениях. Это «а у нас…» не то чтобы отвлекало ее от мыслей, просто сознание его почему-то фиксировало, опуская дальнейшее. «А у нас в квартире газ. А у вас?» – отреагировала скорая на аналогии память. Насте снова хотелось говорить с Андреем. И она стала говорить. Вернее, задавать вопросы. Но какие-то они получались длинные. И на вопросы не походили. Это, скорее, были рассуждения. Ей вдруг показалось, что он может расценить ее разглагольствования, как хвастовство или выпендреж. Бросила взгляд в его сторону. «Не похоже, – подумала, – Глаза серьезные – без подвоха».

Андрей больше молчал. Отвечал кратко: «угу» или «да». Иногда также кратко высказывал одобрение – говорил – «ты на правильном пути» или «ты правильно мыслишь». А еще посматривал в окно, иногда комментируя увиденное. Но делал это только в паузах – чтобы не обидеть Настю.

За разговорами время пролетело незаметно. Вся дорога от дома до калитки дачного участка уложилась в пятьдесят минут.

– Сережа, сиди – я сама открою, – скомандовала Татьяна Васильевна, когда машина остановилась у ворот.

Как правило, это всегда было заботой Насти. Она как чертик из табакерки выскакивала из салона, мгновенно скрывалась за калиткой, и буквально через секунду красно-коричневые створки распахивались. Но сегодня она сидела сзади, а потому чтобы выбраться со своего места, ей все равно пришлось бы потревожить маму.

– Ну, вот. Приехали, – Сергей Станиславович выключил двигатель, въехав на лужайку двора, и хлопнул в ладоши, потирая одну о другую, – Э-эх, сейчас баньку сварганим. По-быстрому. Через пару часов все будет готово, – воодушевленно проговорил он, видимо, предвкушая телесную радость, – Мы первые пойдем, – повернулся он к маме, имея в виду мужчин, – А потом вы. А мы за это время  шашлычки приготовим.

– Как скажешь, дорогой. А мы… – начала мама и, как будто передумав, улыбнулась, – Пошли, Светик, лучше я тебе сначала все покажу. Приготовить стол, я так понимаю, времени у нас еще предостаточно.

Исходя из расстановки сил, Настя оставалась не у дел одна единственная, а потому мама поручила ей перенести из машины в кухню все, что привезли.

– Только ж, смотри, – предостерегла, – лучше десять раз сходи: не хватай помногу.

– Ладно, мам! Я помню.

– Хочешь, помогу? – спросил Андрей, как-то участливо посмотрев на нее.

– Нет. Что ты… Андрюша? – она заметила это выражение в его глазах и смутилась, едва не назвав его полным именем, – Мне самой тут делать нечего. Просто мама всегда так говорит: это ее коронная фраза.

– Смотри, – зачем-то добавил он, – Мне-то не тяжело.

– Так и мне не тяжело, – засмеялась Настя, ощутив в себе непонятное, но такое ясно осознаваемое торжество.

– Понятно, – почему-то заключил Андрей.

«Что тебе понятно? – с удивлением и досадой на себя подумала Настя, – Что я стерва? Я уж и сама догадалась».

– Андрюша, тебе и без этого работы хватит, – поспешила она загладить образовавшийся между ними вакуум, – Столько воды перетаскать нужно.

Время, пока готовилась баня, пролетело незаметно. Павел Николаевич и Андрей сначала носили из колодца воду в котел, а потом заполняли бак для холодной воды. Сергей Станиславович занимался дровами: принес несколько охапок, растопил печурку и теперь пошевеливал кочергой поленья, чтобы лучше разгорались.  А когда за чугунной дверцей уже гудело голодное пламя, облизывая металл котла, он увел Павла Николаевича на реку: посмотреть – как у них здесь красиво.

Насте с Андреем доверили присматривать за топкой – подбрасывать дрова. Кроме того Насте еще и мама надавала кучу поручений. В итоге она, как Фигаро, была и «здесь», и «там» – ухитрялась всем помогать. Но старалась больше находиться с Андреем: больше всего удовольствия, конечно, получала от общения с ним. Что-то творилось в ее груди. В ней радость перемежалась с легкой, но такой ощутимой тревогой. «Приятно поговорить с настоящим практикующим психологом», – обманывала она себя, испытывая при этом двойственное чувство. Она настойчиво пыталась полемизировать с ним по интересующим ее вопросам, но Андрей опять больше улыбался, изредка поддакивая – поощряя ее, стараясь держаться на равных. Боялся обидеть? Скорее и да, и нет. И она видела это. Видела и догадывалась, что он прекрасно ее понимает.

– Андрей? – снова не смогла назвать его Андрюшей.

– Да, Настя, – подстроился и он.

– Ты, наверно, в душе смеешься надо мной – считаешь меня наивной дурочкой?

– Боже упаси, Настюша, – улыбнулся он.

– Ну, вот… опять эта улыбка.

– Да я улыбаюсь просто так. Потому что мне хорошо с тобой, – Андрей неожиданно сделал лицо серьезным, – Так лучше? – поинтересовался он и снова улыбнулся, не сдержавшись.

– Вот-вот! Я как раз об этом и говорю, – отреагировала Настя.

– Настюша, – продолжил он, все еще улыбаясь, но в голосе зазвучала нежность, – Перестань уличать меня в том, в чем я абсолютно не виноват… – Андрей на секунду задумался, – А если бы я был не психологом… а физиком, например, или экономистом? Тогда ты не чувствовала бы того, что чувствуешь сейчас?

– Ну… – растерялась Настя, – тогда бы я, наверное… – она засмеялась, –  Поняла. Извини. Мне бы самой догадаться.

– Вот-вот. Это тебе урок, – погрозил он пальцем, нарочито насупив брови и прищурившись.

Оба рассмеялись.

– Весело здесь у вас, – в проеме между домом и летней кухней появился Сергей Станиславович, а за ним и Павел Николаевич, – Ну что, истопники, баня готова?

Сергей Станиславович, по виду, был доволен проведенной экскурсией. Да и Павел Николаевич – тоже.

– Готова, – почти в один голос отрапортовали Настя с Андреем.

Из дома, увидев в окно вернувшихся мужей, вышли и женщины.

– Ну!? – отец, по своей привычке, хлопнул, потирая одна об одну, ладонями, – Тогда не будем тянуть резину? Танюш, – обернулся к жене, – выдай нам полотенца.

– Там уже все. И полотенца, и белье. И чабреца с мятой положили вам. В предбаннике – на скамейке все лежит.

– Ну что ж…  – повернулся Сергей Станиславович к Павлу Николаевичу и Андрею, – Тогда вперед.

И мужчины ушли.

А часа через полтора они уже колдовали вокруг мангала, принесенного из сарая хозяином. Профессор укладывал щепу, собираясь развести огонь.  Сергей Станиславович раскалывал чурочки от спиленной в прошлом году старой груши. А Андрей доставал из маринада кусочки мяса и нанизывал на шампуры, выкладывая готовые на поднос.

Настя крутилась рядом, переходя от одного к другому, наблюдая и пытаясь каждому помочь. Но ее, по возможности культурно, держали на расстоянии, потому что она больше мешала, чем помогала, отвлекая от дела. Тогда она взяла скамеечку и села рядом с Андреем. Стала наблюдать за его движениями. В ее душе царили уют и радость. В груди таилось, пульсируя, ожидание простого человеческого счастья. И от бани. И от шашлыков. И от общения с гостями. Особенно с Андрюшей. Таким симпатичным и приятным во всех отношениях. Таким понимающим ее.  «Зря думала поначалу, что подтрунивает. Ничего подобного. Вот это я понимаю – настоящий психолог. Сразу меня раскусил». Захотелось вдруг спросить – есть ли у него девушка, но в последний момент передумала – почему-то стало неудобно: Андрей повернулся, как всегда приветливо улыбаясь, мол, мне так приятно видеть тебя, говори – я слушаю. «Интересно, он всегда такой? – подумала, – Это его природа? Или профессионально выверенное поведение?»

– Ну, говори уже, – Андрей рассмеялся, – Вижу же. У тебя на лице не вопрос – вопросище.

Мама и Светлана Николаевна в халатах с полотенцами в руках продефилировали к бане.

– Доченька, пошли с нами. Я тебя попарю, – остановилась мама.

– Да нет, мам. Вам без меня свободнее будет. Я после.

– Как хочешь, – махнула мама рукой и повернулась к Светлане Николаевне

– А и то правда. Пошли, Светочка: вдвоем даже лучше будет.

– Ну? И что ты хотела спросить? – вернулся Андрей к прерванному разговору. Он то ли с участием, то ли с любопытством посмотрел на нее.

– Да так. Ни о чем, – Настя почувствовала, как кровь прильнула к щекам, – Тебе, наверное, показалось.

– Ну да, ну да, – он снова загадочно улыбнулся, а она еще больше покраснела.

– А знаешь, – нашлась Настя, – что ты очень похож на Колдуна… старшего? – уточнила, увидев на лице Андрея недоумение.

– На колдуна? Да еще и старшего? – он рассмеялся, – А что: колдуны бывают старшие и младшие?

– Да нет же, – искренне возмутилась Настя, – Ты не понял. Колдун – певец, – посетовала она на его дремучесть, – А у него есть старший брат. Посмотри фотки в сети.

– Да? – Андрей покачал головой, – Надо же? Может, и я их брат?

– Ха-ха-ха, смешно, – ответила Настя без улыбки.

– А что? Нет? В мыльных операх же бывает? А почему не может быть и в жизни? Представляешь, мои родители и не мои вовсе? Может, я подкидыш?

Оба рассмеялись.

Потом Андрей пошел мыть руки к рукомойнику, висевшему недалеко на вкопанном в землю столбике. А Настя сходила за полотенцем для него. А потом какое-то время они сидели и просто молчали – думали каждый о своем. И это почему-то тоже было приятно. Потом снова разговаривали. Но спросить, что хотела, Настя так и не решилась. Наконец, пришла и ее очередь идти в баню – женщины вышли раскрасневшиеся, с тюрбанами полотенец на головах.

– Настюша, – громко позвала мама, почти сразу же, как вышла, – Давай, девонька моя, а то все уже голодные…

– Мамочка! Торопиться я не буду. Что ж это за баня тогда? – возмутилась Настя, – Тем более, есть я пока не хочу. Так что меня не ждите.

– Ну ладно, ладно, – пошла на попятную мама, – Извини, не подумала. Все твое уже там, – махнула она рукой, – Можешь идти.

– Спасибо, – Настя повернулась к Андрею и, улыбнувшись, развела руками, чуть приподняв брови: мол, видишь, как со мной обращаются – как с ребенком. И добавила, словно очень этого не хотела, – Я пошла.

Тропинка, протоптанная в траве, по краям начинала прорастать новыми побегами. И наступать на них Настя посчитала предосудительным. Оттого и шла,  как модель, словно по линеечке. А вот и массивная, но низкая дверь. Чтобы войти, надо пригнуться. «Не так как раньше», – вспомнила Настя, и мысль об этом отбросила чувства далеко в прошлое. Знакомый с детства рисунок сучков на уже посеревших от времени досках добавил в них ностальгии. Словно в детство окунулась на мгновение. Она приотворила тяжелое толстое полотно двери и прошмыгнула в предбанник. Пахнуло влагой и березовым духом. Полумрак, окутавший ее, запах распаренных веников, мяты вперемежку с чабрецом, почти сразу изменили привычное состояние сознания. Настя с удовольствием втянула ноздрями густой воздух и замерла. Потом быстро разделась, ощутив поверхностью кожи тепло комнаты, и так же быстро юркнула, приоткрыв следующую дверь, в жаркую негу парилки.

Забравшись на полок, взяла ковшик, тут же лежавший рядом. Набрала немного воды из таза, где плавали ветки мяты и чабреца, и плеснула через открытую дверцу на камни. Раскаленный воздух, вырвавшийся из тесного объема вьюшки, на мгновение показал себя, пошевелив прямые линии проема. Стал обволакивать сверху вниз сначала голову, покалывая верхушки ушей, затем плечи и грудь, обжигая соски. Контраст температур – внешней и внутренней – вызвал эффект гусиной кожи. Наконец, тепло дошло до кончиков пальцев на ногах, и весь организм отдался наслаждению горячего и влажного безмятежного покоя, сравнимого, наверное, разве что с состоянием эмбриона в матке. Через несколько минут тепло разошлось. Поверхность тела, вобрав какую-то его часть, набухла, покрывшись мелкими капельками пота, и стала требовать очередной порции тепла. Настя взяла еще немного воды, и еще раз поддала жару.

Мышцы, когда она улеглась на полке, подложив под голову веник, расслабились, и снова пришло ощущение покоя и наслаждения существованием. Нега, все глубже проникавшая под кожу, распространялась по всему организму. И он, как бы соединившись с окружением и перестав автономно существовать, благодарил за доставленное удовольствие. «Как же здорово!» – мелькнула мысль. Химические процессы, спровоцированные теплом и ароматом трав, затуманили сознание. Замедлили время, притупив ощущение границы между внешним и внутренним мирами. И Настя поплыла. Нескончаемый коридор звуков и образов, по которому она двигалась, увлекал ее все дальше и дальше в глубины собственной бессознательности. Она видела картины детства – давно забытые. Удивлялась другим, о существовании которых не подозревала – не могла даже представить, что они в ней есть. Потом наступила темнота. Слышались непонятные, но очень знакомые утробные звуки, голоса незнакомых людей, перекликавшихся с голосами матери и отца. Мышцы напряглись. Появились даже болевые ощущения вперемежку с экстатическими. Пульсирующими. Словно ее продавливали через какое-то тесное скользкое отверстие. Потом  она оказалась в наполненном теплой жидкостью сосуде. И неудобство, и боль сменила неописуемая легкость – даже невесомость. Тело свернулось, отчего коленки оказались у подбородка.  Потом навалилась масса пространства, раздавив силой гравитации, несоизмеримой с земной. Показалось, что – вот сейчас – ее сплющит, и все – жизнь на этом закончится. Но тяжесть за секунду сошла на нет, и Настя ощутила мгновенное ускорение, за которым, почти одновременно последовало такое же резкое торможение. «О, Господи! Что это?» – казалось, этого просто не может быть. Перед ней открылась неописуемой красоты картина – огромный голубой шар планеты. Она аж задохнулась от реалистичности увиденного, развернувшегося перед ней ярким свечением.

Но это продолжилось недолго, и ее снова поглотила темнота. За темнотой последовала панорама незнакомого мира. Она появилась вдруг – так быстро и ярко, что захотелось зажмуриться. Но ощущение век пропало. Их словно бы и не было вовсе. Мир возник и в мгновение ока светом и звуками ворвался, казалось, прямо в нее.  Замелькали картинки. «Стоп!» – прозвучал в сознании ее собственный голос, и это получилось машинально – душа не выдержала информационной нагрузки. И поток информации остановился, ввергнув Настю в звенящую тишину. Как в немом кино – только цветном, она увидела – на фоне каменных с маленькими окошечками строений – редкие снежинки. Они плавно опускались на начинавшую подмерзать землю. Осознала себя посреди узкой – не мощеной, а потому грязной улочки. Ощутила корчившегося младенца на руках, завернутого в тряпки, отдаленно напоминавшие пеленки…

И вдруг! словно вспышка молнии в беспросветности ночи, в тишину вонзился детский крик. Он разорвал ее, а заодно и душу пополам, ошеломив и напугав. Казалось, одновременно с ощущением, что находилась в теле, Настя еще и видела себя со стороны. Видела и понимала, что это она, но себя не узнавала. Молодая женщина, одиноко стоявшая посреди улицы в деревянных башмаках и странной одежде, словно сошла с репродукции какого-то европейского художника из альбома с живописью. Появилось осознание, что тело, в которое только что нырнула, и ее, и не ее одновременно. Дискомфорт ощущался не сильный, но все же он был. Каким-то звериным чутьем Настя уловила надвигавшуюся на нее беду. Быстро подняла голову. И оторопела. Прямо на нее, в этом узком пространстве, где, казалось бы, с трудом разъедутся два всадника, вся в сверкающем железе, на чудовищной, в металлической чешуе лошади, неслась, позвякивая и гулко топая копытами, Смерть. Ужас, полоснувший по душе, когда совсем рядом оказался наездник на разъяренной лошади, снова рассек Настю, казалось, надвое. Прожег от макушки до промежности. И там застрял, вибрируя и вызывая двойственное чувство – отвратительное и приятное одновременно. И только эта, рожденная ужасом пульсация, заставлявшая перетекать жизненную энергию из половины в половину, еще объединяла части каким-то образом в целое, не позволяя животворящему духу покинуть свое телесное пристанище.

Настя бросила взгляд на тяжелую дверь, покоившуюся на массивных кованых завесах. Мысль, что только за ней она успела бы укрыться, вызвала к жизни надежду. Но ее тут же опровергла реальность – пока постучит, пока дверь откроют, будет поздно. Да и откроют ли еще? Она с тоской посмотрела на щеколду, как на последний шанс остаться в живых. Метнулась к ней. Но нажать не успела: дверь сама ушла внутрь. И кто-то – похоже, монах – в длинном балахоне с капюшоном, почти закрывавшем лицо, подхватил ее и втянул внутрь небольшого прямоугольного дворика. Перед глазами возникли голая в это время года виноградная лоза, уходившая к терракоту крыши высокого в два этажа дома, и стены из тесаного серо-зеленого камня, проглядывавшие сквозь нее. Все происходило машинально, словно ее тело жило своей собственной жизнью, а она лишь констатировала эту жизнь. На незнакомом, но почему-то понятном ей языке Настя забормотала слова благодарности монаху и заплакала одновременно, всхлипывая. Стала отчаянно качать ребенка, боясь, что тот своими воплями разозлит спасителя, чувствуя при этом дрожь в ставших такими непослушными ногах.

Человек сбросил капюшон, и она застыла в удивлении, забыв и о ребенке, который почти сразу же перестал плакать, и о холоде, и о неприятно ноющих в коленях ногах. Стало казаться, что это костюмированное представление. Не больше того. Потому что перед ней чуть измененный – будто немного загримированный – стоял Андрей. Она даже тихонько вскрикнула от неожиданности и опустила глаза в землю. Но тут же подняла, боясь обидеть его, понимая, что это и он, и не он.

Внешность человека на глазах трансформировалась. На месте лица Андрея появилось нечто, напоминавшее незаконченную работу скульптора. На нем проступили черты парня, шедшего за ней по проспекту. Все смешалось в сознании в какой-то страшный, нелепый по своей сути сон. Она отшатнулась, машинально выставив ладонь, будто защищая глаза от яркого света. Но тут же испытала замешанное на страхе любопытство. Перед ней снова стоял Андрей. Он улыбнулся, и, укоризненно покивав головой, удивительным по тембру, заметавшимся в стенах дворика голосом спросил:

– Настюша, ты чего так долго?

Голос чем-то походил на мамин. Только был объемным и более низким по тембру. Растягиваясь как резина, он стал наполнять ставшее безмерным существование. Казалось – вот он – рядом, но одновременно далеко. Его обертоны заполнили бесконечность пространства, и получилась какая-то непонятная, вибрирующая тянучка. Затем все свернулось в точку – в темный непроницаемый момент небытия, чтобы почти сразу развернуться прелестными мгновениями замелькавших в памяти образов. Они не успевали запечатлеваться сознанием, но фиксировались чувствами, наполняя сердце благоговением. Затем сквозь это мелькание не совсем ясно проступил потолок бани. Немного стало мутить, после чего привычная реальность вернулась полностью. Настя повернула голову. Увидела на пороге парилки маму с испуганными глазами.

– Настюша, тебе плохо?

– Нет, мамочка, все в порядке, – Настя почувствовала на языке горечь, – Придремнула маленько. Ты закрой дверь, а то пар весь выпустишь. Иди. Я скоро.

– Точно? – мама сомневалась.

– Точно. Иди.

Дверь, задержавшись еще на секунду, закрылась. Настю немного познабливало. Картины, всплывавшие в памяти, коробили сложившееся представление о жизни, о сознании, о памяти, в которой было то, чего быть, казалось бы, не могло. Она вдруг почувствовала, что немного злится на человека, робость которого отложила на неопределенный срок встречу, потому что теперь знала наверняка – она должна была состояться в тот день. А еще понимала, что нарушен порядок вещей, нарушена причинно-следственная связь событий, которая может развести их надолго. А, может, навсегда. «Может, мы теперь уже и не встретимся никогда?.. А Андрей? – пришла мысль, – Может, он – мой суженый? Ведь он мне не безразличен». Вдоль позвоночника – то ли от мысли, то ли от недостатка тепла выстуженной парилки – прошел холодок. «Нет! Не может быть! – зашевелилось сомнение, – Его надо найти». И почти сразу Настя поняла всю бессмысленность этого «надо» – поисков иголки в стогу сена. И только надежда – великая надежда на благосклонность судьбы, дающей страждущим душам второй шанс – все же теплилась в ней. Но и она уже была поколеблена откровением, которое говорило, что не к одному мужчине она испытывает чувство притяжения. Тот был далеко, и неизвестно еще – суждено ли ему появиться снова в ее жизни. А этот – рядом. Красивый и умный. И очень милый сердцу…

Весь остаток дня Настя провела в размышлениях, наблюдая в себе двойственность, совершенно не напрягавшую ее. Иногда она прерывалась – отвлекалась на разговоры компании. Но в основном находилась на своей волне, исподволь наблюдая за Андреем.

Ее задумчивость, уход в себя, вызвали волнение Татьяны Васильевны, объяснившей ее отстраненность по-своему –  Настюша перепарилась.

22.

Через две недели – уже в начале октября – стояла по осенним меркам хорошая без ветра погода. И хоть утро и было солнечным, но осенним – достаточно прохладным. Утро двигало массы машин и людей, стремившихся к рабочим и учебным местам. Благоухало запахом своей свежести, перемежаясь с бензиновым перегаром. Наполнялось ароматами туалетных вод и табачного дыма, горячей сдобы и жареного картофеля из «Макдональдса». Настойчиво впихивало в переполненные троллейбусы и автобусы, впускало в подземку и выпускало из нее пульсирующие потоки спешивших горожан. А еще – утро решало классическую задачку с двумя неизвестными, где из пункта А и пункта В на центральный проспект из пересекавших их улиц почти одновременно вышли два пешехода. Они лавировали в толпе сограждан, думая друг о друге, о встрече, которая обязательно когда-нибудь должна состояться. О том, что ожидание этой встречи уже стало болезненной идеей фикс. О втором шансе судьбы, как они его понимали.

Но Судьба, трансформируя бесчисленные следствия предыдущих причин в столь же бесчисленные новые причины, все расставляла по-своему при решении подобных, не поддающихся обычной линейной логике головоломок. Она не давала шансов. Потому что не знала глупого человеческого понятия «случайность». Судьба выполняла только ей известное действо – сводила части, разобщенные очередным циклом воплощений воедино. И лишь поэтому только тогда, когда пробил час, мужчина и женщина стали двигаться навстречу друг другу по уготованному ею маршруту. И теперь уже ничто не могло отвратить их столкновения, словно роковой встречи двух космических тел, неизбежно несущихся в безмерности Пространства по заданным им траекториям.

Они увидели друг друга, когда до столкновения оставалось каких-нибудь два шага. От неожиданности и Максим, и Настя замерли, глядя друг другу в глаза. В самую глубину, передававшую извечную вселенскую тоску противоположностей, разобщенных незыблемыми и всепроникающими законами мироздания. Радуга чувств, переполнившая их души, пронеслась во взглядах, смешавшись воедино. И представ ослепительным белым светом – вспышкой невероятной силы, оповестила Вселенную о рождении новой системы.

Они верили и не верили своим глазам. То, что виделось таким сложным и безмерным по времени, оказалось недолгим и простым. Что не представлялось возможным в ближайшей перспективе будущего, вдруг стало настоящим. От неожиданности и взрыва эмоций, от мгновенного скачка напряжения оба как-то обмякли. Чувства заполнила благость, перемежавшаяся легкими всплесками эйфории, утверждавшей, что дальше не будет ничего, кроме блаженства и вечной неги соития душ.

ЧАСТЬ II

1.

– Привет, – Максим произнес это совсем тихо. Так получилось. Но Настя услышала. Или просто догадалась.

– Привет.

С обеих сторон их обходили люди. И кто-то улыбался, понимая, что происходит. А кто-то с недовольным лицом, находясь на своей волне, огибал внезапно возникшую преграду.

– Отойдем? – то ли спросила, то ли дала понять свое намерение Настя и, повернувшись влево, стала лавировать, уходя в проем желтого здания – на край людского потока.

Он пошел за ней, натыкаясь на прохожих, потому что видел перед собой только ее затылок с завитками волос, вызывавших в груди нежность. И даже не извинялся.

Они выбрались из утреннего столпотворения, отошли вглубь п-образного со стороны проспекта здания, и остались одни. Мир исчез за пределом круга, где стеснительность и притяжение выясняли – кто из них сильней. Трудно было молчать. Но еще труднее – начать разговор.

– Извини, – наконец, собрался он, – Чувствую, что знаю тебя вечность, но даже не знаю – как тебя зовут.

– Настя, – просто, без какого-либо кокетства ответила она.

– А меня – Макс, – Я…

– Ты знаешь, – перебила она, не успев уловить, что он собрался продолжить, – Ой, извини!

– Ничего. Говори ты.

– У меня тоже такое ощущение, – воодушевилась Настя, – Мне кажется, что я знала тебя всегда. В самом начале только испугалась. Ну… когда ты шел за мной, – уточнила она, словно Максим должен уже забыть об этом, – Не знала – что и думать.

Мгновение понимания правды жизни вдруг открыло, что говорит все это чужому, непонятно откуда взявшемуся человеку. И непонятно – зачем. Но мгновение тут же кануло в прошлое. И снова пришло ощущение близости, ощущение благости от встречи с тем, кого последние дни так хотелось увидеть.

– Испугалась?.. – переспросил он машинально, заполняясь внутри чувством нежности к ней – такой открытой и беззащитной.

– Да. Испугалась немножечко, – повторила она, увидев все на его лице: у Максима загорелись щеки. Он заметно порозовел: вспомнилась постыдная оплошность, из-за которой сорвалось знакомство.

– Прости, Настя… – вырвалось у него.

– Да за что? – не дала она договорить.

Он посмотрел на нее, думая, что ответить, и сожалея, что чуть не высказал то, о чем подумал. А она, и правда, в первое мгновение, поддавшись его порыву, почувствовала, что обманулась, потому что правильно уловила смысл сказанного без слов. Поняла лишь в следующий момент. Но оставила все, как есть.

– Ну… за это… за то, что испугалась.

– А-а? Ты об этом? – усмехнулась, – Да все нормально.

– Ну…

– Макс, – она снова не дала ему досказать, – Ой, опять! – засмеялась сконфужено.

– Настя, да неважно. Говори ты.

– Макс, извини: мне нужно бежать. Срочно. У меня защита реферата. На первой паре.

Возникла короткая пауза. Она увидела сожаление в его глазах, какую-то тоскливую неизбежность, словно от этой фразы, будет зависеть вся его последующая жизнь. У нее даже сердце сжалось от нежности.

– Макс?! – машинально воскликнула она.

– Что?! – заразился он ее эмоциональностью.

Настя не нашлась сразу. Как объяснить то, что почувствовала?

– Телефон! – спохватился Максим и полез в карман за трубкой.

– Да. Точно. Чуть не забыли, – засмеялась, засуетившись, Настя, потянув замок молнии на сумочке.

– Пишу, – он замер и посмотрел на нее выжидающе.

Сразу же, как только набрал номер, активировал запись. Телефон Насти завибрировал.

– Есть! – радостно констатировала она, как будто получила долгожданный подарок, – Созвонимся. Пока, Макс. До встречи.

– Пока, Настя, – вздохнул он облегченно, – Я так рад… я столько думал о тебе…

– И я… я тоже о тебе думала, – остановилась она, уже сделав шаг в сторону.

Чувства снова нахлынули волной, подступая к горлу. И она сглотнула, как будто пытаясь подавить их. Взглянула еще раз в глаза Максима, вздохнула и, повернувшись, пошла. Оглянулась. Помахала рукой.

А он, выйдя на тротуар, смотрел ей вслед до тех пор, пока мог различать ее среди постоянно изменявшейся, вбиравшей боковые потоки массы людей. И немного еще – догадываясь, где она может находиться. Что-то теплое и щемящее появилось в душе, вызывая жгучее сожаление. Сначала пришла мысль, что это результат допущенной в очередной раз слабости. Но интуиция предположение не приняла, оставив сознание на произвол эстетического самоуничтожения. «Отчего?» – стало пульсировать в нем. Почти бездумно, но мучительно.  И ответ, как ни странно, не заставил себя ждать. Максим вдруг вспомнил о пережитом опыте. Тогда. У дверей главного корпуса. «Точно, – догадался, – это оттуда. Ну, спасибо, память. Услужила. Другой раз тебя – ищи свищи. А вот как уколоть, напомнить о промахе, так ты – тут как тут». Он тихо засмеялся. На сердце стало легко и спокойно. Радость, пришедшая на смену сожалению, из груди переместилась в район горла. Хотелось закричать от радости, издать победный клич, как это делали далекие предки, одержав победу над угнетавшей психику ситуацией.

Через полчаса он уже сидел на занятиях. И под монотонную речь преподавателя мечтал о встрече с любимой. Представлял, о чем они будут говорить, как он ее обнимет, расцелует. Когда думал, даже начинал чувствовать прикосновение к ней.

– Макс? – шепот Руслана вывел из забытья. Пришлось прерваться, повернуться к нему. Тот улыбался во всю ивановскую.

– Ну что тебе? – недовольство вырвалось само по себе. Не хотел – получилось так.

– Ты чего такой очарованный? О чем так сосредоточенно мыслишь?

– Отстань, Руслик… потом расскажу, – и улыбнулся, сглаживая первую реакцию.

– А есть что? – не унимался тот.

– Есть. Потом.

И Руслан, увидев ставшее вновь сосредоточенным лицо друга, отстал. Но на перемене, сразу после звонка схватил Максима за руку чуть выше локтя, когда тот собирался выйти из аудитории. Видимо, любопытство, растревоженное отрешенным видом товарища, дошло да предела.

– Макс! Ну что там у тебя? Это не с Юлькой ли связано? Ты обещал…

– Я? – при упоминании о той ночи в свете последних событий в чувствах Максима возник диссонанс.

– А то кто? Ты что – уже забыл? Ты же сказал – потом. Вот «потом» и наступило. Дава-ай, расска-азывай, – он обнял его одной рукой за плечо, – Давай-давай.

– Знаешь?.. – Максим сделал паузу, осмысливая – что же ответить, – А рассказывать-то и нечего.

– Как нечего?! – удивленно возмутился Руслан, уже, видимо, собираясь обидеться на такое пренебрежение к своему искреннему участию в судьбе друга. Он же видит, что что-то не так. А ему говорят – рассказывать нечего, – Знаешь что?! – его, наконец, прорвало, – Как хочешь! Нет, значит, нет!.. – он вдруг остановился, и на его лице мелькнула догадка, – А-а! – заулыбался он, – Понял! Это опять она? Опять снилась?

Максим шутки ради, глядя с прищуром в глаза товарища, сделал театральную паузу, и вдруг ощутил такой восторг, который уже больше удерживать в себе не смог.

– Нет, Руслик, нет! Представляешь – я встретил ее?! Сегодня утром! Случайно! Я столкнулся с ней на проспекте! Вот уж поистине – не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Я так переживал, что у меня насос гидропривода руля накрылся. А теперь говорю – слава богу, что накрылся. Слава богу.

Волна чувств, дошедшая до предела силы и отхлынувшая, сменилась новой волной: «Да, черт побери! Сегодня же и встречусь с ней. После занятий. Позвоню и встречусь».

2.

Ощущение, что время к концу последней пары замерло, неприятно действовало на психику. Оно наваливалось всей массой пространства вселенной, с ее бесчисленными мириадами звездных систем, со всей мощью гравитации потяжелевшей планеты. Цифры минут на дисплее телефона, будто издеваясь, надолго застывали в одном положении. И это неимоверное давление, концентрируясь в груди, почему-то отдавалось в районе горла, подспудно вызывая чувство обиды. Время, будто персонифицировалось, олицетворяя собой существо, отодвигавшее долгожданную встречу.

Но вот и звонок – последние секунды последнего учебного часа канули в лету. Максим с трудом сдерживал появившуюся суетливость, когда укладывал тетрадь и ручку и надевал куртку. А тут еще Руслан со своими подколками. Если почти и не говорил ничего, пока спускались вниз, то так улыбался, понимающе заглядывая в лицо, что хотелось послать его куда подальше.

– Достал ты уже, Руслик, – улыбнулся Максим натянуто, когда вышли на улицу, – У друга, можно сказать, судьба решается, а ему не дай пожрать – дай похохмить.

– А ты не будь смешным, – парировал тот, продолжая ехидничать, – Помнишь, что говорят по этому поводу? Без женщин трудно, без дураков невозможно, – Руслана куда-то несло: он не похож был сам на себя – не его это стиль общения.

– Да ты никак ревнуешь? – в голосе Максима стали проступать негативные нотки, – Уже и до оскорблений дело дошло? Да? Может, любишь меня?

То ли друг, не успевший вовремя отреагировать на шутку, то ли сама шутка, показавшаяся своевременной, заставила Максима победно рассмеяться. Но что-то смущало его в их перепалке: что-то, выходившее за пределы сложившегося алгоритма общения.

– Ну, конечно. Люблю, – нашелся Руслан, – Боюсь, как бы тебя, дурачка, не захомутали раньше времени. Товарища потерять боюсь. Ты бы видел себя со стороны – будто в петлю лезешь, – закончил он с пафосом в голосе.

– Ладно, я услышал, – нарочито серьезно заявил Максим и посетовал, – Надо же, с утра все тип-топ начиналось, так нет же – ты тут как тут со своей ложкой дегтя. Спасибо тебе, друг, – кивнул головой, – Буду осторожно влезать в петлю. Твоими молитвами.

– Ну, ты и заноза, Макс, – в голосе Руслана, как показалось, прозвучала обида.

– От занозы слышу… – и вдруг Максима осенило, – Ты, может, со своей козой поцапался? – он посмотрел на друга, на его говорившую обо всем реакцию при попытке ответить. Стало все понятно, – Блин! – словно извиняясь, с сожалением изрек Максим, – Так я и думал… не подвела интуиция. Ладно. Давай. Вечером поговорим.

– Давай, Ромео, – усмехнулся Руслан.

– Руслик? – позвал Максим уже повернувшегося уходить друга.

Руслан остановился и вопросительно посмотрел на него.

– Ну что еще?

– Забей ты на нее. Не стоит она тебя.

Руслан кисло улыбнулся.

– Не тебе судить, Макс… кто кого стоит. И извини, что напряг. Не надо было этого делать.

Его вид, его искреннее раскаяние заставили Максима проникнуться переживаниями друга, пожалеть о своей спонтанной грубости. «Вот так всегда», – подумал.

– Да ладно, – бросил, стесняясь нахлынувшей нежности к этому чужому, ставшему за короткий срок близким человеку, – Забей, брат: кто скажет друг другу такое, как не мы с тобой.

3.

Она чувствовала его взгляд еще некоторое время после того, как, повернувшись на ходу, помахала на прощание. Восторг окрылял – делал тело легким, а сердце – восхищенным и радостным. Движение доставляло удовольствие. Приятные лица – те, что сознание выхватывало из людской массы, возбужденно улыбались. Казалось, они были довольны миром и своим собственным благополучием, словно известие получили о кончине богатого родственника, о существовании которого до этого лишь смутно догадывались. Настя улыбнулась спонтанно пришедшей мысли. Но сразу стало неудобно – ощутила двойственные чувства в душе. И перед не подозревавшими такой ее реакции людьми. И перед самой собой – за отвратительный цинизм, вылезший откуда-то из подвалов души. За то, что в ней вообще такое могло быть. Настя опустила машинально глаза, но тут же, поняв и простив себя, снова устремила взгляд вперед. Одни добрые и хорошие лица. Словно все, кого она встречала сегодня, понимали ее состояние и готовы были сопереживать ее счастью. Человеколюбие ее в эти минуты взлетало, наверное, на самый верх чувственной иерархии. Мир и вправду вокруг нее становился лучше. Светлее и безопаснее. Она так видела. И это видение, не омраченное еще житейскими заботами, передавало суть одного из евангельских откровений – спаситесь, и вокруг вас спасутся многие. Ей еще не приходилось искусственно взращивать в себе любовь. Она сама в эти минуты была любовью, заполнявшей собой все окружавшее пространство. И хоть думала – «мой» и «никому теперь не отдам», но чувства собственности при этом не испытывала. Просто не существовало в языке соответствующего ее состоянию вербального эквивалента. И, исходя из этого, приходилось использовать  штампы, знакомые женщинам всех времен и всех народов, ведь мужчина по всем божественным законам – сторона отдающая, а женщина – принимающая. И не добавить ничего к этому: мой – и все тут. И не потому, что только мой. А потому, что мой сейчас. Когда назрела необходимость исполнения долга перед великой и суровой Вселенной.

В маленькую аудиторию Настя впорхнула перед самым носом преподавателя.

– Насть, давай сюда, – Оксана – самая близкая из ее подруг – встала навстречу, показывая на место рядом с собой.

Преподаватель по «Общей психологии» – женщина лет сорока, невысокого роста, в теле, с мелированными волосами и сильно конопатым лицом, чем-то напоминала лягушку, что, конечно же, не осталось незамеченным студентами. Поздоровавшись, она села на стул и обвела взглядом сразу притихших претендентов на психологическое образование.

– Та-ак, – не то, чтобы сурово, но все же строго сказала она, поздоровавшись, – Отсутствующие есть? – взяла журнал, – Староста?

Настя поднялась и осмотрела группу.

– Все на месте, Наталья Ивановна, – констатировала она, продолжая стоять, как привыкла еще со школы.

– Ха-ра-шо, – заключила та, копаясь в своих записях.

Настя, почувствовав, что интерес к ней иссяк, села.

– Ладно, – сказала конопатая лягушка, скорей, себе самой, чем кому-либо, встала и пошла зачем-то в конец комнаты. Дошла, вернулась назад и снова села. Основная часть группы молча наблюдала за ее перемещениями, – Ну что? Докладчики все готовы? Может кому-то не хватило времени подготовить реферат? – она хитро, но, тем не менее, по-доброму улыбнулась. Как бы намекнула на то, что даже, если кто-то и не готов, ему, скорее всего, ничего не будет.

Аудитория промолчала.

– Кто первый?

– Давайте я, – поднялась Настя, – Если не возражаете, – она решила отстреляться поскорее, чтобы не сидеть и не волноваться.

– Хорошо, Захарова. Выходите к нам, – и, уловив сомнение, добавила, – да, да, да… сюда, пожалуйста, – ответила на немой вопрос Насти, отодвигаясь со стулом к одному краю стола.

Отстрелялась Настя минут за пять. Больше времени ей не дали.

– Есть ли у кого вопросы к докладчику?

Конечно же, вопросов не оказалось. В принципе, так было всегда. На всех подобных мероприятиях. Но преподаватели никогда не забывали об этом риторическом вопросе, видимо, чтобы не нарушать порядок.

– Тогда у меня есть вопрос, – Наталья Ивановна на секунду задумалась, скорее всего, досконально формулируя обращение, – Вообще, вы прекрасно справились с докладом, Анастасия. Единственное, что мне хотелось бы услышать от вас в заключение – разницу во взглядах на формирование личности в работах ученых Московского и Санкт-Петербургского университетов. Помните?

– Да, конечно, – заторопилась Настя, – В работах московских ученых чаще говорится о том, что социальные детерминанты играют более значимую роль в развитии личности. А представители Санкт-Петербургского университета придерживаются идеи равной значимости и социальных, и биологических детерминант.

– Спасибо, Анастасия. Ваш реферат зачтен. Можете садиться, – она снова осмотрела сидевших перед ней студентов, будто выискивая среди них жертву.

Настя прошла и села на место.

– Ксюш, иди, – прошептала, но та отмахнулась двумя руками, замотав головой: ее внешность усиленно протестовала. Мол, отстань. Или – что я тебе такого сделала? – Ну, как знаешь.

Почти сразу же Настя отключилась от процесса. Мысли о Максиме заполонили сознание почти безраздельно. Она, конечно, слышала голоса, но они, как и все, что было перед глазами, представляло собой фон. Фигурой же был только он. «Максимушка», – попыталась она произнести про себя. Стало сладко на душе, но в то же самое время как-то неловко. Будто разделась на людях. Приходя в себя, даже оглянулась – не сказала ли это вслух. Нет, не похоже.

И еще не раз в часы последующих занятий она надолго застывала в состоянии отрешенности от мира, беседуя там со своим виртуальным визави – с человеком, которого не знала, но которого чувствовала продолжением самой себя.

4.

Как только Максим расстался с Русланом, сразу же достал телефон и нашел нужный номер. Нахлынула волна нежности, словно «Настя» на дисплее и была настоящей Настей. Словно трубка, казалось бы, ничего не значившая до сих пор, стала представлять собой неимоверную ценность. Он нажал на вызов и почти мгновенно сделал сброс, испугавшись того, что не знал, что сказать, с чего начать разговор. С минуту пребывал в сумбурных размышлениях. Мысль изгоняла мысль, и ничего толкового не приходило в голову. Наконец, он сдался. «Глупо. Разве важно, что я скажу? Важно то, что я буду говорить с ней. Все образуется само по себе». Максим шел по тротуару, периферическим зрением реагируя на прохожих. Фактически не видя, привычно лавировал между ними. Представил Настю, сидящую в кресле и ждущую его звонка. Увидел ее глаза – влюбленные и мечтательные. Снова набрал ее. Решительно. Почти без эмоций. Ну, разве что немного захватило дух.

Бесконечно длинные гудки растягивали время, делая дыхание коротким и бесшумным, как у затаившегося охотника, когда тот понимает, что вот-вот чуть сильней коснется спускового крючка.

– Але, – послышалось, наконец.

– Это я… – голос подвел.

– Да. Я слушаю… – Настя почувствовала – это он. Лишь на какую-то секунду засомневалась. Вспомнила, наконец, что из-за своих переживаний сделала упущение – не создала запись в телефонной книге. «Надо же? – подумала

– Как так получилось?»

– Это я… Максим, – повторил он, уловив пусть краткую, но все же заминку в ее голосе.

– Я знаю. Просто не слышала твоего голоса по телефону ни разу. Подумала – а вдруг ошибаюсь? Но почувствовала, что это ты, сразу, – поторопилась она добавить, будто извиняясь, – Сразу. Как только звонок услышала.

Ее слова отозвались волной тепла в груди и одновременно какой-то сжимающей сердце тоски. Душа наполнилась этим противоречием до предела, до невозможности уже больше выдерживать эмоциональное давление. Захотелось воскликнуть: «Настюша, любимая!  Как же я счастлив, что, наконец, нашел тебя. Что слышу твой голос. Что ты существуешь наяву». Но последнее слово вдруг сомнением отозвалось в сознании. В нем что-то с чем-то соединилось, высветив сомнение в реальность того, что происходило.

– Але? Максим?

До него дошло, что пауза затянулась.

– Да, Настя, я слушаю тебя.

Секундное молчание с той стороны выдало замешательство.

– Ты? Меня? – она засмеялась, – Получается – это я тебе позвонила, а не ты мне?

– Извини, пожалуйста, – до него дошла нелепость, возникшая из-за его раздумий, – Мне… очень хотелось бы встретиться с тобой… сегодня.

Он собирался спросить – возможно ли это, ощутив неловкость от собственной настойчивости, но не успел.

– Мне тоже, – просто ответила она.

И снова волна теплоты заполнила все его существо, распирая легкие, от чего пришлось глубоко вдохнуть всей грудью.

– А когда ты будешь свободна?

– Я? – переспросила она, – Да я уже свободна. Занятия закончились.

– Тогда так, – Максим не стал больше тянуть резину, в нем появилось движение, которое его всегда дисциплинировало, освобождало от неуверенности и страхов, – Через полчаса – у выхода из метро «Октябрьская» со стороны Макдональдса. Идет?

– Идет, – ответила она и почему-то усмехнулась. Показалось, словно сделала это от удовольствия.

– Ну, тогда до встречи, Настюша, – осмелел он, наконец, вслух произнеся то, что повторял сегодня пол дня про себя.

– До встречи, Максим.

Короткие пульсирующие гудки стали разрывать только что незамечаемое течение времени на промежутки, градуировать его, задавая ритм движения к предстоящей встрече. Максим очнулся. Он все также медленно продолжал идти по проспекту. Уже подходил к концу моста через речку – площадь Победителей впереди маячила автомобильным потоком, огибавшим монумент. Он свернул направо и через минуту, поднявшись по ступенькам, вошел в бар – «глотнуть кофеина».

Пройдя вперед, снял куртку, повесил на стоявшую тут же вешалку и сел недалеко от стойки в мягкое уютное кресло. Оно словно вобрало его в себя, предлагая расслабиться.

Девушки и парни в одинаковых одеждах, куда входили клетчатая рубашка и странного кроя подобие удлиненного фартука, сновали между столиками и тяжелой на вид дверью, за которой, по всей вероятности, находилась кухня. Потому что оттуда все время что-то выносили, а потом туда же уносили пустую посуду, сочетая метры выложенного плиткой с деревянными вставками пола в километры пути, пройденного за смену.

Минуты две к нему никто не подходил. И Максиму ничего не оставалось, как разглядывать все, что оказалось в ближайшей перспективе. За барной стойкой почему-то никого не было. Стройные шеренги бутылок с дорогими напитками создавали этому закутку зала респектабельный вид, на фоне которого, подсвеченные направленными на них светильниками, искрились фужеры, подвешенные за ножки. Максим машинально оглянулся: посмотреть – не идет ли к нему кто-нибудь из официантов.

Почти за каждым столиком кто-то сидел. В основном – по двое. И пустое кресло напротив него сразу же ассоциировалось с Настей. Подумал: «Вот было бы здорово…»

Сознание мгновенно перестроилось на движение за стойкой. На фоне бутылок, в ярком оазисе света возник колоритный бюст бармена. Его рыжая шевелюра в лучах направленного света казалось огненной. С удлиненными баками она обрамляла краснокожее в веснушках лицо, напоминавшее блин: из-за короткого носа, выдававшихся скул и широких щек. «Вот это экземплярчик! – выскочила на арену сознания мысль, – Как ему с таким фэйсом живется, интересно?» Не успел Максим подумать об этом, как бармен внимательно посмотрел на него. Взгляд темных, не вязавшихся с внешностью глаз, поразил проницательностью. Почему-то стало неудобно за свою спонтанную оценку, отчего Максим, подспудно заглаживая вину, дружелюбно улыбнулся. И рыжий доверчиво ответил – стал машинально расплываться. Но затем на его физиономии появился вопрос, а за ним недоумение. После чего физиономия скуксилась, и на ней появилась кислятина. «По ходу, принял меня не за того, – Максим усмехнулся, – Я – тоже хорош – разулыбался. Тьфу, ты», – он опустил голову и потянулся за лежавшим на столике телефоном, словно собирался им воспользоваться. Но тут же поднял вверх глаза – заметил рядом с собой остановившийся фартук.

5.

Ей так хотелось позвонить ему. Весь день. Чувство, что он присутствует здесь – рядом исходило от телефона, который все время держала в руках, ожидая звонка. Знала – позвонит. Но когда? Сейчас? Через минуту? Через десять? Или на перемене? А может, в конце занятий? Ожидание тянулось, превращая неопределенность в пытку. А вдруг позвонит не сегодня? Вдруг – завтра? У Насти в голове даже начинало что-то пульсировать. И тогда пропадала реальность. Лишь сквозь завесу в сознание иногда проникали звуки и образы, наполнявшие аудиторию. Голоса преподавателей на проходивших один за другим занятиях приносили обрывки информации, чтобы, монотонно выстраивая ритм времени, снова усыплять разум, загоняя его в кокон внутреннего мира. А, когда пропадали голоса, ритм времени исчезал – переставал существовать. Ему на смену спешило счастье, замещая страхи прошлого фантазиями будущего. И от этого сладко щемило сердце, готовое к новым обещаниям простых житейских радостей. Но простых только с точки зрения их планомерности, диктуемой социумом и природой. Или всей Вселенной. И совсем не простых для чувств, которым предстояло наяву постичь божественность отношений мужчины и женщины, покоренных великой силой любви друг к другу.

Оживление в последние минуты перед звонком вывело Настю из транса. Преподаватель собирал свои конспекты, дав добро расходиться. И студенты, толпясь у выхода, покидали аудиторию. Оксана уже собралась – смотрела на нее, словно ожидала ответа. «Что-то спросила, наверное» – подумала Настя.

– Извини, Ксюш. Отвлеклась. Что ты говорила?

– Отвлеклась? Да ты сегодня весь день какая-то неприкаянная. Отвечаешь невпопад. Влюбилась, что ли? – она прищурила глаз, – Кто? Я его знаю?

– Да ну тебя, – смутилась Настя.

– Ну! Вот и ответ. Смотри-ка ты, как разрумянилась сразу.

– Ксюха, отстань!

Вибрация телефонной трубки обожгла руку: «Он!»

– Вот-вот! – усмехнулась Оксана, – Угадала я…

– Ксюш! Угадала! Да! Иди уже! Дай поговорить. Давай, давай, – проводила ее движением руки.

Она вдруг успокоилась. Посмотрела на входящий номер. На секунду засомневалась – тот ли. Поднесла трубку к уху.

– Але?

– Это я… – голос, прозвучавший в трубке, показался незнакомым.

– Да. Я слушаю…

– Это я… Максим, – уточнил говоривший, видимо, почувствовав в ее голосе сомнение.

– Я знаю. Просто не слышала твоего голоса по телефону ни разу. Подумала – а вдруг ошибаюсь? Но почувствовала, что это ты, сразу, – Настя вдруг поняла, что оправдывается, но остановиться не смогла, – Сразу. Как только звонок услышала.

Они стали разговаривать, испытывая на первых порах неудобство. Он смущался – даже потерялся однажды, забыв, что не она, а он звонит ей. Потом сказал, что ему хотелось бы встретиться. Сегодня. И это оказалось чертой, за которой Настя окончательно почувствовала родство душ. На сердце вдруг стало легко и как-то по-домашнему спокойно. Чувство защищенности, невидимое, но такое реальное накрыло все ее существо.

– Мне тоже, – просто, без кокетства и обиняков, ответила она. Почувствовала его радость через разделявшее пространство, словно он рядом. И ее сердце тоже наполнилось радостью. Перехватило дыхание, и зачесались веки у ресниц. «Мой. Мой. Мой». Она отвернулась в ту сторону, где никого не было, потому что из аудитории еще не все вышли.

Он предложил встретиться у «Октябрьской», и, спохватившись, спросил – устраивает ли это ее. А, когда она согласилась, назвал ее не Настей, а Настюшей, от чего снова замерло сердце, и так захотелось ответить ему тем же. Но у нее не получилось. Не смогла. В последний момент.

Она не сразу увидела его. А лишь тогда, когда он подошел уже совсем близко, держа перед собой кремовую, с легким налетом чайного цвета розу.

– Это тебе, – протянул цветок.

– Мне? – стушевалась Настя, как будто «это тебе» могло иметь двоякий смысл или с ней кто-то рядом находился еще, – Спасибо…

И снова захотелось сказать что-нибудь ласковое, приятное. Но снова не смогла преодолеть мягкую, казалось, податливую преграду в душе. Увязла в ней. Стало почему-то неловко. И, высвобождаясь, подключив ресурс, который для себя называла оправдательной философией, машинально стала от этого состояния уходить:

– Какая красивая! Это мой любимый цвет, – посмотрела с нежностью на Максима, реализуя взглядом то, что только что хотела сказать словами, – Откуда ты узнал?

– Я? – Максим пожал плечами, – Мне показалось, что это то, что нужно. Просто… – он старался подобрать соответствующие слова, – Наверное, нам кажется, что то, что нравиться нам, должно нравиться и другим. Наверное, это просто желание поделиться радостью. Просто совпало.

И это «просто», которое он, скорее всего, повторял от волнения, и сами фразы, смазывавшие все его потуги приблизиться к ней – все это умиляло Настю. Все, что могло оттолкнуть, будь это другой человек, все привлекало и притягивало.

– Куда идем? – спросил после паузы Максим, – Может, в Макдональдс?

– Ты хочешь есть? – спросила Настя, и он отрицательно помахал головой – Тогда давай просто прогуляемся. Пойдем туда, – показала она в сторону площади Победителей.

И они пошли.

Через несколько шагов Максим вдруг почувствовал, как Настя взяла его под руку. Даже с шага сбился от неожиданности. Взглянул на нее вопросительно, и тут же осознал собственную глупость. А она одобрительно улыбнулась. Как будто сказала этим, что все, что бы он ни делал, все совершенно нормально, и не подлежит никакой критике.

Они миновали открытое пространство у величественного здания, напоминавшего мавзолей. Перешли по подземному переходу на другую сторону, где на возвышении красовалось послевоенное строение с круглыми колоннами в стиле псевдоклассицизма. И оттуда по уходившему вниз – к перекрестку – спуску вышли к цирку. А пройдя мимо, оказались на огражденном ажурным чугунным парапетом мосту. Постояли на нем, наблюдая за суетой, разросшейся за лето стаи уток: так захотела Настя. Она все время что-то комментировала, задавала вопросы. И вообще больше говорила она. Максим то ли был немногословен по природе, то ли стеснялся – Настя еще этого не поняла. Но старалась заполнять паузы, как бы приходя ему на выручку. Словно опекая.

– Максим?.. – ей захотелось спросить, чем он занимается – где работает или учится. Но она вдруг передумала, сообразив, что может смутить его. Решила – не сегодня – потом.

– Да, Настя.

Надо было что-то говорить, раз начала, и она тут же нашлась – улыбнулась, глядя ему в глаза.

– А сейчас куда мы пойдем?

Он, машинально потянулся к ней. Видимо, хотел взять ее руку в свою, но не взял.

– Тебе не холодно?

Она отрицательно помахала головой.

– Нет, не холодно… ну, разве чуть-чуть…

– Ну вот, – он, наконец-то позволил себе взять ее руку меж своих ладоней, – Вот все само собой и разрешилось – куда мы пойдем. В тепло. Посидим, выпьем кофейку горячего.

– А куда?

– Здесь. Рядом. Сразу за мостом. Направо и чуть вниз. Я там был уже – там уютно, – он перехватил другую ее руку и потянул за собой.

– Пошли быстрее.

Его рука, теплая и мужественная, настойчиво повлекла ее за собой. И впервые в жизни Настя вдруг почувствовала, что теперь она не одна. И это несравнимо было с тем единством, которое испытывала в отношениях с родителями. Там она ощущала себя частичкой, прилепившейся к целому. А здесь – частью его: полноценной, формировавшей это целое. «Он – моя половинка», – высветилось вдруг в сознании, наполняя грудь благостным чувством величия произошедшей в ней трансформации.

6.

В кафе они вошли буквально через какие-то пять, ну, семь минут. Максим помог ей снять куртку. Повесил ее на стоявшую рядом вешалку. Настя села, утонув в кресле, словно в перине. Пока Максим раздевался сам и усаживался напротив, она, разместившись удобнее, стала разглядывать детали интерьера.

С толстыми узлами веревочная сетка под потолком. Плитка, напоминавшая полы из тесаного камня, перемежавшаяся дощатыми вставками. Нарочито грубо обработанные балки в стенах и под потолком, скорее всего, обожженные огнем. Барная стойка, обрамленная плетеным вереском. Соответствующая обстановке одежда официантов. Во всем чувствовалась печать старины, пусть даже и стилизованной. Возникало состояние соприкосновения с беспощадным величием времени.

Появился на своем месте, куда-то отлучавшийся огненно-рыжий бармен. И к нему сразу же подошла светловолосая официантка с шикарной фигуркой. Навалившись пышной грудью на барную стойку, подозвала его жестом, видимо, собираясь что-то сказать. Он склонился к ней, улыбаясь. По всему стало видно, что между ними – обоюдная симпатия. Светловолосая что-то быстро проговорила, после чего он повернулся и  начал манипулировать бутылками. Настя не могла отвести глаз от профессионально выверенных, красивых движений бармена, от его металлического миксера, словно блестящий шар гипнотизера вспыхивавшего в лучах направленных светильников.

Бармен, видимо, уловив ее взгляд, обернулся. Что-то знакомое и в то же время зловещее увидела она в темных, показалось, не человеческих глазах. Чаще стало вспыхивать разраставшееся яркое пятно миксера, и появилось ощущение, что этот взгляд проходит насквозь – через глаза, застревая и концентрируясь где-то в затылке. Все стало меркнуть вокруг. И только фигура со странно отсвечивавшими глазами выделялась в сгущавшейся по всему окоему темноте. Окруженная  ореолом зеленовато-желтого фосфоресцирующего света фигура становилась все более и более знакомой. Настя даже чуть не вскрикнула от вползавшего в душу ужаса. Кроме человека за стойкой ничего и никого не осталось. Исчезли официантки и Максим. Наполнявшие до этого зал тихие звуки музыки и монотонное гудение хора голосов за столиками. Осталось лишь чувство соприкосновения с течением времени. С его беспощадным величием. Настя ощутила звенящую тишину в ушах. Боль в низу живота. Отвратительные, заполнявшие, казалось, все и вся запахи. Они проникали в носоглотку, вызывая пульсирующие приступы тошноты и оцепенения. Наконец, ужас полностью поглотил все ее существо и лишил тело возможности двигаться. Мышцы – как будто одеревенели. А сознание, словно его кто-то переключил, стало трансформироваться…

Две колеи лесной неширокой дороги, по которой она шла, уходили далеко вперед. Теряясь там – на повороте, утыкались в поросль придорожных можжевеловых кустов, разлохматившихся колючими ветками. Светло-коричневые стволы молодых сосен, вздымавшие вершины в нависшее свинцовыми облаками пасмурное небо, теряли в этом сером освещении золотистый оттенок, и от этого выглядели понуро. Она шла из города – домой, в свою Богом забытую деревню, неся котомку на плечах. В ней лежал шмат сала и несколько буханок хлеба, которые обменяла на отрез материи, купленный еще до войны и чудом доживший до сегодняшних дней. Шла к своим хлопчикам, оставленным на престарелую тетку Ванду. Радости от обмена почти не оставалось. Да и какая радость? Она едва присутствовала в душе, потому что надвигавшийся вечер вгонял в душу страх – встретить в лесу дезертиров. И утром боялась. Когда еще шла в Осиповичи. Иногда до мурашек по спине. Особенно если ветерок в ветвях шумнет или веточка какая под ногой переломится. Но утром, пусть и скупое на тепло, светило осеннее солнце. Повсюду раздавался успокаивавший сердце жизнеутверждающий птичий пересвист. И это отвлекало, заставляло иногда забываться. А сейчас? Куда ни глянь – угроза везде: в каждом кусте, в каждом шорохе. Само небо смотрело на нее с сожалением, готовое вот-вот расплакаться холодным дождем. Уже надвигались сумерки, а до деревни еще версты четыре – не меньше. И она запела. Тихонько. Чтобы хоть как-то заглушить усиливавшийся в спине и затылке страх. Чтобы не оглядываться через каждую секунду. Сознание стало цепляться за слова и звуки, нырять в прошлое, выискивая в нем приятные воспоминания. Словно своей привычной, уравновешивающей психику работой пыталось нейтрализовать настоящее.

Она настолько ушла в свои размышления, что даже не сразу поняла, что у дороги, метрах в пятнадцати, стоит, почти сливаясь с можжевеловым кустом, мужик. Но, прежде чем испуг одурманил разум, успела рассмотреть его. Лет сорока. В стеганой фуфайке. Ремнем армейским подпоясанный. Штаны – то ли зеленые, то ли серые – галифе. Сапоги. На голове фуражка, тоже отсюда казавшаяся не то зеленой, не то серой. А из-за плеча – торчит ствол. Короткий. «Не наш», – подумала. И только тогда сердце зашлось от страха, ноги ослабели, а в голове стало туманиться.

Остановилась машинально. Успела сообразить с отчаянием в груди, вспомнив мгновенно о детях, что, если и не убьют даже, то харч ликвидируют обязательно. Знала наверняка – не один он. Эти по одному не ходят: сколько раз слышала. Мысль заставила оглянуться. Так и есть. Сзади, почти рядом – со зловещей ухмылкой на давно не бритой роже – стоял другой. Лет тридцати на вид. Здоровенный детина, с карабином в руках, с тонкой почему-то шеей, странно торчавшей из воротника солдатской шинели, отвратительно осклабился. От страха в глазах Насти померкло. Фон исчез. И только эта сальная ухмылка, на которой сфокусировалось зрение, гипнотизируя сознание, давала полное понимание того, что сейчас произойдет. «Только бы не убили, – пронзил ужас, – Только бы не убили».

Сбоку от дороги раздался хруст ветки под чьей-то ногой, и она снова машинально обернулась. Какая-то нелепая надежда шевельнулась в душе – может, хоть кто-то знакомый будет, и ее отпустят восвояси. Надежда оказалась совсем слабой и к тому же мимолетной. И, скорее, даже не надеждой вовсе. Просто каким-то по-детски наивным желанием, которое испарилось сразу же, как только она увидела третьего. Конопатое, еще достаточно молодое лицо нездорового цвета. Кривые желтые зубы. Рыжие с красноватым оттенком космы, торчавшие из-под  развернутой и натянутой на уши пилотки. Злой и победно ухмыляющийся взгляд говорил о том, что терять этому убожеству уже нечего, как нечего ждать от него и пощады. Такой мать родную убьет за краюху хлеба – не то, что ее.

Она услыхала свой собственный крик, как будто со стороны. Бездумно рванулась бежать. Но почти в тот же момент ощутила обжигающий затылок удар, ослепивший глаза яркой вспышкой света. «Убили?», – промелькнула мысль, после чего и сознание, и время, и пространство – все свернулось в точку.

Она несколько раз приходила в себя, видела отвратительные лица над собой и ощущала зловонное дыхание, напоминавшее запах гниющей плоти. Пытаясь отвернуться, ощущала от соприкосновения с землей нестерпимую боль в затылке, от чего снова уходила в кромешную темноту небытия или странное полусознательное состояние, где видела себя почему-то голой и растерзанной в низу живота, от чего было стыдно и в то же время жалко до слез собственное бесчувственное тело.

Однажды, придя в сознание и не ощутив ни боли, ни жизни в конечностях, подумала – умерла. Но в голове появился шум, похожий на шум ветра в ветвях деревьев, и глаза сами собой открылись.

Она увидела черное, освободившееся от облаков, бездонное ночное небо, усыпанное звездами. Увидела движение ветра в еще более черных кронах сосен, качавшихся высоко вверху. Захотела пошевелиться. И не смогла. Мышцы не слушались. Не чувствовала их. Только леденящий холод во всем, существовавший, казалось, сам по себе. Как озарение свыше, пришло осознание неотвратимого, и глаза стали наполняться слезами, увеличивая в размерах звезды.

Через некоторое время измученная мыслями и болью она забылась – растворилась в бескрайнем пространстве ночи.

7.

– Что с тобой, Настюша?! – в глазах Максима она увидела озабоченность. А еще – удивление. Как будто он догадывался, что с ней происходит, но до конца не мог поверить в это.

– Все хорошо. Просто задумалась, – сказала она первое, что пришло в голову. «Опять? – подумала, – Может я ненормальная?» Покалывание в мышцах, приходивших в норму, вызывали в груди смешанное чувство – было одновременно и приятно и противно. Ощущалась слабая, раздражавшая нервы вибрация. Тонкая, как комариное зудение.

– Где же хорошо, Настюша?! – в голосе Максима, в глазах чувствовалась запредельная нежность, – У меня было ощущение, будто тебя нет. Ты словно отсутствовала здесь… – Максим от волнения не находил слов, – тебя словно не было в собственном теле.

– Нет-нет, – Настя, как смогла, улыбнулась, – А у тебя разве такого не бывает? Задумаешься на какое-то время, и, вроде, и нет тебя? Ты, что, никогда не уходил в себя?

Пока говорила, старалась успокоиться. Появилась идея-фикс: очень хотелось узнать – сколько в реальном времени отсутствовала. Было мучительно интересно понять эту временную разницу между настоящей реальностью и той – только что виденной. Которая и сейчас казалась не менее реальной. А, может, даже и более – из-за того, какие дикие по человеческим меркам чувства пришлось только что пережить. И какой след они оставили в подсознании. «Скорее всего, немного, – подумала, поглядывая на Максима, – Но сколько? Секунду? Две? Десять? Или это минуты?»

– Ну, почему же? – на лице Максима промелькнуло сомнение, – Конечно же – уходил. Но…

– А ты себя в это время видел? – перебила Настя, беря инициативу в свои руки, – Как ты выглядишь со стороны в это время? – воля вернула уверенность в себе, заставив сомневаться других.

Он пожал плечами. Аргумент, кажется, подействовал. Но, судя по игре мышц на лице, не совсем.

– И долго я отсутствовала? – Настя  улыбнулась ему, как взрослый ребенку.

Максим на мгновение приподнял кверху глаза.

– Ну… может, с минуту, – на его лице снова появилось сомнение – его жизненный опыт никак не мог примирить увиденное с тем, о чем говорила Настя.

«Видимо, и вправду, все выглядело не так, как я пытаюсь это представить?» – подумала она. Надо было что-то срочно предпринимать. Разговор заходил в тупик, ныряя в бесполезность и бестолковость цикличности. Нужен был выход. И как всегда в нужный момент пришло озарение: «Гештальтпсихология… фигура и фон!» Женщина, еще не совсем проснувшаяся в ней, интуитивно воспрянув, заявила о своих правах.

– Максим, давай оставим разговоры об этом. Я же сказала – все в порядке. Я прекрасно себя чувствую. И мне… – она сделала многозначительную паузу и тепло улыбнулась, – дай мне руку.

Он машинально, как загипнотизированный, выполнил ее просьбу. Настя потянула ее к себе и прикоснулась щекой к ладони.

– Все в порядке? – заглянула в глаза. Почувствовала легкое сокращение мышц в его пальцах, мгновенно заторможенное волей, и спонтанно широко улыбнулась его почти детскому замешательству, – Мне очень хорошо с тобой, Максим. Я чувствую, что знаю тебя… всегда, – нашла подходящее слово, вспомнив все свои запредельные переживания. На сердце стало легко и спокойно, как будто она просто встретилась с ним после долгой разлуки. Появилось ощущение благости в душе, и чуть было не навернулись слезы. Вовремя подошедшая официантка, видимо, испытывая неловкость, замерла в ожидании – держала меню, забыв положить его на стол.

– Не надо меню, девушка, – Настя отпустила руку Максима. Посмотрела вопросительно на него. Словно спрашивала – правильно ли она сделала. И он понял ее.

– Принесите нам два капучино.

– Все? – спросила девушка.

Максим повернулся к Насте.

– Может…

– Нет. Спасибо, – категорично остановила она его, – Ничего не хочу.

– Ну… – он сделал руками неопределенное движение, – тогда все.

Девушка ушла.  Пока ее не было, они почти не говорили. Кроме каких-то дежурных, ничего не значивших фраз. Настя вдруг заторопилась домой – вспомнила, что у нее завтра коллоквиум, а она «даже не просмотрела материал».

Буквально минут через пять их заказ оказался на столе, и в кафе они оставались ровно столько, сколько необходимо было, чтобы покончить с содержимым чашек. Разговор не клеился. В первый момент пытавшаяся абстрагироваться от видения Настя, сейчас была поглощена его реальностью. А Максиму казалось, что она стала тяготиться им. Он все принимал на свой счет, от чего в голове происходила путаница. К тому же думал, что у Насти что-то не то со здоровьем. И потому жалел ее – такую милую и беззащитную. А заговорить об этом, спросить не мог – не настолько они еще близки.

Он растворил перед ней дверь и вышел следом.

Свежесть  дня, уже заглянувшего в намечавшийся вечер, снова объяла их великолепием осенних запахов. Контраст между помещением и свежим воздухом вызвал у Насти восхищение.

– Как хорошо! – воскликнула она, – Какая прелестная в этом году осень. Такая теплая и красивая. Совсем не такая, как в прошлом.

Повернувшись, она заглянула ему в глаза. В этом «хорошо», наверное, заключалось все, что с ней сегодня случилось. Может, только кроме видения, которое вдруг померкло в холодном свете октябрьского солнца.

– Да, – ответил он, воодушевившись переменой в ней, – В этом году осень просто великолепна.

– Максим? – ее голос излучал теплоту и нежность, – Пойдем через парк? Постоим у воды – посмотрим на уток! – как-то даже с задором закончила она.

И Максим вдруг увидел в ней девочку – ребенка, который только что начинал плакать, но отвлекся на звуки красочной погремушки и уже, забыв о своем вселенском горе, весело смеялся, радуясь жизни. Это щемящим чувством отозвалось в сердце.

Они повернули налево, и пошли в сторону парка. Ее рука, мягкая и податливая, лежала в его руке, и Максиму показалось, что Настя расслабилась. В осознание момента вплелось понимание, что она уже никуда не спешит. И от этого на душе стало хорошо и спокойно. «Не пытайся понять женщину, – вплыла в сознание ничего когда-то не значившая фраза, – Да… вот так-то, – подумал, – всему свое время».

8.

Еще часа два они гуляли по парку. Разговаривали. Пожимали руки друг другу. Один раз Максим даже расслабился – обнял Настю в порыве нежности и прикоснулся к щеке губами, машинально отпрянув – испугавшись, что своей поспешностью может обидеть. А ей так хотелось, чтобы он поцеловал ее в губы. Но она не решалась показать этого – не могла преодолеть в себе стража порога, установленного воспитанием. А может, Богом данная аристократичность сработала в ней: с подоплекой волевой холодности – настоящей, не напускной? Наверно, именно это, прежде всего, и притягивало Максима к Насте. И одновременно сдерживало. Чувствами стремился к ней безмерно, но боялся их торопливости, боялся отпугнуть ими. Магнетизм тайны, сокрытой в глубинах ее души, завораживал разум, готовый хоть сейчас прекратить борьбу. Но этот же магнетизм, меняя полюс, и отталкивал, предполагая что-то запредельное – непроницаемое и угрожающее для того, кто осмелился бы покуситься на запретное.

К дому Насти они подошли, когда солнце уже зашло за рельеф городских строений, местами проглядывая кое-где в арках и между домами. Его яркие пятна на стенах зданий и в отсвечивавших раскаленной медью окнах подчеркивали контраст с усиливавшейся заметно свежестью. У подъезда они остановились. Какая-то женщина, проходя мимо них к двери, поздоровалась с Настей, и та снова заторопилась домой. Максиму даже показалось, что она стесняется, что ей не совсем удобно стоять с ним.

– Иди, Максим, – сказала она, – Холодно, – добавила после паузы, демонстративно передернув плечами. Сделала шаг в его сторону. Поднялась на цыпочки. И, чмокнув в щеку, стала отходить спиной к подъезду, – Пока, – помахала рукой, – Позвони, когда будешь дома.

– Хорошо. Пока, Настюша, – он на мгновение опустил глаза и снова посмотрел на нее, – Я люблю тебя.

Она замерла от неожиданности.

– Я… тоже тебя люблю.

В ее голосе сквозь нежность послышалось облегчение от сказанного. Она даже вздохнула.

– Настюша… – Максим порывисто сделал шаг в ее сторону. Но она, виновато улыбнувшись, махнула ему на прощание и скрылась за дверью.

Нахлынувшие, казалось, неиссякаемым потоком чувства, распирали Максиму грудь. А до сознания все еще никак не доходило, что произошедшее – реальность. Все те девушки, с которыми ему доводилось встречаться до сих пор, были, пожалуй, женщинами в полном смысле этого слова. Настя же, по сравнению с ними, больше походила на ребенка. И это соотношение, не осмысленное до конца, не давало покоя душе. В ней осознанное удовольствие от осторожного общения с любимой боролось с бездумным нетерпением желания обладать. Но почему-то  и в голову не приходило то, что приходило при общении с другими. Максим задумался: «Почему так? Ведь в итоге все равно все придет к этому. Почему мне приятно просто прикасаться к ее руке, просто быть рядом, просто смотреть в глаза? Почему я думаю о сексе с ней, как о неком оскорблении для нее… ну, не об оскорблении… но как о чем-то неприемлемом… сейчас, – усмехнулся он, сообразив, что словами это выразить все равно не удастся, и привычно заключил, – В конце концов, всему свое время».

До вокзала решил проскочить на метро и уже подходил к подземному переходу со светившейся буквой «М» над ним, когда услышал свое имя.

– Макс? – окликнул женский голос.

Максим даже не обернулся – мало ли Максов в городе. Но что-то забытое – почти неуловимое в тембре показалось знакомым. Правда, настолько далеким, что человека, позвавшего его, он не узнал. Однако любопытство заставило обернуться.

Молодая женщина, смотревшая на него, улыбалась, кокетливо подбоченившись.

– Люська?! – удивился Максим, не успев сдержать чувства.

– Что? Так изменилась? – Люська хитро прищурила глаза и наклонила набок голову, – Только не ври, Макс. Правду, и только правду.

Люсьен – так называли ее местные пацаны – соседская девчонка по родительскому дому. Года на четыре старше Максима. Закончила, как слышал от кого-то, строительное ПТУ здесь и вышла замуж за парня из своей группы. Местного. Это сейчас разница между ними – так себе. А раньше?

– Да нет, Люсь: какая была, такая и осталась, – соврал Максим, – Ну разве что расцвела, – спохватился он и улыбнулся виновато.

– О-е-ей, – помахала Люсьен пальчиком, – Маленький лгунишка.

– Да нет, точно, Люсь, – стал зачем-то настаивать Максим, – Точно расцвела.

– Ну-ну, – Люсьен хохотнула, и у нее это получилось как-то задорно, а потому весело, – А то я себя в зеркало не вижу, – заключила она. И в ее голосе – в самом конце фразы слегка обозначилась грусть.

Люська поправилась. Ее формы округлились настолько, что обратиться к ней «девушка» язык бы не повернулся, если бы не знал. На лицо-то она, конечно, была хороша, как и прежде. Но если бы обращался с тыла, точно бы назвал женщиной. Максим представил почему-то очередь и услышал в себе глупую фразу: «Женщина, вы – последняя?» «Ерунда какая-то, – подумал, – Прилетит же такое в голову». Мысли, зацепившись за слово «последняя» и проведя только им понятную аналогию, разбередили память. А ведь Люська-то была первой. Самой первой его женщиной. Такой желанной, какой, как виделось тогда, никто уже и не сможет стать.

Они спонтанно шагнули навстречу друг другу, испытывая обоюдное притяжение, и порывисто обнялись. Но почти сразу почувствовали неловкость.

– Как ты, Люся, поживаешь тут… на чужбине? – пошутил Максим, ретировавшись. В груди вдруг возникла легкая, почти незаметная дрожь. Похожая на тремоло. И это не было вызвано примитивным влечением. Скорее – старым переживанием. И сожалением. Сожалением о тех качествах и жизненных приобретениях, которым не дано уже никогда повторится. О юношеской наивности. О прелести открытия того опыта, которого ждешь в растянутом времени детства столько несоизмеримых с календарными лет. Но от такой трансформации сознания вдруг стало не по себе, как будто тем, что в нем происходило, он изменял Насте. С другой женщиной.

– Нормально у меня все, Максик, –  Люська назвала его так, как называла когда-то, и мило улыбнулась, – Но тебя вспоминаю часто… не сомневайся, – уточнила, заметив на его лице вопрос, – Другой раз как накатит. Думаю, вот бы вернуть все назад… вот дура, – засмеялась она, и в этом смехе, неприкрытая в общении с близким человеком, проступила горечь.

«Да, Люсьен. Нормально у тебя все, – подумал Максим, ощутив жалость к этому, казалось, почти родному, но на самом деле совершенно чужому человеку, – Небось, воешь от счастья…» В душе что-то перевернулось, и жалость, только что всецело владевшая им, трансформировалась в чувство облегчения. «Слава богу! – обрадовался внезапно, – Спасибо, Люська, что посмеялась тогда над моим предложением». Мысль, пришедшая, как радость, вызвала неловкость. Стало неудобно перед человеком, от которого судьба, осуществляя свои хитросплетения, освободила когда-то. «Человек страдает, а кому-то, – Максим как бы устыдил себя, – именно это в радость». Но стыдливость мысли отклика в чувствах не нашла.

– Нет, Люся, – он старался не показать своих истинных чувств, – не дура ты. Думаешь с кем-то другим тебе было бы лучше, – язык не повернулся сказать «со мной», – Счастье коротко – жизнь длинна, – вспомнил он слова матери.

– О-о! – Люсьен снова рассмеялась, – Да ты философ.

Максиму вдруг стало очевидным, что все, что должно было, уже сказано. Добавить нечего.

– Ну, Люсь… очень приятно было тебя увидеть, – он сделал вид, что посмотрел на часы, – Мне пора. Жаль, что так мало поговорили.

Сказал это так – машинально. Но тут же подумал, что и в самом деле сожалеет. И это было так странно, потому что еще больше хотелось поскорее уйти – начинало сказываться длительное отсутствие общения. Говорить было совершенно не о чем.

– Да-да, – в ее взгляде появилась легкая растерянность, – Пока, Максик. Беги.

– Пока, Люся, – он повернулся и пошел.

– Макс?!

Захотелось сделать вид, что не услышал. Но, конечно же, не сделал – оглянулся. Она стояла на том же месте, придерживая за ремень висевшую на покатом плече сумочку, как будто готовая вот-вот сорваться и бежать к нему.

– Что? – в его голосе исподволь прозвучало нетерпение, от чего вдруг снова стало неудобно.

– Нет, ничего, – передумала она, – Пока.

– Пока, Люсь.

Максим пошел, спонтанно ускоряя шаги, словно боялся, что его снова окликнут, и надо будет стоять и переливать из пустого в порожнее все то, что для него давно уже потеряло смысл – перестало вызывать интерес.

9.

День у Бориса не задался с самого утра. Началось с того, что назойливо и потому отвратительно стал грохотать телефон, лежавший почему-то на подносе с пустой тарелкой. И на стуле – почти рядом с головой.

«Бычара?» – испуганно оценил ситуацию он, приподнявшись на локоть и взглянув на дисплей.

Витяня Быков – попросту Бык – сосед по лестничной клетке.

– Ну… – отвечать не хотелось, но не поверит же, что так рано нет дома.

– Баранки гну! – резанул Бык, – Ща зайду. Открывай.

Через минуту раздался звонок в дверь. И сомнений по тому, кто за ней, не было никаких: «Опять будет пугать». Так в лом было вставать, но уже выдал свое присутствие. Открывать не хотелось – разговор не предвещал ничего хорошего. Не выполнялись обязательства. Долг в пять тысяч баксов – соседу – давил на мозги так, что тошно становилось порой до чертиков. Но с «бэхой» расстаться не было сил. А Витяня настаивал, потому что срок выплаты долга давно закончился. Денег же, чтобы перезанять, ни у кого из знакомых не нашлось. К брату обращался – может, тот кого-нибудь подсуетит. Но и там облом. Борис сел на край кровати, спустив на пол ноги, и по привычке пригладил свою рыжую шевелюру. Натянул «треники», влез в тапочки и поплелся к двери.

– Кто?

– Конь в пальто. А то ты не знаешь. Открывай, давай.

Не здороваясь, Витяня прошел в комнату, и Борис, щелкнув замком и почесываясь на ходу, виновато поплелся за ним.

Войдя в комнату, Витяня повертел башкой, будто что-то выискивал.

– Борюсик! – с надрывом начал он, вперив в Бориса округлившиеся глаза, – Ты понимаешь, сучий потрох, что подводишь меня?! Только вякни мне опять, что машина не продается, урою на месте! – Бык грязно выругался, – Да за пять штук у тебя ее…

– Витяня! – Борюсик услышал свой похожий на скулеж голос, отчего на душе стало еще отвратительней, – Витянь, ты чо?! Мою бэху?! За пять штук?!

– Что ты заладил, как попугай: Витяня, Витяня?! Я уже тридцать один год как Витяня! – стал распаляться Быков, – Короче! Даю тебе последнюю неделю! Ищи, гаденыш! Хоть на банк иди! Не отдашь – пришибу! И если даже не убью, то инвалидом точно сделаю, – уже спокойнее, но совсем уже зло закончил он. Его внушительная широкоплечая фигура размера пятьдесят шестого солидно подтвердила сказанное. Огромные кулаки при этом сжались – Борюсик увидел это, и по спине пробежало что-то наподобие электрического разряда.

– Витяня, – тем не менее, осмелился он возразить, – не успею я за неделю. Через месяц точно отдам. Я кое-какую аферу закрутил… с леваком. Но щас пока не катит. Администраторша наша, стерва, что-то пронюхала. Спалюсь – тогда вообще вилы. Надо немного подождать.

– Наплевать мне на твои проблемы, Рыжий! – Быков снова вытаращил бешено глаза и не сильно, но с чувством ткнул Борюсика кулаком в грудь, – У меня своих полон рот! Неделя тебе! А потом не взыщи, – он вдруг успокоился и тихо, но как-то очень уж внушительно пообещал, глядя в глаза, – Грохну я тебя, Борюсик. Достал ты меня, – повернулся и пошел.

«Боюсь я тебя, Быч-чара! Накось выкуси!» – с каким-то победным злорадством  Борюсик показал спине уходившего неприличный знак. Но сделал это тихонько, без хлопка прикоснувшись к руке другой. Соседа он не то, чтобы не боялся. Но не очень. Подумаешь, драться полезет. Здоровый, конечно. Отмолотить может. Но, скорее всего, не станет. Борис жил с братом. А тот, хоть и спившийся уже, но все же бывший боксер. Мастер спорта.

Брат на десять лет старше – тридцать пять. По молодости попал в историю. Борюсик помнил как ревела мать, когда его забирали. Видимо чувствовала, что сына ей больше не увидеть. Они с батей буквально через год похоронили ее. А через четыре, как раз перед тем, как откинулся Саша, и с отцом пришлось  попрощаться.  Спился вконец и закончил церозом. В памяти Борюсика замелькали картинки: отец умирал долго и очень мучительно.

Брат отсидел свой пятерик от звонка до звонка. А когда вернулся, даже полгода не отгулял. Влез со своими новыми друзьями в переделку и снова получил пятак. Борюсик тогда испытал двойственное чувство. Жалко было брата, но одновременно с этим пришло облегчение, потому что тот был предельно жестким и грубым. Не то, что сейчас. Последнее время брат стал опускаться – правда, к счастью рассудка не терял. Был тихим и покладистым в отношениях, и чем-то напоминал отца в последние годы.

А Борюсику было двадцать пять – без малого двадцать шесть, и он хотел жить. Жить красиво. Девчонкам нравиться. Только вот денег на это не хватало, хоть и приворовывал – бодяжил пойло и не доливал к тому же. Везло – все сходило с рук.

Чуть больше года назад в их кафе заглянул почти под закрытие сосед. Подсел к стойке – восторгался, как Борюсик манипулировал миксером. Слово за слово – разговорились. И беседу продолжили после закрытия кафе у соседа дома – тот жил один. Набрались прилично. Вот тогда новый дружбан и отреагировал на вопль души Борюсика, который поведал, что, «если бы была возможность, взял бы под проценты тысяч пять баксов у кого-нибудь». И пожаловался, что в банке ему такую сумму не дадут с его зарплатой – про левые же там не скажешь, а так хочется «бэху» взять. Пять у него есть, но надо еще пять.

Договорились на год. Под десять процентов. Радости Борюсика не было конца. Но жизнь показала, что с появлением автомобиля она – эта жизнь – становится намного дороже. По всем статьям. И что касается топлива. И расходников. И запчастей, о которых только можно было догадываться. Страховка и техосмотр – разве только эти расходы учел конкретно новый обладатель БМВ цвета мокрого асфальта. Ну а остальное – оно, вроде бы и нужно, но о нем подумается, когда придет время.

За год не удалось отложить почти что ничего. Все уходило. К тому же девчонок стало больше. А эту статью расходов уменьшить никак не получалось – тестостерон не давал. Эта невидимая, но такая ощутимая сволочь, выворачивала душу наизнанку, заставляя совершать непредсказуемые для трезвого понимания поступки. Такие, о которых иногда приходилось очень горько сожалеть.  В итоге Витяня в мыслях сначала стал Быком, а ближе к концу срока и вовсе Бычарой. Его вопросительные взгляды при встрече раздражали. А когда он впервые заикнулся о долге, Борюсик по-настоящему пережил акт унижения, хотя до этого переживал его в себе неоднократно. Пришлось оправдываться глаза в глаза и просить отсрочки.

Вот уже около полугода он старался с соседом не пересекаться. Даже прятался от него – не открывал дверь, делая вид, что его нет дома. Не всегда отвечал на звонки. Да чего греха таить – почти никогда.

В десятом часу Борюсик вышел из подъезда. И сразу же прищурился от яркого, ласкавшего кожу лица солнца. Ветра здесь – у подъезда не чувствовалось, и казалось, что на улице тепло. Но как только вошел в арку, понял, что очень ошибался на счет погоды. Пронизывающий через одежду, колючий северный ветер дал о себе знать в полной мере. Даже показалось, что волосы встали дыбом на голове от неожиданной перемены. Пока не вынырнул из этой аэродинамической трубы. Ветер, правда, не стал теплее, но его сила иссякла, и он уже не казался таким устрашающе холодным.

До работы недалеко – только пройти через парк по его длине. И уже во второй половине десятого Борюсик был на месте – в каких-нибудь пятидесяти метрах от крыльца.

Издалека увидел согбенную фигуру брата. Тот стоял неподалеку от входа в кафе, нервно переминаясь с ноги на ногу. Саша поднимался обычно ни свет, ни заря, как и все отягощенные поисками алкоголя люди. А за час до открытия ближайшего магазина уже кучковался с себе подобными. В поисках средств на «шкалик». Поэтому, как правило, по утрам братья не виделись. «Меня ждет, – пришла мысль, – Наверное, не пошел навстречу. Боялся разминуться. Опять денег будет просить».

– О! Борюсик! – воскликнул гнусаво брат, будто совершенно случайно его встретил, – Как дела? – он шмыгнул впалым искривленным носом.

– Саш, ну какие такие мои дела тебя интересуют? Нет у меня денег, – обижено стал истерить Борюсик, – Ты же знаешь, какой на мне долг висит. Бычара, вон, обещал завалить меня, если через неделю не верну пять штук, -Борюсик неожиданно почувствовал, как одновременно с тем, что приводит причину, по которой не даст брату денег, он одновременно с этим жалуется ему. Как когда-то в детстве. Давно-давно. Когда еще был совсем маленьким и его кто-нибудь из мальчишек обижал.

– Да пугает он… – Саша привычно матернулся, – Не сцы, братан! Отмажемся! Придумаем что-нибудь. Ну, надо очень, Борюсик. Выручи, а?.. на маленькую… последний раз.

– Саш, тебе, как надо, так ты готов на все. И придумать обещаешь что-нибудь. А как не надо, так пошел, Борюсик, в задницу со своими проблемами. Нет денег! Я и так и кормлю тебя, и за квартиру плачу последнее время. Ты хочешь, чтобы еще и поил? Нет, Саша!

– Борюсик, обещаю. Поговорю с Фимой. Он не откажет. Он мне должен – я же когда-то спас его. Если б не я, уже землю парил бы не один год… Борюсик? – просительный взгляд брата задел душу.

– Да кто тебе и что даст в таком виде? Ты на себя в зеркало давно смотрел?

– Брат, ты же знаешь – я пару-тройку дней не попью и буду, как огурчик.

– Ладно, – сдался Борюсик, – Черт с тобой. Дам тебе на пузырь. Но смотри, Саша – ты обещал, – он криво усмехнулся, – А то придется деньги уже на мои похороны искать.

– Сплюнь, дурак, – с облегчением выдохнул брат, улыбнувшись щербатым ртом, – Мы еще с тобой повоюем. Что нам с тобой Витяня? – он развеселился и профессионально, с привычным выдохом, изобразил серию, – Хук слева, и он в нокауте.

От сердца как-то отлегло. Не то, чтобы Борюсик поверил брату. Просто подсознание восприняло сказанное так, как только оно могло это делать. А оно оценивало информацию лишь в виде двух полярных крайностей – как приятную или как неприятную. Слова брата оно отнесло к полюсу удовольствия – в пику сознанию, говорившему, что это очередной бред склонного к алкоголю человека, готового на все, только бы заполучить очередную дозу снотворного для разума. Подсознание воспринимало все по раз и навсегда вложенной в него модели поведения. Как в детстве – старший брат все-таки.

10.

Ближе к десяти вечера, возбужденный общением с любимой, Максим, машинально нащупав нужный ключ, открыл двери комнаты. Хотелось поскорей поделиться с Русланом своей радостью. Рассказать о переживаниях, связанных с тем, какой на самом деле оказалась Настя. О том, что его прежняя любовь к ней не представляла и сотой доли того, что он чувствует сейчас.

Под настольной лампой в ярком желтоватом кругу, почти в его центре, красовалась золотыми буквами на густом синем фоне бутылка водки. Даже отсюда было видно – граница ее содержимого уже прилично миновала середину этикетки. Рядом лежал кусок лаваша, свежие огурцы, один из которых только что надкусили, и стояла пол литровая банка, наполовину заполненная солью. А лицо Руслана и согбенная над столом его фигура, стул, почему-то далеко отодвинутый от стола – все оставалось за кругом.

В сознание Максима вкралось ощущение какой-то скорби от всего увиденного. Даже сама игра света и тени налагала на всю картину отпечаток грусти.

Услышав входившего, Руслан обернулся.

– О! Макс! – обрадовался пьяно, – Я уже заждался тебя, братишка, – он стал серьезным, будто упрекал друга за свое одиночество, – Уже – видишь?.. – неверным движением приподнял бутылку со стола, и снова на лице проступила глупая радость, – Пойло почти закончилось.

– Да уж вижу, – Максиму вдруг стало неприятно из-за контраста между предполагаемым и увиденным.

– Что ты хочешь этим сказать? – Руслан, видимо, не смотря на состояние, почувствовал осуждение, – Не одобряешь? – он отвернулся и кое-как водрузил бутылку на ее прежнее место.

– Какая муха тебя укусила? – улыбнулся Максим, пытаясь спрятать негативные чувства. Но его вопрос остался без ответа. То ли Руслан не услышал, занятый своими мыслями, то ли не посчитал нужным отвечать, обидевшись, что друг забыл об их разговоре.

– Давай выпьем, – он снова потянулся за бутылкой. Звякнул горлышком о край стакана, наливая. Взял его неверным движением, чуть не смахнув со стола, – Нормальное пойло, братан… давай… за нас.

– Что случилось? – поинтересовался Максим, перехватив «пойло» из его руки. И вдруг вспомнил о разговоре. В университете. Показалось, что это случилось так давно, словно бы и не сегодня вовсе. Как он мог забыть о том, что у друга нелады с его «козой»? Собственное счастье эгоистично заслонило чужое горе. Ну, пусть не горе – проблему. В этот момент до него, наконец, по-настоящему дошло, что твориться с Русланом. Его собственное отношение к любимой женщине дало возможность постичь чувства товарища, – Руслан, прости! Совершенно вылетело из головы. Давай, – он потянулся к нему стаканом, чтобы чокнуться, – За то, чтобы у вас все наладилось. Да по-другому и быть не может, – улыбнулся.

– А-а-х, – махнул Руслан свободной рукой, – Переживем.

– Так что случилось? – спросил Максим сразу после того, как его передернуло от выпитого.

– Да! – опять отмахнулся Руслан, – Не срослось.

– Давай, давай, колись. Облегчи душу.

– Не! Лучше выпьем еще.

– А тебе не хватит? Ты и так уже бухой – дальше некуда. Пореже: не части так.

– А может мне хочется нажраться до безобразия. Так, чтоб мозги отключились… ты представляешь? – он плюхнулся на кровать, ударившись затылком о стену, – Твою мать! И здесь не слава богу, – выругался он, шаря рукой по макушке, и пьяно заулыбался, – Вот не зря ж говорят – беда одна не ходит.

– Вот уж беда – башкой треснулся, – возразил Максим сочувственно, – Ну? Что я там должен представить?

– Представляешь? – поглаживая вновь макушку, продолжил Руслан, – Трахнуться со мной не захотела последний раз. И кто? – с обидой воскликнул он, – Та, у которой шкура горит?.. Всегда, – добавил, помолчав, – А теперь, представляешь… шкерится от меня. То у нее дела, видите ли… дела, – выругался, – х-х, у нее. А то она вне зоны доступа… а где это? – покрутил кистью над головой.

Последнюю фразу сопровождала идиотская улыбка, после которой со всей своей силой навалилось на бедного Руслана сонное безумие. Он склонил голову к подушке и закрыл глаза.

– Ты бы хоть разулся, – Максим посмотрел на него и сразу понял – его слова цели уже не достигли. Он подошел к уставшему вконец другу, в последнем порыве все же отмахнувшемуся от его совета. Стянул с него кроссовки и забросил ноги на кровать. Сдернул со своей постели покрывало и накрыл бренное тело.

– Ну вот, дорогой, на сегодня твоя проблема решена, – констатировал, понимающе улыбнувшись, – А вот завтра-то… их уже будет две, – воспоминания о встрече с Настей, час назад такие яркие и чувственные, как-то потускнели и уже не казались вселенски значимыми. Неурядицы друга их каким-то образом компенсировали.

Взгляд упал на недопитую бутылку. «Видимо, это не первая» – подумал. Эта мысль почему-то вытащила из памяти первое сентября и ту позднюю баню, перевернувшую все его представление о реальности. Максим вдруг вспомнил себя через день после этого. Свои душевные терзания. Память вернула в сознание уже совсем забытого бомжеватого мужичка, спешившего через горбатый мостик к существу неопределенного пола, осчастливленного половиной бутылки водки, и фразу «счастье не бывает безраздельным». Снова появилось странное чувство нереальности всего происходившего. Все казалось нереальным. И баня. И встреча – в том странном сне – с девушкой в холщовых одеждах. И сегодняшний день, почти весь проведенный с Настей. Все стало видеться в одном ключе. Словно сегодняшнее свидание – такое же. Такое же – не настоящее, как и все остальное. Но тут же, словно по мановению волшебной палочки, на смену пришло новое – совершенно противоположное ощущение: все остальное – раз нынешняя встреча реальна – тоже реально. Потом снова вернулось прежнее чувство. И еще некоторое время Максима разрывали и растаскивали на части, пульсировавшие в нем противоположности – пока чистил зубы, расстилался и раздевался. Но как только лег, будто провалился в небытие. Насыщенный событиями и переживаниями день очередной вехой канул в прошлое.

11.

Андрей стоял на перроне вокзала – в Киеве – чуть поодаль от двери вагона, и в который уже раз обыгрывал в себе то, как все скажет Насте. Последнее время он только о ней и думал, взращивая в себе и без того заполонившую все его существо боль. Иногда она казалась совершенно невыносимой, порабощавшей на время сознание.  Настя мерещилась ему едва ли не в каждой чем-то похожей на нее девушке, встречавшейся в городе. В первое мгновение – отравленное замешательством мозга – замирало сердце. Но уже в следующий момент вездесущий ум, словно взрослый ребенка, пытался увещевать его. По-отечески. Говорил: «Дорогой, очнись. Это Киев. Ее здесь нет. И быть не может». Глухая к аргументам надежда тихо, но настойчиво опровергала доводы разума. Противоречила, как могла. Шептала: «А вдруг она… Мало ли как бывает?» Вслед за надеждой приходило разочарование. Оно, словно горькая микстура в больное тело, вносило в психику долгожданное равновесие. Но лишь на короткое время. До следующего всплеска чувственности. Наконец, все решилось. Эмоции окончательно взяли верх. И больше без того, чтобы объясниться с Настей, он уже жить не мог…

– Милые мои! Спокойно! – услышал Андрей громкий голос проводницы, – Не надо волноваться. Все успеете.

Внимание, вырвавшись из плена, сосредоточилось на внешнем мире.

Группа парней – человек пятнадцать – сгрудилась у дверей вагона. Они бестолково суетились, наслаждаясь собственным здоровьем и общением, ожиданием приключений, связанных с дорогой и новыми встречами. Судя по одежде, похоже, это была какая-то спортивная команда.

– Так! Внимание! – человек средних лет в вязанной шапочке, на которого Андрей сразу не обратил внимания, повернулся к нему лицом, – Тишина! Шевченко!

– Я, Игорь Владимирович.

– Пересчитай бойцов – не отстал ли кто, – он чуть вытянул шею, оглядывая подопечных, словно показывая Шевченко, как это нужно сделать, – А мы с хозяйкой с билетами пока разберемся.

Парни тут же опять загалдели, и сознание Андрея, потеряв к ним интерес, снова, нырнуло внутрь. В тот раз, когда мать предложила – по дороге в Питер – заехать к ее подруге детства, он был очень недоволен отклонением от маршрута. Ночевать у чужих людей, да и просто с ними встречаться не хотелось. «Ну, и зачем нам все это? – думал, возмущаясь про себя, – Только потеря времени. Лучше бы лишний день в Питере побыли. И так все обойти не успеем». Как довесок к этому недовольству – было ощущение, словно намечаются какие-то смотрины. Сказывался негативный опыт из детства, когда тебя, нет-нет, да и поставят на табурет или на стул – на всеобщее обозрение – рассказать стишок улыбавшимся тетям и дядям. Подсознательное отторжение этой социальной роли – что ты в какой-то мере одно из приобретений матери, которым та гордится – эгоистично отвергало и мысль, что в ее глазах все это может выглядеть по-другому. Не так, как ему кажется. Да, в общем-то, на уровне сознания он и понимал это, как и то, что с ним на самом деле происходит. Понимал, как психолог. Профессионально. Но те негативные программы, засевшие в нижних слоях психики в раннем периоде ее становления, жили своей жизнью, вызывая чувства, которые шли вразрез с нынешними знаниями и нынешним жизненным опытом. Они существовали вне времени и срабатывали по принципу «здесь и сейчас», не давая никаких шансов что-то в себе изменить вдруг. Только, если наступал себе на горло. На свои мелкие, но такие живучие страхи. На фобии, сформированные этими страхами. На массу субличностей – чужих моделей поведения, ставших штампами для эффективного выживания и корректировавших разумность поведения. Получив соответствующее образование, и уже имея какой-то опыт, Андрей понимал: само по себе, и особенно в лучшую сторону, ничего с годами не меняется. Только в трудах, в великих трудах делает себя человек. Лепит из того, что есть под рукой. Казалось бы, из воздуха. А на самом деле из «тверди небесной». Из божественных законов. Так, как лепил его сам Господь из глины – из праха, по сути. А тем более – зачем меняться человеку, когда это касается хороших, как он считает, чувств. «Разве я не остался, как и был, тихой гордостью родителей? – подумал Андрей, ощутив в груди запоздалую волну тепла, – А значит я, как бы мне этого ни хотелось, часть материнской программы. Пусть даже и неосознаваемой ею». Спонтанное возмущение, возникшее сразу, как только услышал новость о поездке – до того, как осмыслил ее суть, оказалось какой-то мелкой пакостью родом из детства, мстительно прорвавшейся в настоящее. Почти сразу же пришли и осознание внутреннего противоборства, и возвращавшие человеческое достоинство угрызения совести. Стало стыдно перед матерью. И он дал согласие…

По перрону сновали люди. И периферийное зрение, постоянно отвлекаясь, пыталось изменить целостность мышления, дробя его на кучу мелких фрагментов. Вот пробежал парень с зелеными волосами, увешанный всякими побрякушками. А вот прозвучали призывные ноты справочной службы. За ними раздался казенный, со специфическим подвыванием голос. Диктор сообщила, что до отправления его скорого поезда осталось пять минут. Тут же проводница, зашла в тамбур, и во внутреннюю – из него – дверь  прокричала провожающим, чтобы те покинули вагон. А вернувшись «в стойку» и сохраняя каким-то чудом дежурную улыбку, зычно скомандовала:

– Отъезжающие! Проходим на свои места!

В ней тоже что-то неуловимо напоминало Настю. Это было нечто узнаваемое. Но «только с оттенком грубоватой прямоты, выдававшей и происхождение, и недостаток образования, да – и чего греха таить – интенсивной умственной деятельности». Андрей стоял и наблюдал, не в силах оторваться. Это неуловимое «нечто», проглядывавшее в облике и движениях проводницы, завораживало. Оно, как и в каждой женщине, еще не обремененной годами и обладавшей достаточными запасами эстрогена, руководило каждым движением в ней. Он вдруг ощутил себя незрячим. На краю пропасти. Ощутил мгновение, отделявшее его от прыжка. А еще то, что только оно – это мгновение сейчас и было чем-то таким важным в его жизни, за которым последует прозрение. Словно он вот-вот откроет глаза и увидит играющий всеми красками ослепительный мир. «Анима! – Андрей даже не удивился пришедшему откровению. Только в груди проросло чувство радости, – Ведь это же она – Анима. Неужели, Юнг именно ее увидел в жестах и мимике противоположного пола… и эту плавность движений, не присущих мужчинам, и природную жеманность – непреднамеренное кокетство, которое можно объяснить только миллионами лет движения к совершенству. Как же они преображаются, когда встреченный мужчина соответствует их внутренней природе, как покачивают бедрами, наклоняют головки, не замечая того, как это делают. А что творят с их лицами загадочные полуулыбки, паволокой заполняя расширившиеся от переизбытка чувственности глаза. Вот она – женская душа – Анима. Вот то извечное внутреннее понимание мужчиной женщины. Все остальное – мишура социума, его затравленное переизбытком информации сознание. Иллюзия, называемая нами любовью, это всего лишь восприятие всех аспектов Анимы плюс эмпатия – сопереживание, что и дает нам сплав двух восприятий – снизу и сверху – животного и божественного в нас…»

– Молодой человек?! Молодой человек, вы едете? – проводница, сердито улыбаясь, смотрела на него, будто он, как минимум, ей что-то должен.

– Да. Извините, – спохватился Андрей и улыбнулся в ответ, вспомнив сакраментальное – на всякого мудреца достаточно простоты.

– Вам, что, отдельное предложение надо? – продолжала сердиться проводница. Но чувствовалось, что делает это лишь исходя из профессиональных навыков, перенятых у какой-нибудь тети Клавы или тети Маши, с которыми когда-то начинала свой трудовой путь.

Андрей быстро вскочил в тамбур, повернул и вошел в вагон. Услышал сзади, как громыхнуло железо опустившейся площадки и ощутил толчок сдвинувшейся массы поезда.

12.

– Настюша, это ты? – мама вышла в прихожую с кухонным полотенцем – вытирала руки, – Есть будешь?

– Попозже, мамочка. Пока не хочется, – Настя сняла куртку и повесила в шкаф. Задвинула зеркальную дверцу и оглядела себя. Стала снимать сапоги, – Как хорошо на улице, мамочка, если бы только знала.

– Хорошо? Да я только что из магазина – холодина несусветная. Ветер – как будто не пальто, а решето на тебе. А ты в коротенькой курточке. Вот она – кровь молодая. Что-то ты, девонька, какая-то не такая последние дни, – мама внимательно посмотрела на Настю, – А сегодня вообще… хм… хорошо ей на семи ветрах… смотри, моя девочка, чтоб не надуло откуда, – она засмеялась, но как-то грустно.

– Мам, ну зачем ты так? – в голосе Насти прозвучала обида, – Все же в порядке.

– Не обижайся, Настюша. Я же все вижу. Не обошлось твое «хорошо» без парня.

– Мама! – надула Настя губки.

– А что – мама? Может, уже пора рассказать матери… кто он? Откуда? Я же вижу, что происходит. А ты молчишь. Не говоришь ничего. Я же, наверное, волнуюсь.

– Мамочка, не волнуйся, – Настя обняла мать.

– Эх, ты, голова садовая, – мама вздохнула и провела рукой по Настиным волосам, – Любовь таких орлиц крыльев лишала – не чета тебе.

– Я сильная, мама, – возразила Настя, вновь защищаясь от того, что ее недооценивают.

Мать снисходительно, но как-то очень нежно посмотрела на нее.

– Ладно, чего в бездну заглядывать? Мой руки. Давай все же покормлю тебя.

– Нет, мам, не хочу пока.

– Ну ладно. Как знаешь.

Мама пошла на кухню, а Настя – к себе в комнату. Сняла с себя все и набросила халатик. Очень хотелось залезть под горячую воду, расслабиться. Она положила на полочку у раковины телефон – на всякий случай, влезла в ванну и задернула шторку. Струи воды – сначала прохладные – стали теплеть. Она направляла их на те участки кожи, которые требовали внимания, постепенно выравнивая общий фон благостного состояния сознания.

Зазвонил телефон, вызвав в душе чувство двойственности. Не хотелось прекращать процедуру, приносившую волшебную негу, отзывавшуюся в каждой клеточке восторгом жизни, но наивное любопытство, ожидание чего-то большего пересилило. «Ой, – вспомнила вдруг, – Максим же должен отзвониться, как придет домой». Она отключила воду, сдернула с вешалки полотенце и вытерла руки и ухо. Увидев на дисплее незнакомый номер, Настя, только что предполагавшая удовольствие, возмутилась. «И надо мне это было? Может просто номером ошиблись? – мысль активировала вброс в кровяное русло соответствующих чувству разочарования гормонов, – Ладно – все равно поздно».

– Але? Слушаю вас?

На том конце промолчали. Потом мужской голос произнес вопросительное «але», как будто то, что было сказано Настей, растворилось в пространстве эфира.

– Да! Я слушаю вас, – машинально чуть громче отреагировала Настя, – «Кто бы это мог быть?» – мелькнула мысль. Голос незнакомый. Разве что в интонации было что-то, напоминавшее о недавнем прошлом. Так показалось.

– Настюша, это ты? – тембр голоса, проникая в мозг, заворожил. О чем-то он напоминал. О чем-то приятном. И уже казался знакомым, но никак не мог сформировать картинку в сознании.

– С кем я говорю? – жестко спросила Настя, начиная тяготиться неведением. На мгновение показалось простым совпадением, что называют ее имя. Даже усмехнулась этому – надо же? Но почти сразу же поняла – ошибается.

– Извините, – засомневались на том конце, – Мне нужна Настя Захарова.

– У аппарата, – сказала она спонтанно, и от этого стало как-то по-детски смешно.

– Настюша! Здраствуй! Это Андрей Муромов.

– …

– Седьмая вода на киселе, – засмеялся говорящий, вспомнив разговор с Настей.

– Андрюша, это ты?! – мысль о нем, в один момент сформировав в душе чувственный вихрь радости, всколыхнула грудь, поменяв отношение к ситуации.

– Я! Я, Настюша! – отреагировал он на ее возбужденный отклик.

– Не узнала твой голос в трубке. Мы ведь никогда не разговаривали с тобой по телефону. Богатым будешь, – добавила она.

– Да. Конечно, – засмеялся Андрей.

В голове Насти, мгновенно сменяя друг друга, замелькали предположения о цели его звонка, чтобы, смешавшись, объединиться в одно целое: стать простым вопросом – «зачем?»

– Вот, – почему-то заключила она, – Теперь хоть фамилию твою буду знать. Муромов – красиво звучит, – «Анастасия Сергеевна Муромова», – отозвалось в сознании, смутив Настю неожиданностью такого пассажа.

Звонок, которого она ну никак не ожидала, произвел своеобразный эффект – достаточно много событий для одного дня и без него. А тут еще и он. Настя, до этого расплывчато воспринимавшая собеседника, вдруг четко представила лицо Андрея. Его очаровывающий голос уже не казался незнакомым. Он стал убаюкивать, вводя ее в транс, где царил покой и благоговение. Вдруг до чертиков обострилось любопытно – что же подвигнуло «братика» позвонить? Но сознание уже завело свою песню по выстроенному социумом алгоритму, уводя разговор в рутину светскости.

– Как Светлана Николаевна? Отец? Как сам? Я надеюсь у вас все в порядке?

– Да, Настюша, все в порядке. Только… – он замолчал, видимо, не успевая за мыслями или не сумев найти вербального эквивалента чувствам.

Настя почему-то забеспокоилась, вдруг осознав до сих пор разраставшееся в подсознании «зачем?»: «Может, показалось?» Она отогнала прилетевшую откуда-то извне мысль, переводя стрелки разговора уже на самые крайние банальности – на погоду и работу. Расспросила конкретнее о здоровье каждого из родителей. И решила, что уже достаточно, чтобы свернуть диалог, не дав собеседнику возможности осуществить задуманное. Стало не по себе от собственной прагматичности. Или даже, скорее, из ниоткуда взявшейся черствости. Но и затрагивать щепетильную тему, оправдываться, будто в чем-то виновата, ей тоже не хотелось, хотя понимала, что по отношению к Андрею это бесчеловечно, что она его любит… по-своему.

«Люблю? – всколыхнулось в груди, вызвав удивление, – А что – разве не любишь? – память вдруг мгновенно пролистала дачные картинки, – По-братски, – попыталась снизить градус чувственности снова возникшая в сознании прагматичность. Она, как могла, достойно выполняла свою охранительную функцию, – А, может, это ошибка? – продолжало хитрить сознание, – Может, он просто так позвонил?» Оно, как ребенок в общении с взрослым человеком, обманывало больше себя, чем того, кому лгало.

– Андрюша, спасибо, что не забываешь. Но, наверное, это не дешевое удовольствие – такой звонок. Давай уже будем заканчивать.

– Я здесь, Настюша. Я здесь…

До Насти вдруг дошло, что интуиция оказалась на высоте, и что теперь уже не удастся отвертеться от объяснений.

– Здесь? – от неопределенности в себе она машинально переспросила то, на что ответ уже был дан, – А где? – появилась мысль, что вот сейчас Андрей приедет к ним, и нужно будет его развлекать – а она так устала сегодня. И в то же время захотелось его увидеть. Почувствовать, что он рядом. Все в душе смешалось. И от этого стало не по себе. Появилась пресловутая двойственность, и последовавшая за ней неудовлетворенность собой и обстоятельствами, что вызвало к жизни оправдательную философию. Настя понимала, что Андрея увидеть хочется, потому что еще живы воспоминания их первой встречи. Хорошие воспоминания, которые оставили приятный след в памяти. Она лгала себе и не верила этой лжи, понимая, что с ней происходит. «А Максим?» – вдруг прорвалось в сознание то, что она интуитивно пыталась удерживать за его пределами.

– Настюша! – в голосе Андрея появилось нетерпение, – Я на вокзале сейчас. Сразу тебе позвонил. А сейчас поеду к другу.

При мысли об Андрее становилось неудобно перед Максимом – будто она делала что-то предосудительное. Хотя ничего же не делала. Но все-таки чувство вины появилось.

– Да? У тебя что – друг есть в нашем городе? – от сердца отлегло: не надо напрягаться – встречать и развлекать неожиданного гостя. Но в сердце появилось чувство неудобства, словно в поисках выгоды обманула кого-то. Появившись в груди, чувство неудобства вытащило свое продолжение. Стало стыдно перед не подозревавшим такого отношения к себе человеком.

– Да, Настюш. Мы познакомились лет семь назад, – в его голосе появился отпечаток какой-то беспечности, – Еще когда были студентами. В Одессе. Он не раз приезжал ко мне. И я к нему тоже. Настюша! – спохватился вдруг Андрей, возвращаясь к прежнему тону, – Я о чем хотел спросить? Может, мы как-то могли бы пересечься с тобой завтра? Завтра суббота – у тебя занятия, – уточнил он, – А что если мы пообедаем после? Я бы тебя встретил.

– Хорошо, Андрей, – стала сворачивать разговор Настя, – Перезвони мне завтра.

– Да. Хорошо. До завтра, Настюша.

Она не сказала «хорошо Андрюша», сказала «хорошо Андрей». Будто импульсивно тем самым компенсировала невозможность отказа. Не то, чтобы не хотела встречи, но сегодня – сейчас была не готова к ней, потому что события нынешнего дня сплели такое кружево из мыслей и чувств, что впору было потеряться. «Кому угодно, – подумала, – Но почему-то не мне». Вынырнул из глубинной сути души вопрос – «почему так происходит?». И тут же пришло осознание, что ответа на него она не получит никогда.

– Настюша, это кто – Андрей звонил? – полюбопытствовала мама из кухни.

– Догадливая ты у меня! – с иронией в голосе воскликнула Настя. И добавила, чтобы не вызывать вопросов, – У них все хорошо, мама. Все – о, кей.

– Ну и слава богу, – заключила Татьяна Васильевна, – А ты что – уже ложишься, доча?

– Да, мамочка. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Настя выключила свет и подошла к окну. Фонари во дворе сегодня не горели, и Большая Медведица, благодаря этому, ярче, чем обычно, обозначила свои звездочки. Даже чтобы увидеть маленькую, не нужно присматриваться. Пришла мысль, что надо бы на часок раньше встать – вымыть голову. Взяла телефон, чтобы поменять параметры будильника. На вспыхнувшем дисплее увидела то, чего не замечала целый день: тринадцатое, пятница. Улыбнулась тому, как в груди словно бы сработало короткое тремоло. Вибрации суеверного тела, наивно откликнувшись на страхи поколений, вошли с ними в резонанс.

13.

После обеда посетителей стало больше. Правда, за стойку, как это бывало по вечерам, никто не садился. Заказы поступали только от официантов. И в основном приходилось делать коктейли. Пару раз подходила администратор – Элеонора Францевна – сорокалетняя, с сексапильной фигурой женщина, мило улыбавшаяся клиентам и волком смотревшая на Борюсика. Отношения с ней не заладились почти сразу же, как только он – два года назад – поступил на работу в это заведение. Ну, не сложились отношения – и все тут. Может, Борюсик не угодил разведенной даме, не обращая на нее внимания? В известном смысле. А может, чем-то походил на бывшего мужа и просто был воплощением всех ее жизненных неурядиц? Или это была элементарная кадровая ревность? Потому что бармена брал учредитель, которому Борюсик понравился, как профессионал: он оказался единственным, кто не проходил ее личный отбор. Но, скорее, ни то, ни другое и ни третье. Скорее, она просто была стервой, потому что доставалось от нее не только ему, а и девчонкам, обслуживавшим столы.

Ближе к четырем Борюсик оторвался в туалет, а, когда вернулся, заметил за ближайшим столом парня и девушку. Лица парня не видел – тот сидел к нему спиной, а вот девушку разглядел сразу. Что-то знакомое промелькнуло в ее образе и движениях. Очень захотелось почему-то, чтобы она обратила на него внимание. Показалось, что, если это произойдет, он узнает ее. Наверняка узнает. Где-то же пересекались, наверное. Только никак не мог вспомнить – где. И когда – при каких обстоятельствах.

Подошла Катя – красивая пышногрудая блондинка, розовощекая и в веснушках. Оперлась бюстом о стойку, наклонившись к нему. Из всех официанток она больше всех нравилась Борюсику. И она, похоже, неровно дышала в его сторону. Но вот как раз с ней у Борюсика ничего и не происходило. Не получалось. Так, как с остальными. С ней – так не мог. А по-другому не мог совсем. Стеснялся. Поэтому отношения складывались по давно известному принципу – и хочется, и колется, и мама не велит. Роль мамы в данном случае играла застенчивость Борюсика, которая проявлялась, почему-то, только в отношениях с Катей.

– Борюсик, сделай две «Маргариты», – она засмеялась, вопросительно глядя ему в глаза, – Там одной парочке жарко стало. Лето вспомнили.

Последнее время она почти всегда вот так вопросительно на него смотрела, будто ждала, что он, наконец, скажет то, что должен.

– Маковская! – подошла Элеонора Францевна, распространяя вокруг себя тяжелый парфюмерный шлейф табака, – У тебя клиенты за угловым столиком, а ты тут шуры-муры разводишь.

– Элеонора Францевна, –  парировала Катя, – я уже взяла у них заказ на две «Маргариты». Вот – жду.

– Да? – с ядовитой ухмылкой спросила та, глядя почему-то на Борюсика и всем своим видом показывая, что ей наплевать на то, как есть на самом деле.

– Да, Элеонора Францевна, – ответила Катя, как это делают девочки в младших классах, пытаясь убедить в чем-то подругу, не имея никаких аргументов, – Вы же видели – я только что подошла.

Мегера – так называли администратора официантки между собой – хмыкнула и, демонстративно процедив сквозь зубы «ладно», удалилась. А через пару секунд ушла и Катя – позвали клиенты.

Борюсик стал делать коктейли, постоянно поглядывая на заинтересовавшую его девушку. Что-то в ней было такое, что не оставляло его в покое. Что-то, что говорило о близких отношениях. «Может, когда по пьяне? – попытался рассуждать он, всматриваясь в лицо девушки, – Нет. Вряд ли. По ее поведению, не скажешь». Не ассоциировалась она с теми отвязанными вечеринками, которые обычно заканчивались пьяным вульгарным сексом.

Мгновенно осенило, что девушка почувствовала его пристальное внимание, что прямо сейчас она посмотрит на него. И он машинально отвел взгляд, отвернулся. Тут же осознал, что хотел совсем другого. Но повернуть голову в ту сторону не смог, словно стопор в позвоночнике возник. «Наверно, просто похожа на кого-то, – включились оправдывавшие такой промах сомнения, – Перепутал, скорей всего». В районе солнечного сплетения от того, что произошло, появился высасывавший энергию вакуум. Где-то глубоко внутри царило понимание, что опять струсил. Как всегда, когда то, что хотел сделать, расходилось по слабости душевной с тем, что делал. Откровение заставило устыдиться собственной слабости и хотя бы украдкой снова посмотреть на девушку. Память непроизвольно стала листать какие-то встречи, пытаясь отыскать ту самую, которая могла бы оправдать интуитивное озарение. И эта внутренняя работа, отключив – буквально на мгновение – бдительность подсознания, заставила пропустить ответный взгляд.

То, что произошло за этим, не вписывалось ни в какие рамки привычной для осознания действительности. Борюсик почувствовал, как душу из него, словно сорняк из почвы, безжалостно выдернули. Встряхнули. И с размаху шарахнули обземь. От взгляда девушки он испытал боль, пронзившую виски, словно их проткнули толстой вязальной спицей. После чего внутри все похолодело. И жизненная сила дала сбой. На секунду он потерял связь с миром. Перестал существовать. Перестал ощущать этот мир. Будто в бездну заглянул – с ее вселенским злом. С нечеловеческой ненавистью. Извращенной похотью. Насилием и бесчестием. И невыносимым страданием с его звериным оскалом смерти. Что-то отделилось от Борюсика и кануло в эту бездну, открывшуюся в глазах девушки. Отлетело в ее бездонную прорву частичкой его жизни. И почти тотчас же вернулось. Но уже с чувством вины, впитав ее в себя там – во мраке бесконечной боли: огромное и безжалостное чувство вины, из-за вселенских масштабов чудом помещавшееся в сердце.

– Борюсик, где мои «Маргариты»?

Он даже не заметил, как подошла Катя.  Но когда рядом зазвучал ее голос, чувство вины стало уходить. Физически ощутил, как слова ритмично дробят ее на части. И части, лишаясь связи друг с другом, распадаются и исчезают. Испаряются, теряясь в пространстве зала.

– Ты что – спишь на ходу? Минуту уже стоишь, как неприкаянный. Слава богу, Мегера не в зале, а то бы уже клевала тебя.

– Сейчас, Катя. Секундочку, – спохватился он, – Уже готово. А что? – посмотрел на нее, – Минуту, говоришь, стоял?

– Может чуть больше, – улыбнулась она – то ли вопросу, то ли тому, с каким выражением лица он был задан.

Когда ставил стаканы на стойку, с опаской, но все же посмотрел в ту сторону, где сидела девушка. Не мог не посмотреть, отреагировав на голос парня.

– Что с тобой, Настюша? – услышал.

– Ничего… просто задумалась, – ответила девушка.

Катя отнесла заказ и снова оказалась возле стойки. Воспользовалась отсутствием администратора.

– Смотри-ка! – сказала, подойдя, – Как он над ней трясется. Любит, по ходу, – будто упрекая Борюсика, констатировала она. И добавила, с вызовом посмотрев на него, – Даже зависть берет.

Когда Борюсик взглянул на парня, тот уже сидел прямо и что-то тихо говорил. Он слышал голос, но разобрать, о чем идет речь, не мог. Увидел, как девушка потянулась к парню, как взяла его руку и приложила к своей щеке. Перевел взгляд на Катю – как реагирует.  «Даже о работе забыла, бедняжка» – то ли поддел, то ли пожалел ее. Сам даже не понял. По привычке поискал глазами администратора.

– Катя?

Она вздрогнула, и посмотрела на него затуманившимся взором.

– Что?

– Ты часом не уснула? Смотри, нарвешься на неприятности. Вон клиент за твоим столиком.

– Ой, блин! Точно, – она взяла меню и пошла в зал.

Странная пара пробыла в кафе недолго. Они быстро выпили свой кофе и ушли, оставив Борюсика в тяжелых размышлениях, обещавших перемены. Он так чувствовал. И вряд ли кто-то смог бы сейчас убедить его в обратном.

14.

Только Андрей поговорил с Настей, как увидел улыбавшегося, спешившего ему навстречу Павла.

– Привет, Андрюха! С приездом…

– Привет, Паша. Спасибо, что встретил.

– Да, ладно тебе.

Они обнялись, хлопая друг друга по плечам.

– Ну? Как добрался? – Павел посмотрел на него, словно хотел рассмотреть что-то, чего не видел раньше.

– Да нормально, – усмехнулся Андрей, – Что? Изменился?

– Да не то чтобы очень. Но возмужал… возмужал, – он засмеялся, – Солиднее как-то стал, что ли?

– Ты что имеешь в виду? – возмутился шутливо Андрей, хлопнув его легонько по животу, – А сам-то? Вон… уже и мамончик наел.

– Завидуешь? – засмеялся Павел, – Женись, и у тебя такой будет.

– Да-а… – Андрей вдруг вспомнил, зачем приехал. И это, видимо, отразилось на его лице, потому что Павел взглянул на него с каким-то любопытством.

– Ну, колись уже. Что у тебя случилось? Раны зализывать ко мне прилетел?

– Да ну, скажешь тоже, – Андрей усмехнулся, – На тебя приехал посмотреть – узнать: может, Женька тебя обижает?

Они переглянулись и снова рассмеялись.

– Все нормально у нас, – голос Павла выражал довольство, – Единственное, что омрачает жизнь… Женьку, конечно, в первую очередь… ну и меня в какой-то степени, – добавил он, – забеременеть не можем. По мне-то… я бы и не торопился. А вот она… сам понимаешь, нервничает.

– Да-а. Незадача, – посочувствовал Андрей, – Обращались куда?

– Да, куда только не обращались, – отмахнулся Павел, – Везде одно и то же.

Они спустились вниз – в цокольный этаж. Прошли длинными широкими коридорами подземного перехода под привокзальной площадью и стали подниматься наверх.

– Ну, а у тебя как дела? Как карьера? – продолжил Павел после паузы.

– Карьера? – усмехнулся Андрей, – Повышение мне не грозит. Завотделом психологической разгрузки – это потолок на заводе по моей специальности.

– Ну, вот. Почти дошли, – сообщил Павел, когда они поднялись наверх, – Немного осталось.

Андрей оглянулся по сторонам. Подсветка домов, реклама и фонари с обеих сторон ярко освещали улицу, примыкавшую к еще более яркому аквариуму вокзала. Вспомнился фрагмент из какой-то телепередачи о животных.

– Смотри! Точно муравейник в разрезе, – улыбнулся он пришедшей мысли.

– Ты о чем? – повернулся, шедший впереди Павел.

– Да о вокзале.

В освещенном изнутри пространстве здания – с этого расстояния – люди напоминали муравьев. Они сновали туда-сюда, вверх-вниз, и казалось, делали это совершенно бездумно, хаотично передвигаясь по этажам и лестницам.

Всю дорогу, пока ехали к дому, они сумбурно говорили, перескакивая от темы к теме. Иногда ассоциативно перемежали разговор анекдотами. Хохотали. Что-то вспоминали из общего прошлого. Короткого, но яркого. Такого же яркого, как сама Одесса, где познакомились и подружились. Как солнце, лившее свой свет на воды Черного моря. Как блики его, отраженные бризом, или как песчаный пляж и отливавшие загаром пленительные тела улыбавшихся им девчонок. Что уже говорить о вечерах в «Аркадии» – под гром музыки и море света причудливой иллюминации? Или о походах на ночную Дерибасовскую? А еще были прогулки под шепот волн по берегу. Под луной. Ночные купания. И бесовские ночи в гостиничном номере.

– Андрюха? – машина остановилась у перехода, перед светофором, загоревшимся красным глазом, – А ты не забыл еще Полину? – Павел посмотрел на него, словно изучал.

– Еще бы? – Андрей взглянул на друга, понимая, что вопрос задан неспроста, – Ну? – улыбнулся, – В чем подвох?

– Да просто… она не замужем, – Павел включил передачу, – Свободна, как ветер… и у нас бывает. Не то чтобы часто, но периодически заходит.

– Ну и? – Андрей снова взглянул на него, – Паш, ты что – сватаешь ее мне?

– Да жалко бабу. Она как придет, так обязательно о тебе спросит.

– Жалко? – Андрей усмехнулся весело, – А меня тебе не жалко?

– Андрюх, не передергивай. Ты же понял, о чем я.

– Да понял, конечно. Не-ет, Пашка. Это не мое. Мне с ней хорошо было, не скрою. Но было и было. Тем более, те две недели пошли в зачет обоим.

– И все? – шутливо переспросил Павел, но в его голосе Андрей уловил подоплеку сомнения. И это его развеселило.

– А что ты еще хотел? Надеюсь, ты не пригласил ее сегодня?

– Да ну тебя, Андрюха. Лучше б я не говорил тебе ничего.

– Забей, Паш. Меня сейчас… – он вздохнул, – только одна женщина интересует. Ее зовут Настя. И она живет здесь – в вашем городе. Ты спрашивал, чего я приехал? Я приехал объясниться с ней. Вот так-то, братан. Теперь ты знаешь о цели моего визита. Извини, что не посвятил сразу.

Павел несколько секунд молчал, словно ждал продолжения – таким неожиданным оказалось для него признание друга на фоне того, что он предлагал сам.

– Ну… ты даешь, Андрюха. Чувствуется – крепко тебя зацепило. Так, может, тебя уже можно поздравить?

– Не с чем, Паша. Надеюсь – пока не с чем. Мы на эту тему с ней еще не разговаривали.

– Не разговаривали? – удивился Павел, – Так ты еще не спал с ней? – догадался он.

Вопрос прозвучал просто – без обиняков. А потому и не вызвал в душе Андрея противоречий.

– Не то чтобы не спал, Паша, даже не общался толком. Ее мать – подруга моей. И мы недавно – когда ехали в Питер – заезжали к ним в гости. Вот так и познакомились.

– Ты был здесь и не позвонил?

– Да не стал тебя беспокоить. Мы приехали и уехали.

– Да-а! Задачка у тебя… – он почесал затылок, – Если бы переспал… то как-то более-менее ясно было бы.

Павел явно недоумевал, и, похоже, порывался что-то уточнить еще, но, почему-то не решился – передумал. А Андрей оставил все, как есть: мусолить эту тему ему не хотелось – слишком серьезной она для него была. Наконец, когда уже остановились, припарковавшись у подъезда, Павел выключил зажигание и, повернувшись к нему, спросил:

– Андрюха, а как ты собираешься объясняться? Сначала же, наверное, переспать надо… ну, проверить – типа, твое, не твое? А вдруг это не то? – он помолчал пару секунд и, не услышав согласия, засомневался, – Или что? Сразу замуж?

Прозвучало это, как вторжение в личное пространство, оскорбившее женщину, которую он любил, и на которую, ему предлагали заявить права, словно тавро на корову поставить. Ситуация совсем не соответствовала его возвышенным чувствам. И организм отреагировал на нее резким эмоциональным всплеском. Андрей вдруг почему-то разозлился на себя. За то, что разоткровенничался. За то, что не заказал гостиницу, а решил перекантоваться у товарища и потому попал в эту дурацкую по сути и, наверное, смешную со стороны ситуацию.

– Не знаю, что и сказать тебе, – усмехнулся, – Вот поэтому и надо мне с Настей объясниться. А это значит – поговорить, Паша, – надавил он на слово «поговорить».

– Ну, так бы и сказал сразу. А то я подумал, что ты с бухты-барахты жениться собрался.

– Слушай, Паш… – перебил его Андрей, – А давай наше застолье перенесем на завтра? Сегодня поздно уже… да и не хотелось бы с похмелья…

– Да ты что, Андрюха? – сразу возмутился тот, – Женька же там уже поляну накрыла.

– Ну, и прекрасно! По бокалу вина… красного… у меня в сумке лежит. Ужинаем. И спать. Думаю, что и Женьке твоей в кайф будет, что мы с тобой вискаря не надеремся. А завтра наверстаем! Ну, что? Лады?

– Ну, Андрюха! Обломал, так обломал, – он, хоть и говорил все в шутливом тоне, но, чувствовалось, был возмущен.

15.

Странное состояние возникло почти сразу же после того, как Настя обнаружила, что сегодня «пятница тринадцатое». С этим состоянием она провела остаток вечера, с ним и засыпала.

При вхождении в сон никак не могла преодолеть сумеречную зону. Как ни старалась. Какие только приемы не использовала. Провоцировала дыхание и сводила привычным движением зрительные оси с закрытыми глазами. Расслабляла по возможности все группы мышц и убирала из сознания вербальное мышление. Все не впрок. Странное по своей сути внутреннее тремоло, какой-то непонятной силой выталкивало ее из переходного состояния. Используя все до сих пор работавшие техники, она будто ныряла в него. Но тут же возвращалась назад. Снова ныряла. И снова возвращалась. То звук с улицы пробивал вязкий туман завесы. То из кухни раздавался хоть и приглушенный, но в тишине четкий шум воды. То щелчок язычка в замке двери оглушительно выстреливал вслед уходившему сознанию. Наконец, ей это надоело, и она решила отпустить проблему. Открыла глаза и стала смотреть в спинку дивана. Поверхность, чуть проглядывая абстрактным рисунком, нечетко проступала в полумраке комнаты. А когда Настя пыталась всматриваться, чтобы четче увидеть изображение, оно обволакивалось в центре зеленовато-желтым слегка пульсирующим пятном. Периферия же при этом начинала исчезать. Появилось знакомое покалывание в мышцах, перекликавшееся с тиканьем настенных часов. Мышцы стали неметь и растворяться в бесчувственности. «Как тогда», – пришла мысль. Но, ни испуга, ни даже легкого страха не возникло. Только любопытство. Одно всеобъемлющее любопытство – что же дальше?

Она услышала щелчок и будто провалилась, ощутив подобие свободного падения – когда летишь вниз, как на качелях, переставая ощущать гравитационную мощь планеты. Но в то же время Насте показалось, что она летит не вниз – вверх. И от этого потерялась привычная в пространстве точка опоры – Земля. Эта абсурдная ситуация стала расширяться, вызывая удивление. «Разве так бывает?» Вопрос возник, сжав разраставшуюся беспредельность до размеров исчезновения. И исчез, когда движение замедлилось. И Настя, преодолев остатки гравитации, поплыла в невесомости по воле какой-то невероятной силы, втягивавшей ее в пугающую неизвестность.

Потом все замерло. В полной темноте и тишине она почувствовала себя маленькой светящейся точкой, висевшей в безбрежной пустоте. И только внутри росло напряжение, собираясь в потенцию невероятной силы, чтобы в любой миг разорвать ее на мельчайшие осколки света и ими эту пустоту заполнить.

Но ничего подобного не произошло. Напряжение, теряя силу, стало трансформироваться, сдвинув, наконец, ее с места. На этот раз ощущения оказались другими. Движение проявилось пульсациями. И эти пульсации как будто градуировали невидимое пространство, растягивая его временными промежутками. Описать в мыслях то, что переживала душа, потеряв точку опоры, Настя, даже если бы захотела, не смогла. Движение то ускорялось, то, замедляясь, останавливалось, чтобы снова и снова повторяться. И это ее отвлекало – не давало анализировать происходившее.

И вдруг все мгновенно прекратилось. Только тишина. Полная темнота. И обездвиженность. Словно жизнь прекратилась. Как будто исчезло и пространство, и время. Казалось, они существовали. Но находились в состоянии неопределенности, какой-то запредельной непроницаемости. Словно прятались за невидимой преградой.

Потом сквозь эту плотную завесу стали проступать звуки. Сначала тонкие – зудящие и вибрирующие – они, расширившись сами в себе и потеряв при этом силу, пропали. Потом появились снова. Начали сплетаться и усиливаться – трансформироваться в гул. Стали возникать и исчезать туманные проблески света, привычными уже пульсациями проникая в сознание. И все это проявилось в ощущениях возникновения телесности. Правда, не совсем комфортной – непривычной, как тогда – в кафе. Последовало неожиданное откровение, что именно так происходит воссоединение божественного и животного начал в человеке – духовного и телесного. Словно само пространство принесло эту мысль, пронизывая всю внутреннюю суть Насти вибрировавшими в ней волнами. Одновременно с этим пришло понимание, что она и не Настя вовсе, а нечто иное. Бесконечно огромное и бесконечно малое. Потенция всего, что может быть сотворено. Это понимание, распространившись безмерно и заполонив собой, казалось, всю бескрайнюю Вселенную, превратилось в нее саму и стало втягивать в себя сознание. «Странно! – пронзила мысль, – Я – растворяюсь, – показалось, что это и есть конец жизни. Конец всего, что было обещано, но так и не случилось, – Нет! – возмутилась Настя, – Я не хочу так! Это не справедливо!» И, словно по волшебству, почти мгновенно снова ощутила возникновение телесности. Снова почувствовала дискомфорт. И неприятную влажность, словно в одежду облекалась – сырую и холодную.

Но неприятное ощущение продлилось недолго. Жизнь возвращалась. Она претендовала на динамическое равновесие – на ту стабильность, фундаментом которой была косность скелета вместе с мышцами, пронизанными периферической нервной системой. Потому что сознание само по себе – вне точки опоры, этой самой косности – лишено было прелести конечности бытия. А, значит, и самой жизни, которая без физического тела теряла привычный смысл. Вспышка света в глазах, сузив до предела зрачки – ослепив их, на мгновение нейтрализовала реальность. Величие и ужас многотысячного гула голосов, доносившихся откуда-то снизу, дал представление о большом скоплении народа. Действительность, трансформировавшись странным образом, вернулась в полном объеме чувств, навалилась страхом, крывшемся в непонимании того, что происходит там – впереди, в этом отвратительном, еще не проявившемся в полной мере рокоте толпы. Наконец, зрение начало проясняться – приходить в норму, поражая Настю размахом представшего перед ней величественного действа. Солнечные лучи раннего утра еще только-только набирали силу, уходя из оранжевой части спектра. Лучи весело играли бликами на видимой отсюда – с возвышения, где находилась она – полосе лазурной воды у берега, раскаленным металлом отражались в маленьких и больших непривычной конфигурации окошках ближних и дальних домов. А прямо перед ней простиралось пространство городского центра. С площадью. С улочками, вливавшимися в нее, словно высохшие русла глубоких, но узких речушек в бывшее когда-то на этом месте озеро. Это пространство шевелилось, заполненное до отказа толпой, облаченной в различные по фасонам и цветам странные на вид костюмы и платья, которые выдавали их имущественный статус. Здесь были и богато, и просто хорошо одетые люди, среди которых крутились и оборванцы в лохмотьях. Люди, пришедшие посмотреть на страшное, как чувствовала Настя, зрелище, не помещались в пределах неровного  круга площади, а потому толпились еще и в примыкавших к нему узких каменных каньонах улиц, вымощенных светло-серым булыжником. Почти посредине, но ближе к тому месту, где она восседала с кучкой хорошо, но также странно одетых людей, выделялось сколоченное из досок посеревшее от времени сооружение в виде высокого, в человеческий рост помоста. На нем возвышались три столба с Г-образными в упорах перекладинами, на концах которых болтались веревки с петлями. «Эшафот! – сообразила Настя, догадываясь о том, что ей предстояло увидеть,  – Где я?» Она стала всматриваться, чтобы как-то сориентироваться в незнакомом пространстве.

У основания сооружения двигались туда-сюда люди в одинаковых одеждах и головных уборах, реагируя на окрики других – одетых несколько иначе. «Солдаты! – догадалась, – А тот, что в темном головном уборе и ярком, как у попугая, мундире, скорее всего, самый главный. Может, он… – она не нашла подходящего слова, – А, может…» И вдруг почувствовала неуместность своих мелких, пустых размышлений. Поняла, что знает распорядителя казни. Стало стыдно за праздное, только что одолевавшее ее любопытство, когда вот сейчас, прямо здесь будут кого-то лишать жизни – пусть даже и заговорщиков. «А что я могла сделать? Разве я могла противоречить Якову? – поймала себя на мысли, удивляясь появившейся в сознании двойственности и тому, о чем начала размышлять. Она была за то, чтобы изменников лишили всех привилегий и предали забвению, сослав к западным рубежам королевства. «Там – в предгорье – они бы тихо и бесславно закончили свои дни: в тех местах много разбойников и на них списать нападение ничего не стоило бы. И все это прошло бы без последствий для короля и потрясений для государства. Слишком много сочувствующих сейчас среди знати, чтобы через осознание жертвы возвысить восставших – сделать их героями. А теперь будет резонанс, – в душе появилась показавшаяся привычной досада, – Как он не понимает этого из-за своей мстительности? Теперь противников власти короля станет еще больше».

Удивление нарастало. Настя снова почувствовала себя собой: «Кто я такая? Почему рассуждаю так?» Любопытство усилилось, и она слегка повернула голову влево. Ближайшие лица, почтительно опускавшие глаза, когда их взгляды пересекались, дали ей возможность увидеть окружение. Платья дам и мужчин – скорее всего, придворных – блистали великолепием красок на тканях, соперничавших с изысканными драгоценными украшениями. Она перевела взгляд направо. В кресле с более высокой спинкой, в пол оборота повернув к ней лицо, неподвижно сидел человек, напоминавший очертаниями надлобья и носа кого-то очень знакомого. Он был облачен в темно-зеленое с разводами платье и такой же, похожий на женский, головной убор – с огромным пером. По обеим сторонам подшитого с внутренней стороны белым шелком воротника стекала толстая золотая цепь, заканчиваясь внизу геральдическим знаком. Если бы не рыжие тонкие усики, спускавшиеся концами к такой же тонкой клинышком бородке и темные, наполненные гневным безумством глаза,  можно было бы сказать, что это Максим. «Как же они похожи! – отозвалось в душе, и, словно вдогонку, пришло понимание, что перед ней король. Неожиданно для себя она почтительно склонила голову, – Значит я – королева?» Она поймала себя на мысли, что теперь уже ничему не удивляется. А еще возникло и никуда не исчезало осознание, что она и не Настя вовсе. Она – Мария. В совсем недавнем прошлом принцесса французского престола, ставшая разменной монетой в государственных делах отца. Потом до нее стало доходить, что она – и та, и другая. А еще и третья – некий синтез себя настоящей, той, в ком была сейчас, и той, с чьей позиции пыталась наблюдать за происходившими событиями. То есть с позиции Насти.

Толпа загудела сильнее, кровожадно предвкушая восторг зрелища. На краю площади – со стороны выходившего к ней острым углом здания с башенками – появилась высокая, напоминавшая клетку повозка, заставляя наседавших с обеих сторон людей шарахаться в стороны, чтобы не оказаться под тяжелыми копытами лошадей.

Когда странное сооружение, проплыв над головами оставшееся расстояние, подобралось почти к самому эшафоту, солдаты, стали отодвигать от него толпу. Пока одни сдерживали разъяренных оборванцев, слишком близко подобравшихся к повозке, направо и налево раздавая зуботычины, другие тащили осужденных к ступеням возвышения. Толпа, взведенная, словно пружина, долгим ожиданием, разбавленным вином из соседних кабачков, в изобилии процветавших вокруг площади, уже начинала бесноваться, выкрикивая непотребные ругательства и страшные по своей бесчеловечности проклятия.

Обреченных на казнь было трое. Со связанными сзади руками они по очереди с трудом забирались на возвышение по крутым ступеням узкой лестницы. Солдаты – те, что были внизу, бесцеремонно и даже жестоко подгоняли их, нанося беспорядочные удары по ногам и спинам бедолаг. А те, что находились наверху, подхватывали их, втаскивали на эшафот и, подталкивая, направляли к столбам. В широких и местами рваных, бывших когда-то белыми, перепачканных кровью рубахах и узких, со следами тюремной грязи, темных панталонах они смотрелись жалко. Их босые ноги, обнаженная часть рук и лица во многих местах темнели засохшей коричневой коркой, что говорило о бесчеловечных пытках, которые могли сломить любого, какими бы идеями тот не был одержим. Настя обратила внимание на того, которого последним выволокли на помост. Показалось, что где-то уже видела его. Длинные огненно-рыжие космы. Засаленные и нечесаные. Блинообразная неприятная физиономия. Их взгляды пересеклись, и все сомнения сразу исчезли. Ненависть и ужас, делавшие темные глаза этого человека еще темнее, пронзили ее душу насквозь, заставили отвернуться. Она посмотрела на короля, невозмутимо и величаво созерцавшего театрализованное действо. Словно каменный истукан, сидя на отведенном ему высоком и почетном месте, он молчаливо выполнял отведенную ему судьбой миссию – карать и миловать по своему или, что одно и то же, божественному усмотрению.

Толпа, только что немного притихшая, вновь активизировалась, выказывая свое восторженное отношение к происходившему. Повернув голову, Настя увидела, как палач перешел ко второму приговоренному, набросил ему на шею петлю и затянул ее до предела. Потом он чинно проследовал к последнему – рыжему осужденному, и проделал ту же бесхитростную операцию. Насте вдруг показалось, что взгляды всей площади вдруг обратились на нее. Понимала – смотрят на короля, ожидая его решения. Его знака. Но понимала также, что и на нее. Знала от приближенных дам: во дворце ходят слухи, что решение Якова – казнить заговорщиков – исходит от королевы. От нее – дочери французского монарха, которая привезла с собой не только сто пятьдесят тысяч ливров приданого, но и свое умение незаметно влиять на решения короля. Она посмотрела на него как раз в тот момент, когда он сделал палачу и его помощникам еле заметный знак – тыльной стороной ладони, словно дирижер, показывавший оркестранту о начале его партии. Площадь разом выдохнула воздух. Но после короткой паузы взревела. И пока осуществлялась расправа – пока те, которых призвали к ответу, дергались в конвульсиях на крепких корабельных канатах, толпа неистово бесновалась. Она победно захлебывалась восторгом звериного инстинкта. И только им – этим инстинктом – самым сейчас важным для нее – выражала свое первобытное отношение ко всему. И к действу, которое шокировало сознание. И к жертвам королевской воли, переставшим, наконец, корчиться в предсмертных судорогах. А заодно и к власть предержащим – этой волей обличенным.

Настя, не сдержавшись, отвела взгляд в сторону видневшейся вдали разделительной полосы, белой пеной прочертившей границу между желтым  побережьем и лазурным морем. Пришло понимание, что вот сейчас – только что – она получила ответ на мучивший ее вопрос. Цвета вдруг начали меркнуть, заполняясь по всему окоему черными точками. В них стал вязнуть и превращаться в шум прибоя, рокот толпы. На смену неприятным, возбуждавшим низменную природу чувствам, пришло умиротворение. Как будто и чувства были поглощены этими заполнявшими все и вся черными точками. Наконец, свет и звуки исчезли абсолютно. И снова сознание оказалось как бы на грани жизни и смерти – полная темнота, тишина и обездвиженность. Настя сразу даже не поняла, что ощущает легкое покалывание в мышцах. Ощущение собственного тела возвращалось. Полумрак комнаты и размытый рисунок ткани перед глазами стали проявляться вместе с  возвращавшимся из небытия тиканьем настенных часов.

Она еще долго лежала, не шевелясь – приходя в себя. Потом посмотрела на часы. В полумраке комнаты, освещенной светом уличных фонарей, разглядела стрелки будильника, стоявшего у изголовья – на компьютерном столе. Почти без четверти семь. Встала и подошла к окну. Бывшее черным, когда ложилась, небо все еще оставалось черным, но на востоке начинало синеть. Восток и запад, по сравнению с вечером, поменялись местами. На востоке, над верхушкой длинного дома уже возникало начало преображения. Конец спектра – густой сиреневый цвет – плавно исчезал в его новом начале – зарождавшемся красном. И это о чем-то напомнило. Правда, образ в сознании сразу не сложился. Но через какие-то несколько секунд чувства уже вспыхнули восторгом. «Уроборос! – обрадовалась Настя, поймав, наконец, ассоциацию, – Конец прежнего и начало нового цикла. Голова змеи, которая словно бы заглатывает собственный хвост».

Большая Медведица за ночь переместилась с северо-запада на северо-восток и уткнула ручку ковша в крышу соседнего дома, наклонив его под сорок пять градусов к поверхности земли. Она словно зацепилась последней звездой за антенный провод, протянувшийся туда от двенадцатиэтажки напротив. Спонтанно сработала мысль. Настя подумала, что если бы в ковше что-то было, оно бы уже почти все вылилось. Мысль насмешила, опровергнув себя пониманием невозможности и абсурдности подобного. Пришло ощущение масштаба того, о чем подумала. Стало вдруг так жалко себя, такую маленькую и такую беззащитную перед произволом Вселенной, почему-то выбравшей именно ее для чего-то такого, что не поддавалось никакому осмыслению. Звезда, только что висевшая почти прямо над выступавшей вентиляционной шахтой соседнего здания, за какие-то пятнадцать минут отодвинулась от нее – на две-три ее толщины. Земля неукоснительно продолжала вращаться, выполняя свою космическую миссию. И, увлажняя глаза избытком высоких чувств, сознание Насти, только что испытавшей свою ничтожность, стало заполняться сверхсознанием ее истинного «я» во всем своем великолепии трансцендентного единства со всем сущим.

16.

На следующий день, когда она собиралась в университет, позвонил Максим. Говорили недолго. Он справился, в связи со вчерашними событиями в кафе, как она себя чувствует. И, услышав положительный ответ, предложил встретиться. А она сообщила ему, что приехал дальний родственник и ей нужно уделить ему внимание – уже пообещала.

– Так что, Настюша? Я сегодня увижу тебя?

– Не знаю, Маким, как все сложится, – она поймала себя на мысли, что опять не может преодолеть стеснение – назвать его ласково, – Я тебе позвоню.

– Это он? – улыбнулась мама, когда Настя, закончив, положила телефон в рюкзачок.

– Мама! – возмутилась та, пытаясь таким образом избежать дальнейшего разговора.

– Ну ладно, ладно, – мама засмеялась, – Какая сердитая. Как хоть зовут его?

– Максим, – Настя посмотрела на мать, – И все, мама. Придет время, я все тебе расскажу. А пока не пытай меня. А! Кстати! – услужливое сознание подбросило тему, – Я тебе говорила вчера – Андрей звонил. У него, оказывается, здесь друг есть. Познакомились когда-то в Одессе. Так он у него сейчас.

– А почему не у нас остановился? – простодушно поинтересовалась мама.

– Я же тебе говорю – приехал к другу, – Настя села за стол, подвинула поближе тарелку с бутербродами и чашку.

– Ну, хоть бы зашел – не чужие ведь, – продолжила мама, словно обидевшись, – И Светка не позвонила.

– А чего звонить, если он на день-другой?

– Ну… мало ли что? Может, мальчику помощь нужна?

– Мама, я тебя умоляю, – улыбнулась Настя, перестав жевать, – Мальчика мне нашла.

– Для тебя не мальчик, – парировала мать, – а для меня мальчик.

– Ну, все. Я побежала – опаздываю, – Настя поднялась, дожевывая на ходу, – Спасибо, мамочка… не убираю, – то ли спросила, то ли констатировала она, посмотрев на нее.

– Иди уже. Уберу. Мне сегодня попозже, – сказала мама, имея в виду работу.

Настя быстренько накинула куртку и обулась.

– Пока, – выглянула из прихожей, – Я пошла.

– Будь хорошей девочкой, – улыбнулась мама, выказав свое неизменное на протяжении лет напутствие, звучавшее теперь, вроде бы, и в шутку, но имевшее для обеих великий смысл. Это был оберег, без которого ни одна, ни другая не представляли расставания. Оберег, сохранявший связь матери и ребенка, пусть даже и взрослого.

Время, как всегда, когда чего-то ждешь, тянулось долго. Может, еще и потому, что сегодня все пары – лекции. Притом у тех преподавателей, которые, монотонно излагая материал в течение многих лет, потеряли к предмету интерес. А, может, и не имели его никогда, занимаясь не своим делом. Когда, наконец, занятия закончились, Настя набрала Андрея. Договорились встретиться у ворот детского парка – он предложил.

– Я знаю классное кафе рядом, – сказал, – Мы с другом прошлый раз были там. Мне понравилось.

– Когда? – переспросила Настя, вспомнив свой туда визит.

– Да вечером как-то, – не понял ее вопроса Андрей, – А что?

– Вот тебе на – совпаденьице, – удивилась она, – А мы как раз там были вчера днем… – она запнулась, будто случайно выболтала тайну, не предназначенную для ушей постороннего человека.

– Ну и как тебе? – поинтересовался Андрей, – Понравилось?

– Уютненько там… только… – память напомнила о том, что, даже хотел бы забыть, вряд ли бы получилось.

– Что только? – насторожился Андрей.

– Да нет, ничего, – оправилась от пришедшего впечатления Настя. Она засмеялась, уловив в голосе Андрея недоумение, – Пойдет.

– Ну, тогда что – до встречи? – уточнил он.

– Да. Хорошо.

Насте вдруг снова захотелось оказаться там: после того, что узнала сегодняшней ночью. Захотелось оказаться за тем столиком – в пяти шагах от барной стойки. Захотелось увидеть человека, чей взгляд спровоцировал неизгладимое в памяти видение. Человека, к которому сейчас, во время разговора с Андреем, появилось противоречивое чувство – смесь какой-то ностальгической привязанности, замешанной на жгучей ненависти, и странного любопытства. Она снова хотела посмотреть ему в глаза. Как будто, знала, или догадывалась, что при этом окончательно обретет смысл происходившей в ней периодически трансформации сознания. «Что со мной происходит? – вертелось в голове, – Это нормально или нет? Интересно, а у других… Может, тоже так? Просто никто об этом не говорит вслух?» Настя спустилась по лестнице вниз – в вестибюль первого этажа, и вышла на улицу. «А, может, я больна? Душевно… – пришла мысль, от которой внутри все сжалось, – Но ведь я предполагаю это. А, значит, я адекватно оцениваю ситуацию. Не-ет, здесь что-то другое. Я, скорее, готова поверить в метемпсихоз – в реинкарнацию души, чем в собственное сумасшествие. Сейчас это как раз приемлемое объяснение. Тем более, после всего…»

Вибрация телефона, остававшегося после разговора с Андреем в руке, заставила вздрогнуть. Посмотрела на дисплей – «Максим».

– Але?

– Настюша, ну как? Встретилась?

– Нет еще. Только созвонились – договорились встретиться.

– О-о, это, наверное, надолго?

В его голосе прозвучало нетерпение, и она поняла – скучает.

– Максик, милый! – ее нежность, наконец, выплеснулась наружу. Многократно повторенная в мыслях, уменьшительно-ласкательная форма, наконец, получила свое право быть озвученной, – Ну как я тебе скажу – надолго или нет?

Получилось машинально – она даже не успела сообразить, что назвала его так. Поняла лишь, когда пауза после ее реплики затянулась чуть дольше, чем того требовал разговор. Видимо, это оказалось для Максима шоком – привык из ее уст слышать полное имя.

– Максим, – восстановила она статус-кво, – Я тебе сразу же позвоню. А лучше… – ей стало жаль его чувств, – не жди. Завтра весь день будет наш – обещаю.

17.

Андрей еще раз перезвонил – минут за пять до назначенного времени. Поинтересовался – далеко ли она.

– Я рядом – почти прошла мост, сейчас буду поворачивать. А я уже тебя вижу! – она помахала рукой.

– И я тебя уже.

– Я… – Настя не дала ему договорить, – извини, перебила. Что ты хотел сказать?

– Хотел сказать, что видеть тебя – для меня огромное удовольствие, – он засмеялся, – Ну ладно – конец связи.

Андрей стоял с букетом красных, с бордовым оттенком роз. Настя машинально пересчитала – семь. «Мое любимое число. Я, кажется, говорила ему об этом. А, может, нет? Не помню, – она вдруг осознала нелепость своих рассуждений в этот момент, – Говорила, не говорила – какая разница». Главное – ей стало до слез приятно его внимание. В груди появилось уже подзабытое за время разлуки чувство единства с этим человеком, возникшее, когда, казалось, этого просто не могло быть – она тогда переживала первую встречу с Максимом, ощущая запредельную связь с ним. Но при появлении Андрея поняла – эта связь не единственная. А когда он в видении предстал спасающим ее монахом, в душе и вовсе наступил полный раздрай. Настя даже испугалась в первый момент происходившего в ней осмысления. Ведь Андрей – родственник. А это – кровосмешение. Но, поразмыслив тщательно, успокоилась – все, что знала о таких связях, говорило, что это родство – вовсе и не родство даже. Тогда и поняла – эти два человека настолько близки ей, что впору разорваться на части, потому что она совершенно не готова сделать выбор. И успокоилась: только судьба сможет разрешить ее терзания. И это сработало – Андрей сразу уехал, и чувства к нему на фоне встречи с Максимом перешли в латентное состояние. Они были. Постоянно сопровождали ее. Но близость Максима, его любовь, то ли компенсировали их, то ли создавали некий синтез – обман единства, где двое мужчин были как бы одним.

– Это тебе, – протянул Андрей цветы, когда она спустилась к нему, и, наклонившись, чмокнул ее в щеку.

От неожиданности, от внезапно нахлынувших эмоций Настя замерла на секунду. Контакт, который казался таким естественным, вдруг – от аромата, исходившего от Андрея, оживил воспоминания, зародив в душе бурю. И в ней, словно  в миксере, стали смешиваться две крайности. Одна – модель поведения, навязанная рамками социума. И другая – та, что выходит за пределы этих рамок. Особенно тогда, когда вопрос касается отношений мужчины и женщины. Когда высшая форма чувств – любовь к ближнему – пересекается со слепой мощью  сексуального влечения. Когда эти две крайности начинают пульсировать в сознании, выталкивая его из лона эгоистичного представления о миропорядке.

– Спасибо, Андрюша. Мне так приятно твое внимание – ты даже не представляешь себе, – Настя поднесла букет к лицу и втянула носом воздух. Мысль,  возвращая двойственность запоздавшим пониманием, поразила: а ведь она любит его. Сознание со своей извечной логикой тут же попыталось провести сравнительный анализ. И, конечно же, ни к чему не пришло. Заблудилось в трех соснах, оставив чувства в неведении – кого же больше. Настя даже пропустила то, что Андрей говорил, – Извини, Андрюша, отвлеклась на красоту. Что ты сказал?

– Я спросил – есть хочешь? Ты же не из дому.

– Да. Пожалуй. Съела бы чего-нибудь.

Настя отметила про себя, что с Андреем ей легко. Абсолютно никакого стеснения. Не так, как вчера с Максимом. Легко и просто. Как с братом. «Почему вчера? – подумала, – Всегда».

– Ну… тогда вперед, – скомандовал Андрей, предложив движением взять его под руку, – Будем надеяться, это заведение не разочарует нас сегодня.

– Да, – засмеялась Настя, оценив игру его жестов и мимики, – Будем надеяться.

До кафе – каких-нибудь пятьдесят метров. И никакого времени такое расстояние не потребовало. Когда подошли к крыльцу, и Андрей высвободил руку, Настя даже пожалела, что так близко, настолько было приятно вот так с ним идти. Они поднялись по ступенькам и вошли внутрь.

Столик, о котором думала, был свободен.

– Ну? Где наше место? – он посмотрел на нее.

– Андрюша, пойдем туда, – кивнула она в сторону намеченной цели.

Сразу же подошла официантка, которая обслуживала их с Максимом.

– Давайте цветы, девушка. Я их поставлю в вазу, – добавила она, уловив замешательство Насти.

Андрей помог ей снять куртку. Повесил на вешалку. Снял пальто и водрузил туда же, поменяв местами. Вернулась официантка с вазой в одной руке и книжечками меню в другой.

– Спасибо… Катя, – Андрей высмотрел ее имя на бейдже, – Очень любезно с вашей стороны.

Катя довольно заулыбалась, видимо предвкушая чаевые. А, может, слова такого элегантного во всех отношениях мужчины и были уже этими чаевыми? Настя даже испытала гордость за своего спутника, или за то, что была с ним.

За едой говорили обо всем и ни о чем. О Киеве. О родителях. О друге, которого Андрей якобы приехал навестить: Настя уже понимала: не его – ее. Но почему-то сейчас это не отягощало. На сердце было легко и спокойно. Она часто смеялась: Андрей умел смотреть на жизнь с легким юмором – без цинизма. И мог красиво это передать. Она совсем забыла с ним о бармене: несколько раз, правда, замечала его присутствие, но в эти моменты тот был занят и в ее сторону не смотрел. В какой-то момент, когда с головой ушла в общение с Андреем, почувствовала чье-то пристальное внимание. И, прежде чем успела подумать о чем-либо, подняла глаза.

Шок оказался сильным, но все же слабее того, что произошел накануне. За то мгновение, пока бармен не опустил взгляд, почувствовала не то, чтобы ненависть, но какую-то обжигающую собой душу огромную неприязнь к нему. Снова возникла сверхчеловеческая связь между ними. И снова, вплетаясь в нее, стала проступать сквозь физическую реальность – реальность запредельная. «Зачем? – недоумевала Настя, – Неужели то, что я видела, и вправду существует? – она снова вспомнила о реинкарнации, – Но разве такое может быть по-настоящему? – сомнение разрасталось, – Но иначе… вообще бред… – последнее слово вернуло из памяти мысль о собственной ненормальности, и та трансформировалась в чувство страха. А тот, в свою очередь, воскресив здоровые силы организма, вызвал их возмущение, – Но я же видела!» Настя проговорила это в себе по-детски искренно, словно ребенок, который говорит правду, а его все равно обвиняют во лжи. Она будто высказала внутреннему собеседнику всю свою накопившуюся на него за несправедливое отношение обиду. Захотелось встретиться и поговорить с этим рыжим – неприятным до омерзения – человеком: может, повезет, и ей откроется тайна всех перипетий, происходивших с ней. Но еще больше делать этого не хотелось.

– Ау? Настюша? Ты где? – голос Андрея вернул к действительности.

– Что?

– Я говорю – где ты?

– А-а, – отрешенно улыбнулась она, – Задумалась.

– Ну и о чем же? – спросил Андрей игриво, – Что мою даму сердца беспокоит?

– Не смейся, – вдруг решилась Настя, – Вот смотри! Нет! Лучше так: что ты думаешь о метемпсихозе?

– Во-от, о чем ты задумалась? И что же тебя волнует в данном вопросе? Чьи взгляды интересуют?

– Нет, ты не понял: я не это имела в виду. Я хотела услышать твое, именно твое отношение к этому явлению. Что ты сам об этом думаешь? Существует реинкарнация или нет?

Андрей опустил глаза и несколько секунд просидел, не проронив ни слова.

– Знаешь? – он внимательно посмотрел на нее, словно бы о чем-то догадываясь, – Я даже не буду спрашивать – зачем тебе это. Вижу – волнует. Если говорить серьезно, то, с точки зрения понимания нами жизни, без данного процесса она вообще теряет смысл. И я не столько верю в это явление, сколько знаю, что оно существует. Знаю бездоказательно. Просто потому, что не воспринимаю человека, как физическое тело. Знаю тем знанием, которым обладает каждый наблюдательный человек, вобравший в себя максимум возможной информации. И это все, что я могу тебе сказать. Ну что? – он снова улыбался, – Удовлетворил я твое любопытство?

– Пожалуй, да, – Настя не ответила на его улыбку. Услышанное поразило: не ожидала от Андрея такой серьезности. Не привыкла видеть таким.

– Ну, а теперь моя очередь – спросить. А ты? Ты что об этом думаешь?

– Я? – переспросила Настя, словно не поняла вопроса, – Не знаю. Иногда я думаю, что да – существует. А иногда мне кажется, что это болезнь разума. Его игры. Но тут же нахожу тысячи причин, чтобы оспорить такое предположение, потому что, как и ты говорил, знаю, что это так, а не иначе. Представляешь? – она загорелась, забыв о природной осторожности, – Я узнаю людей, с которыми – уверена на все сто – не встречалась в этой жизни. И это не результат типологической схожести, как у Юнга. Я не просто узнаю незнакомых мне людей, это еще сопровождается озарениями запредельной с точки зрения нынешней жизни памяти, где я вижу совсем не наше время, а прошлое – со специфическими, не знакомыми мне деталями… – Настя вдруг испугалась: «Зачем я говорю ему об этом? Зачем? Чтобы он подумал, что я сошла с ума?» – Забудь! – бросила она после паузы, во время которой он не проронил ни слова, – Не знаю – почему именно тебе я решила рассказать об этом? Может, потому, что больше некому? Наверное, боюсь показаться умалишенной? Или, по крайней мере, странноватой…

– Брось, Настюша. Мы же не в семнадцатом веке. Сейчас огромное количество ученых уже работают над этим вопросом. И ты не умалишенная и не странноватая, – Андрей улыбнулся, – Ты просто сенситивнее многих из людей. Не всем дано такое. Радуйся, что ты избранная.

– Не до радости мне, Андрюша. Я такое вижу, что – не приведи господь… может, мы пойдем уже? – переключилась она.

– Да. Пожалуй, – он встал и подал ей курточку. Оделся сам, и они направились к выходу.

Сначала пошли по проспекту – в сторону центральной площади. Потом повернули налево, и надолго затерялись в прелести небольших старых улочек, примыкавших к нему. Здесь они вкусили обоюдное наслаждение от прогулки под руку, о краткости которого Настя пожалела, когда шли в кафе. На них иногда обращали внимание девушки. И в ней снова проснулась гордость за то, что она идет с ним рядом. Потом догадалась, что девицы, скорее всего, ассоциировали Андрея с Колдуном, и поняла несостоятельность своей гордости. На какое-то мгновение даже стало неприятно – почувствовала себя словно обманутой. Но тут же посмеялась над собой – за то, что так абсурдно поставила вопрос вообще. «Я же никого не обманываю, – то ли спрашивала себя, то ли утверждалась в своей правоте Настя, – Они же сами…»  Но ощущение лжи еще некоторое время оставалось. Оно постоянно возвращалось из памяти, которая пыталась его поглотить. Это ощущение оживлялось в душе всякий раз, когда сознание констатировало чей-то очередной любопытный взгляд, придавая всей встрече оттенок неестественности.

Несколько раз Андрей становился серьезным. Начинались паузы и недоговоренности. Настя все понимала. Она и чувствовала, и осознавала неизбежность признания. Понимала, что ей этого не избежать. Но все же острые моменты, порождавшие опасные паузы, старалась – пусть и ненадолго – нейтрализовать общими разговорами. Не хотела услышать тот вопрос, который вынудил бы к ответу, давать который она была не готова. Напряжение психики, в конце концов, вызвало душевную усталость. И когда они дошли до ее дома, Настя уже начинала тяготиться затянувшейся встречей.

– Может, зайдешь? – тем не менее, спросила она. Ей так не хотелось продлевать сегодняшний вечер. А не предложить не могла, хотя боялась, что он согласится. И как ни старалась, это все же прозвучало в голосе.

– Нет, Настюша, спасибо. Как-нибудь в другой раз. Завтра ехать – надо собраться.

– Жаль, – сказала она, понимая, что голос выдает ложь, – Мама была бы рада увидеть тебя, – исправила положение, вспомнив их с матерью разговор.

– К сожалению… – развел он руками.

– Ну что ж, тогда счастливой дороги, – уже искренне улыбнулась Настя, – Передавай привет родителям. Очень рада была тебя видеть.

Даже при свете висевшего над подъездом тусклого фонаря она уловила сомнение в его глазах, и ей стало жаль его.

– Правда… – поторопилась исправить ситуацию, зачем-то взяв его за пуговицу, будто компенсировала отчуждение, прозвучавшее в голосе, – Просто сегодня я очень… очень устала.

– Пока, Настюша, – Андрей, как и при встрече, наклонился и поцеловал ее в щеку. Наверное, по-родственному.

– Пока, Андрюша.

В этот день так ничего и не произошло. Попрощавшись, они разошлись. Настя, облегченно вздохнув, но испытывая при этом угрызения совести. Андрей – с чувством понимания, что его признание сегодня было бы неуместным. Но чувство это все же оказалось замешанным на неудовлетворенном самолюбии.

18.

Борюсик подошел к двери, отодвинул крышечку глазка и заглянул на площадку. Пусто. Быстро прошмыгнул по лестнице вниз и, воровато оглядываясь, выскочил из подъезда. Перебежал двор. Вышел на улицу. И, осмотревшись по сторонам, вздохнул с облегчением. Повезло. Напряжение, растущее с каждым днем, когда он был в квартире, отступало на улице. Не полностью, конечно. Даже когда забывался, казалось, и не помнил сути, подспудно все-таки испытывал – пусть и легкое – напряжение. Но здесь хотя бы о каком-то моральном отдыхе можно было говорить: от дамоклова меча, нависшего над ним в виде Витяниного кулака. Когда находился дома, неосознанно все время пребывал во власти ожидания: вот-вот позвонит или начнет тарабанить в дверь. «Бычара хренов! – злорадно заметил Борюсик, имея в виду, что тот остался где-то позади, – Вот тебе!» – показал в порыве чувств неприличный жест.

Парковая зона встретила его прелестью напоенного увяданием воздуха. Здесь царил дух творчества. Осень меняла монотонность летнего пейзажа. Плавно вплетаясь в алгоритм природного цикла, возжигала кроны деревьев. Прореживала их, чтобы ковром из листьев постелить под ноги прохожим. Желтыми и красными пятнами колыхалась на поверхности, одетой в бетон речки. Борюсик шел по набережной, вдоль каменного ограждения, наслаждаясь свободой и молодостью, щекотавшими чувства запахами и еще теплыми лучами октябрьского солнца. Дорожка стала забирать вправо, и вскоре, величественно выделяясь среди деревьев, показалась внутренняя сторона центральных ворот парка, за которыми – буквально в пятидесяти метрах – работа. Борюсик даже пожалел, что так быстро  пришел. Чувство неудовольствия, проклюнувшись из бессознательной сути, нарушило душевную идиллию: впереди ждали обязанности.

Через несколько минут, улыбаясь девчонкам, он, как ручеек в течение реки, уже вливался в привычный ритм работы.

До обеда клиентов было немного, и пока Мегера где-то отсутствовала, пару раз удалось поболтать с Катей. Она использовала каждый удобный момент, чтобы постоять около него: взяла инициативу в свои руки, что называется, не дожидаясь, когда джентльмен сам соизволит поговорить с дамой. И у нее начинало получаться. Борюсик даже получал удовольствие – наслаждался от того, что все происходит как бы само собой. И в душе благодарил ее за такую настойчивость – сам бы он еще не скоро решился. Судьба в лице Кати ему благоволила, и сегодня, наконец, он – ее стараниями – созрел: предложил проводить ее после работы, на что сразу же получил согласие. Оба оказались счастливы и довольны собой. Она – потому что добилась своего: подвела Борюсика к решению. А он – потому что получил то, чего желал, не напрягаясь. Ну, разве что чуть-чуть, когда окончательно преодолевал порог сомнений.

Пребывая в этом состоянии, он готовил очередной заказ, когда глаза отреагировали на движение у ближайшего столика. Борюсик замер от неожиданности: еще вчера вечером, когда, придя домой, вспоминал о случившемся, ему вдруг показалось, что больше ее не увидит никогда – еще раз такую встряску он попросту не выдержит. И вот на тебе! Сознание, не подготовившись, и потому, не совладав со страхом, получило адреналиновый удар, ввергнув мозг на некоторое время в отупение. Если и можно с чем-либо сравнивать состояние Борюсика в этот момент, то, скорее всего, с испуганной вибрацией ушных перепонок после неожиданного удара кувалды о толстый лист железа. В последнее мгновение, чтобы окончательно не свихнуться, разум ухватился за соломинку любопытства. Отметил, что девушка пришла не с тем, с кем была накануне. С другим. И у этого – во всем лоск: и в одежде, и в поведении. «Аристократ, – подумал Борюсик почему-то с издевкой, приходя в себя. А когда парень обернулся, засомневался – того ли видит, о ком подумал, – Нет, – убедился, присмотревшись, – не тот! Просто очень похож».

К ним подошла Катя. А проходя с цветами мимо него, тихо заметила:

– Обрати внимание. Вчерашняя… с новым челом. А с виду-то – пай-девочка, – она покачала головой, – Поди разберись – кто есть кто.

Борюсик кивнул утвердительно:

– Видел уже… по ходу, это не то… – он хотел резюмировать свои наблюдения, сказать, что Катя ошибается на счет девушки. Но Катя не поняла – ушла. Видимо, не уловила его порыв. «Если бы ты только знала, Катенька, как обратил», – вздохнул Борюсик, с чувством удовольствия наблюдая за движением ее обтянутых джинсами округлых бедер, раздвигавших с боков края длинного фартука.

Почти сразу его отвлекли, и некоторое время было не до переживаний. Одна за другой подходили официантки, занимая его прямыми обязанностями. Потом он отбегал по нужде, и за это время скопились заказы – опять не до того. Несколько раз, правда, вспоминал – бросал взгляд в ту сторону. Но пара увлеченно общалась между собой, и девушке  было не до него. «Настя, – вспомнил, – Кто ты такая, Настя? Почему рядом с тобой меня так колбасит? Почему ты смотришь на меня с такой ненавистью?» Вспомнил, как похолодело внутри от ее взгляда, и жизненная сила, казалось, собралась покинуть тело. Как на мгновение потерялась связь с действительностью, и пришло осознание, что заглянул в бездну с ее вселенским злом. Как почувствовал там – в запредельности – все прелести обратной стороны существования, где смерть, выщерившись звериным оскалом, одним только своим видом опровергала даже малейший намек на что-то хорошее, не говоря уже о прекрасном. Смерть напоминала, что жизнь есть невыносимая боль, в которой смешались все ее земные пороки: и нечеловеческая ненависть, и извращенная похоть, и насилие, с его бесчестием и несовместимой с надеждой на счастье обидой на весь бескрайний мир. Борюсик вспомнил, как частичка этой неприглядной жизни в нем, отделившись, отлетела в бездну, открывшуюся во взгляде девушки. Мысли об этом заставили посмотреть в ту сторону, где она сидела.

Поступок оказался опрометчивым. Ее глаза, соприкоснувшись с его взглядом, наполнились такой тяжестью, что раздавили в единый миг и его чувства, и его собственные мысли, и его волю. Если бы Борюсик смог узреть себя в этот миг со стороны, то увидел бы, как зрачки, расширившись на мгновение, сделали глаза слепыми и беспомощными. Физически он ощутил, как  сердце через них – так же, как и вчера – наполняется мраком бесконечной боли, трансформируясь в горечь бесчестия. Чувство вины – огромное и безжалостное, нахлынув нескончаемым потоком, поглотило все остальные. Замелькали в памяти какие-то картины. Такие, каких он не мог никогда видеть. Витяня почему-то вплыл в затуманенное сознание в стеганой фуфайке, перепоясанной солдатским ремнем, неожиданно вызвав в памяти образ деревенского мужика. Почти тут же картинка поменялась. Борюсик увидел брата. В шинели. «Почему у него такая тонкая шея? – промелькнула мысль, – И такая отвратительная улыбка…» Перевел взгляд в ту сторону, куда смотрел брат, и тем самым как будто переключился на другой кадр. «Ничего себе, – успел подумать, – У меня – что – глюк?» На него с каким-то нечеловеческим ужасом смотрела молодая деревенская баба. Он сразу даже и не узнал ее. «Настя?» – вдруг то ли понял, то ли пришло откуда. Как в замедленном кино, ее рот широко открылся, исказив лицо. И Борюсик осознал, что она кричит, хотя самого крика не слышал. Может, поэтому показалось, что большего ужаса на лице человека просто невозможно представить. Она медленно развернулась, пытаясь бежать. И в этот момент Борюсик почувствовал свои руки. Они делали невольное движение вперед. Увидел угол торца приклада, вонзавшийся в тело женщины – где-то между шеей и основанием черепа. Ее падение в придорожный мох. Ничком. Без поворота головы, чтобы машинально уберечь лицо…

Это настолько ошеломило его, что никак не получалось сразу очнуться полностью – вернуться в обычное состояние. Оно медленно начинало проступать сквозь пелену виртуальных образов. И даже его звуки в первый момент контакта с реальностью доходили еле слышным фоном. Борюсик снова взглянул в сторону Насти, но при этом стараясь не смотреть ей в глаза. Он ненавидел ее. Ненавидел уже лютой ненавистью. В смятении чувств грязно выругался. Негромко, как ему показалось. Но вездесущая Катя, подходившая к бару, все же услышала.

– Борюсик, что с тобой? – прильнула к стойке, – На тебе лица нет. Тебе плохо?

– Что? – он не сразу даже понял, о чем его спрашивают.

– Ты что? Колес наглотался? – она испуганно оглянулась по сторонам, видимо боясь, что это же самое может увидеть и Мегера, – Ты сейчас вел себя, как обдолбанный… руками чего-то махал. Бормотал что-то. Я только слово «глюк» уловила.

– Все нормально, Катюня, – Борюсик чуть сдержался, чтобы не нагрубить ей, – Просто что-то тряхнуло меня не по-детски. Может, вискаря вчера перебрал? – стал врать Борюсик, хотя уже неделю не притрагивался к спиртному, – Не волнуйся, все хорошо.

– Ты пугаешь меня, – тихо сказала Катя, – Скажи, что это правда – что ты не наглотался ничего?

– Отвянь! – не выдержал Борюсик, и тут же спохватился, – Катюнь, я просто не выспался, – соврал он снова, – Бывает.

Катя ушла с таким выражением лица, что только идиот мог не понять, что она не поверила ни единому слову.

После того, как Настя со своим галантным спутником покинула кафе, Борюсик еще долго приходил в себя. Оставался в душераздирающем человеконенавистническом состоянии. В один из контактных с Мегерой моментов даже довольно грубо ответил ей. Реальность постигалась через всеобъемлющее, неподдающееся осмыслению чувство. Сердце, сочась, истекало виной, и, не заполняясь ничем другим, становилось пустым. Весь мир виделся сквозь призму этой высасывавшей последние душевные силы пустоты. Бессмысленной и бездушной.

19.

На следующий день, когда после занятий Настя вышла из корпуса, Максим уже ждал ее на крыльце: улыбнулся ее в первый момент изумленному выражению, явно удовлетворенный произведенным эффектом.

– Ты здесь? – обрадовалась Настя, – А я тороплюсь – боюсь опоздать… – довольная тем, как все произошло, она взяла его за концы воротника и, подтягивая к себе, потянулась к нему сама – поцеловала в губы. Сегодня ей почему-то легко было общаться с ним, словно после встречи с Андреем, упала преграда, до этого ощутимая. Что-то произошло в ней: какой-то сдвиг, – Пойдем? – Настя взяла его за руку, и взглянула с хитринкой, как-то очень чувственно наклонив свою красивую головку, – Пойдем, – потянула за собой.

– Нам не в ту сторону, – улыбнулся он ее настойчивости.

– Почему? – удивилась она.

– Потому что я сегодня на колесах.

– У тебя есть машина? А почему ты не говорил об этом? А где она? – защебетала Настя, пропуская ответы на первых два вопроса, видимо, осознавая их риторичность. Посмотрела на Максима.

Он снова улыбнулся ее по-детски не скрываемой непосредственности.

– Ну, во-первых, да – у меня есть средство передвижения. Во-вторых, не было повода. А в-третьих, вон она, – кивнул в сторону стоянки, – Дэу. Авеа.

– А какого она цвета? – Настя непонимающе посмотрела в ту сторону, куда он показывал, – Мне название ни о чем не говорит.

– Индиго. Во-он она, – показал рукой, – За ней, видишь, капот красного мерина выглядывает.

– Вижу, – обрадовалась Настя, – Уютненькая машинка. А у нас, – продолжила, – большая. Минивэн… – она замолчала. Ее вдруг поразила мысль, что «у нас» – это уже у нее с Максимом. Получается, что у родителей – «у них»? Но так тоже неверно. Скорее всего, не «у них», а просто у родителей. Стало как-то грустно, будто прямо сейчас ей предстояло покинуть отца с матерью – распрощаться с ними.

– Ты чего замолчала? – Максим продолжал улыбаться, – Не понравилась малышка моя? Ты же только что сказала, что она уютненькая.

– Да нет, понравилась. Просто грустно стало.

– От чего же? – удивился он такой быстрой смене настроения.

– Сама не знаю, – соврала Настя, потому что поняла, что передать свои чувства не сможет – не реально, – Пойдем… – она схватила его за руку и потащила к машине.

– Ого, какая ты сильная! – рассмеялся Максим.

– Да! Я такая! – кокетливо ответила Настя, обернувшись, и отпустила его руку, потому что они уже подошли, – Ну, открывай. Чего застыл?

В ней чувствовалось нетерпение.

– Чего, чего? – засмеялся Максим, – Любуюсь тобой.

Засмеялась и Настя. Не смогла скрыть удовольствие.

– А ты любуйся и открывай, – продолжила она в том же тоне.

– А как это? – включился Максим в игру.

– А вот так, – Настя подошла вплотную к нему, и, улыбаясь, стала смотреть в глаза, – Кто первый моргнет, тот проиграл.

– А что тому, кто выиграет?

– То же самое, что и тому, кто проиграет, – ответила она, – Все равно ты уже проиграл – ты моргнул. Целуй.

Простодушие и смешливость, примешиваясь к природному женскому кокетству, проступали в красоте ее лица и своеобразных движениях тела. И это поражало Максима до глубины души, возмущая подсознание ощущением ожидания физической близости – такой, которая унесет за тридевять земель в тридесятое царство, где счастье – само собой разумеющийся факт. Он смотрел на нее не в силах оторваться: от нахлынувшей нежности в горле что-то сжалось.

– Ма-аксик, – она провела теплой ладошкой по его щеке, и глаза ее подернулись занавеской тумана, – Колючий… – улыбнулась. И тут же рассмеялась, – Ну… давай – открывай… холодно же, – захныкала она смешливо, приглашая поменять правила игры. Вечный ребенок, живущий в ней, как чертик из табакерки, заявил о себе сработавшей пружиной. Но прагматичность разума возобладала над обструганными социумом испуганными чувствами, – Куда мы поедем? – спросила она, когда Максим завел двигатель и отрегулировал потоки теплого еще воздуха, и тут же предложила, – А давай перекусим на колесах – заедем в Мак-драйв?

– Ты знаешь? – Максим посмотрел на нее нарочито серьезно, – У меня другое предложение. И оно выявит, насколько я дорог тебе. Ты же любишь меня?

Настя с любопытством посмотрела ему в глаза. Серьезный, но со смешинкой тон Максима сбил ее с накатанного потока мыслей, заинтриговал переменой в нем, обещавшей что-то необычное, требовавшее от нее согласия. Интуиция, пробившись к вершине сознания, подсказала, что нужно насторожиться, что за этим может последовать подвох, за который придется чем-то расплачиваться. Но Настя сразу же абстрагировалась от нее – Максим не тот человек, от которого можно ожидать чего-то нехорошего. Он не сможет ее обидеть, потому что любит, и это говорит обо всем.

– Да, я люблю тебя, – по-детски простодушно ответила она.

– Тогда едем ко мне.

– Куда? – машинально удивилась Настя. Но в следующий момент уже все осознала. «Вот и наступил момент истины, – подумала, неожиданно ощутив приближение жалости – к себе самой. И почему-то к маме, с которой на днях говорили на эту тему. Ощущение трансформировалось в понимание, что все как-то не так, как мечталось, как не раз думалось. За пониманием снова попыталась придти жалость, но вместо нее появилось возмущение, – Разве я сама не хочу этого? Хочу. И даже очень. И он хочет. Мы любим друг друга. Что еще тебе надо?» Она подняла голову.

– Да? – тихо спросил Максим.

– Да, – так же тихо, опять опустив глаза, ответила Настя.

Он наклонился к ней, обеими руками повернул ее лицо к себе и поцеловал в губы. Почувствовал легкое ответное давление. Ее глаза доверчиво смотрели на него. И в них не было ни рабской покорности, ни торгашеского любопытства – «а что мне за это будет?», которые встречал в глазах женщин. Не было в них и бесстыдного порочного вожделения. Только любовь и доверчивость. И в этой любви, и в этой доверчивости для Максима вдруг открылось то, о чем совсем недавно только смутно догадывался. Он вдруг осознал свое мужское предназначение, свою роль в жизни женщины. Осознал это так по-настоящему, как, казалось бы, и осознать невозможно. Все хоть какие-то сомнения, что проскакивали до этого, исчезли. Перед ним именно она. Она. Его женщина. Та, что по суду Божьему.

– Едем? – как бы резюмировал он, не отрывая взгляда от ее лица и включая одновременно скорость.

– Да, – тихо ответила она.

Выбравшись на МКАД, они промчались, не снижая скорости, мимо стрелки, указывавшей направление в сторону университетского городка. Максим периферийным зрением уловил, как Настя повернула голову в его сторону. Посмотрел на нее и, улыбнувшись, кивнул – «что?» Она промолчала, но в ее чертах лица, во взгляде замерло недоумение.

Через каких-то полминуты за указателем, где красовалась надпись «Брест», Максим чуть сбросил скорость, включил сигнал поворота и накатом пошел вправо – на трассу. А еще через несколько минут они уже выскочили за границу города, обозначенного проплывшей мимо них приветственной стелой. И колеса «Дэу-Авеа» в такт «Русскому радио» заиграли на полотне асфальта свою незатейливую мелодию. Всю дорогу до этого момента они молчали, погрузившись каждый в свои мысли.

– Куда ты едешь? – наконец, не выдержала Настя.

«Ты едешь» как-то неприятно скребануло Максима по сердцу. И единство с любимой – «мы», царившее в нем, казалось, безраздельно, неожиданно улетучилось. А вместо него появились «я» и «ты».

– Как куда? – взглянув на нее, усмехнулся Максим, – Ко мне.

– К тебе? Куда к тебе? Ты же говорил – в общежитие, а мы проехали тот поворот.

– Я? – он снова посмотрел на нее, – Я такого не говорил. Это ты, видимо, решила сама, что мы поедем туда.

– Максим!? – она чуть повысила голос, и стала серьезной.

– Настюша, мы едем ко мне домой. Я хочу познакомить тебя со своими родителями.

Это было мгновение, когда даже негромкие звуки, извлекаемые колесами из попадавшихся неровностей дороги, и тихая мелодия из радиоприемника, стали еще тише. До Максима вдруг стало доходить, что он «со своим дебильным сюрпризом» перегнул палку. Что его недомолвки, заставившие Настю принять решение, которое раз и навсегда изменит ее жизнь, и которое, несомненно, связано с жертвенностью, выглядели, если не идиотски, то уж слишком неприлично. Она – не те девицы, которые сходу целовались взасос и одновременно с этим расстегивали ему ширинку. Настя – другая. И то, на что пошла, она пошла только ради любви к нему. По судьбе. Сознание тут же отреагировало, вытащив из бессознательной сути зафиксированную однажды памятью восточную мудрость: когда приходит судьба, слепнет зрение.

Максим сбросил скорость и вырулил на обочину. Остановился. Повернулся к Насте и хотел уже начать свою оправдательную речь. Но увидев ее лицо, замер. Она сидела с невидящим взглядом, сдерживая слезы, но глаза уже предательски блестели, обнажая нахлынувшие чувства.

– Настюша, – почти прошептал он, потому что от испуга пропал голос, – Прости… я… – Максим вдруг понял, что, какие бы слова он не говорил сейчас в свое оправдание, будет только хуже. Захотелось прижаться к ней, сдавить в объятиях. Он взял ее руку, безжизненно лежавшую на колене, и, склонившись, стал целовать ее. Неожиданно почувствовал, что его гладят по затылку, взъерошивая волосы. Машинально поднял голову и перехватил взгляд любимой.

– Ты меня простила?

– Да, Максимушка, – прошептала она, а он в порыве страсти стал целовать ее лицо, потом обнял и прижал к себе, насколько позволяло пространство между сидениями. Потом она высвободилась из его объятий и всхлипнула, – Ну вот. Как я теперь покажусь твоим родителям? – достала из сумочки зеркальце и маленький, пестревший цветочками платочек. Стала промокать им под глазами.

– Ты даже не представляешь, какая ты красивая! – выдохнул Максим и спохватился – попытался успокоить ее, – Пока доедем, все будет нормально, – залюбовался ею. А она, перехватив этот взгляд, моментально превратилась из только что плакавшего ребенка снова в женщину.

– Не смотри на меня, – отвела в пол оборота лицо в сторону, кокетливо при этом склонив голову и улыбнувшись одними глазами, – Я сейчас некрасивая… и вообще – мы едем? Или нет?

– Есть, мой генерал, – Максим обрадовано повернул ключ зажигания. Машина рванула, и снова колеса завели свою монотонную мелодию, иногда хлопая возмущенно на попадавшихся неровностях дороги.

Минут через сорок, миновав мост над не широкой речкой, они въехали в низкий с окраины городок. Он сплошь был одноэтажным – за исключением административных зданий в центре и пары десятков многоквартирных домов там же. А еще через несколько минут остановились, почти упершись в кружевные ворота, за которыми возвышалось, казалось, небольшое, в два этажа с цокольным уровнем строение, уже хорошо просматривавшееся с улицы через поредевшие яблоневые деревья.

– Заезжать во двор не будем, – сказал Максим, заглушив двигатель и выключив приемник, – Все равно скоро поедем назад, – его голос в наступившей внезапно тишине прозвучал неестественно громко, – Вот она – сила алгоритма, – он усмехнулся, словно извинялся за это, – Уже не надо говорить громче. А привычка, что сформировалась, пока ехали, осталась.

Настя тоже усмехнулась. Но так. Машинально. Чувствовалось, что она нервничает.

– Ну, что – пошли? – Максим распахнул свою дверцу.

– Максик, а вдруг я им не понравлюсь? – вырвался у нее крик души.

– Понравишься, – он положил ей руку на колено и легонько сжал, – Даже не сомневайся, – и вышел из машины, – Ты не можешь не понравиться, – добавил, улыбаясь, когда они миновали калитку. Взял ее руку в свою, чтобы хоть как-то успокоить.

Пройдя метров сорок по выложенной тротуарной плиткой дорожке, они поднялись на крыльцо. Максим достал ключи. Но передумал. Положил их обратно и надавил на кнопку звонка.

20.

Приняли Настю радушно. Все было просто и непринужденно, и через каких-нибудь полчаса она уже была своя. Как будто знала этих людей всю жизнь. Поначалу, конечно, немного стеснялась. Особенно за столом. Наталья Ивановна иногда спрашивала о том, что требовало не односложного ответа. Тогда она тушевалась – не могла и есть, и говорить одновременно. Слава богу, это продолжалось недолго, потому что почти сразу было замечено хозяйкой.

После еды Настя попыталась помочь убрать со стола, но ей не дали.

– Ты гостья сегодня, – сказала Наталья Ивановна, – Я сама. Пусть лучше Максик тебе свою комнату покажет, – она хитро улыбнулась, и, приблизившись к Насте, шепнула, – У него там много чего интересного есть.

– Мам, что вы там секретничаете? – Максим говорил шутливо, но в голосе слышались недовольные нотки. Не мог скрыть, что одновременно был и доволен, и недоволен. Какая-то непонятная ревность сквозила в интонации – то ли мать ревновал к Насте, то ли наоборот.

– А ты привыкай, сын, – нарочито строго ответила мать, – У женщин свои секреты могут быть.

Видимо, не ожидал Максим такого ответа, потому что обе женщины, посмотрев на него, переглянулись и рассмеялись. Засмеялся и он, поддавшись общему настроению. Понял, что физиономию состроил – ту еще.

Поднявшись наверх, Настя убедилась в правоте слов Натальи Ивановны. В большой довольно комнате – в углу у окна она увидела мольберт. Почти рядом – разложенный эскизник. И картины. Несколько из них висели на стенах. Другие стояли в углу. Обратила внимание на то, что все они без рам. На эскизнике и на столе лежали папки с торчавшими из них набросками. Там же коробочки и тюбики с красками. Кисти в длинных из картонных трубок подставках. Все говорило о том, что хозяин комнаты – личность неординарная.

– Ого, – Настя даже не пыталась скрыть удивление, – Ты оказывается художник? – она с восторгом, и даже с каким-то благоговением посмотрела на Максима, – Мама твоя права: у тебя здесь точно много интересного.

– Да! – отмахнулся он, испытывая радость от того, что Настя все это видит, – Я сейчас только халтурю. Мелочевку разную делаю – сдаю перекупщикам. Раньше я много занимался. Я ведь хотел в художественное поступать.

– А почему не поступал?.. Или не поступил?

– Не поступал, – Максим на секунду задумался, вспоминая, – В последний момент осознал – шестым чувством, что ли – не выйдет из меня большого художника. Как будто шепнул кто на ухо. Не судьба, наверное. Ну, а раз не выйдет, подумал, то и поступил в университет. А писать я все равно буду, – сказал он, как бы отвечая на немой вопрос Насти.

– А меня изобразишь? – она улыбнулась игриво, – Я буду послушной. Буду сидеть, не шелохнувшись.

– Иди сюда, – позвал Максим, подойдя к застеленной ярким покрывалом кровати, – Я сейчас… – он усадил ее на краешек и подошел к столу.

– Что сейчас? – в ее голосе появилось любопытство.

– Сейчас, сейчас… где же она? – он стал перебирать папки. Покопавшись, обрадовался, – Вот же она – моя дорогая! – достал белую с абстрактным рисунком на обложке папку с надписью –  «Бумага для акварели». Раскрыл и вытащил пачку набросков, сделанных в тот злополучный день – после ночного безумства в бане. Хотелось удивить Настю – сказать, что делал их до того, как увидел ее по-настоящему. Повернувшись, перехватил ее полный любопытства взгляд, – Что я тебе сейчас покажу, – продолжил шутливо.

– Ну, хватит уже, Максик. Хватит интриговать. Ты же видишь – я и так готова.

– Не-ет. Отвернись! Туда! – он показал в сторону от кровати, – И не поворачивайся, пока не скажу!

Максим разложил наброски и готовые рисунки на кровати. Взял Настю за плечи – заставил подняться и развернуться, ожидая бурной реакции. Но она напряженно замерла.

– Это я… но не я, – наконец, произнесла глухим – не своим – голосом.

– А кто? –  взволнованно спросил он, удивившись такой реакции.

– Не знаю, – медленно, почти по слогам, ответила она, – Но не я.

Настя посмотрела на него отрешенно, как сомнамбула. Ее сузившиеся зрачки напомнили существо из бани. И Максим, вспомнив, что подобное он уже видел, почувствовал неладное.

– Настюша? Что с тобой?

– В ней нет крови, – в голосе Насти появились неприятные обертона – призвуки, делавшие его неоднородным. Он – как будто раздваивался.

Максима словно током ударило от того, что услышал.

– Что-о?! – он на мгновение почувствовал, что теряет связь с реальностью.

– Странно, – продолжила Настя, словно обращалась вовсе не к нему – Когда это появилось?

– Кажется, второго… да, второго сентября, – не задумываясь ответил он, и вдруг опомнился, – Настюша, мне очень странно слышать то, что ты говоришь.

– Что? – встрепенулась она, восстановив свой нормальный тембр – будто очнулась, – Что ты говорил? Извини – я задумалась о своем, – Ой! – перевела она взгляд на кровать, – Как здорово! Это же я. Вылитая. А когда ты меня рисовал?

С ней происходило что-то странное. «Как тогда – в кафе, – опять подумал Максим, – Как будто тело остается здесь, а она сама исчезает куда-то. Что это? Может, одна из форм эпилепсии? Может, она больна, и даже не знает этого? А, может, знает, но в такие моменты не понимает, что с ней творится? Или это какое-то трансовое состояние? И ей дано проникать в глубины информационного пространства, где прошлое и будущее – одно сплошное настоящее. Рассказывал же Руслик о таком. А мои сны? – вспомнил он, – Такое ощущение, что я и Настя – одно целое». Предположения и вопросы роились в сознании, не предвещая ответов. И лишь, дифференцируясь и разветвляясь, множились.

– А я разве тебе не говорил? – задал он провокационный вопрос.

– Нет, не говорил, – удивилась она, – А когда ты мог сказать? Ты же только что показал их мне.

«Точно – провал. Она ничего не помнит». Пришлось врать.

– Значит, показалось, – пожал плечами, – Ну, ладно. Довольно. Нам пора: а то твои будут волноваться, если поздно приедем.

– Да, конечно, – согласилась Настя, – А ты подаришь мне что-нибудь? – она посмотрела, как Максим собирает наброски и складывает в папку, – Вот этот, – быстро, словно боялась, что его у нее отнимут, взяла в руки приглянувшийся рисунок. И ее почти сразу перемкнуло, – В ней нет крови, – снова, словно во что-то уперлась, произнесла она, и опять ее голос неприятно преобразился – в нем появился шипящий призвук, – Это не я, – повторила.

– А кто это, Настюша, – Максиму было стыдно – от того, что не смог справиться с любопытством. Но в нем вдруг заговорил исследователь.

– Это эктоплазменный двойник, – стала она расставлять в словах ударение, – Это бездушная эфирная оболочка, которую тебе удалось воссоздать, проникнув в инкарнационный блок банка памяти каузального тела. Это модель моего предыдущего воплощения.

По спине Максима пробежали мурашки, и, ничего лучшего не придумав, он спросил:

– А где ты была… – он так увлекся, что перестал думать о ней, как о человеке, думать о ее здоровье, и даже о ее жизни: лишь любопытство – одно безразмерное любопытство занимало его ум. И только суетливый страх пульсировал в висках – страх, что не успеет узнать то, что так хотелось узнать. Что сеанс транса – связи с информационным пространством – у Насти, как и в прошлый раз, неожиданно оборвется, – Настя! Ты где была в эту ночь?

– Я была рядом.

– Где рядом?

– С тобой…

Он чуть не присел от неожиданности, или, скорее от того, что где-то в глубинах своей бессознательной сути давно уже предполагал это. И его догадка, получив подтверждение, стала каким-то основательным и прочным фундаментом для всего того, что беспокоило его последнее время, что, соединившись с нынешним воплощением – то есть с Настей, вдруг обрело над ним такую потрясающую власть.

– Ты была в ней?

– Нет.

– Но как? Ко мне же прикасалось живое теплое тело, – продолжал недоумевать он.

– Это эктоплазма, сконцентрированная до плотности тела. А температура – окружающее тепло.

До него вдруг дошло то, что делает. Стало неимоверно стыдно и больно за свое бездушие. Он выдернул из ее рук лист и бросил на кровать. Схватил Настю за плечи и стал трясти.

– Настюша! Настя! Очнись! Ну, пожалуйста, – взмолился он. Увидел, как стали восстанавливаться зрачки, и появилось осмысленное выражение. То, что произошло в глазах, поразило. Шокировало сознание. Запредельная тоска, сопровождавшая ее пробуждение, чем-то острым прошлась по его сердцу: заставила его сжаться, вызвав чувство любви вселенского масштаба. Единство и разделенность, пульсируя – попеременно замещая друг друга, перемежали эйфорию и боль утраты, еще только-только зарождавшиеся в неискушенном жизненными потерями сознании.

– Максик, что случилось? – удивленно посмотрела на него Настя, – Зачем ты так трясешь меня?

В порыве чувств он стал взбудоражено целовать ее лицо. Потом крепко обнял и замер.

– Ты раздавишь меня, – тихо прошептала она. И в ее голосе прозвучала нежность.

– Я тебя очень люблю, Настюша.

– И я тебя тоже… но все же… – она зашевелилась, высвобождаясь, – отпусти меня. Неудобно. А вдруг увидят…

Максим хотел возразить, но передумал, войдя в ее положение. Нехотя разомкнул объятия.

– Хорошо. Прости.

С минуту они ничего не говорили. Даже не смотрели друг на друга.

– Нам, наверное, уже пора, – напомнила Настя, нарушив возникшее молчание.

– Да-да, пойдем, – спохватился Максим.

– А рисунок? – напомнила Настя.

– Потом, Настюша… пусть пока полежит – я его еще не закончил, – соврал Максим не успев даже сообразить – машинально.

– Да? – почему-то удивилась Настя.

– Конечно! – обрадовался Максим, что все так получилось, – Там еще столького не хватает… а лучше мы с тобой новый рисунок сделаем – с натуры, – улыбнулся он, снова обнимая ее, – Да?

– Да, если ты так хочешь?

– Это будет шикарный рисунок, – он взял ее за руку, – Пойдем?

– Пойдем.

Они спустились по лестнице вниз – в прихожую.

– Мам, пап… мы уезжаем.

– Так быстро? Настюша! – Наталья Ивановна вышла из кухни и взяла ее руку в свою, – Надеюсь, ты не заставишь нас долго ждать тебя со следующим визитом?

– Я тоже на это надеюсь, Наталья Ивановна, – улыбнулась Настя.

Попрощавшись, они с Максимом вышли в освещенный настенным фонарем двор. Настя, словно только что задерживала дыхание, втянула носом прохладный, напоенный осенней свежестью воздух.

– Какая прелесть!

– Ты о чем? – не сразу отреагировал Максим: думал о том, что случилось наверху – в его комнате, – А-а, догнал. Да. Дышится у нас легко. Не то, что в городе. Ароматы другие, – усмехнулся.

Машина уже почти остыла, и из отопительной системы чуть веяло теплом.

– Ну, что? – Максим посмотрел на Настю, – По газам?

– Поехали, – облегченно выдохнула она.

Он включил приемник, и, сдав назад, вырулил на дорогу.

21.

Подъехав к Настиному дому, они вышли и долго прощались у подъезда, не в силах расстаться. Наконец, Настя взяла Максима за руки и, улыбаясь, опустила их по швам.

– Все Максим – поздно уже. Мама, наверное, волнуется, – она поцеловала его и сделала шаг назад. Достала ключи с чипом и, повернувшись, быстро открыла дверь. Ей очень хотелось в туалет. К тому же вдруг навалилась усталость. Видимо, от того, что перенервничала. И плюс – тело требовало свободы от надоевшей за день одежды.

– Пока, Макс, – обернулась она.

– Пока, Настюша.

Как только дверь за ней захлопнулась, он широко вдохнул носом воздух, будто пытаясь усилить чувство, и без того переполнявшее грудь, и пошел к машине. Радость, которая поселилась в нем с момента их знакомства, по мере увеличения встреч росла день ото дня, несмотря на сопровождавшие ее странности. Радость становилась все более понятной для разума. В ней уже просматривалась перспектива перемен – обоснованных временем этапов жизни с любимой. Конечно, он не заглядывал так далеко – не мечтал состариться рядом с нею. Не мечтал о семье и детях. О доме-крепости, который ему еще предстояло построить. Это были лишь принципиальные соображения, навязанные обществом, со всеми – знакомыми каждому – атрибутами социального существования. Максим уже понимал, что Настя именно та женщина, на которой ему предстоит жениться. Что женщина и мужчина, объединяясь, должны произвести на свет потомство. Так надо. Но для него все это было где-то очень далеко. Где-то там, куда они попадут еще не скоро. Но именно там их ожидает прекрасная полнокровная жизнь – счастливая и беззаботная. А вот сейчас – прелюдия – подготовка к ней. Она тоже прекрасна. Но почему-то не настолько, насколько будет прекрасна та – что впереди. Сейчас наряду с радостью в душе ощущалась тревога. Она не то, чтобы очень уж сильно трансформировала чувство радости. Но нет-нет, да и проклевывалась в него опасением, что Настя психически не совсем нормальна. Если не сказать – совсем ненормальна. «А, может, это что-то, связанное с физиологией – с головным мозгом. Может, там… – он даже про себя не мог произнести слово «опухоль», – И именно она сказывается на ее состоянии?» Он допускал в своих рассуждениях и это, и эпилепсию. Тогда радость из сердца выдавливалась жалостью. Она заполняла его, изливаясь оттуда и на Настю, и на себя, и на всю ту жизнь, которая начинала складываться, но из-за причин непреодолимой силы, могла и не сложиться. Это были мгновения, не приносившие особенного страха. Они просто приходили, и с этим ничего не поделать. Он отмахивался от них. Говорил себе, что это бред. Что это не болезнь, а дар, ниспосланный небесами. И тогда на смену тревоге в сердце снова появлялась радость. А еще гордость. За то, что его девушка – мало того, что прекрасна, еще и необычна. А потому – прекрасна вдвойне. И тогда уходившая тревожность становилась лишь контрастом, делавшим новую радость почти безмерной на фоне предыдущего состояния.

Максим выехал из арки на ярко освещенный проспект. Подсветка зданий, рекламные биллборды, фонари и цветные растяжки над проезжей частью, включенные фары и габаритные огни в вереницах автомобилей – все придавало какой-то феерический смысл этой радости. Подпитывало ее энергией света, перекликавшейся с не менее внушительной энергией движения –  машин на дороге и людей на тротуарах. Проскочив центр, он не поехал на мост через ветки железнодорожных путей, а свернул вправо, чтобы выбраться через кольцо на один из проспектов, ведущих к студенческому городку. А через каких-нибудь полчаса уже входил в свою комнату.

– Ну, колись, – почти с порога начал Руслан, – как успехи на любовном фронте?

– Любопытство не порок… – Максиму не хотелось размазывать сейчас свои переживания, и он перевел тему, – У меня встречный вопрос: а у тебя?

– У меня все нормально, – Руслан как будто ждал этого, – Ты представляешь – никогда не ожидал… она приревновала меня к Зойке. Подсмотрела, как я чмокнул ее в щеку на крыльце, когда из корпуса выходили, – затараторил он, – Я думал – она меня в сквере ждать будет, где договаривались. А она освободилась раньше и решила меня встретить прямо около универа. Стояла – ждала, а тут – на тебе… никогда бы не подумал… чтобы Ленка…

«Радуется, дурачок, взахлеб, что его ревнуют. Ну-ну… – Максиму вдруг стало неприятно от этой мысли, – Захомутала она его… неужели все так серьезно?»

– Руслик! Да ты никак любишь ее?

– Я? – Руслан помедлил, – Да нет, – пожал плечами, – Так…

– Угу. Так, значит? Начинал с того, что она – твоя скорая помощь в промежутках между влюбленностями. Потом тебе было с ней очень хорошо, потому что в сексе ей не было равных. А теперь тебе уже приятно, что она тебя ревнует? – Максим посмотрел на недоумевающую физиономию приятеля, и ему вдруг стало жаль его, – Видишь ли, – произнес он, чуть помедлив, – она оказалась умнее, чем я думал… нет, – уточнил, – пожалуй, разумнее.

Пришло понимание, что это, скорее, не расчет, а результат бытовой философии захвата для каждой женщины, сделавшей свой выбор – определившей инстинктивно избранника. Того, кто будет не только отцом ее ребенка, но кто станет заботиться и о ней на протяжении всего периода его становления.

– Макс, хорош пургу гнать! А ты что, умнее меня в этом случае? – стало очевидным, что он заводится – начинает злиться, – И вообще – по какому такому праву…

– Руслан, очнись. Она же может подставить тебя – забеременеть. А зная твою порядочность, так и сделает… как только это станет ей удобно. Она – не фефочка с бантиком. Она – волчица.

– Знаешь что, Макс, отвали. Я уже говорил тебе, что это не твое дело. Обойдусь без сопливых. И вообще… ты меня уже разозлил…

– Прости, Русланчик. Что-то нехорошо мне сегодня. Нет, пожалуй, наоборот – хорошо, но тревожно. Наверное, эту тревожность я и перенес на тебя – на твои отношения с Ленкой, – у него язык не повернулся назвать ее, как всегда, козой. Почувствовал, что сейчас это уж точно будет не к месту.

Руслан почти сразу же оттаял.

– Ладно, прощаю, – снисходительно заметил он. И, помолчав несколько секунд, видимо, сомневаясь – начинать или нет, спросил:

– Ну, что? Расскажешь о своих тревогах?

– Расскажу. Дай только умыться и переодеться.

Минут через пятнадцать Максим улегся на кровать поверх покрывала – лежал в раздумье. Молчал и Руслан. Не спрашивал больше ни о чем. Наверное, понимал – не до него. Но минут через пять не выдержал.

– Ты что, передумал?

– Понимаешь? – Максим лег на бок, подперев голову рукой, – Не могу никак сообразить. Ко всему тому, что происходило со мной в отношении Насти, прибавилось еще кое-что… – он замолчал.

– Что? – в голосе Руслана чувствовалось нетерпение.

– Представляешь? – Максим сел, скрестив ноги, – Она исчезает на некоторое время. Вот она есть, а вот ее нет. И потом – снова есть.

– Как исчезает? – воскликнул Руслан, и на его лице нарисовалось такое удивление, что до Максима дошло, о чем тот подумал.

– Да не-ет! – усмехнулся он, – Ну ты даешь, Руслик! Я имел в виду, что она как бы задумывается на некоторое время… а на самом деле исчезает.

– А я о чем? Я это и имел в виду. А, может, и вправду задумывается? Вспомни, вон, хотя бы Петьку Логинова. Того из пушки не пробьешь, когда в себя уйдет. Не видит и не слышит никого.

– Нет, Руслан. Это не то. Здесь совсем другое. Я тебе говорю – я сразу тоже так подумал. И раз, и другой… но сегодня… – таинственно начал он и снова, как в прошлый раз, замолчал.

Руслану, разогретому любопытством, только чувство такта мешало подстегнуть друга. Он тоже молчал, но его лицо говорило, что продержаться долго у него не получится.

– Знаешь? – продолжил Максим, опустив глаза, – Я сегодня даже испугался. Она – в такой вот момент – заговорила со мной не своим голосом. Как будто в ее теле был кто-то другой, – он снова замолчал, и, не услышав от Руслана ни слова, взглянул на него.

Тот сидел молча на кровати, опершись о стену и о чем-то думал.

– Ты хоть слышал, о чем я говорил? – начал Максим недовольно, – Я тут распинаюсь, душу ему выворачиваю наизнанку, а он, видите ли, о своем думает.

– Стоп, Макс! – Руслан поднял руку, – Не наезжай… я думаю, что без Николая Петровича нам здесь точно не обойтись.

– Без какого еще Николая Петровича? – пришла очередь удивляться Максиму, – Что за он?

– Ты что – не помнишь? Я же тебе говорил, что, если у меня не хватит тяма сообразить, то у меня есть человек, который поможет… ну, вспомни… когда у тебя видения твои начались, – добавил он, поймав недоумевающий взгляд Максима.

– Нет, не помню…

– Ну, да ладно. Это не важно. Главное, что такой человек есть. Я завтра свяжусь с ним и договорюсь о встрече. Ты же не против? – спросил он, видимо, вспомнив, что никто ему права на это не делегировал, и добавил, – Николай Петрович поможет – я уверен. Он – святой. Да и у меня будет повод повидаться с ним снова. А то уже больше года не получается. Все! Давай баюшки: уже поздно – утро вечера мудренее.

22.

На следующий день после занятий, не успел Максим спуститься со второго этажа в вестибюль, позвонил Руслан: на последнюю пару он не оставался.

– Я договорился. Едем прямо сейчас. Здесь недалеко.

– Куда едем? – опешил Максим. Он только что думал о том, чтобы встретиться с Настей. Только что собирался позвонить ей. И на тебе – стой там, иди сюда.

– Макс, ты чего тупишь? Забыл? Я договорился с Николаем Петровичем о встрече. Ты же вчера давал согласие на это.

– А-а, да-да-да, точно. А ты где?

– Да здесь я – у корпуса. Жду тебя около машины. Давай быстрее.

– Сейчас, Руслик. Уже спускаюсь.

– Хорошо – жду.

Руслан стоял спиной, но сразу обернулся, как только «Авеа» пискнула сигнализацией.

– Ну, наконец-то…

– Куда едем? – спросил Максим, – Конкретизируй.

– Это сразу за площадью Победителей. Справа. Я подскажу, где перестроится на поворот.

Через двадцать минут, въехав в арку, они припарковались во дворе – под раскидистой ивой – и вышли из машины. А еще через пять – проследовали в распахнувшуюся перед ними дверь.

Запахло ладаном и, показалось, приятным табачным дымом

– А-а, Русланчик. Проходите.

Высокий сухощавый человек – лет семидесяти, с седыми длинными волосами, стянутыми сзади в пучок резинкой, пропустил их и щелкнул замком.

– Проходите, молодые люди. Разуваться не надо, – обратился он к Максиму, замешкавшемуся от незнания, как себя вести.

Комната, куда они вошли, по меркам обычных современных стандартов казалась огромной с ее почти величественными в лепнине потолками. Все стены – начиная с прихожей – за редким исключением были оборудованы книжными полками, на которых с достоинством красовались преимущественно старинные фолианты в коричневых кожаных переплетах. До самого потолка. Книги, казалось, находились везде – на столах, на полу, на широких подоконниках. Закрытые и открытые. С закладками в карандашных пометках они главенствовали. Они уже с порога создавали определенное состояние сознания, которое укрощало самоё себя: свою рациональную часть – гипертрофированные городом амбиции. Они своим видом разбивали в пух и прах иллюзию прерогативы этого аспекта сознания над всей остальной психикой, с ее бессознательным, подсознанием и надсознанием. Здесь веяло великой тайной, скрывавшейся за бесконечностью знаний, приводя Максима в трепетное состояние.

– Руслан Николаевич, представьте мне молодого человека.

– Извините, Николай Петрович. Это Максим – мой лучший друг.

Хозяин протянул руку.

– Очень приятно. Максим?.. – Николай Петрович посмотрел вопрошающе в глаза, намереваясь услышать отчество.

Максим стушевался.

– Викторович он, – пришел на помощь Руслан.

– Очень приятно, Максим Викторович. Руслан Николаевич в двух словах изложил вашу проблему. В принципе, мне уже все ясно. Но для чистоты эксперимента… – он улыбнулся, – для того, чтобы во мне сложилось полное понимание происходящего с вами, мне нужны подробности. И не просто… – он сделал паузу, – Например, наклон головы в момент произнесения ключевых слов или фраз. Размер зрачков… как менялся? Звучание обертонов в тембре голоса во время – нисколько не сомневаюсь – транса. Короче, надо вспомнить все: глубина анализа, – добавил он, – даст нам качество синтеза. А сейчас я в кухню – поставлю чайник. Вы тут осмотритесь пока.

Слова Николая Петровича показались странными для Максима. «Как описать ему подробности?» – подумал. Но тут же отвлекся. Судя по дверям, комнат – как минимум четыре. Но двери в них оказались закрытыми, а открывать их у Максима даже и мысли не возникло. Только подумал: «Неужели и там все завалено книгами?»

– Руслик? Скажи – он просто диагноз поставит, после того, как я все расскажу? И я просто должен буду поверить ему? Или что-то еще? А вдруг это все туфта?

– Много вопросов задаешь. Сам все увидишь.

– А ты его откуда знаешь?

– В парке на скамеечке познакомились: я подсел – время пережидал. Достал книгу… я тогда читал письма Елены Рерих…ну, а он со мной заговорил. Так и познакомились. Потом я у него несколько раз был… в смысле, здесь.

– Но почему я должен верить ему? Что он сможет понять по моему рассказу?

– А вы, молодой человек, никому ничего не должны, – Николай Петрович вошел с подносом в руках, – Верить по долженствованию вообще невозможно. Это нонсенс. Разве это можно назвать верой? Это, скорее, медитативный подход – концентрация воли и внимания на определенном предмете или явлении. Таким образом, на подсознательном уровне создается определенный алгоритм. Или, если угодно, привычка… Русланчик, убери, пожалуйста, вот эти книги, – он кивнул на стол, – Вот так. Благодарю, – поставил поднос и, наливая в чашки чай, продолжил, – Вот и представьте себе. Наработали вы в себе такую привычку. И что? Вы стали верить?

Максим пожал плечами – он не совсем понимал, о чем речь. Так – подспудно что-то пробивалось в сознание. Но и только.

– Вот именно… – продолжил Николай Петрович, – вы, кстати, пейте чай, пока горячий… вот именно – это не вера. Это привычка верить всему, что вы видите и слышите. Это – суеверие – вера всуе, то есть не вера. Услышали вы что-то, что вам сказали, и поверили. Просто так. Потому что привыкли верить всему… – Николай Петрович задумался. Но почти сразу же благоговейно продолжил, – Вера же – это великое чудо. Мы постигаем ее через повторяющиеся факты нашей жизни, которым доверяем. Прислушайтесь к этому слову. Доверяем. До-верие. До веры. То есть то, что веру формирует. Мы постигаем ее через собственный опыт, который постоянно корректирует интуицию. Вот почему настоящую веру невозможно взрастить искусственно. Это особое чутье. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

– Теперь, кажется, да… но… – попытался уточнить Максим.

– Вот и хорошо, – перебил Николай Петрович, – А теперь слушайте внимательно. Это непосредственно касается того, о чем я говорил – тех деталей, что вы должны мне поведать. Готовы?

– Да… – не задумываясь, ответил Максим, но все же добавил, – Наверно, готов.

Николай Петрович внимательно посмотрел на него. Какая-то сила, проникающая в сознание, чувствовалась в этом взгляде незамутненных, совсем не старческих глаз.

– Так вот, – начал он, – есть два способа постичь прошлое. Вспоминание и возвращение. Вспоминание, чем чаще вы прикасаетесь к нему, тем более оно принципиализируется. Что это значит? Это значит, что с каждым новым вспоминанием вы все больше деталей события теряете. Другое дело – возвращение. Это как бы самогипноз – вы возвращаетесь в ситуацию, в которой находились когда-то и видите все сопутствующие ей мелочи. Для этого в начальной стадии вам нужно войти в пограничное состояние между сном и явью. Это легкий транс… чай, который вы пьете, не совсем обычный, он поможет вам…

Максим, только что собиравшийся отхлебнуть, машинально отпрянул: «Чем этот старикан меня опоил?» – подумал.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся Николай Петрович, будто услышал вопрос, – никто вас ничем угрожающим здоровью не собирается опаивать.

Максиму стало неудобно за спонтанно проскользнувшую в сознании мысль. На несколько секунд Николай Петрович задумался, оставив ему время на переживание возникшего чувства неудобства. «Неужели читает…» – подумал Максим, начиная проникаться чувством доверия к этому человеку.

– И еще, – после паузы заметил ему Николай Петрович, – На меня не обращайте внимания. Просто пройдитесь по событиям, вас взволновавшим, чтобы я мог быстрее войти в интересующую нас информацию. А потом мы поговорим. Поняли?

Максим кивнул, но вдруг у него возник вопрос – каким образом происходит возвращение.

– А как…

– Все вопросы потом, – Николай Петрович немного помолчал и добавил – тихим вкрадчивым голосом, – А сейчас сядьте удобнее… закройте глаза… и… возвращайтесь… вы уже знаете как это сделать.

В комнате наступила относительная тишина. Лишь за окном слышался не громкий монотонный шум нескончаемого потока автотранспорта. «Как, наверное, ужасно – постоянно слышать этот шум», – подумал Максим. А уже в следующее мгновение он находился в родительском доме – в своей комнате, где они с Настей рассматривали рисунки. Потом оказался в кафе и стал наблюдать за ней там. Потом перед глазами во всем великолепии красок потекли его ночные видения. Он продвигался дальше и дальше в детство. Удивлялся тому, что видел такое, о чем не только уже забыл, но чего не помнил и, казалось, даже не мог знать. Потом перед ним открылась жизнь, о которой он до того, как встретил девушку в домотканой одежде на деревенской улице, и вовсе не предполагал…

Свет из окна, на которое посмотрел, когда открыл глаза, засветил почти все детали, все подробности только что виденного. Максим даже несколько расстроился. Попытался понять – сколько пробыл в таком состоянии: «сколько длилось это кино»? Не получилось.  Мысль, что старик спит, когда посмотрел на Николая Петровича, радости не прибавила. «Вот так дела! И как же мы будем общаться?» Возникло чувство неудобства. Человек, чей возраст говорил сам за себя, спал в кресле, и будить его казалось чем-то кощунственным.

Подошел Руслан. Взял лежавший здесь же рядом плед в черно-зеленую клетку, расчерченный разноцветными линиями, и накрыл спящее тело. Максим посмотрел на друга. И тот, увидев, приложил сначала палец к губам, и сразу же после этого шепнул на ухо, что все хорошо. Но Максим засомневался. «Да, – подумал, – чаю напились, вводную речь хозяин квартиры произнес, возвращение в прошлое состоялось… и вот на тебе – консультант уснул». Он скептически улыбнулся. Хотелось действовать – поскорее приступить к разбору полетов. Дело-то связано с Настей, с ее здоровьем, а это сейчас важнее всего на свете. Конечно, была надежда узнать что-то и о себе – о своих видениях. Но лишь потому, что в итоге это все – одно и то же.

Руслан снова сделал знак, приглашая выйти из комнаты. И они прошли в достаточно просторную кухню. Максим улыбнулся промелькнувшей мысли: полок для книг в кухне не оказалось. Но книги все же были – на круглом столе, на низеньком холодильнике, на подоконнике. Стопка лежала на стуле у стола с раскрытым сверху объемным фолиантом.

– Так надо, – прошептал уже громче Руслан, словно здесь их можно было услышать, говоря нормально, – Еще минут пять-десять будет в таком состоянии.

– А сколько ему лет? – выразил Максим любопытство, появившееся, когда увидел заснувшего в удобном кресле старика.

– Не поверишь, – улыбнулся Руслан, – Сто четыре года.

– Что?! Сколько? – у Максима отвисла челюсть. Конечно, ошибка даже в десяток лет его бы не удивила – восьмидесятилетний старик вполне мог выглядеть на семьдесят и даже на шестьдесят, но сто четыре и семьдесят – это уже как-то круто.

– Ну, тогда понятно, – покачал он головой, – А я-то думаю…

– Что понятно? – полюбопытствовал Руслан.

– Понятно, почему он так заснул. Хорошо еще, что не на полуслове…

– Не заснул, – перебил Руслан, – Вошел в транс. Проблемы твои решает.

– Как? – снова поразился Максим, – Как можно решить проблему, не зная о ней ни фига.

– Конкретно – не знаю. Но знаю, что еще большее удивление тебя ждет, когда он, как ты говоришь, проснется. Я пойду… посижу около него, – предупредил он вопрос.

– А я?

– А ты? Можешь сделать себе чаю пока.

– Нет уж. Хватит с меня этого зелья.

– Как знаешь, – сказал Руслан, улыбнувшись.

Максим подошел к окну. С улицы – с высоты второго этажа красно-желтой листвой клена на него смотрела осень. Он почувствовал ее так, как будто она была живым существом, наблюдавшим за ним. Это было мгновение, но такое яркое и впечатляющее, что он в который раз за сегодня поразился – как же может непредсказуемо повести себя такая, казалось бы, очевидная, такая незыблемая реальность. Попытался вызвать чувство еще раз, но не смог. Отошел от окна и сел на свободный от книг стул.

Не сиделось. Снова вспомнил Настю. Мысли о ней – о том, что она может звонить, а его телефон отключен, вызвали недовольство.  Поднялся и стал ходить по кухне – туда, сюда. Наконец, не выдержал – пошел в комнату, тихонечко на цыпочках проследовал на свое место.

Все было по-прежнему. Николай Петрович, низко склонив голову, лежал в кресле. Ощущение того, что он не дышит, пронзило неприятной догадкой. Обратил внимание на лицо – бледное, почти восковое – с полупрозрачной, казалось, кожей и заострившимися чертами. Встал, и также на цыпочках прокравшись к Руслану, шепотом спросил:

– А он… не умер?

– Все нормально. Не волнуйся. Потерпи немного.

И еще несколько минут Максим терзался домыслами по поводу происходившего, все время поглядывая на хозяина. Если бы его попросили сказать честно, до конца не верил, что Руслан прав.

Облака за окном заметно потемнели, и в квартире неожиданно наступили сумерки. Начавшийся мелкий дождик зашуршал под легким ветром по стеклу, вычерчивая чуть наискосок свой незатейливый узор. В какой-то момент Максиму, вдруг стало жутковато. «Может, все-таки Николай Петрович… того? А мы сидим здесь – ждем с моря погоды. А он… того – умер уже?». Он посмотрел на Руслана. «И в ус себе не дует. Может, все-таки так и надо? Наверное, он не впервые видит такое? Если бы не он с его уверенностью, я уже давно сбежал бы отсюда». Максим перевел взгляд на старика. Его рука, со странным – с головой непонятного животного – перстнем на среднем пальце, покоилась все там же. На мгновение показалось, что хозяин квартиры пошевелил ею. И Максим, под воздействием странного чая уже смирившийся частью души с тем, что тот мертв, инстинктивно ощутил леденящий сердце ужас. Наполовину спавшее под шум дождя сознание, встрепенувшись, не успело нейтрализовать ощущение. И страх, трансформировавшись в чувство поражения, неприятно зашевелился в районе желудка и солнечного сплетения.

Николай Петрович стал приходить в себя. Наконец, он откинул плед, и чуть наклонился вперед. К нему подошел Руслан: весь его вид говорил о готовности выполнить любое поручение.

Так прошло еще несколько минут.

– Начнем с того, что ваша девушка с медицинской точки зрения совершенно здорова, – улыбнулся Николай Петрович, как только окончательно пришел в себя.

«Странно, – подумал Максим, – Я ведь ничего еще ему не говорил, ни о чем не спрашивал. А, впрочем, здесь все кажется странным».

– Ничего странного, молодой человек, – продолжил хозяин, как будто снова подслушал его мысли.

И опять неприятное ощущение появилось в груди. «Неужели и вправду? Неужели читает мои мысли?»

– Не совсем так, – заговорил Николай Петрович, – Я скорее угадываю смысл, заложенный в определенных фразеологических конструктах, сопровождаемых определенными же чувствами. Когда вы думаете вербально, ваш речевой аппарат работает почти также – только беззвучно. Но, тем не менее, он производит колебательные движения. Это не чтение мыслей – это трансформированное восприятие, которое можно сравнить с плохим переводом с иностранного языка… – он помедлил, с улыбкой глядя на ошарашенного таким пассажем Максима, – А вот ваше возвращение я просматривал, как фильм – достаточно подробно. И еще: через вашу психическую связь с Настей я просканировал и ее.

– Не может быть… – большего сказать не получилось – язык не поворачивался, потому что не только не могло быть, но было. И даже такое мизерное количество фактов уже говорило об этом. «Шарлатанство? Сговор с Русланом по поводу Насти? Но зачем? А все остальное… и этот односторонний разговор? Нет. Не может быть. И вообще – чего я упираюсь? Поживем – увидим».

– Ну что? Можно продолжать?

Максим заметил, что Николай Петрович пристально смотрит на него, видимо, ожидая, когда он закончит сомневаться. Это добило его вконец.

– Да-да, извините.

– Итак, она здорова. Но… – он сделал паузу и снова взглянул на Максима, как бы заостряя его внимание на сути того, что собирался сообщить, – В ней очень сильно развито медиумическое начало.

– Это плохо? – Максим чуть не добавил к вопросу «доктор» – так это напоминало врачебную консультацию.

– Смотря с какой стороны на это посмотреть. Если говорить с точки зрения эволюционного преобразования души, то это и не хорошо, и не плохо. Это просто вовремя.

– Не понимаю…

– Наша вневременная субстанция – то, что мы в быту называем бессмертной душой – реинкарнационно эволюционирует. И это входит в противоречие с декларацией социума о якобы равных возможностях человека при рождении. Мы как бы подразумеваем, что при равных условиях, мы получим равные результаты. На этой почве произросла идея равенства, инфицировавшая человечество на много веков вперед. Она кажется прекрасной. Но сколько вреда она принесла уже. А сколько принесет еще? Эта характеристика – я имею в виду равные возможности –  применима разве только к среднестатистическому человеку. Как, например, к роботу, сошедшему с конвейера. Но не вообще к человеческому существу. Каждый из нас, уходя из этого мира, уходит с готовой программой следующего воплощения, которое и формируется для него различными фильтрами Вселенной. Происходит естественное генетическое моделирование – подбор родительской пары, которая объединив отцовские и материнские гены, создает физиологический скафандр с определенным набором инструментария, если так можно сказать, который соответствует вневременной субстанции на данном уровне ее эволюционного развития. Под инструментами я имею в виду органы физического тела, способные работать с определенными частотами вибраций пространственно-временного континуума Вселенной, с ее тонкими информационно-энергетическими структурами. В связи с этим, как раз, наше планетарное тело и обладает теми достоинствами развития, до которых дошла душа.

Николай Петрович остановился и посмотрел, улыбнувшись, на Руслана.

– А что, Руслан Николаевич? Вы что – не могли сами этого рассказать другу?

Руслан вместо ответа виновато пожал плечами.

– Ладно. Надеюсь, понятно. Настино физическое тело – инструмент, соответствующий уровню эволюционного развития ее вневременной субстанции. И это тело, вернее, отдельные его органы обладают определенной чувствительностью, посредством которой проявляются медиумические способности…

– А у меня… – сорвалось у Максима.

– А у вас – нет. Вы такими способностями не обладаете. Вы как бы резонатор. У вас это проявляется только в связи с ней. Потому, что ваше и ее развитие на протяжении нескольких инкарнаций объединены – вы должны многое в ваших тонких структурах исправить, – он замолчал. Но почти тут же продолжил, – Вот, пожалуй, и все, что могу вам сообщить. Но… – Николай Петрович сделал паузу, – Могу еще намекнуть… – снова замолчал. Было видно, как ему тяжело говорить. Он будто поднимал что-то тяжелое – даже вены на висках увеличились, – Насте нужно остерегаться двойственности. В душе. Через это она может ослабить в человеке, с которым вы виделись в кафе, связь его вневременной субстанции с его нынешней телесной оболочкой…

– А что это значит? – не выдержал Максим, воспользовавшись секундной паузой.

– Это значит, молодой человек, – заметил Николай Петрович, – что произошедшее еще не фатально, но точку невозврата в этой ипостаси вы с Настей можете пройти в любой момент. Хотя от вас лично в этом раскладе, увы, ничего не зависит. Все, дорогие мои. А теперь идите с Богом. Я и так вам наговорил больше, чем был должен.

Попрощавшись, и миновав два уже освещенных электрическим светом лестничных пролета, друзья вышли во двор. Перерытый и заставленный контейнерами с тротуарной плиткой он выглядел неуютно в наступивших сумерках. Было зябко и неприятно от моросящей с темного неба сырости, от ветра, норовившего забраться за пазуху. Но в душе Максима появилась вера – вера в то, что все с Настей будет хорошо. Самое главное – что она здорова. А это компенсировало все остальные неудобства. Даже отсутствие ясности того, что услышал и чего до конца не совсем понял.

Преодолев неровности двора, они сели в машину.

– Ну что? Я же говорил, что он поможет? – Руслан явно нарывался на похвалу, и Максим не стал язвить по этому поводу, как обычно.

– Спасибо тебе, Руслан. Ты и в самом деле мне очень помог…

– Да ладно! – отмахнулся тот с довольной улыбкой, – Кто, если не я?

ЧАСТЬ III

.

1.

Во второй половине октября погода задалась. После северо-западных ветров с их влажностью и пронизывающим насквозь холодом уже неделю светило солнце. Было безветренно, тепло и сухо. Природа как бы попросила у осени отсрочку. Ночью доходило до восьми-десяти градусов, а днем даже до семнадцати. Трансформация цвета в кронах деревьев будоражила сознание своими контрастами. Зеленые ели и сосны в парках и скверах казались какими-то будничными рядом с желтым и желто-красным великолепием берез и кленов. И это несоответствие придавало всему остальному калейдоскопу красок щемящее ощущение уходящей жизненности. А заодно напоминало о цикличности процессов в природе, разбавляя грусть увядания  надеждой возрождения.

Настя и Максим, не избалованные ресторанами и клубами, подолгу гуляли после занятий по городу. Особенно любили бывать в парке напротив цирка. Для них обязательно находилось укромное местечко, где они секретничали и целовались, в порыве нежности крепко прижимаясь друг к другу. В такие моменты Настя иногда физически ощущала, что им уже не хватает подобных отношений. Но никак не могла решиться на это, после того фальшстарта, случившегося по вине Максима. А он, после того неудачного сюрприза две недели назад, когда ездили к его родителям, не настаивал – с уважением относился к ее молчаливой просьбе повременить, прочитанной в глазах. Ждал, боясь обидеть.

Наконец, в очередные выходные она отказалась ехать с родителями на дачу. Сослалась на то, что у нее много работы по реферату. И в пятницу после занятий позвонила Максиму – пригласила его вечером к себе. Появилась уверенность, что готова. Что хочет сделать любимого счастливым. И от этого стать самой еще счастливей.

– Ты меня хочешь познакомить с родителями? – в его голосе появилось легкое волнение.

– Нет, Максик. Родители уезжают на дачу. Хотят не пропустить последние теплые дни.

– А ты, получается, не с ними?

– Нет.

– И почему же? – игриво поинтересовался он и добавил – почти утвердительно, – Наверное, хочешь побыть со мной?

– А ты как думаешь?

– Думаю – тебе нужно подготовиться к реферату… или еще к чему-нибудь. Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься, – перехватила она его тон, – Жду тебя к семи.

У Максима даже дыхание перехватило – догадка оформилась в понимание назревавшего события.

– И не опаздывай, – добавила Настя.

– Есть, мой генерал, – машинально отчеканил он, – А-а…

– До встречи, – Настя отключилась.

«Неужели, это то, о чем я думаю?» – радость переросла в ликование и стала распирать грудь желанием выплеснуться наружу. Но радость была продуктом подсознания и потому принесла вместе с собой сомнение, сопровождавшееся легким неудобством. Словно сознание, оценив ситуацию, упрекнуло его за эгоизм. Как будто Настя приносила себя в жертву ради того, чтобы ему было хорошо, а взамен не получала ничего. Вспомнился недавний конфуз, когда она была у него в гостях. Забывшись на мгновение, повел себя нетерпеливо. Увидел удивление в ее глазах и какую-то детскую покорность. Она замерла, видимо, не в силах отказать, и до него стало доходить, что вот сейчас все может и случиться. Но вдруг осознал, что время для этого еще не пришло. Тогда-то и появилось чувство неудобства, которое сегодня о себе напомнило. Разум сам принес сомнение и сам же начал проповедовать логически непогрешимые выкладки – только ему понятные доводы. Вещал, что это неизбежность, что рано или поздно это все равно произойдет. Так, какая разница – когда? Намекал даже на то, что Максим, наверное, единственный болван в своем роде. Только он мог в прошлый раз не использовать неоспоримую возможность обладать женщиной, которая, безо всяких сомнений, тоже хотела этого. Ведь, в конце концов, его поведение противоречит законам природы.

Максим взглянул на телефон – он все еще держал его в руках. «Четырнадцать двадцать три. Времени у меня валом. Так. Цветы. И надо вымыться как следует, и переодеться. Вино? Брать или не брать?» Глубоко внутри кто-то нашептывал – брать, брать, брать. «Так надо, – отмел сомнения, – все так делают». Сомнения тут же исчезли.  Но появились другие. Мысль, что его предположение преждевременно, что Настюша без всякой задней мысли назначила встречу у себя, чтобы, может быть, просто выпить по чашке кофе, пообщаться, неожиданно привела к новому осознанию собственного эгоизма. Появилось чувство стыда и раскаяния. «Так мне и надо. Думаю только о себе. Да и думаю ли? Тестостерон за меня думает: этот, блин, всегда начеку, всегда готов… но почему на такое позднее время назначила? – тихой сапой закралась в сознание мысль. И оно, только что рассуждавшее об исключительном себялюбии, вдруг возмутилось, – А она – что – не живая? Ей это разве не нужно? Может быть, в гораздо большей степени, чем ты думаешь? И почему вообще ты решаешь за нее – что ей надо, а чего нет? Ты ее любишь? Без сомнений. А она тебя? Да. Ты же знаешь это. Ну, так в чем дело? Отпусти проблему, дурачок. Расслабься. Все произойдет тогда, когда произойти должно». Максим повернул ключ зажигания. Машина, вздрогнув, уютно замурлыкала. И в этом звуке он услышал такой покой и умиротворение, что сразу же отлегло от сердца. И совесть со своим болезненным восприятием действительности почти утихомирилась. Но все же оставила в душе легкий свой след – след несоответствия между простотой желания и сложностью того божественного в человеке, что всегда мешает принимать правильные с точки зрения выживания решения.

После занятий – в четыре  часа у магазина «Техника в быту» – он собирался пересечься с одним знакомым программистом. Уточнить кое-какие детали по заказанному контенту и еще раз поговорить об оплате. Это, конечно, можно было сделать и через сеть, но неувязочка по деньгам – он был уверен – требовала разговора вживую.

На часах пятнадцать ноль семь. И Максим решил, что до этого подъедет в ближайший торговый центр – за цветами и вином.

2.

Время, как ни странно это могло выглядеть в связи с ожиданием судьбоносной встречи, пролетело незаметно. Кроме, наверное, тех двадцати минут, когда он, собранный, сидел и ждал такси, общаясь с Русланом. Разговор больше напоминал беседу барана с козлом из философской сказки, которую повторяющиеся жизненные ситуации не давали забыть. Когда первый, то есть баран, восторгался крепкими дубовыми воротами, в которые он собирался втемяшиться, разогнавшись, второй мечтал о сочной белокочанной капусте, почти не слыша разглагольствований товарища. Лишь иногда доходил до козла то ли смысл сказанного, то ли догадки о нем. Потом он интеллигентно – соответствующими вопросами – подводил разговор к предмету своей страсти, и они менялись местами. Теперь скучал баран, выискивая в капустном монологе товарища лазейку, чтобы осчастливить того рассказом о прекрасных дубовых воротах.

Разговор не клеился, и оба замолчали.

Тишину нарушил телефон.

– Макс! – позвал Руслан, видя, что тот не реагирует, – Твой звонит.

– Что? А, да, слышу, – на дисплее восемнадцать двадцать две и незнакомый номер, – Слушаю вас.

– Можете выходить. Машина у подъезда, – проник в сознание приятный женский голос.

Сердце отозвалось на сообщение, словно он уже стоял у дверей, за которыми его ожидало то, чего так долго хотел, но что, скорее всего, окажется полной неожиданностью. Сердце замерло от предвкушения встречи с любимой, от ожидания чуда – простого и великого, до которого только могла дойти разумная Вселенная, интегрируя в единое целое и совершенствуя живое вещество.

Как всегда водитель такси передал диспетчеру опережающую событие информацию. И машину пришлось немного подождать, пока она доезжала и затем разворачивалась в узком пространстве двора, лавируя между припаркованным один к одному транспортом. Нетерпения, впрочем, не было. Были легкая тревога и предчувствие счастья, порожденные надеждами и сомнениями. Они, как основа и уток, объединяя возможности, ткали полотно собственной реальности, вплетая в него небольшую – возможную для себя – долю реальности физической. Но не такую значимую, чтобы она смогла упростить принципиальное – символическое понимание жизни, низвести его до уровня голой конкретики.

На всем пути, пока преодолевали полгорода, только два светофора не пропустили машину сходу. Все остальные, словно сопереживая Максиму, давали добро, вовремя переключаясь на зеленый.

Забежав на четвертый этаж, не дожидаясь лифта, Максим с минуту еще простоял под дверью – никак не мог утихомирить дыхание и сердцебиение. Наконец, решился – нажал на кнопку.

Трель механического соловья. И тишина.

Он постоял с полминуты и снова повторил.

– Кто там? Это ты, Максим? – переспросила Настя сразу же, не дожидаясь ответа.

– Я, Настюша.

Дверь распахнулась. На пороге в красивом синем платье и таких же туфлях показалась Настя. Пружинки прядей волос от виска придавали ее прелестному облику еще большую нежность.

– И по какому поводу… –  начал он, но не закончил фразу, очарованный, сбитый с толку ее трансформацией. Она уже не походила на прекрасного ребенка – на девочку в преддверии перехода в репродуктивный возраст. Это была полноценная восхитительной пассивной силы женщина в боевом, поражавшем подсознательную суть окрасе и  обворожительном, подчеркивавшем формы облачении.

Настя улыбнулась, довольная его реакцией.

– Ну… не стой уже за порогом, проходи.

– Ты поразила меня в самое сердце, – нашелся Максим, пытаясь банальной фразой в шутливом ключе сгладить свою растерянность, – Это тебе, – протянул розы.

– Неужели? – продолжила его игру Настя, – Судя по твоему тону, не похоже, что в самое… раздевайся, – скомандовала кивнув головой.

Он передал ей пакет с вином и конфетами. Пристроил на вешалку куртку.

– Нет, правда, – Максим стал серьезен, – Ты сегодня восхитительна.

– Только сегодня? – продолжила она начатую им игру.

– Не шути так, – улыбнулся он, подошел, обнял рукой ее талию, а другой прикоснулся к щеке. Наклонился и нежно поцеловал в губы. Вдохнул букет исходивших от нее ароматов. Ощутил маслянистый вкус помады. Увидел, как чуть расширились ее зрачки – перед тем, как она закрыла глаза. Как задрожали ресницы.

– Ты такая красивая, Настюша.

– Ой! – она вздрогнула и отодвинулась от него.

– Что случилось? – не понял Максим.

– Укололась…

– Где? – он виновато подхватил одной рукой пакет и цветы, а другой приблизил ее ладонь к своим губам и поцеловал пальчик, который она показала.

– Ну вот, – в его голосе прозвучал упрек собственной беспечности, – Прости…

– Да за что, Максик? – ее не столько расстроил сам факт укола, сколько его виноватый вид, – Ничего же не случилось… давай сюда мои прекрасные розочки, – шутливо потребовала она, – Кстати, этот оттенок – мой самый любимый.

– Я помню.

– Ну, чего мы стоим у порога? Проходи в комнату. А я сейчас – цветы поставлю. А что ты еще принес? – полюбопытствовала она, заглядывая в пакет, – О-о! Вино? А я в жизни всего пару раз и пробовала-то его. Но сегодня выпью с удовольствием. А вино вкусное? – не умолкала она.

– А ты как думаешь? Разве я могу своей любимой принести невкусное вино?

– Думаю… нет.

– Ну вот. Ты сама и ответила на свой вопрос, – улыбнулся Максим, переполненный нежностью к ней – такой близкой и такой родной. В игре ее слов снова стала проглядывать детская беспечность, разбавляя напряжение ожидания. Но эта игра ничего уже не решала – она лишь продлевала время до того судьбоносного момента, когда жизнь женщины, разделившись на «до» и «после» становится полноценной с точки зрения ее предназначения. Когда женщина душой и телом вбирает в себя частичку души и тела мужчины, чтобы нести эту печать в себе долгие годы.

Они ели и пили вино. Максим расхваливал немногочисленные, но с любовью приготовленные и оформленные ею шедевры кулинарии. Они смеялись по поводу и без. Просто так. От того, что было хорошо вместе. Смотрели с нежностью друг на друга, выискивая во взглядах ответ на тот единственный вопрос, который волновал обоих.

Наконец, застолье исчерпало себя, привнеся в разговор какой-то новый, но такой же неуловимый и понятный лишь подсознанию элемент ожидания. Его, вроде бы, и не было, но он стал прорастать в необоснованных паузах. В более коротких взглядах, скрывавших легкое напряжение от затянувшейся пасторали. В красивых, но уже потерявших первоначальный смысл словах. В нежности, безуспешно требовавшей развития. И, наконец, в бесконечной наивности, предполагавшей, что так может продолжаться вечность. Жизнь навязывала свою игру. Взрослую. Извечная, сформированная поколениями женская суть в Насте – ее Анима – как бы спрашивала: «Ну? Не знаешь, что делать дальше? Это же так просто – время пришло. Оставь в покое разум. Он тебе сейчас, ох, как мешает. Обними его покрепче. Соедини с ним уста. И все сладится само собой».

– Максим… давай потанцуем, – Настя игриво протянула ему руку ладонью вверх.

– А музыка где? – поддержал он ее тон.

– Пойдем. Будет тебе музыка.

Он встал, и она потащила его в свою комнату. Взяла с компьютерного столика пульт. Включила акустическую систему. Быстро пролистнула несколько треков и нашла то, что хотела. Шутливо, слегка приподняв край платья, сделала реверанс. Максим ответил кивком, став по стойке «смирно», и они рассмеялись.

С первыми минорными аккордами, зазвучавшими в унисон с настроением, напряжение ушло. Его сменила поглощавшая окоем нежность. Как вода сахар, она растворила в себе, ассимилируя, и окружавшее пространство, и вездесущий ум с его логикой и сомнениями. Остались только сердца. Они отсчитывали ритм времени, нагнетая в артерии животворящую силу, устремлявшуюся из груди вниз, чтобы увлечь страждущие развязки тела в бесконечность божественного мироздания.

3.

Вот уже пару недель Борюсик пребывал в состоянии близком к агонии. Все потеряло смысл, если не брать во внимание их отношения с Катей. Даже Витяня со своими претензиями отошел на второй план. Теперь Борюсик мог спокойно находиться в квартире. Совершенно не придавал значения, что кто-то придет и станет колошматить его – выбивать долг. «Да пошло оно все!» – думал, не вполне адекватно воспринимая окружавшую его реальность. Понимал, что может «огрести по полной», но уже почему-то не боялся – перегорел. Информация, внесенная в него Настей, оказалась куда более иррациональной и жуткой. Она заполнила собой все разумное пространство души, запутав все рассуждения его таким образом, что стало казаться – пространство свернулось и с огромной силой затянулось в узел. И так уж случилось, что развязать этот узел ему не то, чтобы хотелось, он просто чувствовал необходимость этого. Понимал: все, что происходит – верь не верь, а приходится воспринимать вполне серьезно, даже если оно и кажется не совсем правдоподобным. «Не может такого быть, – рассуждал, – чтобы все, что я видел, было лажей. Иначе не могло бы у меня по отношению к этой… – хотел сказать «суке», но почему-то язык не повернулся, – к этой Насте возникнуть такой странной ненависти». Подумал и чуть ли не до скрипа сжал зубы – так захлестнули чувства. Словно волна огромная накатила, не дав, как следует, вдохнуть воздуха. Накатила. Пронесла победоносно свой пенный гребень над головой. И схлынула, позволив сделать короткую передышку. «Нелепо как-то все, – обрадовался Борюсик вернувшемуся здравомыслию, – Как можно – вдруг – так возненавидеть человека? И не просто человека, а красивую… – он почувствовал на какое-то мгновение, как волна негатива, готовая в любую секунду вздыбиться, заполняет, словно прибрежные катакомбы, подвалы психики, – Да! – возмутился отчаянно, – Красивую! Красивую женщину. Почему же я ее так ненавижу?» До него стало доходить, что в нем – в его сознании и чувствах – ни логической, ни эмоциональной подоплеки к ненависти просто не существует. Что возникший негатив кроется где-то за пределами его конкретной жизни. Где-то там, куда ему заказана дорога. И только под воздействием внешнего фактора – то есть Насти – ему подвластно проникновение за эти пределы существующей реальности. «Кто она такая? – предлагал разум свои догадки, – Может ведьма? Затащит в преисподнюю, и поминай, как звали… – его передернуло, – Чушь какая-то лезет в голову». Борюсику стало казаться, что мысли в его голове как-то уж очень самостоятельно себя ведут. Будто и не он обо всем таком думает. Словно все приходит, как по волшебству. И его ненависть к Насте трансформируется в жалость, в какое-то щемящее чувство вины, которое подспудно всегда в нем было, но он его не замечал. Он вдруг испугался: «Через час придет Катя, а у меня конь не валялся». Чувство вины перебросилось на нее. Оно стало перемежаться с грубой нежностью, с желанием – во что бы то ни стало – обладать женщиной, которая вот-вот перешагнет его порог. Желание стало навязчивой идеей, начало давить на психику непомерным грузом, словно все, что до сих пор существовало – всего лишь тень того, что должно случиться. Ему стало казаться, что и Катя, и Настя – суть одно. А он – нечто такое особенное, чему дана власть и над пространством, и над временем. Он – если и не Бог, то богоподобное существо, кому позволено вершить судьбами людскими. «Мне… дано, – пришло из глубины бессознательной сути, – Имею право. И плевать – кто и что об этом будет думать». Он вдруг осознал, что Витяня со своими претензиями – ноль без палочки. Такой ноль, которому и жить-то – только мучиться. «А, может, и вправду, он хочет, чтобы я освободил его от мучений? – пронзило его словно молнией, – Потому и нарывается – ждет ответки? Не-ет. Сначала Настя. Вот кого я должен пожалеть. Ненависть убивает ее. И она мучается – не знает, как освободиться от этого… я должен помочь ей. Должен».

Мысли перемыкались друг с другом. Свивали фантасмогорическое кружево иллюзий. Ранили чувственную часть души, привнося в нее боль от того, что не находили реализации тех бредовых идей, что возникали в воспаленном сознании. В этот момент Борюсик был готов на все, что бы только не возникло в нем. Образы Насти и Кати стали пульсировать в нем – то соединяясь в одно, то становясь разными полюсами. Но даже когда разделялись, все же оставались частичками единого целого.

Из всего, чем напиталась его психика, возникла идея. Она была не нова, как мир, как Вселенная, построившая все в определенном порядке, но оставившая шанс автономному сознанию по-своему все интерпретировать. Шанс на исключение из правил. И этот шанс социум возвел в степень творческого начала свободной воли, граничащего с эксклюзивным состоянием сумасшествия. «Она не должна жить, – пришла мысль, – Потому что сама этого не хочет… если бы она только знала… ее ненависть говорит сама за себя».

Борюсик не был глуп. И даже в этом состоянии прекрасно мыслил логически. Но существовало одно «но». Уже несколько вечеров, когда обилие парадоксальных откровений захлестывала разум, сознание буквально уплывало в небытие, словно покидало его. Физическое тело во главе с мозгом, отчаянно сопротивляясь, включало защитные механизмы – боролось с разрушительной деятельностью нижних уровней психики. А когда Борюсику удавалось выйти из безумного состояния, он оказывался где угодно – в любом месте огромного города, только не там, где это безумие его настигало. И самое главное – он абсолютно ничего потом не помнил. И где был, и что делал.  Это его очень расстраивало, но он успокаивал себя – убеждал, что все в порядке. Апеллировал к тому, что это может произойти с каждым – он не раз о таком слышал.

Все более-менее налаживалось, пока не нарушалась регулярность встреч с Катей. Когда она находилась рядом, само собой снималось напряжение. Она была ласкова и безотказна, и Борюсика это делало вполне адекватным человеком. Но стоило Кате не придти к нему по каким-то причинам в течение нескольких дней, и в сознании опять что-то перемыкало. Он начинал звереть от ненависти. Катя снова становилась частью Насти и наоборот. Снова происходили провалы в памяти, оставлявшие после себя неприятное ощущение в солнечном сплетении, когда возвращалось осознание действительности. А когда Катя снова приходила, Борюсик всегда поначалу был груб. А потом, по мере снятия напряжения, становился до сентиментальности ласков и предупредителен. Это сопровождалось каким-то болезненным умилением, от которого на глаза наворачивались слезы. Он иногда даже всхлипывал. Тогда Катя сжимала его в объятиях, как ребенка, а он говорил ей всякие нежные слова и ласкал.

В одну из таких ночей Борюсик – спонтанно – сделал ей предложение. Потому что до боли в сердце обострилось чувство вины, возникшее однажды и не дававшее покоя. Может, как и Насте, Кате была бы им уготована та же судьба. Если бы не эгоизм, который избирательно подходил к отбору. Вроде и Настю жалко, и Катю. Но одну из жалости можно убить, а другую – нет, потому что другую нужно сохранить для себя. Эта странная градация жалости, замешанной на влечении к противоположному полу, и еще более странная параллель между одним и другим объектом вожделения разрывали душу Борюсика на две части. Он иногда в сознании даже путал Катю с Настей. Но тут же узнавал ошибку. И тогда в нем просыпалась агрессия, вызывая удивление в глазах Кати. Это приводило его в чувства. Но оставалась неудовлетворенность, которую, когда она уходила, он выплескивал на боксерскую грушу брата. А если не получалось, и ненависть, переходя в злобу, одолевала его психику окончательно, впадал в подобие транса. Уплывал в небытие. А из него возвращался уже спокойным и уравновешенным, обнаруживая себя в одном из парков или скверов города.

На какое-то время его отпускало.

4.

Вот уже неделю Настя чувствовала и осознавала себя полноценной женщиной. Та любовь и нежность, которую переживала до принятия решения, сейчас виделась по-детски наивной. Вызывала снисходительную улыбку, когда вспоминала охватившую все существо благодарность перед жизнью за то чудо, что с ней произошло. Казалось, что лучше, чем было, быть не может. Оказалось – может, даже если не брать во внимание сам факт физической близости. Жизнь наполнилась сотнями, если не тысячами мелочей, которые окрасили ее во все возможные цвета и их оттенки. А потому жизнь приобрела  совершенно иной смысл. И любовь, и нежность в ней, набирая силу и вовлекаясь в извечную игру ритмичной смены полярностей, сделали эти повторяющиеся мелочи такими разными, что они каждый раз удивляли Настю новизной чувств. Мелочи пронизывали прагматизм сознания, как лучи солнца прибрежные воды, порождая в нем новое, уникальное во всех отношениях существование. А потому сопровождавшая его логика, напитываясь вышним теплом, теряла свою разрушительную силу.

Вместе с тем появилась тревога. Нет-нет, да и покажется что-то в периферическом зрении. Будто пробежит кто или промелькнет в нем. Ей стало казаться, что завеса рационального сознания, скрывает от нее картину иного мира, который существует здесь же – рядом. Что этот мир параллелен тому, который она считает своим. И стоит только изменить каким-то образом угол зрения, и тот – другой мир станет видимым.

Потом психология предложила ей другое объяснение. И она начала думать, что просто не видит окружающий ее мир полностью. А лишь те его аспекты, до которых дают дотянуться знания нынешнего уровня развития цивилизации, и ее личный опыт.

Потом разуверилась и в этом – узнала, что различные психофизиологические состояния – такие, как сон, бодрствование или транс – зависят от частотного диапазона волн, на который настроен в определенный момент мозг. Оказалось, что разные уровни психики – это принадлежность к определенным длинам волн. Например, бодрствование – Бета-волны, и их параметры распространяются на длины от 150 до 15 герц. Глубокий сон – Дельта-волны – от трех герц и до нуля.  А между ними еще есть Альфа– и Тета-волны. И тогда начала сомневаться, что видит что-то на периферии окоема, хотя ничего ведь не изменилось: как видела, так и продолжала видеть. Вот тогда и пришло откровение, что ее видения – это результат работы ее собственной психики, размывающей каким-то образом дискретную границу между волновыми диапазонами.  Отсюда и такой эффект.

Иногда сомнения настолько одолевали ее, что приходилось признать, что все, к чему пришла – бред, что такого просто не может быть. По определению не может. Вся ее суть в этот момент начинала противиться появлявшейся мысли о собственной ненормальности. Но мысль, однажды возникнув, периодически возвращалась и тем самым накапливала свой потенциал. Насте даже начинало казаться, что она смертельно больна, что это начало чего-то страшного и что, в конце концов, оно отнимет у нее жизнь. Правда, хватало ее на такое ненадолго: хорошее физическое здоровье и молодость не давали для этого повода.

Через какое-то время сомнений и тревог – по вечерам, засыпая, она стала видеть седовласого длинноволосого старца в белых, свободно ниспадавших  одеждах. Он появлялся неожиданно, но не вызывал никакого волнения, словно так было и надо. Его чистый, проникающий насквозь взгляд  заставлял вспоминать все то, что Настя считала греховным в себе. От этого приходило чувство досады за то, что так когда-то случилось, и что это уже никак не исправишь. Поначалу было как-то не по себе. Казалось, будто старец примеряется – годится она для чего-то, что он собирается сделать, или нет. Он смотрел на нее благостно – без всякого намека на осуждение, и даже на легкий укор.

Со временем досада ушла. А на ее место вернулась уверенность, что ей дано видеть переходные состояния психики. Появилось любопытство. Настя стала исподволь разглядывать старца, пытаясь понять – кто это. Но желания – спросить – не возникало. Мысль, конечно, такая была. Она спонтанно появлялась, но сразу отметалась почтительностью и благоговением, возникавшими при этом. «Молчит – значит так надо. Захочет – сам заговорит», – приходило понимание.

Пограничное состояние между сном и явью – обычно быстро ускользавшее – при виде этого существа растягивалось и становилось управляемым. Настя видела, что фон вокруг старца зависит от того, как и что она представляет себе. Только сам старец в нем жил своей жизнью. Он как бы являлся источником этого чуда – его центром, распространявшим возможность для Насти не только созерцать его самого, но и творить окружение.

«Зачем, – думала, – он показывает мне это? Ведь не просто же так? В этом же наверняка есть смысл. Но какой?» Единственное, что понимала – она сама должна придти к осознанию происходившего. Только сама. Иначе было бы по-другому. «Иначе как-то дали бы понять… – она удивилась пришедшей мысли, – Кто? О ком это я?»

Сначала все, связанное со старцем, показалось ей ее же навязчивой идеей, материализация которой неоправданно затянулась. Она ждала, пытаясь в чертах его лица и всего его внешнего облика рассмотреть некий тайный смысл: увидеть – каким образом может ускорить процесс понимания. Но, чем больше вникала в детали, тем меньше понимала принцип – идею. Вокруг старца распространялось желтоватое с примесью золота свечение. Неяркое, но какое-то лучезарное – проникавшее в Настю тихой радостью. Свет шел словно бы от всей его поверхности – от лица, волос на голове и бороде, от одежды. Длинная борода, шедшая клином, становясь все реже, заострялась почти у самого пояса, который будто тонкий водяной поток струился  по верхнему краю бедер, чуть собирая в складки белую ткань одежды. Он, словно бечева, закручивался вокруг собственной оси и странно искрился фосфоресцирующим светом.

Хотелось, чтобы старик поскорее заговорил – даже появилась догадка, что так обязательно и будет, только еще чуть-чуть подождать. Уже ушли сомнения, что это не сон и не галлюцинация: Настя теперь не только чувствовала, уже осознавала связь с этим существом. И вдруг ослепительная, как ночная молния, вспышка прозрения обнаружила в закромах бессознательной сути ускользавшую до этого догадку: «Инициация!?» Настя не понимала, откуда, но уже в точности знала – ее готовят к посвящению. Впереди, словно свет маяка пульсировало нечто еще большее, чем то, что произошло. Это и напугало, и вдохновило ее.

5.

Ровно через неделю, придя из университета, Настя оказалась дома одна. Родители в такое время суток всегда на работе. А с Максимом после занятий увидеться не удалось – он почему-то не встретил ее у дверей корпуса и был вне зоны доступа, когда звонила. Это было удивительно. Тем более что вчера договаривались.

Чтобы компенсировать как-то волнение за него и спорившую с ним в низу горла обиду, она собиралась принять душ – «смыть статическое электричество». И уже совсем разделась, когда вдруг периферическое зрение уловило слева – у окна – движение. Настя быстро оглянулась. Неопределенной формы полупрозрачная дымка, напоминавшая отдаленно большой переливающийся странным светом подсолнух, все более уплотняясь от этого и локализуясь в пространстве, стала преобразовываться, вытягиваясь вверх.

Не то чтобы это напугало, но все же железы внутренней секреции отреагировать на событие успели. Неприятное чувство разнеслось вместе с кровью по всему телу, ввергнув его в легкое оцепенение. Все произошло почти мгновенно, и, наверное, именно из-за этого казалось иллюзорным. С момента, когда Настя, отреагировав на движение, повернула голову, и до того, как увидела старца, прошло не более пяти секунд. Настя машинально закрыла руками низ живота, осознавая одновременно неразумность своего поведения перед нечеловеческой сущностью. До нее вдруг дошло, что час пробил, что это именно тот момент, о котором столько думала и которого уже целую неделю ждала. Она замерла, готовясь заполниться сутью сверх сокровенных знаний.

Но старец молчал. Его глаза и все черты лица излучали доброту, и поэтому казалось, что он слегка улыбается, как взрослый человек наивности ребенка. И снова Настя ощутила его присутствие в себе. Но теперь, когда она предстала перед ним нагой, это вызвало прилив откровения в ней самой. Она больше не думала о тех жизненных промахах, которые считала греховными, и в которых, как теперь казалось, греха было не больше капли в океане. Да и понятие самого греха претерпевало трансформацию, после которой грех становился – лишь любопытством ребенка, изучавшего окружающий мир и собственное тело. Ощущение внутренней чистоты, распространяясь от сердца вверх и вниз, как будто выметало все бренное, все наносное, что еще сегодня утром казалось таким актуальным и жизненно необходимым. А вместе с этим в душе прорастала благость, заполняя грудь  вселенской любовью ко всему существовавшему в знакомом ей мире. «Видимо, именно поэтому я должна была предстать обнаженной, и именно поэтому он выбрал такой момент… или сотворил его. Будь я одетой, такой трансформации в моей душе могло бы и не произойти… точно».

Сразу, как только подумала об этом, осознала, что мыслит правильно. Во взгляде старца увидела одобрение. Но снова засомневалась – не придумала ли его себе.

– Ты правильно поняла меня, – тихий проникновенный тембр, прозвучавший в ее сознании, чуть вибрировал, и от того казался объемным, придавая голосу особую теплоту. На глаза Насти навернулись слезы, и она не сразу поняла, где могла его слышать. Вопрос, возникший в ней, почти сейчас же вытянул из бессознательной сути другой, тут же не замедливший проявиться: «Дед?» Она машинально всмотрелась в лицо старика, и в какое-то мгновение увидела то, что хотела. Но это продолжалось лишь мгновение.

– Дитя мое, – снова не шевеля губами заговорил старец, – наши мысли наделены силой порождения. Вот почему нельзя к ним подпускать негативные чувства, которые синтезируются из таких же негативных ощущений и эмоций. Надо пропускать их через фильтры, используя пассивную силу…

– Но к чему вы мне это говорите? – машинально воскликнула Настя.

– К тому, что активная сила творит агрессию, вызывая ответную реакцию. Она более действенна с точки зрения быстроты результата в физическом мире, где время находится в очень сжатом виде. Но эти быстрые результаты слишком разрушительны для психики, исповедующих ее людей.

– Но я все еще не совсем понимаю… вы имеете в виду…

– Ты знаешь, о чем я говорю. Ты уже догадалась. Только боишься себе в этом признаться.

– Да. Я поняла. Но я не знаю, откуда во мне возникает такая ненависть к этому человеку, когда я его вижу.

– И это ты знаешь. Просто не можешь до конца поверить в эти знания. Ты сомневаешься, что это твоя – именно твоя память. По уровню эволюционного развития твоей души – высших тонких тел – ты уже не только можешь проникать в свою сансарическую память, но и производить, говоря земным языком, разархивацию ее блоков или конструктов. То есть просматривать необходимый для тебя материал из банков памяти информационно-энергетического поля, окружающего физическое тело, и использовать его в работе над прошлыми ошибками. Ты все это уже умела делать и раньше. И делала. Просто забыла. Я лишь напоминаю тебе об этом. Теперь понятно?

– Кажется, да… – Настя удивилась, что на самом деле понимает.

– Теперь ты знаешь, что это не твои фантазии, а то, что происходило с пространственно-временными континуумами твоих прошлых воплощений. И это тебе надлежит снова переосмысливать и исправлять.

– Но как? Я пока не представляю…

– Не волнуйся. Твой внутренний оператор – высший уровень сознания – все сделает сам. В нужный момент он отыщет те информационные блоки, которые необходимо будет переработать или убрать.

– Но каким образом это отразится на мне? Я это почувствую? Осознаю перемены? – затараторила Настя, переполняемая массой вопросов, исходивших друг из друга.

Старец на самом деле улыбнулся – его первоначальный, похожий больше на голографию образ сейчас уплотнился. Появилось ощущение, что перед ней обыкновенный умудренный жизненным опытом человек. Мысль возникла сама собой, но Настя не смогла пересилить себя – спросить. Посчитала такое любопытство бестактным,  не имевшим отношения к разговору.

– Был… – лицо старца совсем не изменилось, – Я был человеком. Предпоследнее мое воплощение пришлось на конец предыдущей глобальной цивилизации. А последнее – по земным меркам несколько столетий назад – в средних веках второго тысячелетия от условного рождества Иисуса. На этом земная ипостась моего пути закончилась. Теперь я курирую таких, как ты – начинающих работать с реинкарнационной памятью. А еще одно из моих занятий – отвечать на вопросы тех, кто уже заслужил правдивые ответы.

– А как вы это делаете? Так же, как и со мной?

– Нет. Я, как правило, предстаю в образе экстраординарных людей – очень разных. Шок от общения со мной должен быть строго дозированным. Иначе, либо будет мало толку, и любопытствующий все же с помощью определенных церемоний попробует вторгнуться в пределы знаний,  с которыми еще не готов будет справиться. Либо сразу же произойдет преждевременный сдвиг сознания. Такие люди, как правило, становятся пациентами психиатрических клиник, – старец буквально на пару секунд замолчал, – Кстати, – заговорил он снова, – в своем последнем воплощении я присутствовал при казни… которую ты уже вспомнила.

– …

– Да, – продолжил он, будто не замечая ее желания задать вопрос, – Ты и не могла быть виноватой в выборе решения. Да и никто не был виноват. Просто так сложился небесный сценарий. И он вошел в противоречие с земным. Этих троих – должны были оправдать. И оправдали бы. Но причинно-следственный механизм системы расставил все по своим местам. Так было суждено. Один из исполнителей божественной воли – экзекутор – деньгами совратил свидетелей дать ложные показания против них. И то, что должно было свершиться, свершилось.

– Но ведь это же противоестественно, – воспользовалась Настя образовавшейся паузой.

– Дитя мое, – задумчиво заметил старец, – Справедливость земная и справедливость божественная совсем не одно и то же. Узел судьбы, завязавшийся с помощью человеческой сущности в одном из ее воплощений, может быть развязан в любом другом. С ее же участием. И не зависимо от ее воли и желания. Вот так-то, – Насте показалось, что старец вздохнул, – И чем более примитивна эта сущность, с точки зрения эволюционного развития, тем более длительный срок определен ей от деяния до возмездия… или поощрения.

– А у меня? Как у меня? – не выдержала Настя.

– Тебе уже пора самой об этом знать, – ответил он, и, помолчав, добавил, – Мне пора.

– Вы уходите? – Настя не скрывала своего неудовольствия.

– Да. Все, что я должен был сказать, я уже сказал. И даже больше.

– А как часто мы будем видеться? – вопрос сорвался с языка сам по себе – автоматически. Ей так не хотелось, чтобы он уходил.

– Возможно, в этом твоем проявленном состоянии больше никогда… хотя одна из моих многочисленных ипостасей всегда будет рядом.

– Но, вдруг…

– Ты получишь ответы на свои вопросы, если это не выйдет за пределы компетенции твоего воплощения. Но так бывает крайне редко, и ты особо на них не рассчитывай. Коррекция с моей стороны будет минимальной. И то, если я получу подтверждение свыше.

– Но ведь так же можно и опоздать? – Настя почти возмутилась – наивно, по-детски претендуя на право быть любимицей.

– Давай уже – начинай контролировать свои эмоции, дитя. Час пробил. И не беспокойся – в системе Вселенной Бога опоздать невозможно. У Бога тысяча лет, как один день, и один день, как тысяча лет. Любое решение ко мне приходит мгновенно. Скорость света в данном случае – это всего лишь предел скоростей видимого для людей спектра Вселенной.

– Получается, вы – мой ангел-хранитель? Вы…

– Нет… – старец поднял руку, остановив очередной вопрос Насти, – На этом все. Хочу предупредить напоследок, – он внимательно посмотрел на нее, – Твои реализационные возможности сейчас станут выше тех, с которыми ты имела дело. Будь осторожна в мыслях и поступках. Особенно в мыслях. Путь наверх тернист и труден. Назад – легок и быстр. Кому многое дается, с того многое и спрашивается. Вспоминай чаще Золушку. Отделяй чечевицу от гороха, – он еще раз улыбнулся, – Их для тебя будет в изобилии смешивать мачеха-жизнь. Если сможешь, тогда не станешь оценивать того, с чем столкнешься.

Настя вдохнула воздух. Хотела спросить – о чем он. Но замерла, пораженная чужой волей. Старец соединил ладони на уровне груди и постоял так секунды две. Потом разомкнул их и направил на нее.

«Вот она – передача…» – пронеслось в сознании Насти.

– Благословляю тебя, – произнес остарец, – во имя Отца, Сына и Святаго духа – Единой и Неслиянной Святой Троицы, – и, чуть помедлив, добавил совсем по-земному, – Не подведи меня, дитя мое.

И он так же, как и появился, растаял. Лишь еще некоторое время на его месте оставалось легкое, чуть заметное, похожее на разреженный туман свечение.

6.

На следующий день, когда подходила к учебному корпусу, Настя увидела Оксану на другой стороне улицы. Та помахала рукой, обращая на себя внимание – стояла у светофора, ожидая, когда загорится зеленый и Настя перейдет проезжую часть.

«Подруга, ты мне так ничего и не рассказала, – услышала она в сознании голос подруги, – Как у тебя с Максимом? Ты же обещала. Все потом, да потом. В конце концов, это нечестно. Я тебе так все рассказываю».

Загорелся зеленый и через несколько секунд они оказались рядом.

– Привет, Ксюха. Шикарно выглядишь. Смотрю, ты, наконец-то, прикупила себе то, что хотела?

– Привет, Настя. Да… вот, – кокетливо поводила плечами Оксана, демонстрируя жакет, – Нашла. В том магазинчике, куда тебя прошлый раз водила. Представляешь, захожу… и глазам своим не верю – точь-в-точь как я хотела. Отложили на четыре часа. Пришлось снова к отцу подкатывать – те-то, что давал, я уже потратила.

– Ну… судя по всему, все же отлично закончилось?

– Ага. Ты не представляешь, что мне пришлось пережить. Подожди… – они уже почти подошли к дверям, когда Оксана, взяв за локоть, остановила Настю, – Подруга, ты мне так ничего и не рассказала. Как у тебя с Максимом? Ты же обещала. Все потом, да потом. В конце концов, это нечестно. Я тебе так все рассказываю, – она протараторила все это на едином дыхании, будто боялась – если остановится, ее прервут или, чего доброго, пошлют подальше.

«Вот как? – Настя даже не удивилась тому, что произошло, – Очередной подарок небес? Благодарю тебя, Господи».

– Нашла с чем сравнивать, – она улыбнулась наивности подруги, – У тебя их сколько? А у меня один. Еще и рассказывать-то нечего. Вот нагуляю такую, как у тебя коллекцию, тогда и буду нянчить тебя рассказами, – рассмеялась.

– Да ну тебя, – надула губки Оксана, – Опять выкручиваешься?

– Ладно, Ксю – расскажу… но, не сейчас, – усмехнулась, – Пошли быстрее. А то все лучшие места позанимают.

– Ага. Дождешься от тебя, – возразила обиженно Оксана, но уже больше игриво, чем по-настоящему.

Места остались лишь в первом ряду и на самой «галерке». «Лучше уж впереди, – подумала Настя, – Меньше Ксюха будет голову дурить».

– Может, все-таки назад, – попыталась воспротивиться та.

– Вот уж нет, – опять усмехнулась Настя, – Вперед и только вперед.

– Насть, – обратилась Оксана, как только они уселись и достали тетради, – Ты представляешь? Помнишь, прошлый раз я хотела тебе рассказать, что последнее время со мной творится что-то неладное?

– Нет, – помахала Настя в недоумении головой, – Не помню такого.

– Всегда так, – затараторила опять Оксана, – У тебя ни рассказать мне, ни выслушать меня – ни на что времени нет. У тебя вообще на меня его нет, – она демонстративно отвернулась, показывая, что обиделась.

– А я что сейчас делаю? – улыбнулась Настя, – Да ладно тебе, – она взяла ее под руку и потянула к себе, – Ну, не обижайся. Я же не специально. Так получилось… ну, прости.

– Прощу, – повернулась Оксана, – Может быть. Посмотрю на твое поведение.

– Лады, – Настя сделала смиренное выражение, теребя ее за рукав, – Ну, давай… что там у тебя? Рассказывай.

– Представляешь, – почти шепотом начала Оксана, – сны недавно стала такие снить, что и снами-то не назовешь. И все больше тебя вижу в них. Или – точнее – нас. А другой раз даже днем: задумаюсь, и как будто сон начинаю видеть. Белиберда какая-то…

– А что ты  в этих снах видишь? – уже по-настоящему заинтересовалась Настя, тоже перейдя на полушепот, – слова подруги вызвали неподдельное любопытство: неужели и она видит такое же?

– Да разное. Но сказать что-то конкретное… это какие-то обрывки. Их даже эпизодами не назовешь. Просто яркие картинки проскакивают. Вот недавно… недавно видела нас… – продолжила Оксана, – в таких шикарных платьях, – она от удовольствия даже сжала кулачки и потрясла ими у лица, состроив соответствующую гримасу, – Как будто мы с тобой… дамы какие-то при королевском дворе…

Она протараторила без остановки минуты две не меньше, описывая детали. Потом резко замолчала, возбужденно глядя Насте в глаза.

«Чего она от меня хочет? Чтобы я объяснила ей, что с ней происходит? Или я должна восторгаться нарядами, которые она видела?»

– И что? – не нашла ничего лучшего спросить, потому что в голову ничего не приходило.

– Захарова, может, я уже того? – жалобно предположила Оксана. Но, судя по выражению, получить подтверждение этому в ее планы не входило.

– Ну, конечно, – Настя рассмеялась, наблюдая, как меняется ее выражение лица, – Это же очевидно.

– Да? – как-то грустно, видимо, не задумываясь над сказанным – по инерции – спросила Оксана.

– Ну что за глупости, – Настя стала серьезной, – Все с тобой нормально. У меня тоже так бывает, – она опустила глаза, – Понимаешь… – замолчала, пытаясь придумать что-нибудь более-менее правдоподобное. И придумала, – Бывают такие моменты в жизни, когда обостряется связь с информационным полем планеты. Наша нервная система становится более сенситивной, и мы можем воспринимать виртуальные варианты уже прошедших или будущих событий. Но это не обязательно то, что может, или должно случиться. Я когда-то читала об этом у кого-то из академиков, – апеллировала она к столпам психологии, чтобы ее объяснение не было голословным, – Вот так-то, дорогая, и нечего из-за этого кукситься…

Прозвенел звонок. Шум в аудитории несколько усилился: студенты стали рассаживаться по местам.

7.

Несколько раз за день Настя «слышала» то, что должны были сказать через некоторое время сокурсники и преподаватели. Но смысла пока не видела. Не понимала – зачем с ней это происходит. Да, в общем-то, по-настоящему таким вопросом пока и не задавалась: воспринимала, как продолжение того, что произошло вчера. Ведь старец говорил о тех возможностях, которые она должна вспомнить – голос, бархатистый и густой, завибрировал в сознании, один в один транслируя сказанное им. Четко. Со всеми интонациями. «И это ты знаешь, – услышала она в себе его наставления, – Просто не можешь до конца поверить в эти знания. Ты сомневаешься, что это твоя – именно твоя память. По уровню эволюционного развития твоей души – высших тонких тел – ты уже не только можешь проникать в свою сансарическую память, но и производить, говоря земным языком, разархивацию ее блоков или конструктов. То есть просматривать необходимый для тебя материал из банков памяти информационно-энергетического поля, окружающего физическое тело, и использовать его в работе над прошлыми ошибками. Ты все это уже умела делать и раньше. И делала. Просто забыла. Я лишь напоминаю тебе об этом. Надеюсь, теперь тебе все ясно?»

После занятий, сославшись на то, что ее ждут дома, Настя опять оставила подругу ни с чем, но та уже не так жаждала ее душевной крови и не капризничала, услышав отмазку. А потому расстались легко.

Забежать домой надо было по-настоящему – мама звонила, просила не опаздывать. На вопрос – что случилось – ответила уклончиво. Пришлось набрать Максима – договориться о встрече на более позднее время.

«Настюша, а у нас гости», – тихо прозвучал в сознании материнский голос, как только притронулась ключом к двери, а во внутреннем взоре появилось лицо Андрея.

– Я пришла, – Настя быстро разулась и сбросила курточку.

Мама уже спешила навстречу.

– Настюша, а у нас гости… – почти шепотом поведала она и хитро улыбнулась на вопросительный взгляд дочери, – Угадай.

«Эх, мама, мама… – Настя улыбнулась, – Если бы только знала…»

– Даже не могу себе представить, мамочка, – так же тихо, подстраиваясь под предложенный шутливый тон, заговорила и Настя, – Но судя по твоему выражению лица, меня это, ой как, касается.

– Еще бы. Конечно, касается. И тебя в первую очередь.

– Заинтриговала. Но, тем не менее, в голову мне ничего не приходит. Так что давай – заканчивай уже со своей прелюдией.

Но Татьяна Васильевна сдаваться не хотела: видимо, для нее этот гость и вправду много значил.

– Ну ладно… – Настя развела руками и красноречиво улыбнулась, – Нет, так нет, – потянулась за курткой, – Тогда я, пожалуй, пойду.

– Настюха, – мама стала нарочито серьезной, – А это прием запрещенный.

– И кто же его запретил, мамочка? Не ты ли? – продолжала дразниться Настя.

– Ну, ладно. Сдаюсь, – не выдержала Татьяна Васильевна контратаки, – Андрей приехал, – выдохнула она, и на ее лице стало проступать разочарование, – Ты что – не рада? – прошептала, – Вы же с ним так хорошо ладили. Мне даже казалось, что ты влюблена в него.

– Мама! – чуть повысила тон Настя и усмехнулась, – Все нормально. Улыбайся, – добавила она на манер Остапа Бендера, и, округлив глаза и кивнув подбородком, скомандовала, – Вперед. Гость заждался.

Они вошли в большую комнату, где в маминой любимой хрустальной вазе стоял огромный букет прекрасных кремовых с чайным оттенком роз. Он возвышался над круглым столом, словно царствующая особа, восседавшая на троне. И смотреть на него по-иному просто не представлялось возможным. Андрей встал, встречая женщин. Как всегда был красив, ухожен и галантен. Они обнялись с Настей и прикоснулись щеками, обменявшись светскими поцелуями.

– Ты, как всегда… выше всех похвал… – Андрей, чувствовалось, переживал стеснение.

– Ты тоже, – парировала она его комплимент. Отметила, посмотрев в глаза, что они совершенно не такие, как раньше. В них поселилась грусть. И ее нельзя было не заметить.

Андрей по-прежнему казался веселым и жизнерадостным. Шутил и за каких-то полчаса успел рассказать кучу всяких смешных историй. Но то выражение его глаз не могла стереть никакая улыбка. И Насте стало так жаль его – такого большого, такого умного и красивого, и одновременно такого несчастного. Вдруг напомнили о себе чувства, которые она переживала тогда – на даче, на следующий день их приезда. И ей снова стало хорошо с ним рядом. Захотелось обнять и расцеловать его. Успокоить. «Неужели я смогла бы…» – желание, однажды рожденное еще невинными чувствами и спрятанное в бессознательную суть девичьей стыдливостью, вдруг выкарабкалось оттуда, заявив о себе. И сразу же ему навстречу, словно завеса тумана, поползло сомнение, стало обволакивать собой. «А смогла бы на самом деле?» Почувствовала, что да – смогла бы, и от этого стало как-то не по себе.

Настя встала с дивана, где они сидели, извинилась и удалилась из комнаты. Зашла в ванную и повернула защелку. Включила холодную воду, набрала в горсть воды и плеснула на лицо. Посмотрела на себя в зеркало. Где-то там – в черных пронзительных зрачках – там, где проступил сейчас ее немой вопрос, прятался ответ. Пытаясь перехитрить себя, она играла с ним, как взрослый играет с ребенком в прятки. И пока ей это удавалось. От тихого, почти неприметного ощущения в сердце почти ничего не осталось: но все же оно присутствовало – напоминало о себе. «Кто я такая? – вплыла в сознание мысль, – Почему это со мной происходит? Ведь так же нельзя… нельзя так… нельзя…»

– «А кто сказал, что нельзя? Кто такие правила установил? – фраза была четкой, и шла из подсознания, возмущенного запретом на удовольствие, ориентирами поведения, навязанными кем-то, – Кто? Социум? Или, может, религия? Но разве они имеют право устанавливать рамки для любви? Разве их истоки не кроются в том, чтобы избежать хаоса в обществе? Но любовь для них за пределами компетенции. Разве религия и Бог –  одно и то же?»

«Конечно же!» – обрадовалась Настя. Но тут же ощутила сопротивление в груди. Пришло осознание предательства. И пусть в мыслях. Но все же предала? Она обругала себя. Но на чувствах это никак не отразилось – не чувствовала того, что осознавала. И потому на душе было неспокойно. В ней начинался раздрай. «Ну, зачем приехал?» – повторяла себе раз за разом, понимая и зачем, и почему не мог не приехать. Появилась мысль, что встречаться сейчас с Максимом, она категорически не может.

Настя вытерла лицо и вышла. Взяла из куртки телефон и, найдя его имя, кликнула вызов.

8.

Полковник Дронов сидел в своем служебном кабинете, машинально выстукивая о столешницу привычный для пальцев ритм. Мысль, закручиваясь по спирали, постоянно сводилась к одному и тому же: алгоритм серии преступлений, начавшихся чуть меньше месяца назад, дал сбой. Прошла неделя, в которую должна была появиться еще одна жертва, но жертвы не было. И от этого профессионализм полковника страдал, соперничая с проявлениями человеколюбия. Каждая новая жертва приближала развязку – собиралось все больше улик, выводивших следствие на преступника. И каждая новая жертва, не смотря на то, что увеличивалось давление сверху – из управления, все больше проясняла картину преступлений. Раз в неделю в укромных местах парковых массивов центрального района находили молодых красивых женщин – убитых и изнасилованных. Общая черта преступлений, выявлявших серию, заключалась в том, что все жертвы были убиты ударом сзади в основание черепа. И фактически умирали не сразу – скорее всего их жизни довершал осенний холод и отсутствие помощи. Когда их насиловали, они еще были живы. Полковника при этой мысли, не смотря на многолетнюю закалку, передернуло. Но прагматизм выводил свою линию – он предполагал новую жертву: очень хотелось, чтобы следующая девушка, вопреки сложившейся тенденции, выжила. Чтобы господин случай позволил обнаружить ее до того, как она окоченеет от ночного холода. «Почему он остановился? – одолевал вопрос, – А если затаится? Надолго? А если это гастролер? Тогда ищи свищи».

Мысль давила так, как будто Дронов был виноват. Словно только по своему недомыслию он и его подчиненные не могли понять – расшифровать очередной шаг в алгоритме насильника. Ведь в нем – в этом алгоритме просматривалась черта, говорившая о некой спонтанности действий. По всем вещественным доказательствам, выявленным экспертной группой, складывалась картина, подтверждавшая факт поступков, не подготовленных заранее, не спланированных, и в то же время цикличных. Что-то звериное просматривалось в них. Но, тем не менее, все они совершались не новичком. Зверь был опытным – матерым…

– Разрешите, Григорий Иванович?..

– Да, Ирина Ростиславовна, прошу – проходите. Давайте ближе, – Дронов вышел из-за рабочего стола и показал рукой на стул напротив себя, – Присаживайтесь.

– Благодарю вас, – Ирина Ростиславовна чуть повернула стул к себе, чтобы удобнее было сесть.

– Есть новости, майор? – задал полковник пространный вопрос, усаживаясь рядом, хотя знал наверняка – если бы они были, он бы о них уже был бы осведомлен. Машинально, по привычке использовав звание в обращении к подчиненному, испытал легкое неудобство. Ощутил в этом в очередной раз налет фамильярности, отчего в сознании появилась двойственность, вытянувшая чувство неудовлетворенности собой. «Черти что! – подумал, – Кадрю я ее что ли? Ну, подумаешь…»

– Нет, товарищ полковник. Новостей нет. Все, что получено от экспертов, идентифицировать с кем-то из подобных фигурантов в прошлом не удалось. А на этого… – язык не повернулся сказать «человека», – в нашей базе данных нет.

– Может, залетный какой? Может, стоит дать запросы в Россию… в Украину…

– Уже, Григорий Иванович.

– А что по свидетелям? Неужели же ни одна живая душа ничего не видела?

– Никаких зацепок, товарищ полковник. Мы опросили фактически все квартиры в близлежащих к местам преступления домах. Увы – тишина полнейшая.

– Ирина Ростиславовна… я вот зачем вызвал вас. Хочу посоветоваться… – Дронов понимал, что советы ему вряд ли нужны. И так ясно – надо использовать все ресурсы. Но существовавшие в сознании полковника мысли, связанные с майором Завьяловой, корректировали рамки служебных отношений.

– Я слушаю вас, Григорий Иванович, – Ирина Ростиславовна  почувствовала его неуверенность, – Насколько я понимаю, вы хотите задействовать телевидение?

– Исходя из оперативных данных по этому делу, я считаю необходимым обратиться в управление с таким предложением, хотя уверен – руководство этого не оценит. Мы в данном случае убиваем двух зайцев: и население предупредим о необходимости быть осторожнее, и, возможно, обнаружим хоть какую-то ниточку, ведущую к преступнику. Вы же знаете, как это бывает. Может, человек где-то мучается вопросом – то ли он видел? А мы ему поможем.

– Но, товарищ полковник, это же бомба…

– А вы думаете – никто ничего не знает? Думаете – общественность дремлет? Или у вас есть альтернативное предложение? Тогда я слушаю вас…

– Ну… мы могли бы еще день-другой выждать… – она понимала всю нелепость сказанного с человеческой точки зрения. Понимала, что в ней сейчас говорит профессионализм, цеплявшийся за этические нормы клановой принадлежности, корпоративной морали. Но ей жалко было полковника, попавшего в жернова неожиданно сложившихся обстоятельств, которые могут получить наверху определенную подоплеку. А тогда – прощай здравомыслие.

– Да-а, Ирина Ростиславовна. Вот и я так же, как и вы сейчас, с большим трудом преодолеваю это в себе. Вот они – издержки профессии. Надеюсь, наше руководство будет на более высоком этическом уровне, нежели мы с вами, – Дронов кисло улыбнулся, всем своим видом давая понять неестественность своих выводов.

– Я готова, Григорий Иванович. Если понадобится, всю необходимую для пресс-службы информацию по этому вопросу  подготовит капитан Ковалев.

– Добро, Ирина Ростиславовна. Спасибо. Вы свободны.

9.

– Настюша, иди к нам. Хватит уже марафетиться, – громко позвала Татьяна Васильевна, – Андрюша тортик привез из Киева. Такой, как ты любишь. Не поленился тащить.

Настя, разрумяненная холодной водой, вошла в комнату.

– А вот и наша принцесса пожаловала. Красавица наша… – мать не церемонилась.

– Мама! Ну, хватит уже… – недовольным голосом заметила Настя, – Ведешь со мной себя, как с маленьким ребенком. Надоело уже, – сорвалась она, но тут же опомнилась, – Извини.

– Ладно, ладно. Не буду больше, – отмахнулась, улыбаясь, та, – Может, вы хотите без меня поговорить? Так идите в Настину комнату. А я принесу вам туда, – обратилась она к Андрею.

«Ну, мамочка! Сводницей заделалась. Так ей хочется по-своему устроить мою жизнь…»

– Ну что вы, Татьяна Васильевна? Как же мы без вас? – заговорил Андрей. Но в его голосе отсутствовала правда. По всему было видно, что мамина идея в нем проросла, – Давайте здесь – все вместе.

Стало жаль маму, оказавшуюся вдруг лишней на чужом пиру. Жаль за то, что хотела как лучше для нее – Насти – и сама же для себя спровоцировала такие обстоятельства, из которых, как теперь ни крути, выйти не удастся. Идея все равно реализуется. И самое главное – она будет довлеть на них теперь – останься они втроем. Будет управлять исподволь поведением, разрастаясь и все более материализуясь. И это стало настолько очевидным для всех и настолько витало в воздухе, что надо было что-то делать. «Хотела, как лучше, мамочка? Ну вот – получи и распишись», – Настя посмотрела на мать. Улыбнулась ей, не скрывая возникшую в сердце нежность.

– Да, мамочка. Ты – супер! Ты, наверное, мои мысли читаешь? Я как раз подумала, что нам с Андреем надо поговорить. Тет-а-тет. Так что мы пойдем в мою комнату. Ты что будешь? – обратилась она к нему, – Кофе, чай?

– Я, пожалуй, кофейку выпью, – как-то виновато сообщил Андрей.

– Вот и прекрасно. Мам, я сама все сделаю. Тебе чай, как обычно? Или…

– Нет-нет, я, пожалуй, подожду отца. Тем более – сейчас начнется мой сериал, – Татьяна Васильевна посмотрела на Андрея, на Настю, и вздохнула, грустно улыбнувшись, будто вспомнила что-то приятное и недосягаемое для себя, – Ну, ладно – я пошла в свою комнату.

Когда Настя вошла с подносом, Андрей стоял у застекленной полки, разглядывая корешки книг.

– А у тебя неплохая подборка, – он обернулся к ней, – Только вот… в основном все древнее – одни основоположники. Современного немного.

– Вот ты мне и порекомендуешь. Ты же аксакал в этом деле… – получилось неожиданно дерзко, будто давала отпор, и, поняв это, Настя сменила тон, – Садись, Андрюша, будем отмечать твой приезд… Кстати, ты снова у друга остановился, или… у нас будешь?

– Да нет. Я заранее через интернет снял номер в гостинице.

– О-о, да ты богатый? – снова сорвалось у Насти. Не удержалась: не хотела сарказма – получилось само по себе. Сознание попыталось справиться с вызовом подсознания, но у него это не получилось. «Опять надерзила», – подумала.

– Настюша, тебе неприятно общаться со мной? – Андрей рассеянно улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Что ты, Андрюша? – возмутилась Настя искренне, – Прости. Это от волнения – я же живая. И не ребенок, кстати: понимаю, зачем ты приехал.

– И ты меня прости, Настюша, – Андрей опустил глаза.

– А тебя-то за что прощать?

– Наверное, за категоричность вопроса, – он улыбнулся, – Но я же тоже живой.

После возникшей паузы они засмеялись, нейтрализуя, наконец, посеянное Татьяной Васильевной и до сих пор нараставшее напряжение. Стало вдруг легко. Насте захотелось обнять и поцеловать Андрея. Она, наконец, почувствовала полное родство душ, и от этого снова появилась уверенность, что любит его не меньше, чем любит Максима. Только по-другому. Сознание тут же вытащило из памяти монаха, в образе которого кроме лица Андрея она видела мельком и Максима. Все переплелось в ее жизни. Она познала физически одного, а чувствовала, будто обоих. Ее даже переклинило на мгновение. Вдруг показалось, что наоборот: что с Андреем совсем недавно постигала азы телесного общения. Настя даже встряхнула головой, настолько живо это себе представила. Она уже не чувствовала предательства по отношению к Максиму: оба были воплощением друг друга. И сознание, наконец, бессильно спасовало перед таким отождествлением  подсознания, согласилось на проигрыш, который обещал конец раздрая в душе. На какое-то время Настя даже выпала из реальной жизни. Она вроде присутствовала в ней. Но только глазами. Не слышала конкретно того, что говорил Андрей. Только улавливала канву логики,  влюбленно вглядываясь в его красивые и такие родные – до замирания в сердце – глаза.

– Настя! – по тому, что на лице Андрея появилось вопросительное выражение, она поняла – он обратился к ней.

– Что?

– Что с тобой?

Она, наконец, очнулась полностью.

– Что? – переспросила еще раз.

Андрей посмотрел на нее удивленно.

– Ты сейчас трясла головой, будто от наваждения освобождалась.

– Извини, задумалась.  Неудобно получилось. Так о чем ты говорил?

– Да неважно, – Андрей улыбнулся ее растерянности. Она сейчас казалась совершенно беззащитной и от этого – еще более прекрасной, – Я люблю тебя, Настюша, – не выдержал он.

– Я знаю, Андрюша. И я люблю тебя, – как-то обреченно выдохнула она, и оба замолчали. Он в замешательстве – от спонтанности своего порыва и неожиданности ответа, в который было вложено так много надежд и не меньше сомнений. Она – от бессилия противостоять роковому стечению обстоятельств: любить и того, и другого. От осознания, что это выходит за рамки вложенного в нее социумом понимания нормальности. Потому что знала – обретение такой любви потребует от нее жертвы. И даже понимала какой: чувствовала, что данная ей посвящением возможность – заглянуть за пределы земного пространственно-временного ограничения – уже покидает ее, что первое же испытание она провалила. Картинка будущего – только начав просматриваться впереди – становилась расплывчатой и непонятной. Будоражившая сознание страсть, охватившая всю ее с ног до головы, уже создавала новую – ту, которую настоящее перекраивало на свой лад. Настя вдруг четко осознала: точка невозврата позади – она пройдена. Теперь со всем этим придется жить.

– Пойдем, Андрюша.

– Куда? – поинтересовался он.

– В прихожую.

– Ты меня прогоняешь? – Андрей изумленно посмотрел на нее.

– Нет. Мы уходим вместе.

– Понял, – он воодушевился, – Мы идем гулять: ты меня проводишь, а потом я тебя?

– Не угадал, – она грустно улыбнулась, – Только я тебя.

10.

Вчера, когда ехал, чтобы встретиться с Настей у ее корпуса, Максим вдруг почувствовал неладное: будто он что-то теряет безвозвратно. Стало как-то не по себе. Он даже не сразу обратил внимание, что в эфире радиовещания начались помехи, словно машина оказалась в зоне плохого приема сигнала. А через какую-то минуту, нарастая, шипение заполнило его безраздельно. Потом вдруг – совершенно неожиданно наступила тишина. Максим, посмотрев на аудиосистему, даже подумал: «Неужели сдохла?» Взглянул на панель и удивился: она была другой – она выглядела так, словно ее наполнили светившейся и переливавшейся странным светом водой. Зеленые, синие, красные искорки пульсировали в ней, заставляя неотрывно смотреть на них. «Дорога!» – пронзила сознание мысль. Максим мгновенно поднял глаза. И оказалось – вовремя: чуть успел затормозить. Красная тряпка, болтавшаяся на конце пачки арматуры – в каком-то метре от его лица, вызвала шок. «Да-а… – выдохнул, – так и в ящик сыграть недолго». В тот же момент радиоприемник чихнул, и из него полилась музыка. Мелодия незнакомая – сознание сразу же отметило это. Она словно струилась из динамиков, завораживая собой, заполняя сердце неописуемой никакими словами благостью. Максим снова почувствовал, как начинает туманиться сознание. Как снова нарастает в нем ощущение чего-то  безвозвратно исчезавшего, уходившего от него. Чувство беспомощности стало заполнять душу надвигавшейся бедой, сковывая мышцы и разум. Навалилась невыносимая сонливость. И до него вдруг дошло: если  не припаркуется прямо сейчас, беде точно быть.

Он свернул в первый попавшийся «карман» и стал в «елочку». «Посижу немного – отдохну. Приду в себя, – подумал, – А то, не дай бог, втемяшусь в кого». Он повернул ключ зажигания, и, как только двигатель умолк, сразу почувствовал, как тяжелеют веки, как глаза закрываются сами собой под монотонный шум города. «Сейчас… сейчас», – достал телефон, нашел Настино изображение и, прикоснувшись к нему, поднес трубку к уху.

– Вызываемый вами абонент временно недоступен…

«Странно!» Последнее, что сделал перед тем, как вырубиться окончательно, нажал локтем на кнопку блокировки дверей, чтобы сработал центральный замок. Ощутив на мгновение затылком подголовник, стал растворяться в парализующем разум нараставшем безмолвии.

Пока мозг менял настройку, переходя из состояния бодрствования в сон, Максим еще чувствовал уютное тепло салона, слышал волнообразные, то тихие, то почти исчезавшие звуки проспекта, до отказа заполненного транспортом. Но одновременно с этим изменявшийся частотный диапазон уже позволял считывать информацию других планов сознания. Отсюда – из пограничной зоны – он видел обнаженную Настю в ее квартире: беспомощная от наготы, она от кого-то прикрывалась руками, отчего ее стало жалко. До слез. И Максим заплакал. Заплакал от бессилия, понимая, что ничем не может  помочь ей. Не может защитить, находясь в плену переходного состояния, в котором почему-то увяз бесповоротно. Потом увидел, что она с кем-то разговаривает, но с кем – не видел, сколько ни пытался разглядеть. Наконец, до него дошло, что ей ничего не угрожает. Стало легко и покойно на душе. И от этого чувства, пронзительно заполнившего все существо, от его переизбытка он снова заплакал, но теперь слезами радости.

Так он и проснулся – с мокрыми глазами. От сковавшего все мышцы холода его познабливало. Надвигавшиеся сумерки с низкими темно-серыми облаками и мелким дождем, начинавшим прочерчивать наискосок лобовое стекло, неприятно покоробили только что пережитое ощущение благости. Максим быстро вставил ключ в замок зажигания, завел машину и снова набрал Настю: разум бунтовал в нем, подбирая слова оправдания за то, что произошло.

– Вызываемый вами абонент временно не доступен. Попробуйте перезвонить позднее… – услышал знакомый голос.

«Вот так встретил… – Максим чертыхнулся, – Ай, да парень. Его ждут, а он тут дрыхнет без задних ног…» Состояние нервозности нарастало. «Ну и кто ты после этого? А как оправдываться? Сказать – в сон сморило? Бре-ед…» Он откинулся на подголовник и вдруг успокоился. «Конечно, странно. Если я не заболел, то, что могло так срубить меня? – упоминание о болезни отозвалось в груди неприятием, – Может, сглазил кто? Или опять все это через нее?» Он выжал сцепление, газанул слегка и сдал назад. Развернулся и, выехав на проезжую часть, направил машину к общежитию.

То, что произошло вчера, не давало покоя. Потому что с утра он так и не смог дозвониться до Насти. Сначала думал – она обиделась – телефон отключила. Ждал, что, может быть, одумается – сама наберет его. Но она не звонила. И чем дольше это продолжалось, тем становилось все хуже и хуже. В конце концов, о себе заявил эгоизм, Максим даже обиделся: «А если со мной случилось что-то? Разве такого не может быть? А она…»

Прозвенел звонок. Последний час последней пары, наконец, закончился. Максим положил машинально, как сомнамбула, тетрадь и ручку в рюкзак и замер: мысли о Насте не отпускали.

– Эй, Ромео, хватит страдать, – почувствовал, как Руслан тряхнул его за плечо, – Ну что – ты домой?

– Скорее всего, да, – очнулся Максим, – Держи, – вынул из кармана и протянул ключ зажигания, – Иди – прогревай. Я сейчас.

Когда Руслан ушел, появилось сомнение: «Почему сказал, что, скорее всего, домой? А вдруг Настя захочет встретиться?» Набрал номер. Линия оказалась занятой. Выждав немного, повторил.

– Привет, Максим. А я только что набирала тебя, но ты был занят, – ее голос – какой-то зачарованный – выдавал волнение.

– Привет, Настюша. Это я тебя набирал. Хотел узнать – почему ты вчера была недоступна. Ну… и получилось одновременно.

– Понятно, – ответила она пространно, – Я хотела…

– Я хотел… извини – перебил.

– Ничего. Я хотела сказать, что ты тоже вчера был недоступен. Я ведь звонила тебе не раз. Наверно, сеть некачественно работала. А еще… сегодня опять встретиться не получится.

– Да? А что случилось? – на душе заскребли кошки: что-то в голосе Насти подсознание уловило. И это явно не обида за вчерашнее – даже ведь не спросила толком ничего. А, может, все же обиделась?

– Да ничего такого, – Настя словно оправдывалась, – Просто много работы навалилось… писанины всякой. Да и устала я сегодня как-то, – нанесла она завершающий удар. И Максим сразу же уловил неискренность в ее голосе. Она витала над всем, о чем говорила Настя. «Обиделась, – подумал снова, – Но не хочет в этом признаваться».

– Жаль… Настюша, извини! Но я, и правда, не виноват…

– Разве я обвиняю тебя в чем-то? Максим, мне и в голову такое не приходило. Вчера, кстати, многие жаловались на операторов.

«Показалось? Может, у меня бзик после вчерашнего?» На сердце отлегло.

– А я подумал – ты обиделась…

– Ты тут ни причем, – Настя оборвала фразу на полуслове, и это было так заметно, что Максим снова загорелся подозрением.

– А кто причем? – вырвалось у него. На том конце не ответили, – Але? Настюша? Ты где пропала?

– Да, Максим. Я здесь…

– Ты не ответила на мой вопрос, – он усмехнулся, переводя разговор в плоскость шутки.

– Максим… не придирайся к словам. Ты же все понял.

– Да, конечно, Настюша. Понял.

– Ну что? Тогда до связи? Пока.

Короткие гудки отозвались в душе непонятной грустью: появилось ощущение, что его уже бросили. Сейчас – после всего, о чем последнее время довелось узнать, мог поверить во что угодно. Тем более что сегодня Настя восприняла то, что вчера не встретились, как будто бы так и надо, словно и не произошло ничего. «Что-то тут не то… – Максим задумался. Его эго уже начинало витийствовать – рисовать картинку за картинкой, обжигая душу предположениями, – Посмотрим… – заключил, – Посмотрим, что будет завтра. Если это завтра, конечно, вообще будет? – не обошелся без комментария максимализм молодости, – Я же сразу все увижу, стоит только взглянуть в ее глаза».

11.

Сон был таким ярким и настолько четко вырисовывал детали, что казался физической реальностью. На какое-то мгновение у Насти появилось сомнение в достоверности того, что видела, но оно мгновенно испарилось, как только услышала за спиной странные звуки, которые стали внедряться в затылок и оттуда расходиться по позвоночнику каким-то омерзительным тремором. Она обернулась. Буквально в паре шагов от нее на уровне глаз болтались ноги, сучившие одна об одну. Человек – она не видела лица – висел прямо в воздухе. Петля, обвившая его шею, струилась, словно состояла из воды. Или, точнее, из плазмы. Она отсвечивала голубовато-зеленым огнем, уходя вверх. И, теряясь там, растворялась в лунном свете. Как будто переходила в него, напоминая пояс того самого благообразного, в белой одежде старца. Настю охватил ужас. По поверхности головы прошел озноб, заставивший почувствовать корни волос. Почти сразу заявил о себе желудок, сжавшись так, что в пищеводе появились спазмы. И уже не страх – ужас проник в каждую клеточку тела, заставляя, как завороженную, смотреть на происходившее, не давая возможности пошевелиться. Она будто окаменела.

Наконец, человек перестал сучить ногами. И даже при этом свете глаза различили темное пятно в районе паха. Оно стало слегка расплываться, меняя границы и конфигурацию. Ошеломленная, Настя наблюдала за этим непонятным для нее пятном, как будто оно было чем-то важным, требующим внимания, пока не услышала: «Это последнее, что я могу для тебя сделать».

Пробуждение оказалось мгновенным и безрадостным. Глаза уловили  через веки свечение, и, секунду посомневавшись, Настя открыла их. Луна, миновав край шторы, пролилась на ее лицо. Свет моментально вымыл сон из глаз. И мысль о том, что бы могло значить увиденное, отпала сама собой. До нее вдруг дошло, что она не дома, и сразу же вспомнила о матери. Тревога сна трансформировалась в угрызения совести, что проспала, что мама, возможно, не ложилась – переживает за нее.

Полумрак незнакомой комнаты расплывчато вырисовывал предметы интерьера. Настя чуть шевельнулась и повернула голову вправо – ощутила затылком руку Андрея: он спал, ритмично вдыхая и выдыхая воздух. «Не почувствовал», – подумала облегченно. Тихонько выскользнула из-под одеяла и стала искать свои вещи среди разбросанной одежды. Быстро натянула трусики и застегнула на груди лифчик, развернула его и обтянула на плечах шлейки. «Сумка? – достала телефон и коснулась экрана, – Три пятнадцать, – присела на край кровати, – Слава богу!» Время еще позволяло выглядеть пристойно в глазах матери – все ночные мероприятия в самом разгаре. Застегнула сапоги, быстренько накинула на себя куртку и, притворив тихонечко дверь, вышла в освещенное пространство коридора, прищурившись от ударившего по глазам  дежурного света.

Дремавший на «рисепшине» парень даже не встретил ее взглядом. Словно уход в такое время суток одинокой молодой женщины – совершенно рядовое событие. «Как проститутка, – подумала Настя, – Ну… тем лучше». Она миновала прозрачные двери, пробежала по ступенькам и почти сразу оказалась у ожидавшей здесь машины такси – с желтой в черные шашечки полосой.

– Доброй ночи. Вы свободны?

– Свободен, – вздохнул таксист.

– До площади Победителей сколько?

Немолодой уже водила, куривший в полуоткрытое окно, растянул простоватую улыбку.

– Для тебя, красотуля, двойной тариф.

Его недвусмысленная ухмылка и грубая фамильярность неприятно отозвались в груди. Но вариантов не было, и Настя смирилась: «Черт с ним, с этим хамлом. Пусть думает что хочет. Лишь бы доехать».

– Так сколько? – переспросила Настя, стараясь изо всех сил не нахамить.

– А что, красотуля… ставку забыла? – в своей манере поинтересовался таксист. И в этой фразе просквозила такая интонация, преодолевать которую чувства Насти отказались. Она, словно последняя капля ко всем ее сегодняшним треволнениям, переполнила чашу души, чтобы вылиться из нее наружу.

– Я не то, что ты подумал… идиот, – последнее слово она произнесла, будто смакуя. Она готова была растерзать эту гнусавую скотину, и, вероятно, поэтому не побоялась. Ответила на хамство хамством: лом против лома. На душе от такого пассажа стало совсем нехорошо. Но примененный прием, тем не менее,  на обидчика подействовал.

– Извините, девушка. Обознался. Вы очень похожи на одну… ну, эту. Извините, – понял свою новую оплошность водитель, – Да и время, – выставил руку с часами, – видите, какое… – Насте повезло. Таксист и вправду соответствовал тому типу хамов, о котором она подумала. Чувствовалось – струхнул: мало ли кого нечистая занесла, – Извините, ради бога…

– Ничего, – продолжила она жестко, – Так сколько?

– С вас, девушка, по таксе – сколько выбьет.

– Благодарю, – она открыла заднюю дверь и села. Было стыдно, но ее распирало от гордости за себя – за то, что обрела незримую власть над другим человеком.

– Вот! – почему-то обрадовался таксист, – Принцессу видно по походке, – продолжил он свой комментарий, но – чувствовалось – с уважением, – А то пальцы гнут, а садятся наперед. Сразу видно – плебеи. Чего бы из себя не изображали.

– Учился где-то? – обратилась она на «ты», снова стараясь быть предельно неинтеллигентной.

– Да нет, – машина завелась и тронулась, – Это так. Читал где-то. Когда-то. А что? – повернулся водитель.

– Да ничего. Смотрите на дорогу, – скомандовала для пущей убедительности Настя, но уже смягчив тон.

– Да-да, дочка. Все в порядке. У меня стаж вождения уже за двадцать пять лет. Так что бояться нечего.

Почему-то стало неудобно перед этим, уже немолодым человеком. Будто виновата была перед ним. «Да пошел он, – подумала, – Сам виноват».

До своего дома Настя ехать не стала. Захотелось немного пройтись пешком – переварить все, что произошло за этот непростой, насыщенный противоборствующими силами день. А еще в душе царило ожидание чего-то. Чего-то непонятного, зовущего, не позволяющего успокоиться домашней обстановкой.

Она вышла у моста, окультуренного старинным чугунным ограждением. Как раз у спуска к воде. Преодолела по «зебре» проспект и направилась к воротам парка. А миновав их, чуть повернула влево – к выложенной плиткой дорожке. Пошла между бетонным ограждением начинавшей здесь сужаться реки и стеной деревьев, подчеркнутой выкрашенным в белый цвет бордюром и редким низко остриженным кустарником. Фонари, градуируя линию растительности, рисовали перспективу. Они делали совсем черной левую – небольшую часть реки, прикрывая ее тенью от массивного ограждения, уходившего вместе с ней в перспективу парка. Тишина, потревоженная ее шагами, ритмично распадаясь на части, стала пульсировать в голове. Появилось ощущение ожидания. «Это последнее, что я могу для тебя сделать», – услышала внутри себя голос. Заглянула в темноту – туда, куда уходили терявшиеся там стволы и кроны деревьев. Вдруг ощутила не то чтобы страх, но еще большее беспокойство – очень уж на него похожее. «Зачем, спрашивается, пошла сюда? – дрожь, пробежавшая по спине от этой мысли, проникла в конечности ознобом, – Только бы не встретить…»

С минуту она шла, искоса поглядывая на возвышавшуюся слева желтую в пределах фонарей стену деревьев, на темноту, сгущавшуюся сразу за кустарником. Всматривалась в просветы между деревьями: чуть дальше, где уже почти ничего не разглядеть.  Шла, окоемным, периферическим зрением замечая все, чего достигал взгляд, и слыша, казалось, все через отзвук собственных громких шагов.

Буквально перед пешеходным мостиком, который перекинулся через водную гладь в сторону строившихся на том берегу высоких и сейчас зиявших темнотой зданий, увидела освещенную с одной стороны фигуру мужчины. Он шел навстречу совершенно беззвучно. Словно крался. Стук собственных каблучков, легким эхом отражаясь от окружавшего пространства, оказался для других звуков непреодолимой преградой. «Все хорошо, – подумала Настя, и сердце, забившись сильнее, ускорило свой ритм, – Все хорошо… человек просто возвращается откуда-то… так же, как и я… все очень хорошо. Сейчас он поравняется со мной… пройдет мимо… и я снова буду одна». Настя стала забирать вправо. Пошла почти вплотную к парапету набережной, опустив голову. Но, увидев исподлобья появившиеся в поле зрения ноги мужчины, машинально подняла глаза. Пришла догадка – чьи висевшие в воздухе ноги видела во сне. Она вдруг поняла, что это он. Узнала его даже в полутьме парка. Даже в этой нелепой вязаной шапочке, скрывавшей, казалось, пол лица. Не смогла пересилить себя: веки сами собой опустились, и взгляд выхватил череду узкой бетонной плитки. Испорченная страхом кровь стала пульсировать в висках, отнимая остатки разума и обрекая организм действовать по инерции. Это напугало Настю еще больше, но она нашла в себе силы оторвать взгляд от земли. И неожиданно для себя остановилась. Казалось – рвануть должна отсюда, сколько было сил, но ноги не слушались. Страх, до этого руководивший всеми ее действиями, стал каким-то детским и наивным по сравнению с ужасом, превратившим тело в статую.

По сверкнувшему в глазах рыжего бармена гневу, искривившему до неузнаваемости его физиономию, Настя, вдруг осознав сегодняшний сон, все поняла. Ноги подкосились. Но она, пересилив эту отвратительную слабость, выпрямила их. А через мгновение уже, как могла, бежала. Бежала туда, куда направило наивное подсознание – в темноту деревьев. Туда, где можно затаиться – стать невидимым. Казалось, именно там спасение. Потому что вправо – река. Назад? Бесполезно –  на каблуках далеко не убежать. А значит – только влево. В темноту. «Ты же не видишь там ничего, – подсказывало подсознание, – значит, и он не увидит. А, значит, там можно спрятаться».

Удар в шею настиг ее еще в границах света фонарей. В глазах вспыхнуло, и сознание почти мгновенно померкло. Но все же успела вполоборота развернуться, словно защищала спину и затылок от следующего удара, а, может, чтобы не упасть ничком. Перед глазами промелькнуло мутное пятно лунного света через облака и одинокая звезда в почти черном разрыве между ними. Почувствовала, как позвоночник в районе поясницы что-то обожгло…

Очнулась от тяжести, навалившейся на грудь и мешавшей дышать. Увидела над собой искаженные звериным оскалом черты лица. Услышала частое громкое дыхание. И сразу пришло понимание: и что происходит, и что вот-вот должно случиться. Только на один вопрос разума интуиция не смогла ответить, и это разум смутило – отсутствовала чувствительность в нижней части тела – в районе бедер и в ногах, а потому четкой картины того, что происходит не складывалось. Все, о чем подумала, подумала в одно мгновение. От заполнившего душу ужаса она не закричала – завизжала. Потом схватила обидчика обеими руками за горло и стала душить, что было сил.

В какой-то момент почувствовала удар слева – почти в висок. Увидела ослепительную вспышку света, после чего руки, вдруг ослабев, упали вниз, а глаза сами собой зажмурились. Сознание, угасая, почти растворилось в небытии. Но в последний миг, когда показалось, что жизнь уже оставила ее, Настя ощутила легкость, будто с груди сняли ту тяжесть, которая угнетала до сих пор. Поняла, что снова приходит в себя. Одновременно с разумом стал возвращаться и животный ужас, реализовавшийся непроизвольным душераздирающим воплем, после чего глаза сами собой вытаращились в ночное небо.

То ли наяву, то ли во сне – там, где должны кончаться ее ноги, но чуть выше – в свете освободившейся от облаков луны Настя увидела человеческую фигуру, странным образом подвешенную за шею. Петля, на которой корчилось тело, вспыхивала зелеными и красными искорками, двигавшимися в потоке света. Она, словно свивавшаяся вокруг собственной оси струя воды, серебристо-голубоватым шнуром обвивала шею жертвы и уходила ввысь, постепенно растворяясь в инертном свете ночного светила. Это последнее, что увидела Настя перед тем, как окончательно и надолго потерять сознание.

12.

Она шла по бескрайнему снежному полю. Туда, где бездонное, холодное в своей синеве небо, прочертило условную линию горизонта – такого близкого и такого бесконечно далекого. Солнца не было – по крайней мере, так казалось, но все вокруг ослепительно сияло белизной. Если бы не общее ощущение движения, можно было бы подумать, что движения и вовсе нет, потому что глаз ни за что не мог зацепиться, а от ног ощущения не поступали. Словно не шла, а на месте топталась. Пока не посмотрела вниз. Странный, похожий на обыкновенную белую простыню, кусок материи, которым она оказалась обмотанной, ниспадал от груди на бедра и заканчивался под коленями. Ноги, утопавшие в снегу выше щиколотки, были босыми. Но странное обстоятельство: холода они не чувствовали. «Может я их обморозила? – не на шутку испугалась Настя, – Неужели до омертвения ткани, до полного уничтожения рецепторов?» Ноги вообще никак и ни на что не реагировали, словно к Насте не имели никакого отношения. Если бы не видела, что они есть, что при их помощи она двигается, даже представить бы не могла, что они существуют. А вот верхняя часть туловища – от поясницы – очень даже чувствовала холод. Ее знобило до дрожи в зубах, до ощущения корней волос, до онемения пальцев рук. «Я словно состою из двух частей, – подумала Настя, – Вот она дилемма – верх и низ. Верх – жизнь. Низ – смерть». На душе стало совсем грустно. Она уже начала было наклоняться, чтобы пощупать ноги – на самом ли деле все представляется так, как она думает. Но в последний момент ей показалось – голова ее дотронулась до чего-то мягкого и упругого. Настя протянула вперед руку. И – правда – то, что видела впереди, закачалось, словно было нарисовано на мягкой эластичной перегородке. «А там – за ней – что?» Где-то в основании горла – между ключицами появилось неудобство, словно именно там пряталось любопытство. Оно напрягало, требуя завершенности, настаивая на ней. И Настя, сложив руки, как будто собиралась нырнуть в воду, воткнула их в преграждавшую дорогу стену. Руки, погрузившись в эластичную поверхность, ушли в нее, не разорвав. Тогда Настя с силой развела их.

Горячая струя воздуха, хлынувшая с той стороны, приятно обволокла лицо и руки, открыв ослепительное, почти прозрачное небо. Настя схватилась за нижний рваный край отверстия, и, потянув на себя, быстро довершила начатое.

Перед ее взором до самого горизонта разостлался жаркий, цвета золотистой охры песок. Невысокие барханы, но не меньше, пожалуй, человеческого роста, словно океанские волны, вздыбили поверхность пустыни, напоминая о последних, породивших их ветрах. Тепло, мгновенно проникнув под кожу и прогрев мышцы, стало невыносимой пыткой. Оно уже не согревало, как совсем недавно, оно нестерпимо палило, выжигая из тела влагу, выдавливая ее на поверхность кожи.

Настя наклонилась: хотела зачерпнуть золотистую россыпь – неужели песок может быть таким красивым? – но тут же отдернула руку – пальцы обожгло только лишь от соприкосновения. И снова она удивилась – ногами этого испепеляющего тепла не чувствовала.

Уже было совсем невыносимо и казалось, что вот сейчас она больше не выдержит – упадет. Силы покидали ее. К тому же начиналась буря, от которой не то чтобы спрятаться, даже укрыться было нечем. Но стоило ей только подумать об этом, как впереди заколыхался и стал подвижным воздух. «Что это? Мираж? – предположила Настя, и почти сразу же догадалась, – Перегородка!» Через несколько метров она снова уткнулась в нее и, разорвав привычным движением, очутилась на снегу…

Все было белым бело и расплывалось. Неяркий, но все же резавший глаза свет, казалось, проникал миллионами иголочек в мозг и, начиная там вибрировать, заканчивался в переносице. Вибрация все нарастала и нарастала, и, наконец, реализовалась. Настя чихнула, словно младенец, внедрявшийся в атмосферу планеты, знаменуя этим свою претензию на место под солнцем. Голова отозвалась пронзительной болью, от чего мышцы живота и, казалось, все внутренности мгновенно сжались, исторгнув горлом непроизвольный стон. И почти сразу под грудь вползла тошнота.

Когда зрение восстановилось, она поняла, что видит потолок незнакомой комнаты. Попыталась повернуть голову, чтобы как-то ослабить ноющую боль в затылке. Не получилось, потому что боль сразу же стала невыносимой.

«Где я?» – мысль, будто закольцованная, стала пульсировать в сознании. Возник страх. Животный. Омерзительный. Он шел откуда-то снизу живота – из-под пупка, поднимался выше и заполнял собой солнечное сплетение. Страх усиливал тошноту. Почти до спазмов. Настя попыталась шевельнуть рукой. Получилось. Другой. Тоже. А вот ног не чувствовала. Не только ног, но и всего, что находилось внизу – за пределами поясницы.  В сознании замелькали картинки воспоминаний, и появившаяся в душе  горечь заполнила глаза слезами, превращая лампу под потолком в расплывающееся пятно искрящегося света.

Сколько вот так пролежала, соображая, где находится, и пытаясь вспомнить, как сюда попала, она не представляла. Время перестало осознаваться в привычном понимании. Время взбунтовалось. То казалось – оно течет так медленно, так отвратительно медленно, что хотелось закричать на него – поторопить. Потому что его тягучесть становилась болью, высасывавшей из позвоночника жизненную силу. А то мельтешило всевозможными картинами. И тогда начинало казаться, что вдоль позвонков течет нечто горячее, обжигавшее их, и боль  как бы трансформируется. Но, преобразовавшись, боль оставалась болью. Как и предыдущая, она продолжала туманить сознание, отчего время снова замедлялось, и снова появлялось ощущение уходившей из позвоночника жизненной силы…

И все же, не смотря на мучительное состояние, Настя заснула. Или, скорее, отключилась, истерзанная болезненным дискомфортом и усталостью. А во сне вдруг все увидела. Словно ее психика, получившая команду – вспомнить, наконец, преодолела все запреты принципа выживания и обнаружила в банках памяти прочно закапсулированную информацию. И, развернув ее, в мгновение ока показала, и где она находится, и что с ней случилось. Но назвать однозначно это состояние сном, было бы, пожалуй, неверно. Скорее, это напоминало переплетение сна и яви, потому что Настя то ли увидела, то ли поняла, когда в палату, тяжело ступая, вошла объемная женщина в белом. Потом она увидела мужчину – с бородкой как у козла. Он приблизился вплотную и просунул свою голову меж ветвей парковых деревьев, заполняя  своей шапочкой, бородой и очками весь окоем пространства. Но в следующий момент его немолодое одутловатое лицо мгновенно уменьшилось, и Настя услышала, как он изрек – «бедная девочка». Поняла, что это о ней, и что это говорит врач. Потом он взял ее руку за кистью, и, подержав в своей, аккуратно вернул на место. Сквозь шум вновь обступивших ее деревьев послышались удалявшиеся шаги и скрип двери. Скрип почти сейчас же повторился. И снова в шум ветра в листве стали впечатываться тяжелые шаги объемной женщины. Но теперь они приближались, а не удалялись. Снова замелькала белая шапочка, и рука выше локтя ощутила сначала мягкое прикосновение, затем давление, а затем чуть ниже легкий укол, после чего давление исчезло. Почти сразу стало легко и спокойно. Боль пошла на убыль – стала рассасываться по всему телу, теряя остроту и силу. Наконец, все исчезло.

13.

– Разрешите, Григорий Иванович, – майор Завьялова вошла в кабинет, держа в руке зеленую папочку с бумагами.

Полковник выслушивал кого-то по телефону, периодически поддакивая. Кивнул и показал жестом на стул.

– Так точно, Сергей Александрович. Конечно, буду держать вас в курсе. Сейчас начальник угрозыска доложит ситуацию, и я тут же перезвоню, – он положил трубку.

– Ну, Ирина Ростиславовна? – полковник сосредоточенно посмотрел на нее, – Докладывайте, что наработали за день.

– По факту ночного нападения на гражданку Захарову Анастасию Сергеевну, выявлено… эксперты еще, конечно, не готовы дать официальное заключение, но на девяносто девять и девять уверены, что труп человека, обнаруженный группой студентов в парке – рядом с Захаровой, наш серийный убийца.

– Ну… не кажи гоп, – заметил полковник, но по лицу его было видно, что доволен он даже предварительными результатами, – А труп опознан?

– Нет, Григорий Иванович. Ждем заявлений от граждан об исчезновении членов семьи.

– А если он один живет? Так можно ждать неизвестно сколько.

– Мы учитываем это, и прорабатываем другие варианты.

– А что по убийству? Какие версии?

– Сначала мы подумали, что кто-то из парней, увидев это, мог в горячке задушить его. Ну, мало ли… кроме этих ребят, что обнаружили Захарову, когда та стала кричать, вокруг никого не было. Но перекрестный допрос начисто отмел эту версию. Кто-нибудь из четверых засыпался бы обязательно. Все единогласно в деталях при допросе подтвердили, что когда они подбежали, насильник уже так и лежал… да и эксперты чуть позже подтвердили, что  следов какой-либо борьбы не обнаружено. Как сказал Альберт Федорович, такое ощущение, как будто его вздернули подъемным краном, после чего бросили на землю. И задушен, оказалось, он был не руками, а, судя по следу, похожим на старый корабельный канатом. Притом Альберт Федорович говорит, что на шее остались небольшие фрагменты его, непохожие ни на что до сих пор им виденное. Мистика какая-то, Григорий Иванович.

– Майор! – одернул полковник, – Ирина Ростиславовна! Вот только давайте обойдемся без мистики, – он тоном, как смог, постарался скрасить последствия привычки общаться с подчиненными-мужчинами, – Мы же с вами не детвора после училища, и знаем прекрасно, что мистика возникает из-за неправильно истолкованных фактов преступления. Какие есть еще версии?

Дверь в кабинет приоткрылась, обозначив светловолосую, коротко стриженную голову молодого человека.

– Извините, товарищ полковник. Разрешите войти.

– Если у вас только что-то срочное, Прохоренко.

– Разрешите обратиться к майору Завьяловой.

– Разрешаю.

Молодой человек подошел к столу, где сидела Ирина Ростиславовна, и положил перед ней листок бумаги.

– Лейтенант Олейников обратил внимание, когда проходил мимо «обезьянника»… извините, на рыжего мужика. Очень уж походил он на обнаруженный сегодня ночью труп. Им оказался дважды судимый Мерзин Александр Игоревич. Олейников спросил – есть ли у него брат, и тот сказал, что есть. Олейников доложил мне, и я принял решение свозить его на опознание… – Прохоренко замолчал.

– Что за театральные паузы, Прохоренко? – полковник будто обиделся, – Он?

– Так точно, товарищ полковник, он, – Прохоренко, не смотря на оплошность, все же был доволен произведенным эффектом. Его лицо сияло торжеством.

– Вы посмотрите, Ирина Ростиславовна, – усмехнулся Дронов, – каково нынешнее поколение: не стесняются заявлять о своих заслугах. Да еще и обставляют как… у вас все, Прохоренко?

– Нет, товарищ полковник. Мерзин твердит, что это Витяня – сосед – убил его брата. Тот должен был ему бобло… извините – пять тысяч долларов США, – поправился, увидев, как начальник поморщился при его вольности, – И не отдавал. А тот обещал его убить.

– Кто такой Витяня, Олег? Ты, надеюсь, уже знаешь? – уточнила Завьялова, пытаясь загладить просчет подчиненного.

– Конечно, Ирина Ростиславовна. Это их сосед по площадке – Шпилевич Виктор Иванович. Предприниматель. Теперь все.

– Молодец, Олег, – Завьялова посмотрела на полковника, будто спрашивая разрешения отпустить подчиненного.

– Спасибо, Прохоренко. Можете быть свободны, – отреагировал тот.

Старший лейтенант, ответив «есть», удалился.

– Ну? Что скажете теперь, Ирина Ростиславовна?

– Что скажу? Был один подозреваемый. Теперь два. О последнем вы слышали. Правда, вначале мы еще подозревали молодого человека Захаровой… студент университета – Гарецкий Максим Викторович… но это была дежурная версия – ее пришлось исключить. Гарецкий в эту ночь находился в общежитии – в другом конце города. В компании. Свидетелей выше крыши.

– Не торопитесь, Ирина Ростиславовна. Вы же знаете, что иногда срабатывают такие сказочные, казалось бы, версии…

– Да-да, товарищ полковник. Понимаю. Но не мог же он бросить в таком состоянии Захарову и уехать. Тем более что с группой студентов, нашедших ее, он не связан никак.

– А еще кто? – поторопил полковник.

– А еще… – Завьялова вздохнула, – Гражданин Украины. Это вполне вероятная кандидатура. Некто Муромов Андрей Павлович. Житель города Киева. Психолог по образованию. Мать потерпевшей говорит, что вчера вечером они ушли вдвоем. Якобы в клуб. Но ночью Муромова в парке не было.

– А где он мог остановиться в городе, не узнавали у нее.

– Говорит – прошлый раз останавливался у какого-то знакомого. А этот раз не знает.

– Так обзвоните на всякий случай гостиницы. Мне что – учить вас надо, Ирина Ростиславовна?

– Товарищ полковник, еще и четверти суток не прошло…

– А телефон Захаровой где? – перебил полковник, – Может, там есть его номер?

– В отделе. В сейфе…

– Так чего же вы сидите? – Дронов укоризненно покачал головой, – Ирина Ростиславовна…

– А если спугнем?

– Да бросьте вы…

– Разрешите идти?

– Непременно, майор, – в голосе Григория Ивановича появился сарказм, – Может наш подопечный уже того… домой укатил? Как только что-то прояснится – сразу же докладывайте, – он снял трубку городского телефона, давая понять, что разговор закончен.

– Есть, товарищ полковник.

– Прохоренко, – майор вошла в кабинет, – Где телефон Захаровой?

– Здесь, Ирина Ростиславовна. Я как раз им занимаюсь. Вот… – он протянул трубку.

– Занимайся. Есть что?

– Куча неотвеченных. У нее звук отключен был почему-то.

– Олег, посмотри в первую очередь Муромова. Там может быть просто «Андрей» или «Андрюша».

– Есть «Андрюша», Ирина Ростиславовна. Шесть неотвеченных, – Прохоренко назвал номер, – Оператор – МТС.

– Повтори еще раз, – Завьялова достала свой телефон и набрала продиктованные цифры.

– Слушаю вас, – почти сразу же прозвучал приятного тембра мужской голос.

– Муромов? Андрей Павлович?

– Да, я, – в голосе прозвучало удивление, – А вы, извините, кто?

– Майор Завьялова. Уголовный розыск, – она сделала паузу, пытаясь уловить его реакцию.

– Хм, интересно!? Извините, майор, а откуда у вас мой номер телефона? Судя по голосу, мы с вами вряд ли знакомы?

«Даже будь он высококлассным психологом, – подумала Ирина Ростиславовна, – все равно что-то выдало бы его».

– Есть повод познакомиться, Андрей Павлович. Где вы сейчас находитесь?

– Как-то недружелюбно ваше предложение прозвучало. А что собственно случилось? И каким боком это коснулось меня… – он вдруг замолчал, – Настя? – ставший тихим голос выдал удивление вперемешку со страхом, – Что с ней?

– А кто такая Настя? – Завьялова решила успокоить его.

– Знакомая… –  ответил он, и в его голосе Ирина Ростиславовна почувствовала такую теплоту, что все стало понятно, – Может…

– Андрей Павлович, я же не на любовное свидание приглашаю вас. Раз я вам позвонила, значит так надо. Все узнаете при встрече. Где вы? Я могла бы подъехать к вам, – Ирина Ростиславовна замерла в напряжении, словно охотник перед выстрелом.

– Не могу отделаться от странного чувства, – послышалась на том конце искренняя озабоченность, – что произошла ошибка, и вам нужен совсем не я?

«Неужели пустышка, – подумала Ирина Ростиславовна, – Не подкопаться ни к чему».

– И все же, Андрей Павлович, я настаиваю… вы же понимаете, что наша встреча – неизбежность. Ошибка или нет – мы во всем разберемся. Но для этого необходимо встретиться.

– Я в районе центрального универмага. А точнее – на противоположной стороне около банка. Иду в сторону вашей главной площади. Скажите, как скоро вы будете? И где вас подождать?

– Вы знаете, где находится здание госбезопасности?

– Да.

– Будьте в скверике – напротив. У бюста. Я выезжаю, – она отключилась, – Слава богу. Он здесь. Собирайся, Олег. Поехали. «А что – слава богу? – подумала, спускаясь по лестнице, – Похоже – он даже не знает еще. Но каким образом и где тогда они расстались? Мать Захаровой говорит, что ушли вместе, и вместе собирались быть в клубе. Надеюсь, сейчас что-то узнаем».

Через пятнадцать минут они уже подъезжали к месту встречи. Припарковавшись в самом начале бульвара, почти на пешеходном переходе, вышли из машины и направились к входу в сквер.

Буквально в каких-то тридцати метрах от них – рядом с памятником стоял элегантный, хорошо одетый молодой человек: в черном пальто и без головного убора. Ирина Ростиславовна еще издали отметила, что он ей кого-то напоминает. А, подойдя ближе, поняла. «Невероятно, – подумала, – насколько похож на телеведущего…»

– Муромов?

– Да… – Андрей улыбнулся, – А вы майор Завьялова?

Ирина Ростиславовна достала удостоверение.

– Гражданин Муромов, мы задерживаем вас по подозрению в убийстве гражданина Мерзина Бориса Игоревича.

Прохоренко достал наручники.

– Это розыгрыш? – Андрей еще продолжал улыбаться, но улыбка уже начинала стираться, – И кто такой вообще этот ваш Мерзин?

– Ну, какой может быть розыгрыш, гражданин Муромов? – вклинился Прохоренко, – Руки!

– Майор, – обратился Андрей к Завьяловой, – Может,  обойдемся без наручников? Я никуда не собираюсь убегать.

– Ладно, – махнула та рукой: для себя она уже сделала вывод, – Пусть так идет, – и, повернувшись к Андрею, добавила, – Но смотрите, Муромов, если что, вынуждена буду применить оружие.

14.

Спустя сутки Настя пришла в себя. И ее из реанимации – по звонку одного из знакомых отца – перевели в отдельную палату со специальной кроватью. Настя была слаба и плохо помнила подробности, связанные с событиями в парке. Все воспоминания, разбавленные уколами и капельницами, казались нереальными. Но действительность – беспощадна. Результат – того, что с ней произошло – налицо. Она в больнице. С травмой головы и трещиной в нижней части позвоночника: от неудачного падения спиной на один из оказавшихся не к месту камней, с острыми краями – декоративную деталь дизайнерской мысли.

Настя увидела маму и как-то сразу успокоилась. Попросила пить. Бодрствование продлилось недолго, и действительность снова стала трансформироваться.

Сначала это напоминало бред, где пространство искривлялось по своему усмотрению, закручивая такие финты, что к горлу начинала подступать тошнота. Потом все поглотила тень – черная и непроницаемая. Но продлилось это, по Настиным представлениям, совсем недолго, и сетку темноты прошил неяркий, но всепроникающий свет. Он, как рентгеновские лучи, просветил ее насквозь. Настя так чувствовала и так видела. Как будто чуть со стороны свое тело видела. Насквозь. Два очага, выделявшихся красноватым свечением на позвоночнике, пульсировали, то уменьшаясь, то увеличиваясь. «Это же травмированные места, – подумала, – Но как я их вижу?» Картинка сразу же исчезла. Но появилась другая. Настя шла по золоту длинной-предлинной березовой аллеи, простиравшейся до самого горизонта. Сначала было тяжело – она с трудом делала шаг за шагом. Но по мере того, как продвигалась, идти становилось все легче. И странно – в золоте листвы все больше появлялось проблесков зелени. Под ногами меньше становилось листьев, и, наконец, желтый цвет совершенно исчез. Походка стала легкой – летящей. Настя почти парила, почти не касалась дорожки, обрамленной с обеих сторон белоствольными зеленокудрыми деревцами, испытывая к ним всеобъемлющее, с привкусом детства чувство любви…

С этим состоянием она и очнулась. Стало неудобно и неприятно влажно в верхней половине туловища. А ноги, которыми только что легко и непринужденно топала по березовой аллее – счастливая и окрыленная, исчезли. Но горечи в душе, сопровождавшей последние несколько просыпаний, на этот раз не оказалось. Появилась надежда. Теперь знала – надо потерпеть. Понимала, что случившееся дано ей во искупление того, что совершила. И все же горечь, найдя брешь в надежде, в сознание просочилась. «Неужели это все? Неужели жизнь на этом и закончилась? – пронзила мысль, и внутри, словно эхом, отозвалось, – Закончилась… закончилась… закончилась…»

– Настюша, ты уже проснулась? – над ней наклонилась мама, – Может, хочешь чего? Ты говори, доченька, не молчи.

– Мама, – стало так приятно, что она здесь – рядом, но в то же время очень ее жалко, – Иди домой. Отдохни.

– Ну что ты говоришь, Настюша. Какой отдых? Я с тобой. Я отпуск взяла – а там посмотрим. Папа вообще говорит – бросай работу… ну, если понадобиться. Но я думаю – не понадобится. Ты поправишься. А, если что, можно будет и за свой счет брать. Мама заплакала. Тихо. Вроде и не плакала вовсе. Просто текли слезы.

«Говорит, а сама не верит. Видимо, врачи считают положение безнадежным», – Настя попыталась улыбнуться, чтобы хоть как-то успокоить ее.

– Конечно, мамочка, все будет хорошо. Вот увидишь – я буду ходить. И даже бегать.

– Девочка моя, я так виновата перед тобой, – мама всхлипнула.

– Что ты такое говоришь, мама? Какая вина? – почти прошептала Настя.

– Я ж Бога молила, чтобы он как можно дольше подержал тебя около меня. Вот и вымолила… – она не выдержала – расплакалась.

– Мама…

– Все-все, больше не буду, – испугалась Татьяна Васильевна того, что поведала, не подумав. И стала успокаивать то ли Настю, то ли себя, – Все будет хорошо, – улыбнулась, как смогла, – Скоро сделают МРТ. Доктор сказал. И сразу все станет ясно… – она снова испугалась, осознав, что опять что-то не то сказала. И добавила, – Ясно – сколько будет длиться лечение.

Настя слушала и не слышала ее.

– Мама, а Максим не приходил, пока я…

– Нет. Он, может, и не знает еще. Телефон-то твой в милиции. А я его номера не знаю. Я только Оксане позвонила. А Максиму… наверное, не стала бы звонить, даже если бы знала номер… без твоего ведома, – добавила.

– Ну да. Ты права… а Андрей?

– Андрей? – мама посмотрела не Настю, как будто извинялась за то, что собиралась сказать, – Андрей звонил мне. Спрашивал о тебе. Ему разрешили позвонить.

– Кто разрешил? – Настя не поняла. И подумала, что от усталости снова начинает бредить.

– В милиции.

– Как? – известие поразило ее, – За что?

– Его подозревают в убийстве того маньяка, что напал на тебя. Кстати, завтра к тебе придут оттуда. Хорошая женщина – этот майор. Мы уже с ней разговаривали… – мама замолчала, – Ты, может, хочешь поспать, Настюша?

– Да, мамочка, – Настя почувствовала, как мамина речь, обволакивая сознание, делает веки все тяжелее и тяжелее. И сознание начинает пульсировать,  пропуская моментами восприятие действительности.

Настя очнулась, сквозь сон почувствовав чье-то присутствие. Не открывая глаз, прислушалась к тихому шепоту. В стороне от нее – в небольшом отдалении слышны были два голоса. Мама с кем-то разговаривала, но так тихо, что слов не разобрать. «Максим?» – сердце, от радости увидеть его, застучало быстрее, и почти сразу же в эту музыку чувств прокрались нотки разочарования. Они завибрировали, вызвав в подвалах души пусть и не сильную вспышку стервозности: «Зачем он пришел? Не хочу его видеть». Тут же появилось понимание, что лукавит: просто не хотелось предстать перед ним в таком жалком и нелепом виде. А еще было стыдно. И оттого, как обошлась с ним, и что с его колокольни все предстанет в совершенно ином свете. «Он никогда не сможет понять, почему я так поступила. Не поймет, что со мной происходит. А потому никогда не простит… впрочем, – пришло осознание истины, – для меня это уже ничего не значит. А для него? Как я буду смотреть ему в глаза?» Она продолжала так лежать еще некоторое время. Вдруг ее осенило: он будет ждать, пока не дождется. И тогда пришло простое и целесообразное в этот момент решение: «Будь, что будет!» Настя открыла глаза, и буквально через секунду услышала скрип стула.

– Ну, вот! – услышала, – Вот и Настюша проснулась. А у нас гости, доченька. Посмотри, кто пришел, – обрадовалась мама. За ней, ступая, словно боялся кого-то разбудить, последовал и Максим. Его взор, выражавший сочувствие, проникал в самую душу, отчего Насте стало неловко, и она спрятала глаза за ресницами.

– Привет, Настюша, – голос Максима был ласков, и, чувствовалось, нарочито бодр.

– Привет, – она посмотрела на него, – Как ты узнал?

– Заходил к тебе в группу: Оксана сказала.

– Максим, я…

– Ничего не говори – я все знаю.

Это его «я все знаю» неприятно укололо сердце, и Настя снова машинально спрятала глаза. Но лишь на мгновение.

– Как у тебя дела, Максим? – спросила, чтобы не молчать.

– Да все в порядке, – он продолжал бодриться, – Ты-то как?

– Как видишь… – она отвела глаза в другую сторону, – Максим… ты не приходи больше!

Тишина, наступившая после ее слов, оглушила, и в ней – в этой тишине – Настя, только что еще сомневавшаяся в том, что делает, вдруг ощутила, как ее психика переполняется злостью. Переполняется оттого, что не видела раньше, насколько слаб тот, кого она еще совсем недавно боготворила. «Вот и все… – подумала, – Как же быстро… и как просто».

– Нечего тебе здесь больше делать! – она бы отвернулась, если бы смогла, потому что глаза стало застилать слезами.

– Но, Настюша…

– Все! Уходи! – тихо, но безапелляционно жестко проговорила Настя.

Татьяна Васильевна только что ошарашено смотревшая на нее, взглянула на Максима. На его лице все еще остававшееся удивление стало трансформироваться в грусть неизбежности, когда теряется что-то важное в жизни, когда понимаешь, что вот оно было и вот его уже нет, и когда не хочется верить в это. И не просто не хочется – сил нет прислушаться к разуму, который тихо нашептывает: «Да. Да. Так оно и есть».

– Настюша, зачем ты? Я же люблю тебя.

– А я тебя больше нет! Прости, если сможешь, – она медленно опустила веки, не имея возможности по-другому дать понять, что больше ни о чем говорить не намерена.

Максим почувствовал прикосновение к руке. Обернулся. Татьяна Васильевна показала мимикой, что хочет ему что-то сказать – но не в палате. Покорно поплелся за ней, как приговоренный.

Как только они оказались за дверью, она вполголоса, но очень чувственно заговорила, будто боялась, что Максим обидится и уйдет, и  она не успеет высказать ему наболевшее.

– Максим, ты пойми ее. Сейчас – в этом положении – она чувствует себя такой обездоленной, такой никому не нужной. И все наши хорошие слова, и наши сочувственные взгляды – абсолютно все – воспринимает, как жалость по отношению к себе. Ее гордость противится этому. Пойми ты ее, и прости. Поверь – со временем все изменится. А пока… прости нас ради бога… не ходи сюда. Подожди, если сможешь. А не сможешь… – она не договорила, потому что дальше продолжать не имело смысла.

– Да. Конечно, Татьяна Васильевна, – растерянно произнес Максим, – Я пойду? – он посмотрел на нее не то с грустью, не то с облегчением, – До свидания…

– Прощай, Максим, – она повернулась и скрылась за дверью.

Оглушенный таким неожиданным пассажем и особенно последним «прощай», Максим вдруг подумал о Николае Петровиче. И, как утопающий за соломинку, ухватился за мысль – навестить его. Узнать – что же будет дальше? Он ускорил шаги. Фактически слетел с лестницы. Выскочил на больничный двор и чуть ли ни бегом устремился к машине.

15.

Выйдя из ординаторской, где она поговорила с лечащим врачом, и, пройдя по коридору, майор Завьялова и старший лейтенант Прохоренко остановились у двери в Настину палату.

– Олег, ты пока побудь здесь. Ты, хоть и представитель закона, но  все же мужчина, – улыбнулась она, чтобы скрасить категоричность, – Мало ли как на тебя отреагирует пострадавшая в нынешнем положении. Дело-то щепетильное. Если будет все нормально, я позову тебя.

– Хорошо, Ирина Ростиславовна. Понял.

Она постучалась и вошла в палату. Хотела сказать «добрый день», но вовремя спохватилась.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответила Татьяна Васильевна, – Вы опять ко мне?

– Нет. На сей раз нет, – Завьялова старалась быть непринужденнее, – Я поговорила с лечащим врачом, и он разрешил нам пообщаться с Настей.

– Мне можно остаться?

– Да, конечно, Татьяна Васильевна… – майор повернулась к Насте, – Меня зовут Ирина Ростиславовна… майор Завьялова, – добавила.

– Мама, наверное, это не совсем удобно. Нам с товарищем майором нужно поговорить наедине.

– Доченька? – Татьяна Васильевна не могла скрыть своего удивления.

– Так надо, мама.

– Ну, вообще-то, Настя права, – решила поддержать Ирина Ростиславовна, поняв, что та чего-то не скажет при матери, – Я бы после формальных вопросов все равно попросила бы вас выйти. Извините, так положено.

– Ну, что ж – надо так надо, – обреченно  заключила Татьяна Васильевна и пошла к двери.

Завьялова проводила ее взглядом и повернулась к Насте.

– Ну что ты, девонька, такого натворила, что не хочешь говорить при матери?

– Ирина Ростиславовна, Андрей ни в чем ни виноват…

– Ты о Муромове?

– Да… я была у него в гостинице… и ушла, когда он спал. Его со мной не было…

– Успокойся, Настя. Андрея твоего сегодня уже отпускают.

– Да? Слава богу. А я так боялась… спасибо, Ирина Ростиславовна, – на глазах у нее появились слезы.

– Да за что, Настя? Как только у нас появились его снимки, я отправила людей в предполагаемые клубы и гостиницы. И все прояснилось. Хорошо, что Муромов твой  очень похож на телеведущего. Это облегчило поиски информации о нем – слишком заметен, – она нажала на слово «слишком», и, вздохнув, продолжила, – Ну а теперь… перейдем к тому, что интересует меня. Я хочу, чтобы ты рассказала, что ты успела рассмотреть до того, как потеряла сознание. И самое главное – был ли нападавший один?

Настя услышала шелест бумаги. «Что я ей скажу? – подумала, – То, что я разговаривала с призраком? Или расскажу о своих видениях? А, может, вообще сказать, что ничего не видела? Но тогда может попасть под подозрение невиновный человек. И, скорее всего, так и будет. Может пострадать кто-то из тех ребят, кому я обязана тем, что жива…» Последние слова вызвали горечь, которая тут же отразилась на лице соответствующей улыбкой.

– Вижу сарказм на твоем лице, Настя. Поделись, с чем это связано? – Ирина Ростиславовна попыталась тоже улыбнуться.

Настя ответила не сразу. Но Завьялова молчала. Не спрашивала ни о чем. Не торопила ее.

– Знаете, Ирина Ростиславовна? Я вот лежу – полуживая, полумертвая – и думаю. Рассказать вам правду – не поверите. Не говорить ничего – мало ли кого в своем рвении вы можете сделать козлом отпущения… извините, я не имею в виду вас лично. Вам же – органам, – оговорилась она, чтобы уточнить до этого сказанное, – нужно найти виновного в смерти этой мрази.

– Ну, зачем вы так Настя? Вы, конечно, правы, – перешла майор на «вы», – Ну не сам же он себя? И почему ты решила, – вернулась она к прежнему обращению, – что я тебе не поверю?

– Потому что то, что я расскажу сейчас, не вписывается в рамки здравого смысла. И я, скорее всего, буду выглядеть в ваших глазах не вполне психически здоровым человеком.

– И, тем не менее, Настя?

– Единственное, что хотела бы добавить… я… – она сделала паузу, – хотя вы, пожалуй, и без меня уже знаете – студентка психологического факультета. Всегда мечтала заниматься наукой. А потому ко всему относилась прагматично. И то, о чем буду говорить сейчас, для меня так же не до конца понятно, как и будет для вас.

Ирина Ростиславовна промолчала. Но, видно было, Настины слова ее заинтересовали.

– Начну издалека… – Настя снова на несколько секунд замолчала, не зная, от чего оттолкнуться. Решила – первым в ее рассказе будет посещение бара с Максимом. Все, что было до этого, пожалуй, неважно. Главное, что произошло с ней, когда впервые увидела глаза рыжего бармена, и после чего перестала сомневаться в своей гипертрофированной сенситивности.

Ирина Ростиславовна слушала ее, не перебивая. Ни разу, когда появлялись паузы, не нарушила ее мыслей. А Настя, где могла, старалась профессионально обставить повествование. Может, поэтому и слушали ее с интересом. Иначе давно бы уже прервали. Наконец, она дошла до того места, когда окончательно поняла, что любит и Максима, и Андрея, и что эта любовь станет для нее тем испытанием, о котором предупреждал благообразный старец, чресла которого обвивал странный светящийся пояс.

– Я понимала, что встреча с этим… подонком – дело времени. Нечеловеческая ненависть, сквозившая в его глазах, говорила, что он не оставит меня в покое. А когда я вышла из такси и пошла через парк, вместо того, чтобы доехать до подъезда, я уже была почти уверена, что встречу его.

– Вы смелая, Настя… – майор снова обратилась к ней на «вы», – Знаете? Если бы не экспертиза, я бы вполне могла подумать, что это вы убили его… извините, продолжайте.

– Да нет. Какая я смелая? Судьба вела меня. Когда я увидела этого человека там – в парке, я вдруг ясно осознала, что меня ждет рецидив однажды случившегося. И тогда меня охватил такой ужас, что я перестала соображать совсем. Я побежала, пытаясь спрятаться за деревьями… – Настя неожиданно снова замолчала.

Молчала и Ирина Ростиславовна, забыв о вопросах. Ей почему-то хотелось верить этой девочке. Но ни жизненный опыт, ни разум, ни, тем более, интересы следствия не давали ей этого права. Ей нужны были факты, а фактов, как таковых, и не было.

– Понимаю сейчас, – продолжила после некоторого раздумья Настя, – всю неадекватность своего поведения. Но в ту ночь все шло не так, как, казалось бы, должно идти. Будто то, что я делала, я делала автоматом… извините, Ирина Ростиславовна, за то, что морочу вам голову. Но без всего этого, то, что собираюсь сказать, будет вообще выглядеть бредом сумасшедшего… а, впрочем, так оно и будет…

– Ну что ты, Настя? – в Ирине Ростиславовне снова победила женщина, – Продолжай.

– Ну, вот мы и дошли до того самого момента, когда я от удара и падения потеряла сознание. Потом, я снова почувствовала неимоверный страх, потому что очнулась – очнулась от тяжести, навалившейся на грудь. Низа – от поясницы не чувствовала совсем. Увидела его скотскую рожу перед лицом… – она стала задыхаться слезами.

– Настя, вы оставьте подробности этого момента.

– Да бросьте, Ирина Ростиславовна. Вы забыли – я же психолог, пусть пока и не дипломированный. Чем чаще я об этом моменте буду рассказывать, анализируя событие, тем быстрее произойдет в сознании  разрушение синтетического образа. Даже если он и закреплен подсознанием.

– Ну что ж, вам виднее, – майор с уважением посмотрела на Настю, – Тогда продолжайте.

– Когда я поняла, что не чувствую только низ туловища, меня, словно молния, пронзила мысль, что основная травма не в шее – в пояснице. Иначе мое туловище состояло бы только из головы. Я вдруг осознала, что эта тварь либо уже насилует меня, либо вот-вот начнет – отсутствие чувствительности не давало четкой картины. Что было сил, я не закричала – я завизжала. Потом схватила его за шею и стала душить, что было мочи. Почувствовала удар в голову… и снова потеряла сознание. Потом снова пришла в себя… ощутила легкость, будто с груди сняли тяжесть. А когда открыла глаза, в лунном свете увидела человеческую фигуру, странным образом подвешенную за шею. Петля, в которой человек корчился, вспыхивала зелеными и красными искорками. Она, словно струйка воды, закручивавшаяся вокруг собственной оси, серебристо-голубоватым шнуром обвивала его шею. А сам шнур уходил вверх… в небо, и там, постепенно растворяясь, сливался с лунным светом… – Настя вздохнула, – Вот и все, – закончила она после паузы, – Потом я снова потеряла сознание.

Майор Завьялова, прослужившая в органах столько лет, и за эти годы, чего только не слышавшая, молчала. Может быть, она думала о вечном? А, может, пыталась впихнуть в рамки своего опыта и этого расследования опыт девочки, которая в одночасье стала инвалидом? Или жалела, что рядом не оказалось Прохоренко, хотя, будь он здесь, могла бы и не услышать того, что услышала. Она закрыла папку и встала со стула.

– Жаль, – сказала.

– Чего жаль? – встрепенулась Настя, – Это вы обо мне?

– Да, Настюша, конечно, жаль, что с тобой это случилось.

– Но мне кажется – вы не об этом…

– Ты права, – усмехнулась Ирина Ростиславовна, – Я имела в виду, что к делу твои показания не подошьешь, – она слегка покивала головой, – И еще. Мой тебе совет. Скоро с тобой будет работать следователь… и будет лучше, если ты скажешь, что ничего не помнишь. Можно было бы все свести к самообороне… что ты его задушила. Но экспертиза показала, что он умерщвлен не руками – каким-то канатом. А исходя из твоего рассказа, чует мое сердце, орудие преступления никогда найдено не будет. Прощайте, Анастасия Сергеевна. Надеюсь, у вас все будет хорошо… насколько это возможно.

– До свидания, Ирина Ростиславовна.

16.

– Руслик, выручай, братан,  – Максим, после того, как забежал наверх через ступеньку, запыхавшись, ворвался в комнату.

– Что? Что случилось? – у Руслана появилось испуганное выражение на лице – атака друга удалась.

– Настюша моя в больницу попала. Надо к Николаю Петровичу съездить.

– Зачем к нему-то?

– Он поможет – я чувствую. Ты же видел, как он может все.

– Ну, не знаю, Макс…

– Я знаю. Поехали.

– Ну, ладно. Как скажешь, – Руслан стал переодеваться, – Только сомневаюсь я.

– А ты не сомневайся. Приедем – узнаем.

Домчались они быстро – час пик еще не наступил. То место, где парковались прошлый раз, как будто специально для них, когда въезжали во двор, освободилось. Черный представительский «Мерседес» – с такими же черными, тонированными стеклами – выкатил оттуда, и, поравнявшись с ними у самой арки, вальяжно проехал мимо.

По знакомой Максиму по недавнему визиту лестнице они поднялись на тот же второй этаж, и стали звонить в ту же самую дверь.

Некоторое время стояли – ждали, когда Николай Петрович откроет.

И снова Максим позвонил. И еще раз нетерпеливо повторил сигнал.

– Макс… прекращай. Ты же видишь – никого нет. Уже мертвого можно было поднять.

– И что делать? – Максим растерянно посмотрел на него.

– Странно как-то, – голос в гулкой тишине площадки прозвучал, показалось, не менее странно, чем смысл фразы. Руслан задумчиво заходил от двери к двери. И его шаги, распространяя вниз и вверх по лестничной клетке, умножило эхо, – В это время, он обычно всегда бывал дома. Я, правда, предпоследний раз, исключая наш визит, приходил к нему уже довольно давно… больше года назад. Может, уже все по-другому? Прошлый-то раз я всегда созванивался… когда договаривался.

– Может, в магазин пошел? – вставил свои пять копеек Максим, – Или отъехал куда?

– Куда он мог отъехать? – возмутился Руслан, явно недовольный, что ему мешают думать.

– Ну, к дочери, например? Ты же говорил…

Дверь напротив – за их спинами – тихонько скрипнула, и на ее пороге появился «божий одуванчик» – маленькая сморщенная и чуть сгорбленная старушка. Ее серый сарафан из толстой ткани, словно выкроенный из старого пальто, как-то смешно облегал белую блузку широкими шлеями, на одной из которых красовалась большая черная, с яркой художественной росписью брошь. А белые – поверх чулков или колготок – носочки, выглядывавшие из поношенных, на небольшом каблучке туфлей,  дополняли удручающую картину заката социальной жизни человека.

– О! Бабушка! – воскликнул обрадованный Руслан, направляясь к ней.

– Не подходи! – угрожающе проговорила старуха, – Внучек мне нашелся.

– О, извините, мадам, – понял тот свою оплошность, – Меня зовут Руслан. А это, – показал рукой, – мой друг – Максим. Мы пришли к Николаю Петровичу. А он, наверное, спит? Никак не можем дозвониться. Или, может, отошел куда?

– Спит – как же? – пробурчала старушка.

Но Руслан пропустил это мимо ушей.

– Извините, а вас как величать, мадам?

– Софья Эммануиловна, – мадам казалась довольной, что ей уделяют внимание.

– А не знаете ли вы, дорогая Софья Эммануиловна, где сейчас может быть Николай Петрович?

– Как не знаю? – она кокетливо замолчала, нагнетая ситуацию.

– Ну и где же он? – подыграл Руслан.

– Где, где? На кладбище, – старуха сказала это так, словно сообщала долгожданный и никому кроме нее не известный ответ на хитрую загадку, после чего обязательно должна быть немая сцена и торжество лучшего из лучших. И ответ ее цели достиг.

– Как на кладбище? Когда? – почти в один голос воскликнули молодые люди. Не верилось, что человека, с которым они общались несколько дней назад, вдруг не стало.

– Так уже год назад, – с недоумением ответила женщина, пораженная такой бурной реакцией.

– А вы ничего не путаете, Софья Эммануиловна? – опешивший Руслан странным образом улыбнулся.

Максим посмотрел на него, на старуху в белых носочках, и тоже улыбнулся, догадавшись, о чем подумал товарищ.

– Я путаю? – возмутилась Софья Эммануиловна, – Это вы меня хотите запутать. Год уже квартира стоит пустая. И никто там не живет. Дочка его богатая – замужем за каким-то… уж и не помню – как его… и квартиру они не сдают никому. Без надобности им. Для внучки Николая Петровича берегут, наверное. Да вот она только что приезжала – на большой черной машине.

– Мистика какая-то, – Руслан, пожимая плечами, взглянул на Максима, – Булгаков, – тихо, врастяжку проговорил он, изобразив при этом удивленную гримасу.

– Что? Не слышу, – Софья Эммануиловна машинально чуть подалась вперед.

– А сколько Николаю Петровичу было лет, когда он умер? – Руслан сделал «контрольный выстрел», оглянувшись по сторонам. Видимо, засомневался – туда ли они попали, – Мы об одном и том же человеке говорим, Софья Эммануиловна?

– Сто три года было… как помню, – уверенно сообщила та, – Пожил Николай Петрович, дай бог каждому…

– Да-да, – машинально согласился Руслан.

– Ой! – спохватилась настороженно старушка, будто до нее что-то дошло, – А что это вы все расспрашиваете? – она тут же подалась назад. При этом потянула на себя ручку двери, машинально пытаясь прикрыться, – Может, вы грабители какие? Откуда я знаю?

– Да что вы говорите, Софья Эммануиловна? – Руслан улыбнулся ее наивности, – Мы бы тогда лица свои прятали под масками. И с вами так не разговаривали.

Старуха на всякий случай еще больше прикрылась дверью, почти скрывшись за ней.

– Идите отсюда подобру-поздорову. Я вот в милицию сейчас позвоню, – пригрозила она, – Ходят тут…

Дверь закрылась.

Максим посмотрел на Руслана, на покрытое старым дерматином дверное полотно, утыканное гвоздями с когда-то золотистыми фигурными шляпками. В середине двери – примерно на уровне роста хозяйки квартиры красовался новый панорамный глазок. Было совершенно очевидно, что через него, как сквозь амбразуру, за ними наблюдают.

– Пошли, Руслик, – вздохнул он, потеряв последнюю надежду, – Не будем травмировать психику дражайшей Софьи Эммануиловны. А то, смотри, как бы ее Кондратий не обнял.

– Да-а. Вот это история, – возмущался Руслан, спускаясь по лестнице, – Скажи кому, засмеют. Ты бабке-то этой веришь, Макс? Я что-то сомневаюсь, что она нормальная.

– Я, если честно, тоже. Да поверить в такое здравомыслящему человеку просто нереально.

– Вот и я об этом.

– Но с другой стороны, – уже во дворе продолжил Максим, – До того, как со мной начала твориться вся эта чертовщина, разве я поверил бы кому-нибудь, расскажи он мне такое. А сам Николай Петрович? Разве он нормальным был? Разве не закрадывалась у меня мысль, что он не от мира сего? И вообще – что он мертвый… помнишь? – Руслан ничего не ответил. Хмыкнул неопределенно, растянув не то утвердительное, не то вопросительное «да» и помотал головой, – Вот и я об этом же. Так что где больше правды – в том, что говорила старуха, или в том, что думаем по этому поводу мы – это еще бабка надвое сказала.

Руслан улыбнулся, с подвохом посмотрев на него.

– Ну, ты и сказанул, братан.

– А что не так? – удивился Максим.

– Отпадный каламбурчик получился. То, что мы… и то, что бабка – это еще бабка надвое сказала. Чувствуешь?

– А-а? Ну да…

– Ну и рожа у тебя, Шарапов, – захохотал Руслан. Он это сделал так весело и непринужденно, так залихватски, что Максим, вместо того, чтобы обидеться, захохотал и сам. Сказывалось психическое напряжение, которое организм не мог снять иначе как смехом.

– Жалко – не знаю ни телефона, ни адреса его дочери, – Руслан как-то мгновенно стал серьезным.

– Да, жалко, – поддакнул Максим.

– Ну… позвоним попозже ему самому, – он как-то вдруг встрепенулся, – Слушай, Макс! Наваждение какое-то. За все время я даже ни разу не подумал, что ведь можно позвонить…– он достал телефон, набрал номер и застыл в немом удивлении.

– Что? – непроизвольно сорвалось с губ Максима.

Руслан торопливо сбросил вызов и набрал снова. И все это молча и озабоченно. Поднес трубку к уху и снова замер.

– Ну что там? – любопытство Максима было на пределе. На таком пределе, что не ответь ему сейчас же Руслан, он мог бы закатить ему по уху.

– Набранный вами номер не существует, – растерянно произнес Руслан, цитируя текст робота-оператора.

17.

– Борюсик, Борюсик, – Саша тяжело вздохнул, – Пусть земля тебе будет пухом, – он влил в себя почти полный двухсотграммовый стакан водки и сел, облокотившись на колени и спрятав лицо в ладони. Через несколько минут в голове зашумело. Пришло осознание, что до последнего момента там царила пустота – фактически ни одной мысли. Вслед за этим услышал в себе  голос брата. Тот как будто позвал его: «Саша!» А потом: «Брат, помоги!» По телу даже мурашки пошли – так живо это прозвучало.

Мысль о том, что это дело рук соседа появилась сразу же, как только узнал о своем горе. Вчера, когда вернулся после опознания домой, в квартиру ввалились менты с обыском. Что они искали, он не знал – от него отмахнулись, как от назойливой мухи, заставили сесть на диван и молчать, пока не спросят. Известие о смерти брата и осознание собственной вины за то, что мог бы предотвратить это – пойди он  к Фиме за деньгами – сверлили мозг вместе с ужасным похмельем. Две старухи-соседки – понятые – то ли с сожалением, то ли со злорадством посматривали на него: он запутался – толком ничего не соображал. Просто ненавидел по привычке ментов. А заодно и этих баб.

А сегодня, когда услышал в себе голос брата, вспомнил разговор с ним у кафе. Вспомнил, как ждал его, надеясь, что тот не откажет – даст денег на пузырь. Хотел обставить все, как случайную встречу.

– Дебил, твою мать… – выругался в сердцах, – О, Борюсик. Как дела? – передразнил себя. «Как же стыдно-то! Это не мне тогда нужна была помощь. Тебе. Прости, брат!» В носу захлюпало, и Саша пошел в ванную – высморкаться в раковину. Волнение и алкоголь вдруг настолько обострили память, настолько отбросили сознание в прошлое, что даже удивился. «Саш, – услышал в себе, – Ну какие такие дела мои тебя интересуют? Нет у меня денег. Ты же знаешь, какой на мне долг висит. Бычара, вон, обещал завалить меня, если через неделю не верну пять штук. Не знаю, что и делать». «Да пугает он, – свой голос был отвратителен, – Не сцы, братан. Отмажемся. Придумаем что-нибудь… ну, надо очень, Борюсик. Выручи, а… на маленькую… последний раз». Совесть, о которой последнее время, пока был жив брат, он почти уже и не вспоминал, эта проклятая совесть настолько усилила свое влияние, что захотелось сдохнуть на месте. «Саш, тебе, как надо, так ты готов на все. И придумать обещаешь что-нибудь. А как не надо, так пошел, Борюсик, в задницу со своими проблемами. Нет денег. Я и так и кормлю тебя, и за квартиру плачу последнее время. Ты хочешь, чтобы еще и поил? Нет, Саша!» Это «нет» эхом отозвалось в душе. «Борюсик, обещаю. Поговорю с Фимой. Он, думаю, не откажет. Он мне должен – я когда-то спас его. Если б не я, уже землю парил бы не один год. Борюсик?» «Да кто тебе что даст в таком виде? Ты на себя в зеркало давно смотрел?»

– Эх, Борюсик! – Саша поднял голову и налил себе еще, – Как ты был прав, – он выпил и снова попытался окунуться в прошлое. Но ничего не получилось. Лишь одна фраза оттуда маячила в ушах: «Смотри, Саша – ты обещал.  А то придется деньги уже на мои похороны искать».

– Сплюнь, дурак. Мы еще с тобой повоюем… – машинально повторил он сказанное тогда. Последняя фраза при этом дала сознанию новую пищу. Принесла озлобление. Оно росло по мере опьянения и уходило в мышцы, уже готовые к тому, что рисовало сознание, – Повоюем, брат… – челюсти, непроизвольно сжавшись, вызвали неприятное ощущение в зубах, – Как пить дать, повоюем.

Саша встал и подошел к старому кухонному столу, пережившему уже не одно десятилетие. Шуфлядка в деревянных пазах, вихляясь, выползла до упора наружу, оголив видавшие виды ложки и вилки. Самодельные ножи – по три алюминиевых заклепки в ручках – лежали тут же. И один из них – потемневший от времени, потому что из-за размеров им давно уже не пользовались – как будто специально был изготовлен для того, чтобы сегодня стать орудием мести.

– Эх,батя, батя… – зарождавшаяся мысль еще не воплотилась в слова, но Саша уже почувствовал ее. Губы растянула усмешка. Он вдруг не просто осознал – ощутил связь времен. И на этом фоне ему показалось, что не нож, а он сам – орудие возмездия, чья рука будет творить его. Нож – лишь эстафета, переданная ему отцом, как и кровь, бурлившая в нем сейчас, – Разве мог ты даже подумать, для чего делаешь его?  – прошептал Саша, взяв тесак.

Деревянная ручка, пропитанная не вымывающимся жиром в местах, где за долгие годы поистерся лак, неприятно скользнула в ладонь: словно через нервные окончания руки попыталась сообщить высоким и светлым уровням души о назревавшем в темноте ее подвалов бунте. На какое-то мгновение в сознании даже мелькнуло сомнение. Но почти сейчас же исчезло, стертое взметнувшейся снизу вверх агрессией крови. Агрессия утопила все без остатка сознание в своем мутном непроницаемом водовороте, куда канула и человеческая природа с ее разумом, и сам разум, и даже инстинкт выживания. На поверхности осталась только смерть – торжествующая неизбежность мести.

Не выпуская нож из правой руки, он левой вылил из бутылки остатки: получилось больше половины. Выпил. На какое-то время это отвлекло. Отхлынувшая агрессия принесла в мышцы усталость. Захотелось присесть. Отупевший от водки и адреналина мозг, перестал соображать окончательно. Саше показалось, что голова его склонилась набок, и что он, объятый снизошедшим на него умиротворением, начинает засыпать. Снова всплыла сцена у кафе. Но такая идиллическая. Борюсик улыбался, и говорил что-то хорошее. Саша не мог разобрать что – речь смазывалась. Просто все вокруг благоухало радостью, и от этого казалось, что брат говорит о приятном. Он прислушался, пытаясь разобрать слова. Борюсик, улыбаясь, зашевелил губами. И, наконец, до Саши стал доходить смысл: «Я – мертвый, брат. Меня больше нет. Я – мертвый, брат…» – повторял и повторял младший, как на записи с включенным реверсом.

Контраст предполагаемого и того, что казалось действительным, настолько поразил, что начинавшая засыпать моторика встрепенулась и ожила. Но сознание, одурманенное алкоголем, так и не смогло этого сделать. Оно, вроде бы, и проснулось, но, скорее, осталось в сумеречной – переходной от сна к действительности зоне. Саша – или то, что от него в данный момент осталось – поднялся, подхватил лежавший рядом тесак, и вполне уверенной походкой направился в сторону входной двери.

18.

В палату постучали, и в дверном проеме показалась голова Андрея.

– Можно мне войти?

– Да, Андрюшенька, – обрадовалась Татьяна Васильевна и посмотрела вопросительно на Настю, – Конечно. Заходи.

Андрей появился впервые и поэтому заметно посвежевший вид Татьяны Васильевны ничего ему не сказал. Сегодня, за последние четверо суток, всю ночь она провела дома – не так, как до этого, когда лишь забегала, чтобы принять душ и переодеться. Андрей вошел – как всегда элегантный и улыбающийся. Большой букет кремовых роз, который он почти парадно держал перед собой, выполнял, судя по выражению лица, роль посланца, готовившего «пути» шедшему за ним. Выглядело это как-то наивно и смешно. А потому трогательно. Отчего Татьяна Васильевна, умилившись, взяла у него цветы, собираясь поставить в вазу – решила, что таким образом освободит его от неловкости. А вышло наоборот – с исчезновением щита, Андрею, чей интеллект и воля до этого всегда были на высоте, вдруг некуда стало девать не только руки, но и всего себя. Он сел на стул. Но тот оказался ниже, чем ожидал. Пришлось встать: не видел полностью лица Насти, а она не могла повернуть голову.

– Я лучше постою, – ответил он на ее немой вопрос, – Не вижу тебя.

– А на меня лучше и не смотреть, – она отвела глаза, – Я сейчас такая красавица…

– Ты всегда красавица, – поторопился он успокоить ее, – И сейчас выглядишь точно так же, как и всегда.

С вазой, наполненной свежей водой, из душевой вернулась Татьяна Васильевна.

– Во-от, – стала вслух комментировать свои действия, – Поставим их на самое почетное место… вот сюда, – она водрузила букет на тумбочку у изголовья дочери, – Вся красота Насте будет видна. Будет радовать ее, – она взглянула на Андрея и добавила с небольшим нажимом, – А ей сейчас нужны только положительные эмоции.

– Да, конечно, – поддержал он, – Только.

– А у нас все хорошо… да, Настюша? – Татьяна Васильевна улыбалась. Не то чтобы она искала поддержки у дочери, скорее, подсознание в данной ситуации напоминало о привычке ее молодых лет, когда  обращалась к ней – маленькой и беспомощной.

– Мама! – возмутилась Настя шутливо, – Ты бы еще поагукала мне.

– А что – мама? – у Татьяны Васильевны даже  улыбка пропала, – Андрюша должен знать, – она зашла с другой стороны кровати и посмотрела ему в глаза, – МРТ показало, что все у нас целым целехонько. Просто сильный ушиб. А, значит, буквально через полгода мы будем топать, как и раньше.

– Это очень хорошо, – снова поддакнул Андрей, – Мама права.

– Мама, ты извини, но нам с Андреем надо поговорить, – Настя была категорична, пытаясь выпроводить мать из палаты.

– Нет уж, – Татьяна Васильевна не хотела ничего слышать, – Знаю я твои разговоры.

– Нет, мамочка, вряд ли. Я прошу тебя – выйди на минутку.

Татьяна Васильевна, что-то проворчав в полголоса, все же послушалась.

– Ладно, пойду к Сергею Ивановичу схожу. Поговорю с ним, если получится. Если он, конечно, свободен, – добавила.

В дверь, из которой она вышла, из коридора просочилась тишина. И ни Настя, ни тем более Андрей, ожидавший обещанного разговора, не могли никак ее преодолеть.

– Андрей… – наконец, набравшись духу, решительно начала Настя.

– Настюша! – перебил ее Андрей, догадавшись, – Лучше не говорить ничего, о чем потом когда-нибудь придется пожалеть. Я люблю тебя. И поэтому ни о чем таком… – он не нашелся, что сказать, – даже слышать не хочу.

– Но…

– Никаких «но», – Андрей взял ее руку в свою, – Я сегодня уезжаю. А через неделю – на выходных – буду здесь. Поняла? – провел пальцем по ее носу и улыбнулся.

И она тоже слегка улыбнулась. И было видно, как губы покидает напряжение.

– Да, – согласилась покорно.

– Ну, вот и хорошо, моя девочка… – он сжал слегка ее кисть, – А теперь я пойду. А ты… – помахал ей указательным пальцем, – выздоравливай поскорее, – Андрей склонился и поцеловал ее в губы, – Пока, Настюша. Татьяне Васильевне поклон, если не встречу ее где-нибудь в коридоре.

– Пока, – она еле сдерживала слезы, которые стремились растопить чувства, начинавшие уже под воздействием воли черстветь.

Андрей пошел к двери, а дойдя до нее и приоткрыв, повернулся и помахал рукой. И Настя боковым зрением увидела это, и ответила тем же, приподняв ладонь.

Когда он вышел, она, наконец, дала слезам волю. Взахлеб.

– А я Андрюшу встретила… – Татьяна Васильевна вошла в палату и замерла, увидев рыдающую дочь. Притихла. Замерла напряженно, сдерживая порыв – расплакаться вместе с ней. Потом подошла и с каким-то отрешенным взглядом стала гладить ее по голове.

– Не надо, доченька. Не рви сердце. Что уже толку – плакать? Прогнала, ну и ладно. А нам никто и не нужен.

19.

Он очнулся, как будто из последних сил вынырнул из мутного омута, в котором держал его одурманенный алкоголем сон. Сердце, подстать тревожному колоколу, отбивало набат. Обезвоженная, загустевшая кровь, проходя по сосудам мозга, сообщала сознанию об опасности. Даже не сразу понял, что слышит не только тяжелый ритм в собственном теле, но и что во входную дверь кто-то настойчиво колошматит.

– Мерзин, открывай, – послышался незнакомый настойчивый голос, – Мы знаем – ты дома.

Он, как смог быстро, оторвал голову от подушки и сел, чуть не вскрикнув. Острая боль пронзила виски. Выругался отвратительно в адрес стучавшего. «Кто это может быть? – подумал, – Может, Витяня со своими недомерками? Ну, я им сейчас…» Сознание накрыла злоба, придавшая силу мышцам. Он встал, и быстро пошел к двери.

– Поубиваю козлов, на хрен!

После второго щелчка в замке, когда только собирался потянуть дверь на себя, она вдруг резко распахнулась, ударив его по руке, и прямо перед глазами мелькнул ствол пистолета. Послышались крики и угрозы. Вдруг показалось, что время замедлило ход. Он даже не успел толком удивиться, когда человек, находившийся рядом с тем, который держал пистолет, чуть пригнувшись, рванул вперед и прямо снес его с ног.

Через минуту Сашина щека уже ощущала неприятное прикосновение давно не мытого пола прихожей. Его руки за спиной свыкались с острым объятием железа, а сознание силилось понять, о чем вокруг говорят.

Потом его жестко подняли, с гнусными комментариями, заволокли в комнату, перестегнули наручники и бросили на диван – на скомканное одеяло. А когда он, немного придя в себя, попытался узнать – в чем дело, заставили заткнуться.

В комнате, кроме тех двоих – первых, стали появляться еще люди. Они рылись везде – искали что-то. Появился участковый. «Значит, это не люди Быка… – сознание напряглось, – Менты… опера… без формы. Но зачем они здесь? Повесить хотят на меня что-то? – неприятно резанула мысль, – А, может, участковый навел из-за той драки? Так, вроде, никто не заявлял – разобрались полюбовно. Подумаешь, два ребра сломал… опера такой мелочевкой не занимаются, – пришла догадка, – Что же тогда?» Вопрос стал сверлить виски и без того пронизываемые пульсирующей болью. Страшно хотелось пить.

– Дайте воды, – громко попросил он.

Люди входили и выходили, переговариваясь между делом, не обращая на него внимания. Наконец, до него стало доходить по обрывкам разговоров, что кого-то завалили. Сердце затрепыхалось в груди от мысли, что, если менты захотят повесить на него убийство, то ему не выкрутиться. «Подставят, суки. Как пить дать подставят. Суки помойные», – заблажил в нем страх вернуться на нары. И этот же страх фрагментами стал возвращать память. Наконец, появилось осознание, что за пятна он видит на своей одежде и руках.

– Где этот мясник? – в прихожей послышался начальственный женский голос, и в комнату вошла средних лет симпатичная брюнетка.

– Здесь он, товарищ майор, – отозвался один из тех – первых. Подошел и заставил Сашу повернуться, сильно потянув за плечо.

Брюнетка окинула его взглядом и слегка, почти незаметно, поморщилась.

– Вы говорить с ним будете, Ирина Ростиславовна?

– Нет, Прохоренко. Можете отправлять.

– Забирайте, – махнул рукой тот в сторону двоих в форме – с автоматами на плечах, появившихся у дверей комнаты.

– Ну, и семейка, – повела удивленно головой Ирина Ростиславовна, когда задержанного увели. Один брат насильник, второй – мясник. Это же надо – так разделать труп.

– Так он, товарищ майор, одно время работал мясником. Соседка сообщила. Опыт не пропьешь…

– Кстати, а кто обнаружил останки? – перебила Завьялова.

– Женщина Шпилевича. Пришла утром… – начал Прохоренко.

– Представляю. А где она?

– Скорая увезла. По тому, что я видел, быстро она вряд ли оклемается

– Что – так все плохо? – Ирина Ростиславовна подошла к окну, отвернув посеревшую от пыли ткань тюля.

– По ходу, да.

– Так, Олег… ты останься здесь – дождись экспертов. И вообще – побудь до конца. Может, получится сразу узнать – один он или с кем-то: поторопи Альберта Федоровича с отпечатками, – улыбнулась она, – А мы с Гришковцом на Городской Вал – там тоже клиент ждет.

– Ага, Ирина Ростиславовна, поторопи. Конечно, потороплю, только так скоро ни здоровья, ни печени не останется.

– Ладно, не плачь, дитятко, возьмешь себе отгул, – засмеялась Завьялова, – Все – мы поехали. Рули.

20.

Через несколько дней, придя вечером домой в общежитие, Максим застал друга за работой. Руслан – довольный – вешал картину.

– Макс, привет. Смотри, что оторвал.

– А то мы не виделись с тобой сегодня, – пробурчал тот, – Где взял? – кивнул на картину.

– Это? – машинально переспросил Руслан, – Ленка задарила.

– Вот как? – съехидничал Максим.

– Ну, вот. Так я и знал. Вот думал же не говорить тебе, откуда полотно.

Оба замолчали. Руслан закончил и отошел посмотреть на плоды своего труда.

– Ну как тебе… как специалисту? – повернулся он к Максиму.

– Пойдет, – отмахнулся тот, – Третий сорт – не брак.

Руслан тяжело вздохнул:

– Нет, я не согласен с тобой… это не справедливо, – он, наконец, обиделся, – Ты же видишь – картина прелестна.

Максим разделся, сел на кровать и стал смотреть на квадрат полотна. Он притягивал к себе. Картина – без рамы. Небольшая. Где-то пятьдесят на пятьдесят. Символизм абстрактного образа, изображенного на ней, говорил сам за себя. Чувствовался вкус художника, и что-то еще. Что-то неуловимое, что заставляло не просто смотреть, но проникаться написанным.

Глаз уловил автограф в углу картины.

– Чья работа? – Максим встал и подошел ближе, – Что-то знакомое…

– А кто его знает, Макс. Я даже не спросил. Извини, не подумал, что для тебя, как для художника, это может быть важным. А мне, честно говоря, как-то фиолетово. Мне важно, что Ленка опять со мной.

В углу картины красовалось два неполных слова, ограниченных точками – «Ел. Ка.», выведенных каким-то детским каллиграфическим почерком.

– Ты смотри, – обрадовался Максим, забыв в этот момент о собственных проблемах, – Я уже как-то видел в салоне – на центральном проспекте – работы этой «ёлки». Впечатляет. Интересно – это он или она?

Руслан посмотрел с улыбкой на реакцию друга.

– А ты как думаешь?

– Думаю – она.

– И что тебе об этом говорит? – Руслан продолжал улыбаться.

– Не знаю, – у Максима появился отстраненный взгляд, – Чутье подсказывает. Могу, конечно, ошибаться… но вряд ли.

– Знаешь, Макс, хочу поделиться с тобой, – Руслан замолчал на несколько секунд, будто засомневался – говорить или нет.

– Ну, давай уже, интриган, – Максим легонько толкнул друга в плечо, – Судя по твоему взгляду, это, чувствую связано с Ленкой. Я же тебя насквозь вижу, – усмехнулся он, – Не удивлюсь даже, если ты собрался жениться на ней.

В глазах Руслана промелькнуло удивление.

– Вот это да? Не знаю даже, что и сказать.

– Что? Угадал? – теперь пришло время удивляться Максиму.

– Как в воду смотрел…

Весь вечер прошел в разговорах об этом. Руслан сначала чувствовал себя не в своей тарелке. И не столько от того, что Максим всегда недолюбливал его девушку, сколько от своего нынешнего положения, которое слишком контрастировало с положением друга. Но потом, видя что тот принял новость положительно, стал чувствовать себя свободнее, только не мог отделаться от мысли – неужели именно то, что произошло с ним и его Настей, так повлияло на его точку зрения. Максим, казалось, был рад за друга, хотя выглядел грустным. «Вот уж поистине – пути господни неисповедимы», – подумал Руслан в какой-то момент, отчего стало как-то не по себе. Смятение принесло душевную боль. Но, как это бывает, продлилось такое состояние совсем недолго – собственное счастье застило глаза. Сегодня, после того, как принял решение, хотелось говорить только о приятном. Несколько раз, правда, он еще вспоминал о душевной трагедии друга, но его настроения это уже больше не нарушало. И более того, сознание в какой-то момент подсказало, что, может быть, он еще и помогает другу, отвлекая его от собственных мыслей. Руслан даже на какое-то время проникся этим. Но мысль, возникшая вскоре, расставила все по своим местам. Он вдруг представил себя на месте Максима – свою любовь, растоптанную кем-то. И совесть восстановила статус-кво, зашевелившись и неприятно откликнувшись в теле: меж ключиц запершило. Там появилось ощущение вакуума – черной дыры, втягивавшей в себя окружавшие ее мышцы. Настроение поменялось диаметрально. Вдруг. Как будто всего того, что было, не стало. И Руслан, наконец, не выдержал.

– Макс?

– Что? – Максим сидел и смотрел на картину, будто что-то хотел там увидеть. Обернулся, посмотрел внимательно и вдруг улыбнулся, как взрослый ребенку, – Руслик, – покачал головой, – Даже не начинай. Наслаждайся тем, что у тебя есть.

– Но, Макс…

– Я же тебе сказал, – чуть повысил он голос.

– Ладно, ладно, не буду… может… выпьем? Я сбегаю.

– Не сегодня, Руслан. Надо почитать, – он встал и взял свой рюкзак, – А картина – супер. Даже завидую. Я бы так никогда не написал. Чувствуется такая глубина чувств, что душа сама тяготеет к сопереживанию. Казалось бы – пустота – ничего же нет. А какой выхлоп! Все-таки есть у твоей Ленки что-то за душой. И ты прости меня, Руслик, за все, что когда-то наговорил тебе о ней. Был не прав.

– Да, ладно, дружище, я ведь понимаю, что ты хотел, как лучше… и рад, что тебе понравился Ленкин подарок.

21.

На следующий день после занятий Максим, бесцельно блуждал по малым уютным улочкам центра. Думал о Насте. Перед глазами постоянно возникала ее улыбка. Такая милая и такая обворожительная, что начинало щемить в груди. Иногда в сознании слышался ее смех или какая-то фраза. А иногда казалось, что слышит ее дыхание, как тогда, когда смотрел на нее – спящую. Сердце замирало от счастья. Но мысль о ее решении – прекратить с ним отношения, напоминая о крахе уже начинавшей складываться совместной жизни, опускала на грешную землю. И это повторялось снова и снова.

А когда уже поднимался вверх – к центральному проспекту, из памяти вдруг выплыла баня и кучи набросков на постели, которые кропал в состоянии какого-то тяжелого транса весь следующий день. Это вытянуло воспоминание о вчерашней картине, о художественном салоне, в котором впервые увидел «Ёлку», и так захотелось заглянуть – посмотреть, что отказать себе не смог: его словно на аркане тянули туда. «Давно не заходил. Может, что-то новенькое увижу в выставочном зале».

Завернув за угол центрального универмага, прошел мимо входа, где всегда толпился народ, и зашагал к переходу, что напротив книжного магазина. Через каких-нибудь десять не полных минут, войдя в салон, сразу же повернул направо – в выставочный зал. «Вот это да! – сознание откликнулось удивлением на то, что предстало перед глазами, – На ловца и зверь бежит». По стенам зала красовались полотна без рам. И только слепой мог бы не понять, что это «Ел. Ка.», а неразумный – что вчерашний вечер был лишь прелюдией к сегодняшнему торжеству души. Не терпелось увидеть – кто это. Знал, что сразу за входом в помещение – с правой стороны будет портрет художника и информация о нем. Нетерпение росло. Шаг. Еще шаг. Еще. Поворот…

Наверное, такого укола совести Максим не испытывал никогда. Все постыдные поступки его жизни были ничем, по сравнению с тем, что он пережил, увидев небольшую фотографию, прикрепленную над листом бумаги.

Темноволосая – в полупрофиль – девушка смотрела куда-то вдаль. В ее пространном взгляде чувствовалось понимание чего-то такого, что ускользало от Максима, когда он видел ее вживую. Мгновение, запечатленное пусть и относительной вечностью, говорило о том, что тщательно скрывалось в обыденности. Но не узнать Ленку, даже настолько преображенную, было просто невозможно. Душа замерла. «Елена Каверина», – мысли замелькали в сознании – одна постыднее другой. Стали всплывать в памяти нелицеприятные комментарии в ее адрес. Эпитеты, на которые он не скупился. Максим стоял и смотрел на фотографию, пораженный и униженный.

– Вот тебе и коза, – выдохнул, – Ай, да Ленка. Так зашкериться… – он начал машинально пробегать глазами текст под фотографией. Поймал себя на мысли, что ничего из прочитанного не помнит, – Актриса, черт побери! –  все его существо вслед за чувством унижения вдруг охватил необъяснимый восторг. Он обрадовался, не осознавая почему, и снова удивился.  «Может я рад за Руслика? – подумал, – Но он как же? Он-то знает? По ходу, нет… судя по-вчерашнему. Не сказал же, что это Ленка. Но тогда как? – Максим почувствовал себя в капкане, – И сказать… и не сказать… все одно – все будет не так». Он стал продвигаться вдоль стен, разглядывая полотна. Ко вчерашнему волшебному проникновению в суть написанного, сегодня примешалось чувство причастности к тому, что видел. Может быть, даже неосознанной гордости за то, что знает того, кто сотворил это чудо. Пришло решение – Руслану ничего не говорить: «А вдруг наворочу? Пусть сами». И хотя в глубине души давало о себе знать меркантильное чувство солидарности с другом, разум настоял на своем: «Нет».

За спиной послышался звук шагов. Максим обернулся, подспудно ожидая увидеть того, о ком только что думал. В зал вошла женщина без верхней одежды – из персонала салона. Она улыбнулась и кивнула приветственно.

– Может, вам приглянулось что-то? – она остановилась, держа руки в замок на уровне груди. Почти в молитвенной позе. Это было так женственно и так пронзительно, что непроизвольно вызвало поток чувств в Максиме. И он испытал неудобство.

– А что вы имеете в виду? – не понял он, о чем его спрашивают.

– Любую из картин вы можете приобрести. Кроме той – крайней, где превалирует синий цвет. Она уже куплена.

– Понял, – Максим улыбнулся, – Простите – а можно вопрос? Но он, скорее, касается не картин, а устроения этой выставки. Если не секрет, кто ее организовал?

– Да какие тут секреты? Пришли из городской администрации и настоятельно рекомендовали молодого, подающего надежды художника.

– Мне показалось, что вы отозвались с сарказмом по поводу «подающего надежды». Неужели, вам не нравится ее творчество?

– Да нет же – совсем наоборот. Нравится. Но сейчас. А когда рекомендовали кота в мешке – притом безапелляционно, мы были настроены, скажу я вам, очень… – она, видимо не нашла подходящего слова и не стала договаривать как.

– Огромное вам спасибо, – Максим подумал, что его благодарность послужит сигналом к окончанию беседы. Но не тут-то было: женщина оказалась словоохотливой.

– Знаете, они же намекнули тогда, что это дочка одного из замов нашего градоначальника. Мы тогда подумали…

– Извините, – умудрился вклиниться Максим, – Как вас зовут?

– Светлана Савельевна, – не задумываясь, отреагировала продавец, и без паузы продолжила, – Мы подумали…

– Извините, Светлана Савельевна, – Максим развел руки, изобразив при этом сожаление на лице, – Пора. Мне очень приятно было с вами пообщаться. Спасибо огромное за помощь.

– Ну, что вы, молодой человек? – засмущалась она, – Не за что абсолютно.

– До свидания, Светлана Савельевна.

– До свидания.  Мне тоже приятно было с вами общаться, – искренне, без тени наигранности заключила она.

Максим развернулся и вышел, чувствуя на себе ее взгляд.

«Да-а, – резюмировало сознание последнюю новость, – Мало того, что актриса – хоть куда, так еще и дочь какой-то городской шишки. Вот вляпался…» «Руслан?» – возник почему-то в сознании вопрос. «Да нет, скорее я. И скажи об этом Руслику – хреново. И не скажи – не лучше. И все-таки… не мое это дело, – решил окончательно, – Не хватало еще напортачить. Пусть сами разбираются…»

22.

Прошло больше двух месяцев. Уже основательно на промерзшей земле лежал снег, и когда наведывался на улицы ветер, мела поземка, потчуя прохожих неожиданными порывами колючего, задувавшего во все щели одежды ледяного воздуха. Снег уже лежал почти две недели, и по прогнозу синоптиков ожидать его схода из-за оттепелей в ближайшее время не было никаких оснований. Максим, первое время порывавшийся навестить Настю, в конце концов, от этой затеи отказался. Обида, что его отвергли – сначала объясняемая Настиным положением, после встречи с Оксаной заявила о себе в полной мере. Больно было осознавать, что кто-то другой, о ком знал лишь понаслышке, как о родственнике, беспардонно занял его место. Оксана рассказала, что Настя быстро идет на поправку, и что, скорее всего, по весне у них будет свадьба: и потому что Андрей – душка, и потому, что он сделал Насте предложение, и она его приняла.

Месяц Максим ходил – сам не свой. Но потом все как-то само собой стало рассасываться. Оксана, которая поначалу исполняла роль исповедника, сделалась его утешителем. И, видимо, для нее это оказалось не только не в тягость, но и в удовольствие. А еще через месяц Максим уже настолько не представлял жизни без новой подруги, что готов был на все – лишь бы только не расстроить ее чем бы то ни было. Оксана, будучи, как и большинство женщин, более прагматичным, чем мужчины, существом, пользовалась этим беспардонно. Она была девушкой без особых амбиций, но цену себе знала. И поняв однажды, что Максим для нее именно та самая партия, стала готовить его к принятию жизненно важного решения. А ему теперь стало казаться, что любовь к Насте была лишь увлечением, навеянным колдовством. И даже не то, что казалось – появилась уверенность, потому что иначе не изменилось бы все в одночасье. Как будто Судьба в образе Насти, толкавшая его по какому-то мистическому лабиринту, у одного из просветов в стене вдруг дала ему такого пинка, что он оказался в другом коридоре жизни. И, трансформировав свой лик, Судьба, из Насти превратившись в Оксану, понесла его дальше в своих цепких, любвеобильных руках. Последнее время от Максима редко когда можно было услышать «я». Он все время говорил либо «мы с Ксюшей», либо только «Ксюша»: «Ксюша сказала», «Ксюша хотела бы», «Ксюша будет недовольна».

Руслан, пораженный поначалу переменами в поведении друга, постепенно проникся такой скорой трансформацией, потому что и сам попал в похожие сети. Его Ленка, которую поначалу можно было даже прикладывать к ране, как лекарство, стала постепенно меняться, заполучив то, что хотела. И теперь устраивала их общую жизнь по своему образу и подобию. Руслан, чью врожденную гордость ей так легко удалось приручить, сначала обиделся – почувствовал себя никем и ничем рядом с ней. Но Ленка не дала ему даже времени опомниться. Она всегда знала, что делает. А потому через три дня после того, как он повесил у себя ее картину, Руслан уже знакомился с ее родителями: Ленка была в отца, а потому даже отец с ней не спорил.

Все, казалось, шло – как нельзя лучше. Все были относительно счастливы и ждали праздника: единственного на планете Земля, который почти одновременно отмечало чуть ли ни все человечество. Праздника, которому двадцать четыре раза – на каждом часовом поясе – это человечество салютовало всеми возможными способами.

И, наконец, это событие, знаменующее конец одного и начало следующего цикла, это торжество возрождения утраченных надежд и ожидания счастья наступило, вселив хрупкую уверенность в то, что все будет ха-ра-шо.